Минеева Любовь

Кричащая Башня знает

Любовь Минеева

Кричащая Башня знает

Иллюстрации на переплете Night Crow (Станиславы Иванкевич) и REDwood

Иллюстрация на форзаце Aligner

Глава 1

Мать ушла в ночную смену.

Понимаю это, взглянув на часы, — время давно за полночь. Выбравшись из кровати, иду к окну и смотрю во двор — он пуст, совершенно безлюден. Три машины на крошечной парковке, пара горящих фонарей, свет которых превращает снег в желтую, словно залежалую, вату.

Не включая света, заворачиваюсь в синтепоновое одеяло и иду на кухню.

Спать не хочется. Смотреть телик, зажигать свет, есть или пить чай — тоже. Чем еще занимаются люди по ночам, когда им не спится? Пишут в дневник, рисуют в блокноте. Может, подготовиться к завтрашнему зачету, почитать лекцию? Первый зачет в моей жизни, как-никак.

В кухне сажусь на стул у окна — мое любимое место во всей нашей крохотной однокомнатной квартире. Хрущевка — вот как они называются, такие квартиры, как у нас с матерью. Я недавно узнала об этом. Услышала, как мать рассказывала кому-то по телефону, мол: «Дела ужасно, живем в хрущевке». Я загуглила, оказалось, такие дома строили в конце 50-х, и они носили характер временного жилища, типа, поживут люди лет пятнадцать, пока Советский Союз идет к светлому будущему, а потом уж партия всех обеспечит просторным жильем. С тех пор прошло пятьдесят и пятнадцать лет, а мы все надеемся.

Единственную комнату мы с мамой разделили. Дальнюю стену и метра полтора от нее отгородили шкафом, дверцами — в большую часть. Так я получила себе закуток. Туда как раз влез маленький диванчик, выдвигающийся вперед, и узкий компьютерный столик. На него я поставила ноутбук, но почти не открывала его — смотреть любимые сериалы почему-то желания не было. К задней стенке шкафа я прикрепила присосками легкую пластмассовую полочку, на которую собиралась поставить всякие приятности из прошлой жизни: шкатулку с Кипра с большой ракушкой на крышке, мою фотку на фоне старинного замка в Эдинбурге (в девятом классе я просто бредила Шотландией), но полка так и осталась пустой.

В квартире холодно, и я зажигаю горелку на плите, чтобы хоть немного согреться. Потому и люблю этот стул у крошечного кухонного стола — он стоит у окна и рядом с плитой. Можно смотреть на улицу и наслаждаться теплом.

Холод в квартире от того, что на окнах деревянные рамы, и в щели прямо-таки задувает ледяной ветер. Я никогда не видела таких окон — не пластиковых. Мать сказала, что такие щели нужно затыкать ватой и заклеивать специальной бумагой. Понятия не имею, что это за процесс такой, мать говорит, что умеет, они так делали раньше.

Говорит, что умеет, но никак не заткнет.

Немного согревшись, я иду к холодильнику и достаю бутылку водки. Подумав, достаю еще тарелку, завернутую в полиэтиленовый мешочек — там остатки нарезки к завтраку: несколько кружков колбасы, сыра и соленого огурца. Ставлю на стол, нашариваю в шкафу с посудой рюмку.

Я уже настолько согрелась, что можно не кутаться в одеяло, и я позволяю ему сползти с плеч, уминаю локтями, устраиваясь поудобнее, — теперь я будто сижу в синтепоновом гнезде.

Отвинчиваю крышку, наполняю рюмку и быстро, не думая, выпиваю. В первую секунду у меня ощущение, будто я глотнула одеколона. Резкий запах напомнил вкус коньяка, который мы с двоюродной сестрой пили на мое восемнадцатилетие прошлой весной — на секунду в глаза брызнули огни ночного клуба и мелькание танцующих теней. Но я быстро отбросила все воспоминания. Я не возвращаюсь в прошлую жизнь с тех пор, как мы сюда переехали. Даже Инстаграм[1] удалила.

Заедаю соленым огурцом, и неприятный лекарственный привкус отпускает.

Огурцы нам притащила соседка. Они с матерью подружились еще летом, почти сразу после нашего переезда, она в курсе наших бед и почему-то решила, что мы в придачу еще и голодаем. С осени начала подкармливать нас урожаем со своей дачи. Мать говорит, что весной мы будем ей там помогать. Этого только не хватало.

Я наливаю вторую рюмку и выпиваю, стараясь не вдыхать противный запах.

Третья рюмка идет, что называется, как к себе домой. Хрущу огурцом, оглядываю унылый двор. Я все еще плохо знаю этот город, но, по-моему, мы живем в худшем его районе. Только переехав сюда, в Арслан, я поняла значение фразы «провинциальный городишко». Нет, до этого мы жили тоже не в столице, но, по крайней мере, в столице большого региона, а этот город — он даже здесь, в провинции, считается провинцией. Один завод, два торговых центра и полузаброшенный железнодорожный вокзал — ничего, кроме пригородных электричек, через него не ходит.

Я отворачиваюсь от окна и понимаю, что картинка перед глазами начинает слегка дергаться. Кажется, что диапазон зрения сужается, словно я напялила средневековый рыцарский шлем и смотрю через прямоугольную щель. Наверное, если я попробую встать, то тут же грохнусь на пол. Я знаю, так бывает с крепким алкоголем — ты сидишь за столом, хлещешь одну за другой, чувствуешь себя совершенно трезвой, а потом встаешь, и пол встает тоже. Быть пьяной — дурацкое чувство. Но я снова тянусь за бутылкой. Рюмки уже не считаю.

Думаю, надо бы включить свет, иначе пролью мимо, придется вытирать, а растертая по полу водка будет вонять на всю квартиру несколько дней.

Встаю и иду к выключателю. Первую секунду жмурюсь от света. Никогда не замечала, что единственная лампочка, не прикрытая даже каким-нибудь колпаком, горит так ярко.

Проморгавшись, я поворачиваюсь к столу и вижу, что за ним сидит Аринка.

— Лучше выключи, — говорит она и прикрывает глаза ладонью. Я тут же выключаю. Темнота на секунду становится полной, я уверена, что если я снова щелкну выключателем, то Аринки за столом уже не будет. Это и называется «словить белочку»?

Мой взгляд впивается в черноту того угла, где при свете я увидела Арину, — по другую сторону стола, напротив моего синтепонового гнезда. Сквозь темноту квартиры в окно постепенно проникает желтый свет фонарей — я начинаю различать бесформенную кучу одеяла на табуретке, блик на своей рюмке, синий цветок газа и… ее силуэт. Сквозь мрак зимней ночи проступает белизна ее волос — длинных, как у русалки, сложенные на столе руки — кисти выглядывают из рукавов черной водолазки, может, именно на ее фоне я так четко вижу длинные призрачные пряди. Но лучше всего я вижу, как в темноте блестят ее глаза — зеленые, точно у кошки.

— Арин… — зову я шепотом.

— Что? — отвечает она тоже шепотом.

— Это правда ты?

Она тихо смеется, а я все еще не решаюсь подойти. Почему меня так пугают ее длинные белые волосы, тянущиеся вдоль тела, точно серый мох по стволу дерева?

— Как ты зашла?

— А ты думала, одна будешь тут расслабляться под водочку с огурчиками? Доставай рюмку! Это сейчас прямо то, что доктор прописал.

Я открываю шкафчик с посудой, нащупываю рюмку и подхожу к столу. Глаза совсем привыкли к темноте, но Аринкин силуэт по-прежнему нечеткий. Сталкиваю одеяло со своего стула и наконец сажусь. Не сводя глаз с Аринкиного силуэта, беру бутылку и разливаю уже в две рюмки. Двигаю тарелку на середину стола, ставлю рюмку поближе к бледным пятнам ее запястий.

— Ну, — говорит Арина, — за тебя, Настька!

Мы выпиваем. По крайней мере, я. Никакого движения в противоположном углу я не замечаю.

— Злишься на меня? — спрашивает шепот из противоположного угла.

— Я — на тебя?! — От удивления аж перестаю жевать и перехожу на полный голос. Темнота вздыхает, и я вижу, как шевелятся призрачные пряди — наверное, Аринка трогает волосы, подкручивая едва выраженные локоны. Этот ее жест был таким привычным, что я на секунду увидела ее во мраке.

— Да, а что ты удивляешься? — отвечает Аринка. — Мы лучшие подруги, а между лучшими подругами всегда накапливается куча обид и непоняток. К тому же я та еще сучка.

Она смеется, и меня тоже начинает распирать от какого-то истерического хохота. Но я сдерживаюсь.

— Не злись, Насть… — шепчет подруга, и в ее тихом голосе я улавливаю просящие нотки. Редкий случай.

— И ты на меня, — выдавливаю я. До меня начинает доходить, что, скорее всего, никакой Аринки напротив меня не сидит. Либо я сейчас сплю, уткнувшись носом в кухонный стол, либо, пьяная вдрызг, разговариваю с пустотой. Наружу снова начинает рваться гиенский гогот.

— Все равно нам было классно, да? — говорит Аринка, и я послушно киваю. Она, кажется, улыбается.

— Я не собираюсь просить прощения, да и выпрашивать — тоже, — задумчиво добавляет шепот. — Хрен с ним. Прощение — это дело времени, враз нельзя сесть, поднатужиться и простить. Даже если ты сейчас скажешь, что прощаешь меня, я тебе не поверю.

— Да тебе и не за что просить… — бормочу я.

Темнота снова вздыхает, да так глубоко, что я чувствую Аринкино дыхание. Оно холодное, как сквозняк, тянущийся из щелей в окнах нашей квартиры.

Собравшись с духом, я решаюсь на свой вопрос:

— Арин, ты точно настоящая? Я что, отключилась, когда ты пришла?

— Я пришла, потому что решила тебе помочь. И дело совсем не в том, как я жила и что творила, и не потому, что я в чем-то раскаиваюсь. Я здесь ради них — всех других девушек…

— Что-то ни фига не пойму…

— Тихо! — перебил меня шепот, и теперь я точно узнавала в нем голос Аринки. — Слушай, Настя. Ты понятия не имеешь, во что ввязалась. Во что я тебя втянула, бедная моя девочка… Сегодня я выпустила на волю чудовище.

Пьяный бред. МОЙ пьяный бред. Голос был Аринкин, но слова — точно не ее.

— И разбираться со всем этим придется тебе, — твердо говорит моя подруга.

— Слышишь меня? — Голос переходит на крик. Я вздрагиваю, темнота вокруг меня стала плотной, почти осязаемой. И внезапно из этого мрака появилось лицо Аринки — близко, нос в нос к моему. Оно болталось в этой темноте — только лицо, без тела, как овальный воздушный шарик. И кричало:

— Останови это чудовище, слышишь? СЛЫШИШЬ?!

Аринка начинает визжать, и этот дребезжащий визг наполняет всю квартиру, я пытаюсь закрыть уши, глаза, но не могу даже пошевелиться.

И просыпаюсь.

* * *

Кто-то трезвонит в дверь.

У нас что, есть звонок? Да еще и такой мерзкий. Встаю из-за стола, ноги путаются в одеяле, которое валяется на полу. Автоматически выключаю газ — воздух в кухне, да и, кажется, во всей квартире, стал сухим и таким жарким, что хочется открыть окно.

Снова длинная трель звонка.

Выбираюсь из одеяла и падаю. Вскакиваю, шлепаю себя по щекам, пытаясь окончательно проснуться, добираюсь до выключателя и зажигаю свет.

В кухне никого нет, на столе — ополовиненная бутылка водки и тарелка с одиноким кусочком сыра. Интересно, сколько времени. Судя по темноте — все еще глубокая ночь.

На очередной визг звонка я ору:

— Да иду, блин, иду!

В маленькой прихожей зажигаю бра над зеркалом и, даже не спросив, кто там, поворачиваю собачку замка и открываю дверь.

В первый момент я ее не узнаю. Всклокоченные волосы, расстегнутая куртка, распухшее лицо. Она говорит что-то своему спутнику — рыжеволосому парню, которого я точно вижу впервые, потом поворачивается, и я наконец вижу залитое слезами лицо — Даша, Аринкина сестра.

— О боже, Настя! — фраза тут же переходит в рев. Она бросается ко мне, обнимает и проталкивает вглубь прихожей. Рыжий заходит следом и прикрывает за собой дверь.

— Что случилось? — бормочу я, от души надеясь, что от меня не несет перегаром. Аринка, наверное, не пришла ночевать домой — вот сучка! И как мне теперь ее отмазать?

— Настя, она умерла… — Даша, не отпуская меня, шепчет прямо в ухо. — Ариночка наша умерла…

Я резко отдираю от себя горячую Дашкину щеку и смотрю ей в лицо.

— Что? — Я даже усмехаюсь. — Я тебе не верю. Да она просто загуляла где-нибудь в клубе, скоро придет! Ты звонила ей? Я сейчас сама позвоню.

Бросаюсь в кухню, надеясь найти мобильник в том месте, где была в последний раз. Даша пытается удержать меня за руку.

— Настя, она умерла.

В кухне телефона нет. Бегу в свой закуток.

— Ночью она сбросилась с Кричащей Башни.

Выхожу из-за шкафа. Телефон, видно, мне не понадобится.

— Что?! Почему? Что случилось? — Теперь я сама хватаю Дашу — прямо за края пушистого капюшона. — Что с ней произошло?

Дашка ревет и пожимает плечами:

— Ничего толком не знаю! Она сбросилась с общего балкона этой дурацкой Башни! Господи, почему ее не снесли… эту Башню… там балконы… не закрываются…

Она рыдает, закрывая лицо руками.

— Мы надеялись, что ты как-то прояснишь ситуацию.

Эта фраза принадлежит рыжему, о существовании которого я успела забыть. Он все еще стоит у закрытой двери и выглядит хоть и серьезным, но довольно спокойным. Не удостаиваю его ответом, вновь повернувшись к Даше.

— Проходите в комнату.

Рыжий тут же разувается и расстегивает парку. Даша в обуви проходит до трюмо, стоящего у стены между коридорчиком и кухней, и присаживается на него. Она перестает плакать и тоже смотрит на меня серьезно и настороженно.

— Дима прав, — говорит она. — Я надеялась, что ты скажешь, почему она… — Снова порция слез. — Вы ведь лучшие подруги… Почти сестры! Она ни с кем так не дружила, никогда. Только о тебе и говорила. Ты же как член нашей семьи!

Я вдруг чувствую, что во мне вскипает злость. Значит, Даша с каким-то рыжим Димой примчалась ко мне ночью не потому, что умерла моя лучшая подруга (боги, это просто не может быть правдой!), а чтобы выяснить почему! Шерлок Холмс и доктор Ватсон, мать вашу за ногу.

Кипящие внутри эмоции, как всегда, выплеснулись холодом.

— С чего вы, — я намеренно подчеркнула это «вы», — решили, что я знаю?

Мой ледяной тон подействовал на Дашу как ушат воды, вылитый на голову. Она уставилась на меня.

— Ну… — пролепетала она.

— Неужели ты думаешь, — перебиваю я, — что если бы я знала, что Аринка решила покончить с собой, то сидела бы спокойно дома и даже не попыталась бы ее остановить?

— Я не это имела в виду! — в отчаянии кричит Даша, и я чувствую легкий укол совести. — Но ты же знала все, что с ней происходит! Может, ее кто-то обижал или у нее были проблемы в институте…

Обижал — Аринку? Ха! И какие проблемы в институте могут быть у старосты курса?

— И я не могу дозвониться до Макса. Может, они поссорились?

Покончить с собой из-за парня, которого собираешься послать подальше? Тоже мимо, Дашенька. Как ты плохо знаешь свою любимую сестренку.

Стою и качаю головой. Нет, нет, все не то.

— Как это произошло? — спрашиваю я наконец.

— Ничего толком не знаем. Около часу ночи ее нашли у этого чертового дома, прямо на снегу… Полиция говорит, что она сбросилась с общего балкона, скорее всего, с самого верхнего — двенадцатого — этажа. Там нашли ее сумку.

— А телефон?

Перед глазами всплыл модный телефончик с изящным цветком на чехле-бампере — Аринкин мобильник.

Даша пожала плечами:

— Не нашли. Номер недоступен.

Понятно. Мы не узнаем, с кем созванивалась Аринка перед смертью. Аринка и смерть? Эти слова вообще не укладывались в одном предложении.

— Она ушла из дома около пяти — сказала, что гулять. Мама даже не спросила с кем. Она же всегда гуляла с тобой или с Максом, больше ни с кем особо не общалась. Ты не видела ее?

Нет, не видела. Аринке вчера было не до меня. Но вслух я ничего не говорю. Рано пока раскрывать рот.

Даша с рыжим потоптались у меня еще с минуту, строя предположения одно безумнее другого. Потом Даша сказала, что ей нужно быть рядом с мамой и отцом, они недавно приехали с опознания. Мы договорились созвониться позже. Уходя, Даша наконец представила мне рыжеволосого:

— Это Дима Суханкин, мой друг. Мы с ними соседи по даче. Наши родители дружат. Не знала, кому еще позвонить…

И что этот дачник делает тут сейчас? Никогда о нем не слышала, тоже мне, друг семьи. Они ушли, и я остаюсь одна. Несколько раз громко всхлипываю, но какая-то трясучая злость не дает мне плакать. Аринка умерла. Я несколько раз мысленно и вслух проговариваю эти два слова, как будто пробуя их на вкус. Что теперь будет с моей жизнью?

Устав бессознательно слоняться по комнате, прихожу в кухню.

На столе стоит бутылка, тарелка с сыром и две рюмки. Одна из них налита доверху. Я взяла ее, подержала в руках — стекло было ледяным — и одним глотком опустошила.

Аринка умерла. Теперь эта фраза кажется мне самым естественным словосочетанием в мире.

Глава 2

— Я хочу другой жизни, — говорит Аринка и привычным жестом подкручивает едва выраженный локон. — Для нас обеих.

Мы сидим на пустой трибуне у футбольного поля. Середина сентября балует солнечными вечерами, и если на мгновение забыться во времени, то кажется, что все еще лето. Трибуна — несколько рядов деревянных ступеней, краска на которых давно облупилась и слезала кусками, — занимает ту сторону поля, что скрывается в тени высоких деревьев. По полю носятся мальчишки — у них тренировка, но на самом деле они просто играют в свое удовольствие, не особо заботясь об отработке удара или технике обвода противника.

— Я хочу, — продолжает Аринка, — жить в большом и красивом городе, в Москве или в Питере, да, особенно в Питере — клубная столица! Говорят, там сам воздух дезинфицирует от прошлой жизни, там только и хочется, что творить и мечтать… Я там точно стану модельером или писательницей — а что? У меня столько всего в жизни было — на десяток книг хватит!

Дружные крики на поле привлекают наше внимание. Мальчишки мечутся у ворот, секунда — и Макс забивает гол. Его команда скачет от радости, кто-то обнимает его за плечи — у меня бы от таких объятий хребет сломался, — все орут, как ненормальные. Макс смотрит только на Аринку. Он тычет в нее пальцем, вытянув руку, мол, этот красавец гол я посвящаю тебе, дорогая. Аринка дарит ему улыбку, и только я замечаю за ней снисходительную насмешку.

— Мы с тобой жили бы в большой квартире-студии, отделанной под лофт. Это модно и так… стильно.

— Мне не нравятся лофты, — подаю голос я, — слишком грубая обстановка и давящая атмосфера. Лучше квартирку под самой крышей, чтоб из окна касаться серого питерского неба, а с утра сидеть на подоконнике и пить кофе…

Аринка смеется:

— Вот кому книги надо писать!

Я отколупываю кусок краски и принимаюсь крошить его в руках.

— А вообще, да, в Питере классно! Вечные сумерки, воздух, сотканный из дождя, все как я люблю. — Прячу ухмылку и поднимаю взгляд на Аринку. Подруга смотрит на меня во все глаза.

— Настя! Ты была в Питере?

— Ага, — киваю я, безучастно наблюдая за полем.

Люблю такие моменты. Аринка не знает о моей прошлой жизни ни-че-го, а когда ей кажется, что она начинает что-то понимать, я выдаю ей вот такую деталь, которая повергает ее в шок. Чувствую на себе ее потрясенный взгляд еще несколько секунд. В это время она раздумывает, расспросить ли меня поподробнее или оставить в покое. И, как всегда, решает не расспрашивать. За это я люблю ее больше всего.

— Я хотела для нас другой жизни. Но теперь я умерла, а ты будешь одна бродить в этом декабре, путаясь в сугробах, вокруг Кричащей Башни.

Я удивленно поворачиваю голову и вижу Аринку: ресницы ее покрыты инеем, волосы седы, а щеки настолько бледные, что кажутся прозрачными. Она глядит мимо меня мертвыми глазами и не моргает. Оглядываясь, я вижу, что поле пусто и заметено снегом. Начинает резко темнеть.

Снова смотрю на Аринку, она бездвижна, и взгляд ее словно размыт. Рядом со мной — мертвец. Я дотрагиваюсь до ее плеча, и она начинает заваливаться на бок, точно огромная неловкая кукла…

Я просыпаюсь.

* * *

В первую секунду я пытаюсь понять, что явь, а что — сон, и правда ли приезжала Даша, а Аринка, пьющая со мной водку, только приснилась, или все было наоборот?

В мой зашкафный закуток пробирается тусклый дневной свет. Тянусь за телефоном — 09 : 15 утра, два звонка от Марьки и с десяток сообщений. Половина — от Дашки. Остальные — от той же Марьки. Нет никакого желания их открывать, но я вынуждена. Очевидно, что ужас происходит в реальности, и он только начался.

«Ты можешь заехать сегодня?»

«Маме плохо, она в больнице, папа остался с ней».

«Настя, возьми трубку, это срочно!»

«Привет, Арина с тобой?»

Два самых ранних сообщения были написаны в час ночи, когда Дашка еще не узнала страшного известия.

Какого страшного известия? Аринка умерла.

Аринка умерла. Она составляла всю мою жизнь, была моей второй половинкой. Единственная лучшая подруга за все мои девятнадцать лет.

Я сижу на диванчике и не знаю, что делать. Я не могу позвонить ей и спросить, что мне делать. Боги, Арина, почему ты не оставила мне никакого руководства на случай своей смерти?

Моя семья не должна ничего знать, Настька.

Макс не должен ничего знать.

Женька Лебедева и ее свита не должны ничего знать.

Никто не должен ничего знать, Настька. И ты обязана проследить за этим.

Вот примерно такую инструкцию она бы оставила. Моя задача — хранить ее тайны. Хреновые дела, доложу я вам. Ведь сейчас добрая половина (ха, злобная половина) наших с Аринкой близких людей начнут трясти меня, точно яблоньку в сентябре. Одно радует: тяжеленные яблочки свалятся им на головы. Но, может, я сумею выстоять.

Я снова зачем-то смотрю на телефон. Пропущенные от Марьки настораживают. Если она пронюхала (откуда?), то наверняка всех в институте уже оповестила.

Так, что там с нашими яблочками? Первый вопрос: зачем она это сделала? Но черт, тут и думать нечего, я сама сижу и задаюсь им! Второй — из-за кого. Тут пойдут рассуждения об отношениях с Максом. Блин, спросите у Макса. Аринка не любила делиться подробностями личной жизни и всегда говорила, что у них все прекрасно. Да, так и буду отвечать. Вполне достойный ответ и даже частично смахивает на правду.

Думаю, сегодня я имею полное право не идти в институт, и плевать мне на зачеты. Ложусь обратно на подушку, но тут же поднимаюсь. Нет, не смогу я пролежать так не то что день, а даже час. Несколько часов назад моя жизнь разбилась вдребезги, и даже если я сумею склеить осколки, то это все равно будет каким-то кривым уродством, а не жизнью. Второй раз. Второе уродство.

Почему все так спокойно? Тихое зимнее утро. Аринка умерла — почему не воют сирены, люди не бегут с криками по улице? Хоть бы ветер поколотил в окна, но нет — судя по тишине, нас ждет замерший замерзший день. Но если природа может, то я — нет. Я лучше поеду к Дашке, там все пропитано горем и слезами, истериками и ее именем, там мне самое место, вот где я смогу раствориться.

Смогу ли? Они позволят? Или вцепятся всеми руками и примутся выколачивать урожай?

Настя — сто напастей.

Встаю с дивана и выхожу из-за шкафа. Мама спит на тахте — такой старой, что я даже не знала, как называется этот предмет мебели. Тахта. Похожа на диван, только не складывается, но и кроватью не назовешь. Короче, сплошная загадка. Когда-то была обита зеленым плюшем (или чем-то вроде того), но ткань давно вытерлась, приняв какой-то невероятный древесно-болотный цвет. Под мамой не видно, но вообще посередине у тахты выпирают пружины, и она топорщится мощным таким бугром. Очередной ужас моей новой жизни.

Мама спит, повернувшись к стене. Она пришла со смены два часа назад. Впервые за последние несколько месяцев я жалею, что не могу с ней поговорить. Впервые за несколько месяцев я жалею ее будить. Впервые за целые месяцы я ее жалею.

На цыпочках пробираюсь на кухню, закрываю за собой узкую дверь — она, конечно, наполовину стеклянная, но все равно сдерживает шум. Да и психологически так спокойней. Я люблю закрытые двери.

Подхожу к своему любимому месту, сажусь на стул, поджав ноги, смотрю в окно. Идет снег — очень плавно и медленно. Умиротворенно. Идеальная предновогодняя погода, красивая зима. Во дворе пусто. Та часть утра, когда люди выходят из своих домов и бегут на работу, уже позади, а до обеда еще далеко. Какое замечательное время. Жаль, что я так редко в нем бываю.

Наглядевшись в окно, принимаю решение идти в институт. Сидеть дома — в этой тишине, со снегом, бесшумно падающим за окном, и мамой, спящей в соседней комнате, в то время как внутри меня все ломается и крушится? Нет, это выше моих сил. Ехать к Авзаловым уже не хотелось. Хотелось действовать, что-то выяснить, увидеть хоть кого-нибудь из участников вчерашней драмы — а их было много, возможно, гораздо больше, чем я предполагаю. Мне становится страшно. Вот бы просто лечь на свой диванчик за шкафом, завернуться в большое синтепоновое одеяло, которое больше похоже на палатку, и проспать так до весны — или вообще до другой жизни или другого мира. Почему я не медведь?

Решаю отбросить все и перейти к практичным делам. Пора собираться в институт.

* * *

Сборы затянулись. Все валилось из рук, я замирала в самом неподходящем месте и забывала… Забывала, зачем я пришла в ванную, зачем вновь вернулась в кухню, зачем распахнула шкаф.

Я старалась двигаться бесшумно — боялась разбудить маму, у меня это плохо получалось, хотя мама так и не проснулась. Она очень устает на своем заводе. Ну и пусть, сама виновата.

Наконец, кое-как собравшись, выхожу из квартиры. Уже во дворе понимаю, что не взяла с собой ничего, кроме телефона, в кармане нет ни копейки — я даже кофе не смогу попить в буфере.

«Да и хрен с ним», — решаю я и в отчаянии ускоряю шаг.

До института с моей стороны идти полторы остановки. С Аринкиной — тоже. Обычно мы встречались посередине. Каждое утро, кроме выходных, вот уже четвертый месяц подряд. Но сегодня Аринка не придет. Фонари выглядели больными, а город — измученным. Я шла мимо старой гостиницы, мимо дешевого кинотеатра, афиши для которого какой-то сумасшедший художник рисовал от руки, — до первой скамейки на аллее, бегущей вдоль улицы Ленина. Здесь меня всегда ждала Аринка. Иногда я ее. Иногда она меня. Завидев друг друга издалека, мы начинали улыбаться и махать друг другу, придумывая какое-нибудь идиотское приветствие. Потом по очереди рассказывали, как лень вставать с утра, какие сегодня дурацкие пары и что быстрее бы выходные. Она жаловалась на Максима, я — на сбежавший кофе. Она курила сигаретку, я сидела рядом с ней, а потом мы вместе шли в институт.

Сейчас мне кажется, что Аринка идет рядом, как всегда.

— Держись! — говорит она. Я слегка отвожу руку в сторону и представляю, что взяла ее за ладонь, сцепив наши пальцы в замок.

— Не могу! — отвечаю ей мысленно. — У меня не получится так, как у тебя, Арин!

— Получится! — убеждает она, сжимая мою руку. — Ты же моя сильная девочка! Я больше не могу нас защищать, но ты должна! Не дай им уничтожить нас, не дай им облить нас грязью. Не дай им меня забыть.

Не дай, не дай, не дай… Я бросаюсь почти бегом и, едва не растянувшись на ступенях, врываюсь в фойе, прячусь за огромными прозрачными дверями, оставляя на улице сигаретный дым, мутное утро и его призраков.

Фойе встречает меня привычным шумом и гомоном голосов. Бросаю взгляд на огромные часы — только что закончилась первая пара. Народ пьет растворимый кофе, сидя на скамейках, девки толпятся у большого зеркала, стайка старшекурсников суетится у гардероба — на перекур.

Понимаю, что память у меня отбита напрочь — не могу вспомнить, что у нас сегодня по расписанию. Зачет был первой парой, и именно на него я не попала. Нашла время умирать, Арин! Во время нашей первой сессии. Я даже не могу поставить жизнь на паузу, чтобы спокойно сесть и поистерить по поводу твоей смерти.

С трудом пробиваюсь к гардеробу, оставляю куртку, остаюсь в темных джинсах и водолазке. Без сумки непривычно — некуда руки девать. Телефон сую в карман и налегке (если не считать неподъемного груза внутри) иду на второй этаж — к расписанию. По пути попадаются знакомые лица — но не с моего курса, кто-то даже здоровается и смотрит сочувственно или даже с благоговейным испугом. Я понимаю — они знают. «Все всё знают, Арин». А как иначе? Самая популярная девочка института (да и всего городишки, что уж тут скромничать) бросается с балкона самого страшного дома в окрестностях.

По расписанию у нас — лекция по экономической теории. На третьем этаже, в огромной аудитории с двумя входными дверями. На курсе у нас — девяносто два человека. Может, удастся тихонечко прошмыгнуть через дальнюю дверь, сесть на одну из задних парт и просидеть тихо, как мышка. Зачем я вообще сюда пришла? Сердце начинает колотиться, как сумасшедшее. На лестнице ноги становятся тяжелыми, как гири. Мне кажется, я двигаюсь точно во сне — реальность плывет, меняется, но ты остаешься на месте.

И тут я вспоминаю свой сон. Мы с Аринкой на деревянных трибунах у футбольного поля. Это не было сном. То есть, да, сегодняшним ранним утром мне это приснилось, но когда-то произошло на самом деле! Этот сентябрьский вечер, гол Макса, наш с Аринкой разговор о Питере — все случилось в нашей реальной жизни. До момента, когда поле замело вдруг снегом, а Аринка превратилась в замерзшую куклу.

Меня передергивает от ужаса, и я, словно пытаясь убежать от кошмара, прибавляю шаг, вскоре завершаю подъем, прохожу по коридору и перешагиваю порог аудитории.

Гул голосов затихает. С каждым моим шагом становится все тише, и с каждым моим шагом тает уверенность. Они смотрят на меня. Я смотрю мимо них всех — вижу огромные окна, углы парт, мусор на затертом линолеуме. Но продолжаю идти. Взгляды выжигают дыры на моем лице, волосах, водолазке. Тишина напряжена и почти осязаемая, мне кажется, она выталкивает меня из аудитории вон. Но я сдерживаю натиск и продолжаю идти. Свободных парт почти нет, но я не могу остановиться и оглядеться. Мне кажется, если я остановлюсь, то их молчание меня победит, уничтожит.

«Арин, я выдержала первый удар, ты гордишься мной, правда?»

Наконец, вижу свободное место — почти в конце ряда, да и то парта занята, но не вся. Сажусь, достаю из кармана телефон и начинаю тыкать в него пальцами, зачем-то листаю список контактов. Господи, ну почему я не взяла хоть какую-то гребаную тетрадку?

Они продолжают молчать и смотреть на меня. Я не ловлю ни единого взгляда, но знаю, какие они — эти взгляды: сочувствующие, выжидающие, прикрывающие любопытство и даже наверняка злорадство.

Спасает приход препода. Ей нет дела до моей мертвой подруги. Она поднимает аудиторию приветствием, встает за кафедру и объявляет тему. Я поворачиваюсь к невольной соседке по парте. Какая-то отщепенка, на лицо знаю, по имени — нет.

— Есть листочек? — шепчу ей. Она тут же выдирает двойной из середины тетради.

— А запасная ручка?

Находится и ручка.

Курс шуршит тетрадями, переводит мобильники в беззвучный режим, шепчется, переспрашивает тему. Первые минут пятнадцать я сосредоточенно пишу лекцию, абсолютно не понимая значения слов, которые записываю. Вскоре меня немного отпускает, я поднимаю голову и окидываю аудиторию взглядом.

Наш курс — это такая огромная, многоголовая, многоголосая и разноцветная гидра, вечно шевелящаяся, шипящая, жующая мини-пиццы, чипсы и яблоки. Здоровенное чудище, порождение вселенского хаоса, которое без конца и цели шевелит своими щупальцами и крутит головами. Для меня — абсолютно бесформенное существо, не имеющее ни имен, ни характеров, не вызывающая никаких чувств. Все на одно лицо. Все на один голос.

Разумеется, за полгода совместной учебы я кое-как научилась их различать. Вон Марька — Аринкин зам, первый кандидат теперь на старосту группы — жирная, коротковолосая ботаничка, глаза навыкате. Таскает кучу каких-то учебников в тряпичном рюкзаке, говорит, что это этностиль. Безобидная девка, но раздражает меня до чертиков.

Но, конечно, не так сильно, как Женечка Лебедева. Вон сидит, губки дует, думает, что теперь она — первая красавица. Нет, дорогуша, даже после Аринкиной смерти ты все еще остаешься при статусе «вице». Тебе никогда до нее не дорасти, сколько ни подражай.

Женя поворачивает голову, ловит мой взгляд и едва ли не чернеет от страха.

Я аж глаза опускаю, чтоб перестать ее пугать. Что я, право, такая страшная? Или разучилась маскировать чувства непроницаемой маской отчуждения и Лебедева поняла, как сильно я ее презираю?

Снова поднимаю взгляд и снова сталкиваюсь с ее повернутой в мою сторону башкой. Во второй раз она даже вздрагивает. Ей-богу, это просто смешно. Мы играем в игру «убей меня взглядом» или что? Женя наклоняет голову низко к парте и больше не поворачивается.

Я решаю, что с меня хватит. Сейчас прозвенит звонок, я встану и уйду домой. А лучше — к Авзаловым. Мне просто адски не хватает Аринки.

К концу пары преподавательница начинает стращать нас предстоящим экзаменом, перечисляет темы, «на которые стоит обратить особое внимание», заверяет, что списать никому не удастся, плоско шутит и радуется, что ей поддакивают. Я с нетерпением поглядываю на время, то и дело нажимая на единственную кнопку телефона. Но, к моему счастью, преподше тоже не терпится уйти. Взяв с нас обещание, что мы будем сидеть тихо до звонка, она выпархивает из аудитории.

Марька Чуркина и еще пара девчонок из нашей группы вскакивают и идут ко мне — я и глазом моргнуть не успела, как сама она присела рядом, потеснив меня, а остальные — на переднюю парту, буквально вытолкнув оттуда мальчишек из параллельной группы.

— Настя, ты как? — спрашивает Марька. Девчонки развернулись к нам и уставились с любопытством. Курс затих. Я закрыла лицо ладонью, но тут же отняла руку — не буду перед ними слабой, не буду!

— Что у нее случилось? Почему она это сделала? Блин, я поверить не могу… — кто-то из девчонок.

— Ты ее вчера видела?

— Ты сегодня у нее была?

— Как родители?

— Дать таблетку? У меня афобазол…

Я зажмуриваюсь и стараюсь сдержать истерический крик. Не совсем удается, слабый стон таки прорывается наружу. Девки сразу затихают. Курс — навостряет уши.

— Мне кажется, — медленно говорю я, — что я бы полжизни отдала сейчас за стаканчик кофе.

Девки секунду медлят, потом взрываются все одновременно:

— Ну так пойдемте в буфет!

Я говорю, что забыла взять сумку, они, разумеется, просят не беспокоиться о таких мелочах. Мы суетливо поднимаемся, выходим из-за парт, гидра потихоньку тоже приходит в движение, галдит, шуршит фантиками от конфет. В окружении девчонок я чувствую себя как в танке. Марька берет меня под руку, и я поняла, что я теперь — под ее шефством. От этой мысли становится смешно. Но мне почему-то не хочется выдергивать руку.

Выйдя из аудитории, наша маленькая экспедиция вдруг замирает. Девчонки расступаются от меня, оставляя в пустоте, как в вакууме.

Меня ждут.

В коридоре, недалеко от дверей нашей аудитории, стоят Ванька и Макс. Макс в темной толстовке, капюшоне и солнечных очках. Олицетворение скорби. Он выглядел уставшим, неспавшим и озлобленным. Одна сплошная прямолинейная тоска. При виде меня в пустом круге, образованном девчонками, Ванька тоже отступает.

Нас как будто оставили один на один на боксерском ринге.

Он подходит ближе. Слишком близко.

Коридор — сплошные двери кабинетов и пара окон на концах — пропускает слишком мало света. Но когда Макс снимает очки, я все равно вижу. Несмотря на то, что верхнюю часть лица все еще скрывает надвинутый капюшон. Я вижу злость в его глазах. Острую ненависть. Но не это меня удивляет.

— Ты знаешь, — медленно и тихо говорит он. Я не понимаю, вопрос это или утверждение, поэтому не собираюсь ничего отвечать.

— Ты все зна-а-аешь. — Он тянет слова, как и все в этом городке, — такая особенность южноуральского говора. Но сейчас это «а-а-а» проскрежетало по моему мозгу как айсберг по борту «Титаника». — Сучка. Грязная тупая сучка. Такая же, как она.

Он говорит мне это прямо в лицо, и мне кажется, что кожа пачкается этими словами.

— Скажи, кто это сделал, — снова ни вопроса, ни утверждения.

— С кем она была. Зачем туда пошла.

Он повысил голос. На нас пялились — девки, Ванька и полкурса в придачу.

— Она тебе по-любому все рассказать успела.

«Успела, успела, придурок ты конченый». Тут он тоже замечает, что вокруг слишком много ушей и глаз и снова говорит тихо и холодно:

— Ты будешь молчать. Поняла меня.

Я не отвечаю. Только смотрю ему в глаза. Надеюсь, что нагло. Прямо в его большие, полные ненависти глаза. Один из которых окружал огромный пухлый синяк. На пол-лица. Макс, кто тебя так отмутузил? Скажи, чтоб я могла отправить ему цветы.

По-моему, мое спокойствие его доканало. Он хватает меня за плечи и принимается встряхивать на каждом слове:

— Ты. Будешь. Молчать. Поняла? Поняла?!

Точно стеклянный шар с искусственным снегом и кремлевскими башенками внутри.

Зрители ахнули.

Между нами встает Ванька и отцепляет его. Я, пошатнувшись, хватаюсь за стену.

— Оставь ее. Она поняла. Пойдем.

Ванька разворачивает его и слегка толкает вперед. Макс уходит, ни разу не оглянувшись. Ванька, как бы извиняясь, сжимает мою руку чуть выше локтя и уходит следом. Мне хочется растечься большой соленой лужей тут же, на обшарпанном линолеуме. Все, что остается в памяти, — прямой, полный сочувствия синий взгляд Ваньки.

Глава 3

Едва Ванька отводит Макса от меня на пять метров, как тут же подлетают девчонки с Марькой во главе. Марька смотрит на меня круглыми глазами, отчего становится похожа на сову из старого мультика про Винни-Пуха.

— Насть, че это он, а? Че это с ним… Че это вы…

Расчокалась, как баба деревенская, бесит, ей-богу. Вырываю руку из ее липких пальцев резко и даже грубовато. Ну и ладно. А то возомнила уже себя моей подружкой.

— Девушка его умерла, че! — намеренно громко отвечаю я, чтоб слышали все любопытные уши вокруг. — Не в себе парень, что непонятного? Неизвестно еще, как бы вы себя вели на его месте!

Быстро ретируюсь, уходя от новой атаки вопросами. Сбегаю по лестницам все ниже — на первый этаж. Никто не идет за мной, и я немного замедляю темп. В фойе смешиваюсь с толпой — видимо, не нас одних отпустили пораньше с пары. Прячусь в людях от людей, но многие все равно узнают меня — Аринка самая популярная девушка в институте. Была самой популярной. Теперь на какое-то время ее место, похоже, займу я. Правда, не по причине неземной красоты и бешеной харизмы. Но тайны почему-то притягивают людей, а я ими буквально напичкана.

Стараясь не сталкиваться ни с кем взглядом, пробираюсь к гардеробу и обмениваю номерок на свою парку. Надеваю ее, и сразу становится лучше — я будто в доспехах. Для верности натянув капюшон как можно плотнее, выхожу из института с твердым намерением отправиться домой, лечь на свой диван, не снимая куртки, и пролежать так часов сто.

В кармане верещит мобильник.

Дашка.

Я некоторое время медлю, справляясь с желанием выключить звук и сделать вид, что я ничего не слышала. Но понимаю, что рано или поздно мне придется перезвонить и, так или иначе, иметь с ними дело. С ними — это с Аринкиной семьей.

Принимаю вызов.

— Насть? Слушай, есть разговор, приезжай срочно.

Ни «как ты», ни «что делаешь», ни «не могла бы ты, пожалуйста». Что ж, ее можно понять. Сейчас не время для вежливых расшаркиваний.

— Что-то случилось? — брякаю я и тут же зажмуриваюсь от тупости собственного вопроса. Случилось, блин. Аринка умерла. — То есть я имею в виду…

— Да мы тут пытаемся разобраться, что произошло, и без тебя никак.

Кто, блин, эти «мы»? Команда знатоков?

— Ясно. Конечно. Я понимаю. Сейчас приеду.

Нужно же быть в курсе, как протекает их расследование. Да и к тому же где мне еще находиться, как не у Аринки дома? Я должна быть с ее родными, поддерживать их и черпать силу в их участии. От этой мысли мне становится тошно.

Но я вспоминаю, что мне так или иначе нужно туда попасть.

От института до Аринкиного дома — две с половиной остановки. По скучной зимней аллее, через маленькую площадь, где горит Вечный огонь перед памятником Неизвестному Солдату, за полосу проспекта и вглубь дворов. Местные называют этот район Свечкой, Аринка тоже жила на Свечке. И Кричащая Башня, упав с которой она перестала жить, стоит на Свечке. Это не самый хороший район города.

Дом Аринки стоит в тихом дворе, на маленькой улочке, которая ответвляется от проспекта под прямым углом. Сам дом — огромная девятиэтажка, длинная, как корабль, выкрашена в синий цвет. Я иду по двору мимо подъездов, краем глаза улавливая слева тень Кричащей Башни. Она стоит ближе к Свечке, чем Аринкин дом, поэтому остается немного позади меня. И я спиной чувствую ее присутствие.

Во всем дворе — ни единой души. Дохожу до второго подъезда, звоню в домофон и оглядываюсь. Не оставляет ощущение, что за мной наблюдают.

Домофон протяжно пищит — дверь открывают, не спросив, кто там. Почему-то от этого становится не по себе. Я поднимаюсь по лестнице, пытаясь припомнить, когда в последний раз тут бывала. Кажется, в пятницу, когда мы с Аринкой пришли после института, чтобы перекусить и отправиться на погулялки. Нет, в субботу, когда Аринка решила закатить вечеринку. Хреновая была идея. Сегодня понедельник, а Аринки уже нет. Мы больше не будем вместе смеяться.

Едва удерживая слезы, я вызываю лифт и нажимаю на кнопку «семь». Пока лифт поднимается, я стараюсь глубоко дышать и рассказываю про себя детскую считалочку. Это помогает немного успокоиться и отвлечься от тоскливых мыслей. Я не могу позволить себе рыдать при чужих людях, тем более при Аринкиной семье. Им и так паршиво.

Даша стоит у входной двери. Чтобы не дать двери закрыться, она одной ногой вышла на лестничную площадку — кончик розового носочка уткнулся в грязный пол. В руках у нее телефон, и Дашка быстро, двумя пальцами, набирает сообщение. Она не сразу поднимает голову при звуке открывающегося лифта.

Когда я вижу ее лицо, то понимаю, что зря железной хваткой удержала себя от рева. Нос Дашки распух, кожа на скулах шелушится, губы изжеваны так, что кожа на них висит противными лохмотьями.

Она позволила себе провалиться в пропасть. И она хочет, чтобы мы все летели в нее.

— Привет, — говорю я и тут же кашляю, потому что мой «привет» звучит очень уж жалко. Она сразу чувствует это, глядит на меня отчужденно и вздыхает, глядя в сторону:

— Привет.

Отодвигается, давая мне пройти, и закрывает за мной дверь на несколько оборотов.

По тяжелому воздуху я понимаю — в квартире полно людей. Слышится гул голосов, монотонное бормотание, в кухне шуршит пакет, звякает чашка. Из кухни в зал проходит незнакомая тетка в темном платке. Она бросает на нас взгляд и ничего не говорит.

Я в растерянности расстегиваю куртку. Мне душно.

Дашка делает мне знак идти за ней. Мы направляемся в комнату Аринки, и, проходя мимо зала, я вижу, что там повсюду свечи, пожилая женщина, сгорбившись, читает молитву, а Аринкина мама сидит на диване, глядя перед собой стеклянными глазами.

Дашка пропускает меня вперед и закрывает за нами дверь.

Я не узнаю Аринкину комнату. Потухший экран ноутбука. Зеркало завешено темной тканью. На туалетном столике, на письменном столе, на тумбочке у кровати — чистота. Но я не узнаю комнату не только из-за отсутствия привычных примет в виде включенного компьютера или разбросанных по трюмо лаков для ногтей. В Аринкиной комнате слишком много народу. Ей бы это не понравилось.

У окна, уперев пятую точку в подоконник, стоит тот самый рыжий тип, с которым Дашка приезжала ко мне ночью. «Друг семьи», — вспоминаю я. На Аринкиной кровати расселась девица — примерно Дашкиного возраста (чуть за двадцать) и чем-то похожая на Авзаловых — блондинистые волосы, большие глаза, светлая кожа. Но Дашка с Аринкой были красивыми куклами с правильными чертами лица, а девицу как будто немного размазало по стеклу — она скорее карикатура с оригинала. Но семейное сходство очевидно. Наверное, какая-нибудь троюродная сестра.

— Это Света, — говорит Дашка, проследив за моим взглядом. — Наша сестра из Кумера. Диму ты, наверное, помнишь.

Я киваю и думаю: почему всех девушек с молочной кожей и оплывшими боками обязательно зовут Светами?

Она разглядывает меня не очень дружелюбно. Я все еще в куртке, ведь никто не предложил мне раздеться.

— Быстро ты приехала, — говорит рыжий и пододвигает стул. Не снимая куртки, сажусь и выжидающе гляжу на Дашу.

— Да, точно. Бегом, что ли, бежала? — Даша пытается улыбнуться. От этой тени улыбки ее лицо сразу преображается, светлеет, и я немного расслабляюсь. Зря.

— А я не из дома, — простодушно объясняю. — В институте была.

Улыбка сползает с Дашкиного лица.

— Ты смогла пойти в институт?

— Как будто ничего и не произошло, — хмыкает Света.

— Жесть, — шепчет Дашка, пока я лихорадочно соображаю, что ответить. Ведь и правда — ну какого черта я туда поперлась? А Дашка продолжает:

— Я тут в магазин не могу сходить, потому что ничего не соображаю, а ты — как ни в чем не бывало…

— Стальная магнолия, — с чуть заметной улыбкой произносит Дима. Вполне доброжелательно, кстати. — Ну хорошая выдержка у человека, что вы так удивляетесь.

Я выдерживаю секундную паузу и спокойно отвечаю, старательно избегая извиняющегося тона:

— Мама спала с ночи, и я просто не знала, куда себя деть. Пошла в институт по инерции. Как будто привычные дела могут каким-то образом отгородить меня от… этого кошмара.

На последних словах опускаю голову, Дашка торопливо возит ладонью по моему плечу:

— Ну ладно, успокойся…

Голос ее дрожит, и я думаю, что она довольна моим поникшим видом.

— Вы что-то узнали? — спрашиваю я, утерев глаза.

Дашка садится рядом со Светой, бережно отодвинув подушку.

— Ну, — выдыхает она, — особо ничего, и надеялись, что ты нам поможешь.

Хорошенькую встречу вы организовали человеку, на чью помощь надеетесь.

— Она вчера ушла из дома около пяти часов вечера, — продолжает Дашка. — Мне и в голову не пришло спросить куда. Или с тобой, или с Максом — ни с кем больше она не гуляла. Вот я и подумала, что само собой разумеется, она с кем-то из вас.

Дима кашляет, и Дашка будто осекается. Смотрит на меня выжидающе. Я пожимаю плечами.

— Она встречалась не со мной.

— А с кем? — Вопрос рыжего падает на меня, как ястреб на полевую мышь. Я понимаю, что вот-вот попаду в какую-то ловушку, которую они втроем заботливо расставили к моему приходу. Я перевожу на него взгляд и смотрю прямо в его золотистые глаза.

— Понятия не имею. Она мне ничего не говорила. Мы созванивались вчера, это было днем, наверное, около двенадцати. Она только проснулась, мы поболтали про зачет, она собиралась к нему готовиться. В основном про институт говорили.

— В основном? — снова ударяет противный рыжий. Настя, чтоб тебя! Следи уже за языком!

Я раздраженно вздыхаю:

— Про зачет, про преподов, про шмотки — господи, я все в деталях не вспомню!

— Постарайся, Насть, это важно, — проникновенно говорит Дима, чуть склоняясь в мою сторону. Ну не так важно, как попонтоваться тут перед девчонками, строя из себя Шерлока Холмса, долбаный придурок!

Включаю ледяную королеву.

— Я что, на допросе? — взвожу брови, как курок, и смотрю на них с ненавистью. — В нашем разговоре не было ничего важного, ясно?

Дима примирительно улыбается и кивает.

— А Макс что говорит? — мастерски перевожу стрелки. — Он ее видел?

— Он не берет трубку и не отвечает на мои сообщения. — Тон Дашки полон отчаяния. Вот Макс молодец! Отличная позиция. Ну конечно — не явится же он к Авзаловым с такой нарядной рожей!

— А что в ее телефоне?

Дашка устало закрывает глаза:

— Не нашли.

Концы в воду. Аринка это умела.

— И отследить не могут, — продолжает Дашка. — И не собираются. Никакого расследования не будет. Полиция не собирается возиться. Они сразу решили, что это суицид. — В ее усталом тоне появляются нотки злости. — Но я в это не верю! Насть, ты веришь?

Прямо-таки слышу легкие шаги истерики.

— Нет, я тоже не могу поверить! — быстро отвечаю я, чтобы успокоить Дашку. — Не могу поверить, что ее нет.

Понимайте, как хотите.

— Думаю, она встречалась с Максом, — продолжаю гнуть свою линию, когда Дашка немного успокаивается. — Он, наверное, пока не в состоянии разговаривать с кем-либо. Может, они расстались…

— Почему ты так думаешь?

«Хо-хо, Димочка! Клюнул на наживку?»

Я простодушно распахиваю глаза.

— Да мы весь месяц об этом говорили. Они ссорились постоянно, и Аринка все время на него жаловалась. Вот, сейчас покажу, что она мне писала буквально на днях.

Достаю телефон, открываю сообщения, нахожу Аринку. Они не сводят с меня глаз, не в силах поверить, что я сейчас позволю им залезть в нашу с Аринкой переписку. Я долистываю до нужного места и протягиваю телефон Дашке.

— Вот, читай с верхнего.

Все трое впиваются в мой телефон, как гиены в недоеденный львами труп буйвола.

— «Жесть какая-то, я снова поругалась с Максом», — торопливо читает Дашка.

Я встаю со стула и не спеша подхожу к полке, где Аринка наставила всякую дребедень.

— «Он меня выбесил. Начал нести какую-то чушь про каких-то непонятных парней, с которыми я типа переписываюсь».

Беру с полки фотографию в рамке. На ней мы с Аринкой в нашей любимой кофейне — Аринка делает селфи, я салютую кофейной кружкой. Ставлю фотку на место.

— «Называл какие-то имена, я знать не знаю этих парней…»

Провожу пальцем по короткому ряду книг. Пара учебников, книжка в духе «добейся-успеха-как-брать-от-жизни-по-максимуму», модная нынче «Девушка в поезде», которую Аринка так и не дочитала.

— «Мы ругались весь вечер, в итоге я просто развернулась и ушла. В кино так и не попали. Как меня достало это все…»

На край одной из вертикальных стенок полки Аринка навешала всякую хрень. Ленточки от букетов, которые ей дарили, нелепый массивный амулет на толстом шнурке, который она зачем-то купила в эзотерической лавке, длинные бусы из рябины («На удачу», — говорила она). Я перебираю висюльки.

— «Он пошел за мной, шел и кричал что-то на всю улицу, как пьяный. Я чуть ли не бежала, чтоб отделаться от него…»

Среди лент и бус нахожу тоненькую цепочку. На ней висит миниатюрный ключ. Вряд ли им что-то можно открыть, скорее, это просто подвеска в виде ключа, но кто знает…

— «Догнал возле подъезда, начал извиняться, но я вырвалась и убежала…»

Я осторожно снимаю цепочку с ключиком и прячу в карман.

Это я расставляю ловушки.

Неужели мы с Аринкой были бы такими дурочками, чтобы писать в эсэмэсках что-то важное? Неизвестно, кому в руки попадет твой телефон. Я вот и в ста вариантах не назвала бы Дашку.

— «Не хочу его больше видеть…»

Я знаю, что на этом Аринкин монолог заканчивается. Дальше я пишу ей, что скоро позвоню. Потом идут фотки лекций, расписание и другая ерунда. Дашка, пробежав глазами переписку, вынуждена вернуть мне телефон. Я замечаю, что она делает это с сожалением. Убираю телефон в карман и сажусь на свое место.

— Когда это было? — спрашивает Дашка. По-моему, она потрясена.

— Кажется, в прошлые выходные, — отвечаю.

— Нам надо поговорить с Максом, — взволнованно произносит Дима, а я смотрю на него с удивлением. Какое ему вообще дело до Аринки? Появился, как черт из табакерки, внезапный «друг семьи».

— Может, я поеду к его дому? Вы знаете, где он живет?

Дашка отрицательно качает головой и смотрит на меня.

— Где-то в старом городе, — пожимаю я плечами. — Но точного адреса я не знаю.

— Что-то ты вообще ничего не знаешь, — с откровенной неприязнью говорит Света. — А вроде считаешься лучшей подружкой.

Мне хочется по-детски передразнить ее и обозвать коровой. От этой мысли становится смешно. Только расхохотаться сейчас не хватало.

— Ну раз я такая бесполезная, не оправдала ваших ожиданий, то пойду, — язвительно отвечаю я. То, ради чего пришла, сделано, незачем дальше терпеть этих людей. Дашка еще может пригодиться в будущем, если я хочу быть в курсе событий, да и то, обойдусь как-нибудь. Так что оревуар, чао, персики, плевать я на вас всех хотела и на ваше мнение обо мне. Я не обязана ни с кем меряться горем.

— Не обижайся, — примирительно говорит Дашка. — Мы тут все не в себе от этого кошмара, можем ляпнуть не подумав.

— Мы тут еще кое-что обнаружили, — встревает Дима и многозначительно смотрит на Дашку. Та переводит взгляд с меня на него и обратно.

— Да… — бормочет она, явно нервничая. Затем, будто собравшись с духом, она говорит, пытливо заглядывая мне в лицо:

— Где Аришкин дневник?

Я недоуменно хмурю брови:

— Не знаю. Понятия не имею, где она его хранит.

— Ну то, что она вела дневник-то, ты хотя бы знаешь? — саркастически спрашивает Света.

— Конечно, — в тон ей отвечаю я. — Я сама подарила ей этот блокнот, еще в начале сентября, и она сказала, что будет вести в нем дневник.

Фиолетовая обложка, золотая рыбка посередине. Я шутила, что она напоминает мне Аринку.

— Он исчез, — заявляет Даша. — Я сегодня все перерыла, хотела понять, что случилось с Аришкой, просмотрела все ящики, тумбочку — ничего. Никаких записок, ежедневника, ничего, что могло бы объяснить этот… этот ужас.

Дашка не говорит «поступок», она не верит, что Аринка сделала это сама.

— Странно. — Я едва нахожу, что ответить. Действительно странно. Как в старом триллере — куда пропал дневник Лоры Палмер? Но серьезно, куда он мог деться?

— Так она не говорила, где хранит его?

— Нет.

Я пожимаю плечами и повторяю, что это очень странно.

Дашка вздыхает, как будто еще одна ее надежда разбилась вдребезги.

— Надо поговорить с этим Максом! — бормочет Дима.

Я смотрю на время и говорю, что мне пора, никто не возражает.

— Позвоню еще, — говорит Дашка.

Не сомневаюсь.

— Давай я тебя подвезу! — неожиданно вставляет Дима.

Я пытаюсь отнекиваться, но от удивления не могу придумать весомых аргументов. Он добавляет, обращаясь к Дашке:

— А потом доеду до старого города, спрошу там одного знакомого, может, он знает Макса.

Она кивает. Втроем идем гуськом до входной двери, от запаха ладана и тающего воска меня начинает мутить. По дороге я больше не вижу Аринкиной мамы и очень радуюсь этому.

* * *

Выяснилось, что у рыжего старенькая серая «Шкода», в салон которой он гордо меня посадил, по-джентльменски распахнув переднюю дверь.

В машине ужасно холодно, я оставляю капюшон на голове, к тому же так я чувствую себя защищенной, как в шлеме. Однако Дима, сев за руль, намерен вести беседу.

— А что ты сама думаешь про Макса? Как у него, кстати, фамилия?

Стаскиваю капюшон, так как через меховую стену поддерживать диалог не очень-то удобно. Смотрю на рыжего, а он с улыбкой — на меня. Почему его так сильно интересует Аринка и все, что с ней связано?

— Назаров, — отвечаю, игнорируя первый вопрос. Отношения с Аринкиным парнем у нас не заладились с самого начала. Он хотел, чтоб Аринка принадлежала ему безраздельно или уж как минимум, чтобы он, ее молодой человек, был для нее первым. Но Аринка всегда ставила меня на первое место. Макс ревновал ее и без повода, а уж когда повод был налицо — то попросту превращался в зверя. Я, к его сожалению, родилась без яиц, и мне нельзя было набить морду и отвадить от Аринки, как навязчивого поклонника. И думаю, что от возможности навешать мне хороших люлей его останавливал скорее страх перед последствиями, чем какие-то жизненные принципы.

Но я не собираюсь посвящать Диму в подробности наших взаимоотношений, даже если речь идет о Максе. Пусть сам выясняет, раз так нравится играть в детектива.

— Аринка никогда о тебе не рассказывала, — говорю я, предупреждая очередной вопрос о Максе, Аринке или обо мне. — Ты давно знаком с их семьей?

Если честно, мне по барабану, просто не хочу всю дорогу до дома врать и выкручиваться.

Мне кажется, он немного смущен или расстроен. Из-за вопроса?

— Наши семьи соседи по даче, и Дашу с Аринкой я знаю вот с таких лет. — Он чертит рукой на уровне переключателя. — Раньше они каждое лето там жили, и мы все время вместе играли. Аринка была та еще фантазерка, чего только ни придумывала. Больше всего любила играть в принцессу: она, разумеется, принцесса, я — рыцарь, который ее спасает, а Дашка — дракон.

Он смеется, и я тоже невольно прыскаю. Бедная Дашка. Ей, разумеется, тоже хотелось быть принцессой, но рядом с Аринкой у нее не было шансов.

— Она правда про меня никогда не рассказывала? — смущенно спрашивает он. — Мы Суханкины. Наши родители несколько раз Новый год вместе отмечали, да и мы детьми друг к другу на дни рождения ходили… Как подросли, конечно, меньше стали общаться…

Извини, Дима Суханкин, но Аринка не воспоминала о тебе от слова «вообще».

Я качаю головой, он вздыхает.

— Как думаешь, почему она это сделала? — спрашивает он, а я жалею, что не увела его вопросами в дебри воспоминаний.

— Не знаю, сама в шоке.

— То есть никаких причин у нее не было?

— Ну, видимо, какая-то была, раз она решилась на такое. Но у меня ни малейшего…

Он не дает мне договорить:

— Может, проблемы с учебой?

— Нет, точно не из-за учебы.

Во-первых, Аринка — староста курса. Во-вторых, учеба в принципе мало ее волновала. Институт для нее был скорее парком развлечений, чем светочем знаний, и относилась она к нему соответственно. Она вообще со всеми проблемами справлялась играючи.

— Значит, остается Макс, — говорит Дима Суханкин. — Или…

Многозначительная пауза.

— Или? — не выдерживаю я.

Он поворачивается и смотрит на меня с улыбкой, но глаза его холодны и серьезны.

— Или ее убили.

Вот те раз.

— У нее были враги?

Вот те два. Я смотрю на него круглыми глазами.

— Нет, — отвечаю как можно тверже. — Аринку все обожали.

Человек сто мечтало о ее смерти. Я сейчас, с ходу, могу назвать с десяток. Не задумываясь.

Дима бросает на меня взгляд, в котором я читаю недоверие. Но вслух он ничего не говорит. Мы поворачиваем к моему дому. Уже притормозив у подъезда, он просит мой номер телефона, и я диктую, от души надеясь, что мне не придется отвечать на его звонки.

Выхожу из машины и неторопливо иду к подъезду. Он не уезжает, ждет, пока я зайду. Сую руку в карман и пропускаю сквозь пальцы цепочку, зажимаю ключик в руке.

К Ключнице я пойду завтра. Боюсь, как бы Дима Суханкин не решил сегодня меня пасти, следопыт хренов.

* * *

Мама встречает меня в коридорчике. Обеспокоенная и растрепанная со сна.

— Настя! Мне только что соседка позвонила — сказала, какая-то девочка из вашего института сбросилась с двенадцатиэтажки?

Я снимаю куртку, вешаю на крючок, небрежно скидываю ботинки, и они остаются лежать враскоряку. Дома тепло и… привычно. Я вдруг понимаю, что впервые с нашего переезда рада сюда прийти. Раньше я всегда убеждала себя, что лучше быть где угодно, но только не в этой хрущевке с расползающимися по швам обоями и облезлой мебелью. Но сейчас внешний мир стал более неприятным, чем квартира, пропахшая старьем и жареным луком.

— Да, мам, — отвечаю я наконец. — Эта девочка — Аринка.

Мой голос дрожит, и в глаза лезут слезы. Я прохожу мимо, в комнату, стягиваю вололазку, стараясь глубоко дышать. Слова считалки, как назло, вылетают из головы.

Мама какое-то время стоит не двигаясь. Потом осторожно подходит ко мне, обнимает сзади и прижимается губами к моему затылку. Страстно чмокает и гладит по волосам.

Никогда не понимала, как объятия могут утешить.

Но я рада, что она не стала кудахтать как курица, плакать или причитать. На какой-то момент я узнала в ней свою прежнюю, настоящую маму. Обожаемую мою мамочку.

— Ладно. — Высвобождаюсь из объятий и продолжаю переодеваться.

Натянув спортивные штаны, майку и толстовку, я какое-то время медлю, соображая, чем хочу заняться. Потом иду за мамой в кухню. Мы пьем чай и разговариваем о какой-то ерунде. Я мимоходом сообщаю, что была у Авзаловых, она кивает и рассказывает о работе. В тот миг, когда мы сидим за столом в крошечной кухоньке, за окном — зима, но тут тепло, в кружке — чай с мятой, а на столе — дурацкая цветная клеенка, мне становится спокойно. Я чувствую себя как жук в коробке, и мне совсем не хочется, чтоб меня из нее вытряхивали.

Но кто-то вечно ломится к бедному коробочному жучку.

Раздается противная трель звонка.

Я смотрю на маму:

— Ждешь кого-то?

Она качает головой:

— Открой, Настюш, а то у меня вид ужасный.

Вот так просто — открой, Настюш. Она не понимает, что там, за дверью притаился внешний мир, который в одну секунду наполнился врагами. К нам редко приходил кто-то, кроме соседки, а она всегда стучит — громко и торопливо. Я уверена, что за дверью ждет что-то, связанное с Аринкой и ее смертью. Может, Макс пришел выбить мне мозги, или Дашка хочет доканать своими вопросами, может, и вовсе полиция, которая передумала и решила завести дело. В общем, ничего хорошего теперь за дверью не ждет.

Но я, разумеется, иду открывать.

— Кто там? — кричу я, держа руку на собачке замка.

— Доставка, — раздается мужской голос.

Я немного успокаиваюсь, перевожу дыхание и открываю. Никакой доставки мы не ждем, наверное, ошибка. Сейчас разберемся.

Какой-то мальчишка в красной вязаной шапке с большой коробкой в руках.

— Арина Авзалова? — спрашивает он, выглядывая из-за картонного бока.

— Что? — потрясенно бормочу я.

— Вы — Арина Авзалова?

«Перестань повторять ее имя».

— Нет, это моя подруга, но она…

Я замолкаю, наблюдая, как мальчишка ставит коробку на подъездный пол.

— Ну тогда передайте ей. Мне сказали сюда отнести.

Он разворачивается и начинает спускаться по лестнице.

— Кто сказал? — кричу я в пролет. — Кто дал тебе это?

Но мой запоздалый вопрос никого не волнует. Я слышу, как хлопает подъездная дверь. Замешкавшись, наклоняюсь к коробке, но понимаю, что теряю время. Оставив дверь открытой, несусь к окну. Мама отскакивает в сторону, а я, раздраженно путаясь в шторе, смотрю на улицу. Двор пуст. Мальчишки в красной вязаной шапке уже и след простыл.

Иду к порогу. Коробка по-прежнему стоит по другую его сторону. Мне кажется, она на меня смотрит. Ну, Аринка, какую свинью ты мне подложила?

Волоку коробку внутрь. Несмотря на размеры, она оказывается легкой.

— Что это? — бормочет мама.

— Не знаю, притащил какой-то пацан и сказал, что это для Аринки.

Дотаскиваю до центра комнаты, мама присаживается на тахту. Ей любопытно, и я не могу просить ее выйти и не смотреть. На коробке нет никаких опознавательных знаков, ее не отправляли по почте или через курьерскую службу. Тот парень, «красная шапочка», вероятно, просто мимо проходил, кто-то предложил ему заработать пару сотен за пустяковое дело. Картонные створки запечатаны коричневым скотчем. Беру нож в кухне и прорезаю полосу между створками. Внутри какой-то мягкий ком, завернутый в офсетную бумагу. Я разрываю ее, и пальцы натыкаются на нежную гладкую ткань. Тонкую, белую. Тащу ее вверх, встаю с колен, поднимая руки. А ткань все тянется и тянется, пока в моих руках не оказывается тоскливо обвисшее свадебное платье.

* * *

Дашка приехала через полчаса, и, слава богу, без друга Димы.

— Думаешь, она давно задумала это сделать? — шепотом говорит Дашка.

Мы сидим по обе стороны от коробки — она на маминой тахте, я на стуле напротив, а из коробки посередине вываливаются тонкие рукава, украшенные выбитыми бутонами, и расшитый серебристыми стразами лиф. Кружевной подол прячется на дне.

— О чем ты? — недоумеваю я.

— Ну… давно задумала покончить с собой? — продолжает шептать Дашка. Мама возится на кухне, и мне немного неловко, что мы шепчемся. Мама может подумать, что она нам мешает.

— С чего ты это взяла?

— Незамужних девушек принято хоронить в свадебном платье, — объясняет она. Я таращу на нее глаза, не в состоянии вымолвить и слова. — Типа, они невинны и попадают сразу на небо, как Божьи невесты.

Ну и порядочки тут. Меня передергивает от жути.

— У вас так не делают? — удивляется и Даша.

Я качаю головой, а потом спохватываюсь: мне-то откуда знать. Я в жизни никого не хоронила.

До меня наконец доходит.

— И что, ты думаешь, Аринка заранее купила себе платье, чтоб ее в нем похоронили?

А что, похоже на Аринку. Она всегда говорила, что в любой непонятной ситуации главное — красиво выглядеть. А ситуация более чем непонятная. Внутри меня начинает клокотать тяжелый истерический смех — как будто обрушивается каменная лавина.

— А может, — робко говорю я, еще не до конца понимая, что за мысль пришла мне в голову, — это такой великодушный жест от… ее поклонника…

Даша бросает на меня цепкий взгляд:

— Какого поклонника?

Пожимаю плечами, надеясь, что выгляжу убедительно и правдоподобно. Господи, и какого черта я это брякнула?

— Ну мало ли. У нее их много было. Какой-то несчастный, который мечтал об Аринке, узнав о ее смерти, решился на красивый жест.

— И ты даже примерно не знаешь, кто это может быть?

— Ой, куча народу, если честно! — отвечаю, пожалуй, слишком торопливо и глядя Даше прямо в глаза. — По Аринке пол-института с ума сходит!

И это правда.

— Ну что ж… Ладно. Спасибо неизвестному дарителю.

Дашка аккуратно складывает платье в коробку.

— Заберешь его? — удивляюсь я. Она смотрит вызывающе.

— Ты знаешь, сколько такое стоит? Штук двадцать. Думаешь, у нас есть лишние деньги?

Чуть раньше из кухни выглянула мама. Как раз, чтобы услышать последние Дашкины слова. Мы переглядываемся буквально полсекунды, но я успеваю понять, что она думает так же, как и я.

Наряжать умершую сестренку в свадебное платье, взявшееся неведомо откуда, ради экономии денег — это… пошло. Да, пошло, именно так сказала бы мама.

Уже на пороге Дашка спрашивает:

— А почему его принесли тебе?

Один из тех вопросов, на который у меня не было ответа. За последний день других мне вообще не задают.

Глава 4

Ключница работает барменом в кафе под названием Summertime.

Я там ни разу не была, но знаю, что оно находится в старом заброшенном парке недалеко от моего дома. Странное месторасположение для кафе. О парке ходит дурная слава, и даже я, новенькая в городе, о нем наслышана. Когда-то это был полноценный парк развлечений, с аттракционами, летними кафе, фонтаном и лотками с хот-догами и сладкой ватой. Но несколько лет назад там произошло, говорят, страшное убийство, так и оставшееся нераскрытым. Кажется, девушку держали в какой-то подсобке несколько дней. Издевались, насиловали, а потом забили до смерти. Кажется, работники парка об этом знали, но молчали. Или даже коллективно принимали участие.

Постепенно парк приходил в упадок, карусели ржавели, газоны зарастали одуванчиками и крапивой, и в конечном итоге в центре города образовался полудикий массив, где среди деревьев поскрипывают качели, хлопают дырявым брезентом заброшенные шатры летников, и над всем этим возвышается навеки замершее чертово колесо.

Короче, жуткое место.

Единственной живой точкой на огромной заброшенной территории было это кафе. Так говорила Аринка. Она рассказала, как идти. Заходишь через главные ворота, не доходя до фонтана, поворачиваешь налево и идешь до площадки перед открытой сценой. Напротив сцены стоит приземистое белое здание.

Перехожу дорогу и чуть медлю перед кирпичной аркой, что служит главным входом.

Утро нового дня началось отвратительно. Едва проснувшись, я поняла, что уже истосковалась по Аринке и чувствую себя отрезанным ломтем. Я устала от расспросов и любопытных взглядов — а ведь прошел всего день! Мне их еще столько предстоит вынести! Я была груба с мамой, не завтракала, собралась и отправилась к Ключнице. После встречи с ней я сразу пойду в институт. Сегодня я одета продуманно и «подобающе», взяла с собой сумку, какую-то дежурную тетрадку, телефон и кошелек, где оставалось немного мелочи на кофе.

Ныряю под арку и оказываюсь в полумраке. Из-за разросшихся деревьев здесь тенисто даже зимой. Стараясь особо не разглядывать покрытые снегом полусгнившие деревянные скамейки и скелеты аттракционов в глубине парка, быстро иду вперед по мощеной дорожке. Стоит удивительная тишина, сюда не долетает шум улицы — а ведь она совсем рядом и достаточно оживленная — и даже вороны тут не каркают. Кажется, что звук моих шагов разносится по всей территории и вот-вот меня услышат и найдут.

Наконец я вижу небольшой белый домик с полукруглыми окнами и большой двустворчатой дверью. В мертвом парке раздаются звуки музыки. Тяну тяжелую дверь на себя и шмыгаю внутрь.

Как будто шагнула из мистического триллера в любовную мелодраму.

В кафе тепло и уютно. Дневной свет, сочащийся из окон, гирлянда из круглых фонариков, растянутая по стене и над баром. Играет старый добрый британский рок, Placebo, кажется.

Делаю несколько шагов вглубь. Зал почти пуст. За одним столиком сидит парень, в другом углу, возле окна — девушка, стол перед ней пуст, если не считать раскрытой книги. Когда я приближаюсь к барной стойке, то вижу, что за ней стоит молодая женщина в черной футболке, она смотрит на меня спокойно и приветливо.

Упершись в столешницу бара грудью, рассматриваю женщину за стойкой. Она точно Ключница? В моем представлении та должна быть старше и мрачнее. Таинственней. Но девушка за баром не выглядит колдуньей из сказок со связкой огромных ключей на поясе. Я начинаю волноваться.

— Здравствуйте, слушаю вас? — любезно говорит она.

Я вижу надпись на бейдже: «Лика. Бармен». Ну, по крайней мере, нет сомнений в том, что она бармен. Мало ли, вдруг Ключница ушла в туалет и поставила за себя официантку.

— Мне эспрессо без сахара, — говорю я пароль и внимательно смотрю за реакцией. Она с улыбкой кивает и поворачивается к кофе-машине. Черт, Аринка говорила, что пароль «Эспрессо без сахара», какого хрена я добавила это «мне»? Вдруг так пароли не работают? Зачем она наполняет мне чашку этой мерзкой растворимой дрянью?

— Пятьдесят рублей, — говорит она и добавляет: — Если все же захотите добавить сахар, то сахарница на барной стойке.

Фух. Все как и обещала Аринка.

Ключница ставит передо мной чашку с черной жижей. Я кладу купюру вместе с ключом. Цепочка еле слышно гремит. Ключница забирает подвеску и деньги. Лицо ее абсолютно невозмутимо. Положив деньги в кассу, она едва заметно кивает мне и уходит через узкую дверцу слева от витрины. Пригубив для вида кофе и почувствовав его пыльный кислый вкус, я оглядываюсь. Парень с чашкой и девушка с книгой уставились на меня как на экспонат в Кунсткамере — с любопытством и отвращением. Черт, а я-то надеялась посидеть тут, в тихом безлюдном месте, разбирая то, что принесет мне сейчас Ключница. Похоже, лучше будет свалить в другое, более заурядное заведение.

Ключница возвращается с небольшой обувной коробкой в руках. Кладет ее передо мной и тихо, одними губами, произносит:

— Мои соболезнования.

Я киваю, зачем-то растягивая губы в улыбке, как будто меня поздравили с успехами в учебе, хватаю коробку одной рукой, другой натягиваю капюшон, который должен спасти меня от взглядов этих странных посетителей, и быстро выметаюсь оттуда. Надеюсь, я больше никогда здесь не окажусь.

* * *

Напротив парка через дорогу находится наша с Аринкой любимая кофейня. Хозяева позиционируют ее как семейный ресторан, и обстановка там действительно очень уютная, а цены — вполне себе приемлемые. Мы с Аринкой пили тут горячий шоколад с маршмеллоу и иногда, в дни, отмеченные какой-нибудь удачей, заказывали по десерту или куску пиццы. Мы обе редко носили в своих стильных кошельках больше пятисот рублей, выданных на всю неделю.

Ресторан открывается в одиннадцать, и как раз в это время я выныриваю из недр заброшенного парка. Я понятия не имею, какие у нас сегодня пары, но зачет будет на третьей — значит, не раньше половины первого, и я успею посидеть в любимом «Чемодане», выпить горячего шоколада, рассмотреть содержимое коробки и успокоиться.

Я направляюсь к пешеходному переходу.

Коробка в моих руках кажется легкой, но пальцы все равно дрожат. Я изо всех сил сжимаю ее, чтобы не выпустить и не рассыпать содержимое по земле, ничего оттуда не растерять. Я не знаю, что внутри. Возможно, дневник, который так усердно ищет Даша. Может, Аринка незадолго до смерти решила, что там написано слишком много важных вещей. Хотя я в этом сильно сомневаюсь. Мы умны и слишком осторожны, чтобы писать в дневниках и эсэмэсках что-то, что хотим скрыть от других. Поэтому меня, в отличие от Дашки, не волнует пропажа дневника. Я знаю, что Аринка там писала: список дел да коротенькие приписки о том, что ее порадовало или расстроило. «Сегодня только вторник, а я уже потратила три сотни на дурацкие заколки, которые на деле оказались абсолютно бесполезными — не держатся на волосах. Снова забыла сдать книжки в библиотеку, и мне уже стыдно там показываться. Макс достал со своими “Трансформерами”, на которых я вообще не хочу идти, но, видимо, придется». Примерно в таком духе. Возможно, если бы ее дневник оказался в моих руках, я бы смогла, так сказать, отделить зерна от плевел, углядеть что-то важное. Но только не Дашка, которая ни черта не знает об Аринкиных делах. Но я не против, пусть носится и ищет. Хорошо, если бы нашла и читала, не путаясь под ногами.

Когда я вхожу, над головой звякает колокольчик. Несмотря на утро, в «Чемодане» уже есть посетители. Хостес приветливо улыбается и предлагает выбрать столик. Я сажусь у окна — это наше любимое место.

Мне не нужно меню, но я все равно беру его из рук официантки и пробегаю глазами. Коробка вместе с курткой, свернутой в рулетик, лежит рядом. Наверное, я просто хочу оттянуть момент.

Попросив в итоге традиционный шоколад, я в ожидании заказа оглядываю зал. Деревянные столики, кожаные диванчики, специально потертые для придания атмосферы старины, на окнах — занавески в красную клеточку, тут и там чемоданы разных цветов и размеров, граммофон, стопки книг, перетянутые бечевкой, и аккуратные цветочные горшки. В честь приближающегося Нового года в углу стоит нарядная елка. Уютный и на удивление продуманный интерьер.

Когда официантка ставит передо мной высокую прозрачную чашку с прицепленной к краю длинной ложечкой, я неожиданно для себя вспоминаю, что в последний раз была здесь с Аринкой. Разумеется, с ней.

Мы сидели здесь вечером, кажется, в начале декабря. Город тогда только начал наряжаться в гирлянды и новогоднюю мишуру. Это был скучный вечер, Аринка раздражалась по всякой ерунде, а потом и вовсе замкнулась — на нее иногда нападало такое вот мрачное настроение. Я в такие моменты предпочитала молчать и отстраняться. После пар, которых в тот день было невозможно много, мы долго толкались в гардеробе, наконец надели куртки, и я уже готовилась сдержанно попрощаться и отправиться домой. Меня бесило, когда у Аринки такой настрой, потому что она всякий раз пыталась сорваться на мне. Я сдерживала ее натиски как могла, и только моя железная выдержка не доводила нас до ссоры.

Уже на крыльце Аринка внезапно буркнула:

— Пошли в «Чемодан». Посидим немного. Не хочу идти домой.

Я согласилась.

Наш любимый столик у окна был свободен, мы заказали по шоколаду и молча смотрели — Аринка в окно, а я — на посетителей. Мне нравится наблюдать за людьми, почему-то любопытно, что они едят, пьют, читают или о чем разговаривают, — наверное, я по натуре созерцатель.

— У меня такое чувство, будто за мной следят, — неожиданно сказала Аринка. Ее слова резко выдернули меня из размышлений о собственных странностях и привычках.

— В каком смысле? — Я наклонила голову ближе к ней и инстинктивно понизила голос. — С чего ты это взяла?

Бросив на меня мрачный взгляд, она снова уставилась в окно.

— Не знаю, просто чувство такое.

— Ты видела машину или…

— Да при чем здесь машина? — раздраженно прервала она. — Я говорю о том, что за мной наблюдают, понимаешь? Где бы я ни была, что бы ни делала — в институте, дома, даже сейчас! Не только за делами, но и за мыслями.

Я смотрела на нее с растущим беспокойством. Паранойя?

— И как только я сделаю что-то плохое: нагрублю маме, поиздеваюсь над Лебедевой, в очередной раз обману Макса — так сразу кто-то сверху, тот, кто наблюдает, тут же заносит это в огромный журнал и недовольно хмыкает.

— Вот ты о чем… — Я почувствовала облегчение. — Может, дело в приближающемся Новом годе? Ну, подведение итогов и все такое.

Она запустила в меня второй мрачный взгляд, нахмурила брови и, кажется, тоже немного успокоилась.

— Может быть. А может, я скоро умру. И Боженька, Аллах, Летающий макаронный монстр или кто-то из них начали вести досье моих плохих дел.

Я засмеялась и приготовилась получить еще один мрачный взгляд, но, к удивлению, Аринка усмехнулась.

— Если я умру, то точно попаду в ад.

— Не говори ерунды. Ты не умрешь. У меня тоже бывают такие мысли перед большими дедлайнами: Новым годом, днем рождения или первым сентября. А что я успела сделать? Почему я снова все просрала?

Аринка засмеялась. Ей всегда нравилось, когда я сквернословила.

— Смерть — это тоже дедлайн, — сказала она с грустной улыбкой.

— Не важнее, чем все остальные, — ответила я и, дотянувшись до длинных прядей ее волос, слегка дернула за локон. — Не кисни.

Она внимательно посмотрела на меня, потом полезла в сумку и достала ключик на серебристой цепочке. Маленький, с витиевато сплетенной головкой, и я подумала, что навряд ли им можно что-то открыть, он явно декоративный. Аринка положила его на стол между нами, выпрямив цепочку так, что конец остался у кончиков Аринкиных пальцев, а ключик тянулся ко мне.

— Он обычно висит в моей комнате, на углу книжной полки, — сказала Аринка, пока я рассматривала ключ. — Если со мной что-нибудь случится, ты должна прийти и забрать его. В парке есть кафе Summertime, налево от главных ворот. В кафе работает Ключница. Отдашь ключ ей, а она отдаст тебе кое-какие мои вещи.

Я слушала подругу, и мои глаза от удивления распахивались все шире. Я, конечно, знала, что Аринка мутит темные делишки, но теперь от ее слов веяло и вовсе какой-то мистикой.

— Какие вещи? — прошептала я. Аринка в ответ пожала плечами.

— Ничего особенного. В общем, ты сама решишь, что с ними делать. Только об одном прошу: пусть мое имя не полощут в грязи. Никто ничего не должен узнать. Ни мои родители, ни Дашка, ни Лебедева с ее свитой, ни Макс… Обещаешь?

Она протянула руку через стол и схватила меня за ладонь. Я кивнула, не сомневаясь ни секунды.

— Обещаю.

«Ведь я сама замешана в твоих тайнах, Арин».

Она пронзила меня взглядом, тяжелым и острым, как копье спартанца, и отпустила руку. После ловко смотала цепочку с ключом и убрала в сумку.

— Может, я сейчас его заберу? — простодушно предложила я, представляя, что пробраться к Аринке в комнату и выкрасть ключ, возможно, будет не так-то просто.

Аринка горько усмехнулась и резко застегнула молнию на сумке.

— Так ведь я еще не умерла, Насть.

Маршмеллоу в моем стакане быстро тают, превращая верхний слой напитка в розово-зефирное болотце. Я мешаю их ложечкой, топлю на дне и снова позволяю выныривать на поверхность. Похоже на тот процесс, что я проделываю со своими мыслями. Как ни пытайся засунуть некоторые из них поглубже в подсознание, все равно выскакивают и ударяют прямо в лоб.

Оставив в покое и ложку, и зефирки, и мысли, поворачиваюсь к обувной коробке. Темно-малиновая крышка с надписью Calipso. Я знаю эту коробку. Аринка купила в сентябре босоножки этой фирмы — на них была огромная скидка, так как носить их было уже не сезон, и Аринка очень радовалась, что сможет надеть такую красоту летом. Уже не сможет.

Снимаю крышку.

Узкий блокнот с черной обложкой — не Аринкин дневник, а скорее телефонная книжка, которую я вижу впервые. Такая простецкая, даже «совковая», вещь не в Аринкином стиле.

Полиэтиленовый сверток — одного взгляда достаточно, чтобы понять: внутри пачка денег.

Бархатная красная коробочка в виде сердца: футляр для колечка.

Быстро закрываю коробку и оглядываюсь. Посетителей почти нет. Парочка в противоположном углу и мужик, торопливо жующий пасту, не отрываясь от планшета. Даже официантов не видно.

Снова снимаю крышку. Сначала беру в руки пакет с деньгами — он самый безопасный. Понятия не имею, чего ожидать в футляре, а блокнот и вовсе не хочу открывать. Осторожно разворачиваю полиэтилен, и он шуршит на весь город. К счастью, это мне только кажется. Стопка в моих руках оказывается приличная. Десятки, двадцатки, полтинники. Доллары. Мать его, доллары! Что подумает официантка, вздумай она подойти, если увидит пачку долларов в руках у студентки, которая пришла в ресторан в парке на искусственном меху и с рюкзачком из кожзама? Торопливо прячу их обратно в мешок, сворачиваю. Навскидку — не меньше чем полторы штуки баксов. Неплохо Аринка сэкономила на обедах.

Беру футляр. Бархатное красное сердечко. Такие преподносят взволнованные молодые люди своим избранницам в надежде услышать «да». Открываю. Хм, кольцо — ничего неожиданного. Выдергиваю его из гнезда и разглядываю. Массивное золотое кольцо, в центре — приличный такой камень, карата в два-три. Рубин или гранат? Думаю, рубин. Гранат вроде бы темнее. Такое сейчас не купишь в ювелирных магазинах, оно выглядит старинной реликвией.

Но откуда у Аринки такое дорогущее кольцо? Дорогущее по меркам этого города и окружавших Аринку парней. Если бы подарил кто-то из ее поклонников, я бы точно об этом знала. Да господи, об этом бы тут же узнал весь институт и весь город, и плевать ей бы было на чувства Макса! С чего бы ей прятать кольцо в обувной коробке? Украла она его, что ли? На хрена?

Кладу кольцо обратно в футляр, возвращаю в коробку. Остался блокнот. Я вижу его впервые. Обложка скреплена резинкой, чтобы блокнот оставался закрытым. Отодвигаю резинку, и она обвисает позади блокнота петлей. Кожа потерта, в углу оттиснен значок типографии. Стремный блокнот. В моем представлении такие носили лысые партийные деятели во внутреннем кармане пиджака, и доставали оттуда, заходя в телефонную будку.

Аринка не придерживалась букв, указанных в уголках страниц. Она просто писала имена подряд и ниже — номера телефонов. Иногда добавляла адрес или даже «айди» социальной сети. Она составляла список.

Я листаю страницы.

«Ринат Амирович Мазитов… Эмма Свиридова (художница)… Марина Чуркина… Радмир Кантимиров… Олег Вавилов (техфак)… Ксения Куликова…».

Многих я знаю. И я, кажется, поняла, что они делают в этом блокноте. Я листаю, чувствуя внутри нарастающую дрожь. Руки начинают трястись. Я боюсь найти в этом блокноте свое имя. Глаза застилают слезы, и буквы расплываются. Раздраженно тру ресницы. Блокнот закончен. Моего имени там нет. Но последние два имени заставляют меня замереть.

«Дима Суханкин». Рядом стоял номер его телефона.

«Ваня Щербаков». Имя Ваньки Аринка обвела в кружок.

Глава 5

Прежде чем идти в институт, я занесла коробку домой. Не знаю, где носило мать, но то, что дома ее не было, оказалось очень кстати. Немного пометавшись по нашей крошечной квартирке, я засунула коробку под диван, в отсек, где лежали мои одеяло с подушкой, комплект белья и плед. В него я и завернула коробку. Сразу появилось чувство, что в доме теперь хранится бомба, причем ее детонатор не в моих руках.

В институт почти бегу, понимая, что опаздываю. Не хочу лишний раз привлекать к себе внимание, его и так будет хоть ложкой ешь. О коробке стараюсь не думать, но получается плохо. Деньги я могу отдать Аринкиной семье, подкинуть, оставшись анонимным дарителем. Или отнести в какой-нибудь благотворительный фонд. Или себе оставить. Какая эгоистичная, но приятная мысль. В конце концов, будь Аринка жива, эти деньги не достались бы ни ее семье, ни больным детям. Кольцо вызывает любопытство. Пожалуй, я попытаюсь выяснить, кто его подарил. А вот блокнот… Его хочется сжечь на большом костре, а пепел развеять по ветру. Причем уверена, когда он будет гореть, то будет пищать, как какая-нибудь колдовская тварь. От мысли, что он лежит дома, в диване, на котором я сплю, по спине бегут мурашки. Как будто блокнот источает радиацию.

Я подхожу к перекрестку перед институтом, когда над ухом раздается голос:

— Привет!

Поворачиваю голову, утыкаюсь в ворот светло-серого пуховика. Поднимаю взгляд — Ванька.

— Привет, — бросаю я куда-то ему в грудь и не сбавляю шага. Он идет рядом. Значит, это был не просто «привет, раз уж мы знакомы, и я пошел дальше», а «привет, давай поболтаем». Я поднимаю на него взгляд и чуть заметно улыбаюсь, чтобы смягчить резкость своего поведения.

— Как дела? — спрашивает он. Я немного замедляю шаг. Может, хочу растянуть наш совместный путь до института, может, на бегу неудобно разговаривать.

— Ничего, — отвечаю я и пожимаю плечами. Парка, слава богу, скрадывает это нелепое движение. — Ничего хорошего, собственно.

Перед Ваней я не хочу быть вежливо-отстраненной. Он заслуживает искренности. Лучший друг Макса, мы познакомились, когда тот начал приударять за Аринкой, во вторую неделю сентября. Аринка принимала ухаживания, одновременно мониторя остальных возможных кандидатов на роль ее парня, и быстро пришла к выводу, что Макс — неплохой вариант, да и к тому же настолько в нее втрескался, что кастинг может продолжиться и во время их отношений. Впрочем, Аринка пеклась о своей репутации, так что об изменах речи не шло. Она просто коллекционировала поклонников, не говоря им ни да ни нет.

Отношения с Максом у нас сразу не сложились, поэтому мы довольно редко встречались вчетвером: я, Аринка, Макс и Ванька. Все эти совместные тусовки я помню наперечет. Сложно забыть собственное глупое поведение, зажатость и высказывания невпопад на фоне сверкания Аринкиной звезды остроумия и изящества.

— Понимаю, — отвечает он. — Решили, когда похороны?

— Завтра.

«Если бы твой лучший друг Максим не прятался от Авзаловых, то владел бы информацией. — Я вдруг раздражаюсь. — Уж не засланец ли ты, милый Ваня?»

— А что, Макс не в курсе? — Я надеюсь, что мой голос звучит отстраненно, но, по-моему, получилось холодно и саркастически.

Ванька молчит. Отличная тактика, просто класс! Можно я тоже буду попросту игнорировать все вопросы?

— Не обижайся на Макса, — говорит вдруг Ванька. Грустно и серьезно.

— Обижаться на Макса? Да что ты? Он меня за косичку дернул или конфету отобрал, чтоб я на него обижалась? — Сарказма уже не скрываю, раздражения тоже. Нашелся защитничек!

Ванька резко останавливается и, придерживая за рукав, останавливает и меня.

— Слушай, я понимаю, что ты на него злишься.

Мы стоим на перекрестке, горит зеленый, и людская волна обтекает нас, как прибрежный камень.

— Вчера он повел себя как мудак, не спорю. Он не должен был так с тобой разговаривать.

Я решаюсь поднять на него взгляд, он держит меня за рукав.

— Но его тоже можно понять — он в полном ауте от того, что произошло. Даже я не знаю, что с ним творится, он ничего толком не говорит.

— Откуда у него синяк на пол-лица? — Я в кои-то веки не мямлю, разговаривая с ним. Аринкина смерть, кажется, многое во мне меняет.

— Не знаю.

Ой, правда?

— Они встречались с Аринкой в воскресенье? В день ее смерти? — Вот! Наконец-то я задаю вопросы! Ванька отпускает мой рукав и немного отстраняется. Он не хочет отвечать.

— Спроси у него сама.

Снова горит зеленый, и мы начинаем переходить улицу. До института осталось всего ничего. В фойе мы разойдемся — Ванька, как и Макс, учится на курс старше, на технолого-экономическом факультете, на самом модном и дорогом отделении «Финансы и предпринимательство». Он пойдет в одну сторону, я — в другую, и маловероятно, что мы хоть когда-нибудь еще раз будем вот так идти вдвоем и разговаривать. После перекрестка я замедляю шаг, он тоже. Мы безбожно опаздываем на третью пару.

— Спросишь у него, как же, — ворчу я. — Мне страшно ему на глаза показываться, этому неадекватному придурку.

Ванька усмехается. Почему всем так нравится, когда я ругаюсь? Аринка говорила, что моя милая внешность не сочетается со сквернословием, и когда я начинаю выражаться, то выгляжу, как ребенок, который нахватался в садике матерных слов и не понимает их значения.

— Не бойся, — отвечает Ванька. — Он больше тебя не обидит. Я не позволю.

Смотрю на него удивленно, и наши взгляды сталкиваются. Я смущаюсь и снова чувствую себя глупой гусыней, которая не может и трех слов связать, — как всегда в его обществе. Остаток пути мы идем молча.

В фойе меня встречает Суханкин.

Мы с Ванькой мешкаем у гардероба, не зная, как распрощаться.

— Ну ладно, увидимся. — Он улыбается, и я не хочу его отпускать. Суханкин подходит ближе.

— Настя! А я тебя жду.

Мне хочется повернуться и послать его куда подальше, а лучше просто молча дать подзатыльник. Кто дал ему право вести расследование Аринкиной смерти? С чего он решил, что может так просто получить мой номер телефона, явиться в институт, подходить ко мне и расспрашивать с таким видом, будто мы все тут подозреваемые, а он один умный в белом пальто стоит красивый? Больше всего бесит, что отшить его не получится — вызывает лишние подозрения.

Я замечаю удивленный взгляд, который бросает на него Ванька, и кричу:

— Подожди!

Ванька замирает. Господи, какая же я дура.

— Я хотела сказать… Что… — Что, блин? Дима стоит рядом и греет уши, я прямо вижу, как они увеличились и заострились. — Ты придешь на похороны?

— Конечно.

— Хорошо. Спасибо за твою поддержку.

Ну вы только гляньте на эту идиотку в мешковатой парке! С чего ты взяла, что он придет на похороны поддерживать тебя?

Однако мои слова не вызвали у Вани ни удивления, ни усмешки. Он обнимает меня за плечи одной рукой. На секунду моя щека прижимается к молнии на его пуховике.

— Пожалуйста, — говорит он. Отпускает меня и уходит, бросив на Диму вызывающий взгляд. Я готова танцевать от счастья, и мне теперь не страшен сам серый волк. Я чуть медлю — намеренно, показывая, насколько неважно для меня присутствие этого недоделанного следопыта, — потом поворачиваюсь с усталым вздохом.

— Что ты тут делаешь?

Он не выглядит смущенным. Он смотрит мимо меня. Слежу за его взглядом и вижу Ваньку, тот стоит недалеко от входа в буфет в компании одногруппников.

— Кто это был? — спрашивает он. Ха! Видали наглеж?

— Знакомый один.

— Твой молодой человек? — Суханкин наконец отводит взгляд от Вани и смотрит на меня. Я чувствую себя мухой, кружащей вокруг ленты-липучки на опасном расстоянии.

Как бы мне ни хотелось припечатать его, сказав гордое «да», приходится говорить правду:

— Нет.

Он усмехается:

— Ясно. Насть, я приехал просить тебя помочь. Вчера весь старый город перевернул, никто не знает толком, где живет этот Максим Назаров. Потом до меня дошло, что нужно просто выцепить его в институте. Ты же знаешь, в какой группе он учится? Можешь показать мне его? Даша скинула пару фоток, но подстраховаться не помешает.

«Подстраховаться ему не помешает! А я что должна делать? Привести его к аудитории и ткнуть пальцем в Макса?»

Я молчу, взывая к собственной дипломатичности.

— Я скажу номер его группы, но вычислять его придется тебе самому. Извини, но в этом деле я тебе не помощница. Если Макс не выходит на связь, значит, у него есть причины или он не хочет, чтоб его трогали. Его любимая девушка умерла, он не какой-то сосед по подъезду, он был ее парнем. И я могу его понять. Мне тоже очень хочется, чтоб меня просто оставили в покое!

Надеюсь, ты провел все аналогии? Метод дедукции должен быть вам знаком, мистер Шерлок.

Дима ничуть не смущен. Он прожигает меня взглядом и кривит губы в усмешке.

— А я, кажется, уже вычислил.

Он переводит взгляд в сторону буфета. Я поворачиваюсь и вижу Ваню с Максом, они тоже смотрят на нас. Макс выглядит злым и обеспокоенным.

— Это же он, да?

Они втроем не спускают с меня глаз — Макс, Ваня и Суханкин. Я словно под прицелом. Они все увидят, если я кивну.

— Вот иди к нему и спроси.

Разворачиваюсь и иду к гардеробу, на ходу стаскивая куртку. Суханкин догоняет и хватает меня за руку.

— Настя, — говорит он тихо, — я не пойму, откуда столько агрессии? Я думал, мы на одной стороне и ты тоже хочешь выяснить, что случилось с Аришкой.

Ах ты чертов манипулятор!

Выдергиваю руку и отдаю куртку гардеробщице.

— Не знала, что мы тут разделились на стороны. Если так, то я на своей собственной стороне, не впутывай меня в свои дела.

Так, кажется, я наживаю себе врагов с завидной скоростью.

Гардеробщица приносит номерок, сую его в сумку и добавляю:

— Извини. Я не хочу ничего выяснять. Пока я пытаюсь осознать, что моя лучшая подруга покончила с собой, что я теперь вынуждена как-то жить с этим. Может, позже я смогу что-то расследовать, анализировать… но сейчас мне не до этого.

Он кивает с улыбкой и отходит в сторону. Я иду к лестнице и краем глаза вижу, что он направляется в сторону Макса и Вани.

* * *

Поднимаясь по лестнице, понимаю, что на зачет я безнадежно опоздала. Звонок на пару прозвенел, видимо, еще до того, как мы с Ваней зашли в институт. Мы с Ваней. Какое занятное словосочетание. Интересно, что они скажут Суханкину. Макс видел Аринку в тот день или нет? По словам Даши, она ушла из дома около пяти вечера, а с Башни прыгнула в полночь. Что она делала все это время и где была — вот что мы все пытаемся понять. Восстановить последовательность событий. Пока ни на шаг не продвинулись. Я, конечно, кое-что знаю, но Аринка достанет меня и с того света, если расскажу.

Она ходила на свидание. На опасное и интересное свидание. Разумеется, не с Максом, потому это и было опасным. Но если Аринка видела цель, то мчалась на нее, как бык на красную тряпку. Она всегда смеялась над этим сравнением. «Я же Телец по гороскопу! Лучше сказать — телочка».

Подхожу к аудитории и понимаю, что зачет или еще не начался, или уже закончен — в коридоре слышна болтовня моей группы. С порога меня встречают приветственные возгласы. Я едва сдерживаюсь, чтоб не поморщиться.

— Зачета еще не было? — с надеждой спрашиваю я. Что бы ни происходило, но вылететь из института не очень хочется. Потому что один фиг придется сюда же и восстанавливаться.

— Был!

Марька и ее подружки загалдели одновременно, сверкая выпученными глазами.

— Всем автоматом!

— Из-за Авзаловой!

— Сказала, мол, вам и так нелегко, ребятки!

— И тебе тоже поставила.

Марька тщетно пытается всех успокоить и орет громче остальных. Я сажусь на пустую парту позади них. На соседнем ряду немногочисленные мальчишки нашей группы играют в карты.

— Насть! — Чуркиной наконец удалось всех перекричать. — Тебя Мазитов вызывал. Секретарша просила передать, чтоб ты шла к нему в кабинет, как только появишься.

Ну началось.

Мазитов Ринат Амирович, замдекана по воспитательной части.

Первый в Аринкином списке.

Перед глазами всплывает блокнот в черной обложке, перетянутый резинкой. И имена на страницах, написанные Аринкиной рукой.

— У нас еще есть пары?

— Лекция по статистике, и все, — отвечает Марька. — Ты слышала, что я сказала? Иди к Мазитову.

Или Мазитов придет за тобой.

Я невольно хмыкаю, поднимаюсь и иду к выходу.

С Мазитовым Аринка познакомила меня в начале октября. Мы с ней тогда уже, что называется, в десны лобызались и ходили как приклеенные. Она все больше узнавала о моем горьком прошлом, а я все глубже погружалась в ее тайны. Мазитов был одной из них.

Деканат, как и вся административная часть института, находится на втором этаже. Я не очень тороплюсь, спускаясь по лестнице. Пусть до звонка останется как можно меньше времени, чтоб у меня был повод сбежать.

В просторной приемной деканата посередине стоит стол секретарши, направо и налево — две массивные двери, напротив друг друга: за одной сидит декан нашего факультета, за второй — его замы. Их два: по воспитательной части и по учебно-методической. Но второй зам в основном обитает в своей учебной аудитории, так что просторный кабинет остался полностью в распоряжении Мазитова.

Вяло объясняю секретарше, по какому поводу явилась. Она кивает в сторону левой двери и снова погружается в монитор компьютера. Выжидаю паузу после короткого стука и захожу.

Ринат Амирович сидит за столом и не торопится обращать на меня внимание. Меня всегда бесила эта гиперважность в его манерах. Наверное, это характерная черта всех молодых преподов.

Его считают приятным на внешность. Это я не так давно узнала. На мой вкус — излишне слащав, да и черты лица ярко национальны — круглая голова, широкие скулы, раскосые глаза, которые придают выражение извечной усмешки, пухлые губы. Бабуля, будь она жива и повстречай его, назвала бы брыластым. Но девчонки на курсе хихикали и шутили на его счет, бойко вели с ним диалог, когда он заходил с каким-нибудь объявлением. Он не стеснялся, было видно, что ему не в новинку купаться во внимании юных студенток. Но я на дух не перевариваю подобных липких типов. Аринка тоже, но она уверяла меня, что «Амирыч», при всем своем раздутом самомнении и повадках кота, добрый и отзывчивый. Убедиться в этом мне пока не пришлось.

Наконец он поднимает на меня взгляд, тепло улыбается, но я вижу только хитрую ухмылку, к тому же успеваю заметить, как глаза его скользнули по моей груди, обтянутой черной водолазкой.

— А-а, Настя Нагаева! Ну проходи. Кофе?

Когда Аринка привела меня к нему знакомиться, мы тоже пили кофе. Это было, когда она начала посвящать меня в свои планы.

На большой перемене, между второй и третьей парой, мы, выйдя из аудитории, спускались по лестнице. Я думала, что мы идем вниз в буфет или в столовую, как обычно, однако на втором этаже Аринка меня затормозила.

— Сегодня мы приглашены на кофе-брейк в более интересное место.

Она потащила меня по этажу мимо кабинетов кафедр и бухгалтерии.

— Тебе в деканат, что ли, надо?

— Да, и тебе тоже.

— Зачем?

— Хочу тебя кое с кем познакомить.

— Кого я, по-твоему, не знаю в деканате?

Я начала психовать, потому что, во-первых, собиралась перекусить на перемене, а во-вторых, ненавидела эту манеру Аринки — хихикать и, ничего не объясняя, куда-то меня тянуть. Подобные эскапады не всегда были такими уж интересными, как Аринка пыталась обставить: мы то выискивали Макса, то курили в туалете старого корпуса, то изучали расписание старших курсов, потому что Аринке, видите ли, захотелось попасться на глаза очередному симпатичному старшекурснику.

Приемная пустовала — у секретарши был обеденный перерыв. Аринка направилась к левой двери и коротко и громко постучала.

— Что за игривый перестук, — проворчала я, подумав, что Аринке в искусстве флирта равных нет — она даже в дверь стучится кокетливо.

Мы вошли, Аринка захихикала и протянула:

— Здра-а-асьте! Можно?

Знаю я эту улыбочку диснеевской принцессы.

— А-а-а, вот и Ариночка! Проходите.

Мазитов, чуть помедлив, поднял-таки свою пятую точку и вышел из-за стола.

— Будете кофе, девочки?

Девочки уселись за длинный стол, располагавшийся перед столом Амирыча, он щелкнул кнопкой электрического чайника, и пока вода грелась, они с Аринкой разговаривали обо всякой ерунде. Я помалкивала, сидела на краешке стула и чувствовала себя крайне неуютно.

Мазитов расспрашивал об учебе, о преподах, Аринка отвечала и не стеснялась в выражениях, давая учителям ироничные и порой даже грубые характеристики. Мазитов довольно смеялся. Когда закипел чайник, он сделал нам по кружке растворимого кофе, бросил в него рафинад, пальцами выудив куски из замызганной сахарницы. Я к своему кофе не притронулась. Заметив это, он обратился ко мне:

— Не стесняйся, кукла, кофе у меня хороший, дорогой!

Сто пятьдесят рублей? Хороший кофе растворимым не бывает. Для приличия пришлось сделать маленький глоток, я сразу ощутила, как пыль мексиканских дорог осела у меня во рту.

— А куклу, кстати, зовут Настей! — встряла Аринка. — И она моя лучшая подруга!

Произнесено это было таким авторитетным тоном, словно Аринка хотела дать понять, какой вес я имею в этом мире. Здравствуйте, я кукла — лучшая подруга Арины Авзаловой.

К слову, я не в восторге от этой характеристики — кукла. Почему-то уже несколько человек с курса, в том числе и Аринка, так меня называют. Когда я спросила, с какой стати, то Аринка ответила, что я лупоглазая и волосы у меня блестящие и плотные, словно я в парике. Тут же последовал вопрос, каким шампунем я пользуюсь. Волосы всегда были предметом моей гордости и Аринкиной зависти. Я обычно просто называла марку средств, что стояли у меня в ванной, не вдаваясь в детали, что в мои волосы вбухана половина стоимости «однушки» в Арслане. Два года регулярного биоламинирования и кератинового восстановления — вот и весь секрет. Скоро, впрочем, волосы потускнеют, начнут пушиться от влажного воздуха, а от постоянной сушки феном мне обеспечены секущиеся концы.

— Так что, Ринат Амирович, если вдруг меня не будет, можете смело обращаться к ней! — торжественно закончила Аринка. Мазитов смотрел на меня с любопытством. Пытаясь скрыться от его взгляда, я сделала еще один глоток черной бурды.

Через несколько минут, незадолго до звонка, мы попрощались — Аринка весело и с прибаутками — «до встречи, милый человечек», я же сдержанно кивнула, — и ушли. В коридоре я остановила подругу, полная решимости узнать, что связывает ее с этим скользким типом.

Аринка улыбнулась уже другой, немного усталой улыбкой. Подобную метаморфозу я наблюдала не раз: вот она флиртует со старшекурсником, прикрывая глаза и выпуская ямочки на щеки, вот — мило дуется на Макса, вот — чуть насмешливо и важно общается с девчонками на курсе, смотрит с презрительной ухмылкой на Женечку Лебедеву. И только когда мы наедине, а наедине мы с ней можем быть и в толпе людей, Аринка снимает эти маски и становится собой. Разной: злобной, отчаянной, эмоциональной, и очень часто — усталой и несчастливой. Это все не то, чего я хочу на самом деле — вот что говорит ее вид в такие минуты. Первое, что я поняла о ней с момента нашего знакомства, которое практически сразу переросло в дружбу, — она скрывает от всех свой острый ум и наблюдательность. В этом мы с ней похожи, как мне хочется думать. Второе — она почти всегда притворяется. И даже я не уверена, в какой момент она врет, а в какой — говорит искренне.

Коридор почти пуст — на административном этаже редко шарахаются студенты, тем более сейчас вот-вот должен прозвенеть звонок.

— Он мне нужен, — ответила Аринка на мой вопрос. — Насть, я хочу перевестись на бюджет.

Это невозможно. На нашем отделении всего пятьдесят бюджетных мест, и они распределяются по всем пяти курсам. На бюджет попадают либо через высокие вступительные баллы, либо через огромную взятку. Причем взятка — более реальный вариант.

Я смотрела на Аринку и хмурила брови:

— Что, проблемы у родителей? Денег нет на обучение?

Она взглянула на меня снисходительно:

— Денег у нас никогда нет, но я не из-за родителей хочу. Пусть платят. Мне. Сто двадцать тысяч в год — круто, а? Почти пол-ляма отложу к концу пятого курса.

— Зачем? — потрясенно спросила я и тут же осеклась от глупости собственного вопроса. Аринка рассмеялась и не стала отвечать. Мы молча пошли по коридору. У выхода на лестницу, прежде чем нырнуть в шумный поток шатающихся студентов, я снова остановила ее:

— А как Мазитов тебе в этом поможет?

Аринка снова нацепила насмешливую улыбочку, но я знала это выражение отчаянной решимости, мол, плевать, а я вот так вот сделаю!

— Н, я помогу ему, а он — мне!

Я схватила ее за руку:

— Ты с ним спишь?!

Аринка посмотрела на меня восхищенно и рассмеялась. Видимо, ее приятно удивило, что я могу говорить на такие щекотливые темы откровенно и не жеманничая.

— Нет, и надеюсь, до этого не дойдет!

Мы пошли на пару, и там на одной из задних парт Аринка шепотом рассказала мне, что Мазитов — сын одного старого приятеля ее отца, что отец Аринки и отец Мазитова когда-то вместе работали на заводе. Родители Аринки знали, что Ринат сейчас — важное лицо в институте, но попросить как-то пропихнуть дочь на бюджет им не позволяла гордость. Об этом Аринка говорила с презрением и ненавистью. Когда она узнала, что у ее собственных родителей есть такие полезные связи, то устроила им истерику и скандал, а потом сама пошла к Мазитову представляться и знакомиться. Пока они просто болтали и несколько раз пили кофе.

— По-моему, я ему нравлюсь, я его забавляю, — говорила Аринка. — Он сам пишет эсэмэски, мол, приходи посплетничать. Может, ему нужна инфа о преподах или о студентах. Не знаю. Но ему явно хочется, чтоб наше общение продолжалось. Надеюсь, тот факт, что наши родители дружат, удержит его от желания меня трахнуть.

На языке так и крутился вопрос: а если нет, ты согласишься? Но я промолчала. Спросила только, как она собирается просить его о такой огромной услуге, как перевод на бюджет, и что даст взамен. Но Аринка только пожала плечами. Тогда она не посвятила меня в свои планы.

Пока Мазитов возится с чайником и чашками, я продолжаю стоять как вкопанная. Он предложил мне присаживаться, но желания рассиживать с ним за одним столом, мирно попивая кофеек, у меня нет.

Повернувшись, он обращает внимание на мой суровый вид, и ухмылочка сползает с его лица. Он повторяет приглашение садиться и даже немного отодвигает стул. Но я и шага не делаю. Дверь, ведущая обратно, в приемную, так близко к моей спине, что я могу на нее опереться.

— Спасибо, я постою, — отвечаю я с каменным лицом. — И кофе тоже не буду. Я не пью растворимый.

Вот так тебе, козел. Сам давись своей мерзкой жижей, мня себя эстетом. Купил банку кофе чуть дороже двухсот рублей и думаешь мнить себя аристократом?

Мазитов неуверенно ставит кружку на стол, все еще предлагая ее мне. Вторую он держит в руках и садится в кожаное кресло — на свое место.

— Ну ладно, — наконец выдавливает он. — Ты расстроена, это видно. Я тебя понимаю. Ужасное происшествие. Из-за чего она?..

«Из-за чего она выбросилась с Кричащей Башни, упала на землю, в снег, с двенадцатого этажа? Разбила свое красивое тело в лепешку, переломала кости, проломила череп? Договаривай, трус».

Вслух я ничего не говрю и только пожимаю плечами.

— Ну ладно, — повторяет он. — Когда похороны?

— Завтра.

— Мм.

Видно, что ему не по себе в моем присутствии, и, если честно, я сама не знаю, чего добиваюсь своим поведением оскорбленной леди. Еще одного врага?

— У нее проблемы с учебой, что ли? Были? — спрашивает он между глотками. Я качаю головой. — А у тебя как?

— Все в порядке, спасибо. Сегодня вот зачет получила автоматом.

— Молодец. Молодец.

Он отпивает кофе и замолкает. Я продолжаю стоять у порога, мечтая уйти куда-нибудь подальше от этого человека в костюме с двубортным пиджаком темно-синего цвета. Председатель колхоза, ей-богу.

Глядя, как он нервно перебирает на столе бумажки, и слушая, как бормочет свое «ну ладно, ладно», я решаю ему помочь.

— Ринат Амирович, — говорю я, стараясь, чтоб голос звучал спокойно и твердо. — Вам не о чем волноваться. Аринкины тайны умерли вместе с ней.

Он на секунду замирает. Оставляет в покое бумажки, медленно отодвигает кофе и поднимает на меня взгляд. Глядя в эти черные бусины, я понимаю, что зря выдала свой спич. Его глаза наполняются ненавистью. Уголки губ опускаются вниз, придавая щекастой физиономии вид злобного клоуна. Он встает, обходит стол и, приближаясь ко мне, говорит, медленно и тихо:

— Беспокоиться? А я ни о чем и не беспокоюсь.

Его лицо буквально упирается в мой нос. От него пахнет ментолом и дешевым мужским шампунем.

— Ты кем себя возомнила, девка? — Его шепот ядовитой змеей проскальзывает в уши и заползает в мозг. — Угрожать мне вздумала? Беспокоиться! Это ты должна беспокоиться, что я по щелчку, — он прищелкивает пальцами у моих глаз, как цыганка во время танца, — выкину тебя не только из института, но и из города! Даже заикаться не вздумай, поняла? Забудь все, что тебя связывало с Авзаловой! Она была той еще штучкой, но и на нее, как видишь, нашлась управа. А с тобой, кукла, и возиться не будут.

Интересно, что это значит? Кто эти некто, которые «не будут» со мной возиться?

Я чувствую, как промокла ткань водолазки под мышками.

Он отстраняется, и губы его все больше кривятся в злой гримасе. Я вижу, как они трясутся. Я знаю, что он испуган. Почти так же, как и я.

— Пшла вон.

Я разворачиваюсь и дрожащими руками берусь за ручку.

— Стой. — Он упирается в дверь рукой так, что я не могу ее открыть. — У вас там были проблемы с какой-то первокурсницей.

«У нас были проблемы? А мы-то с Аринкой думали, что проблемы у тебя!»

— Как ее зовут?

Перед моими глазами начинают переворачиваться страницы Аринкиного блокнота.

— Цуркан Аня, — отвечаю я.

— И что там с этой Цуркан?

— Аринка со всем разобралась, — вру я, мечтая только об одном: выйти отсюда.

— Будем надеяться.

Он опускает руку, и я пробкой вылетаю в приемную. Не обращая внимания на удивленную секретаршу, выбегаю в коридор и мчусь к лестнице.

Это моя третья встреча с Мазитовым Ринатом Амировичем. Я имею в виду, близкая встреча, не считая те, когда он заходил к нам в аудиторию сделать какое-то объявление. Первая — когда Аринка привела меня к нему знакомиться. Вторая — один из самых жутких моментов в моей жизни. Хуже даже, чем эта, третья. Настолько ужасная, что я мечтаю о ней забыть.

Глава 6

На последнюю лекцию в сегодняшнем расписании я наконец-то прихожу вовремя. Аудитория набита под завязку, но я без труда нахожу место — услужливая Марька, оказывается, заняла для меня половину парты.

Курс шумит, смеется и громко обсуждает сессию и предстоящие праздники. Когда я вошла сюда минуту назад, большая часть народа, как и вчера, смущенно примолкла, но тишина не была уже такой глубокой и почтительной. Чужая смерть — это всего лишь напоминание, что нужно торопиться жить и радоваться каждой минуте.

Окидываю взглядом однокурсников, пока Марька безуспешно пытается выяснить, зачем я понадобилась Мазитову. Отвечаю невпопад какую-то ерунду, занятая своими мыслями. Когда я бежала сюда, в другое крыло корпуса, из кабинета замдекана, то в моей голове промелькнуло несколько возможных выходов: первый, самый отчаянный, — пойти к кому-то повыше (моя мятущаяся душа даже ректора представила) и рассказать, что Мазитов мне угрожает, шантажирует, и объяснить почему. Тогда я подставлю Аринку, хотя, возможно, все же удастся приврать и обстряпать все так, что мы обе останемся в белом. Есть, конечно, Аня Цуркан, и я в страхе соврала Мазитову: она на самом деле ни черта не решенная проблема, но может, удастся заполучить ее как союзницу? Ерунда, какой ректор встанет на сторону несчастных первокурсниц, ставя под удар репутацию замдекана и вуза в целом? Нас тихо сольют на ближайшей сессии или вовсе осудят за клевету.

Второй возможный вариант — уйти самой из этого дурацкого института. Я ненавижу экономику, ни черта в ней не понимаю и считаю эту сферу деятельности самой скучной. Но в Арслане всего два вуза: наш, технолого-экономический, и второй, «педюшник». В принципе, а почему бы и нет? Цена обучения там наверняка ниже, пошла бы на какой-нибудь филологический: читать я люблю, английский хорошо знаю, испанский начала изучать, перед тем как все рухнуло. Перевестись — и дело с концом. Даже в рамках крошечного провинциального городишки можно начать все заново. Я бы сразу покончила и с Аринкиными тайнами, и с Мазитовым, и с Максом. Одно «но»: мой придурок-папаша не согласится. Он промониторил все специальности обоих вузов и пришел к выводу, что экономика и бухучет из них самая перспективная, и только за это он согласен платить. Ха, а год назад собирался отправить меня в МГИМО, лицемерный ублюдок.

Сижу и мысленно проговариваю диалог с отцом на тему моего перевода. Я не говорила с ним полгода и собиралась не разговаривать всю оставшуюся жизнь. Но что поделать, планы меняются. Ладно, может, Мазитов перебесится, успокоится и забудет обо всей этой дрянной истории, о нашем участии в ней, об Аринкиной смерти…

Звенит звонок, курс притихает и садится на места, но ненадолго: препода все еще нет. Марька протягивает мне шоколадный батончик. Я смотрю на «КитКат» и понимаю, что не ела со вчерашнего дня. Благодарю Марьку и разрываю обертку. Марька улыбается, довольная оттого, что ее жест пришелся кстати.

Вот что ей тоже от меня надо? Не верю в искреннее сопереживание, хоть убейте. Искоса поглядываю, как она листает лекционную тетрадь. Симпатичная, ей даже к лицу эти десять (или сколько, пятнадцать?) килограммов лишнего веса. Придают такую приятную полноту. Чистая кожа — редкость для промышленного региона, где нефтебаза стоит в черте города, округлые щечки, большие серые глаза — даже слишком большие, что называется, навыкате. Пострижена только нелепо — то ли каре на ножке, то ли отросшая стрижка под мальчика, и одевается стремно. Причем всегда ходит в одном и том же: широкая блуза с орнаментом и затертые джинсы, огромный тряпичный рюкзак — недохиппи какая-то, ей-богу. Но самое ужасное в ней то, что она есть в Аринкином списке.

Перед глазами снова бегут страницы.

Мазитов Ринат Амирович

Эмма Свиридова (художница)

Марина Чуркина

Дима Суханкин

Ваня Щербаков…

Марька об этом, понятно, не знает. Но у нее должно хватать причин, чтобы, мягко говоря, недолюбливать Аринку, ну и меня как ее неразрывную часть.

Мы с Аринкой никогда не были приятными особами, если дело не касалось противоположного пола. Мне-то в принципе по барабану, кого обливать холодом, но вот Аринка была милой исключительно с парнями. На девчонок она в лучшем случае не обращала внимания.

На первом же знакомстве студсовета с первашами Аринку благодаря ее бойкости, смазливости и тому, что она успела познакомиться с приличной частью старшекурсников, назначили старостой всего потока и одновременно старостой нашей группы. Марьку это сильно обидело. Позже проявились ее лидерские замашки, она не раз старательно упоминала, что была старостой на протяжении всей учебы в школе и не прочь проявить свой организаторский талант и тут, в институте, хотя бы в рамках группы. Нет, она не пыталась подвинуть Аринку — кишка тонка, Марька старалась к нам притереться, подружиться. Как-то раз она откровенно заявила, что у старосты должен быть зам и она рада предложить свою кандидатуру. На что Аринка, смеясь, заявила, что ее единственным замом по жизни являюсь я, Настя Нагаева. В общем, все попытки Марьки подружиться с нами наталкивались на колкости и насмешки.

Посему я сижу и задаюсь вопросом: какого черта ей от меня надо? Чтобы я как официальный Аринкин представитель передала ей должность старосты?

Радостный щебет стоит вокруг Жени Лебедевой. Эта девица считает себя Аринкиной соперницей. Как и все, вначале она пыталась с ней подружиться («красавицы должны держаться вместе»), за что была высмеяна Аринкой и послана подальше. После чего Женя объявила нам холодную войну и всюду пыталась перейти Аринке дорогу. Выбила себе место старосты своей группы, окружила себя «фрейлинами» (королеве, мол, положен двор), мило щебетала с мальчишками и копила поклонников. Но Аринке она все равно всегда и во всем проигрывала: с обязанностями старосты не справлялась и вечно косячила, училась посредственно, подруги о ней сплетничали, а в коллекции поклонников не было ни одного по-настоящему ценного экспоната (как мы думали до поры до времени). Но на вид она и впрямь была симпатичной: блондинка со стройной фигурой, наряженная в стильные шмоточки.

Нахожу ее в кругу товарок, и мой внутренний монолог осекается: сегодня Женя выглядит на удивление плохо. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице нет косметики, отчего оно кажется голым, будто кожу содрали. Она надела джинсы и простой свитер с вытянутыми локтями. Несмотря на бойкую болтовню своих подружек, она сидит молча, будто не с ними, и, кажется, погружена в какие-то нелегкие думы. Что это с ней? Неужто печалится об Аринке?

Женя поднимает глаза и ловит на себе мой взгляд. Тут же испуганно краснеет и практически ложится на парту, скрываясь от взгляда за спины других девчонок.

Я уже не раз замечаю за ней эту странную реакцию. С чего бы ей меня бояться? Думает, что я начну ее обличать в ненависти к умершей Аринке? Ну, к счастью для Жени, Аринка только смеялась над ней и никогда не воспринимала как серьезную соперницу.

Преподавательница возвращается, и все разочарованно замолкают. На лекции мне сосредоточиться не удается, мысли мечутся от Мазитова к Женечке, от Вани к Суханкину и всякий раз замыкаются на Аринке. Поведению Жени я очень быстро нахожу единственное объяснение и решаю проверить его.

После лекции, едва прозвенел звонок, я хватаю вещи и быстро выхожу из аудитории, на ходу запихивая тетрадку в сумочку. Марька все еще упаковывает в пенал свою многочисленную канцелярию, и у нее нет возможности меня догнать. В коридоре я встаю у двери, притаившись за одной из створок, и пропускаю однокурсников, сама оставаясь незаметной. Едва в проходе показывается Женин свитер молочного цвета, хватаю Лебедеву за рукав и вытаскиваю из-под защиты фрейлин. Она возмущенно ойкает, но потом видит меня и осекается. Фрейлины секунду стоят в замешательстве, но быстро принимают ожидаемое решение: бросить свою королеву на произвол судьбы. Ах, как же приятно думать, что я — судьба и сейчас буду учинять произвол.

Мы стоим напротив друг друга, я все еще сжимаю в горсти рукав ее свитера. Она находит в себе силы возмутиться:

— Ты что, совсем того? — и выдернуть руку из моих цепких лапок. — Что вытворяешь?

— Поговорить с тобой хочу, — спокойно отвечаю я. Лебедева округляет глаза и как будто оседает.

— О чем это? — Голос слегка хрипит, и ей приходится кашлянуть.

— Что ты знаешь об Аринкиной смерти?

Мой вопрос словно ударяет ее по лбу — она отшатывается. В какой-то момент мне кажется, что сейчас Женечка поскачет от меня, как испуганная газель, заслышавшая в зарослях поступь львицы-охотницы. Но ни наш институт, ни даже этот город не похож на бескрайнюю саванну, так что бежать ей некуда. До нее это постепенно доходит, и она приближается ко мне, сверля тревожным взглядом. Пытается понять, как много правды мне известно.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что ты видела ее в тот день, в воскресенье. Так ведь? Ты что-то знаешь, и я хочу знать, что именно!

Плохо, Настя, ой как плохо! Мы же с тобой полпары этот диалог репетировали и договорились, что не будем швыряться неопределенностями вроде «ты что-то знаешь», иначе она поймет, что это не более чем предположение.

Но, кажется, Женин умишко не способен к аналитическому мышлению, по крайней мере, в данную минуту. Она бледнеет так сильно, что приходит мой черед пугаться — вдруг она сейчас рухнет в обморок? И мне придется тащиться в медпункт аж на первый этаж.

— Я… я… — лепечет она еле слышно, — ничего не видела. Я не могу ничего сказать. Пожалуйста. — Ее голос звучит умоляюще и, что самое странное, искренне. — Пожалуйста, оставь меня в покое.

Она пятится назад, словно желая убедиться, что я не брошусь на нее с победным криком, и через пару шагов разворачивается и уходит нетвердой походкой.

«Пожалуйста, оставь меня в покое» — так и шелестит в моих ушах. Она сильно испугана, и мне ее даже жаль. Я, кажется, знаю, что она видела, но выбить из нее подробности не помешает. Ей все равно негде скрыться, так что я еще вернусь, Женечка Лебедева.

Как же круто ощущать себя угрозой.

* * *

Когда я прихожу домой, то время уже приближается к четырем часам.

Мамы нет, может, ушла в магазин, может, к соседке. Переодеваюсь в спортивный костюм, перешедший в разряд домашней одежды, натягиваю на голову тонкий капюшон — в квартире снова ужасный дубак. Ловлю отражение в зеркале и нахожу, что оно трагикомично: к капюшону серой спортивной кофты пришиты длинные заячьи уши, нежно-розовые внутри. Глядя на собственный образ, думаю, что он отражает теперешнюю суть: меня как будто вывернули наизнанку: из девушки с душой ребенка я словно превратилась в уставшую, потрепанную судьбой сорокалетнюю разведенку с внешностью тинейджера.

Ставлю на плиту чайник и сажусь на любимое место у окна — то самое, где я сидела, замахивая рюмки, пока тело Аринки остывало в снегу у подножия Кричащей Башни. Это было позапрошлой ночью, а кажется, что прошла вечность.

Макс с фингалом, Дашка и пропавший дневник, свадебное платье, курьер в красной вязаной шапке, Ключница, баксы, кольцо с бриллиантом, Аринкин список… Эта круговерть событий как будто затмевает взор и никак не дает мне разглядеть главное: Аринка умерла. Бесконечные встречи, загадки, вопросы отвлекают меня от самого важного: я просто не могу осознать, что ее нет, все кончено. Что я — снова! — выбита из привычного русла и выброшена куда-то за его пределы.

Время самых коротких дней в году. Мы постоянно бродим в темноте, в лучшем случае — в сумерках. Буквально два дня назад Аринка — живая, радостная и полная надежд! — вышла из дома и отправилась на свидание. Они должны были встретиться на аллее у Вечного огня — Свечки, как его называют местные. Что было потом, я точно не знаю. Она не писала мне эсэмэски, а звонить во время свидания ей, видимо, было неудобно, да я и не ждала. Самое важное мы всегда обсуждали лично.

Я предполагала, что мы встретимся в понедельник, она поделится со мной впечатлениями, мы сдадим зачет и примемся обсуждать планы на Новый год.

Намечалась большая вечеринка — других форматов празднования Аринка не признавала. Я тоже ждала этого вечера — мы должны были собраться у Ваньки. Не только мы вчетвером, но и большая компания их друзей. Никогда раньше я не была дома у Ваньки, меня охватывал приятный трепет от перспективы провести новогоднюю ночь в его доме и его компании. Рядом с ним. Предстояли приятные хлопоты — мы с Аринкой составляли меню, рассчитывали деньги, должны были приехать с утра к нему и заняться приготовлением салатов. Весь день хозяйничать на его кухне! Даже если в компании и были другие девчонки — разве превзошли бы они наши позиции хозяек праздника? Мы отвечаем за сервировку, за горячее, знаем, где взять чистые тарелки…

Я представляла, как Ванька заметит меня, покоренный моим аристократизмом и глубиной внутреннего мира.

Мой отец говорил, что аристократизм у меня в крови. Шутил, что таких, как я, в революцию расстреливали за один лишь излом бровей. Я же не вижу в себе особого изящества. По-моему, во мне пара килограммов лишнего веса, ноги коротковаты и форма глаз далека от идеала. Всегда мечтала быть повыше своих ста шестидесяти трех сантиметров и весить не больше пятидесяти. Волосы, конечно, моя гордость — темные, густые, да и на свою мордашку в зеркале мне в основном приятно смотреть: карие глаза, пусть и не идеальной формы, но достаточно большие, округлые (невольно вспоминаю Мазитова и его обращение — кукла!), нижняя губа заметно толще верхней, отчего кажется, что я всегда чем-то обижена. Аринка говорила, что это мило.

Мечтаю и снова ухожу из реальности. Теперь Новый год я встречу дома, в компании матери, соседки и ее пятнадцатилетнего сына, который будет пялиться на мою грудь и переключать канал на какой-нибудь «Матч ТВ».

Пытаюсь сосредоточиться на Аринке, ее смерти и принятии, но мысли скачут, начинает свистеть чайник и вдобавок звонит телефон. Марька.

— Настя, привет! Ты чего так быстро из института убежала? — застрекотала трубка. — Мы с девочками хотели кое-что обсудить. Можно мы к тебе придем?

Невольно окидываю взглядом нашу убогую квартиру и понимаю, какой диссонанс случится у девчонок, приди они сюда. Они привыкли думать, что я девочка из состоятельной семьи. Осколки былой роскоши в виде норковой шубки (когда я однажды явилась в ней в институт, это вызвало столько ахов и восторга, что Аринка со слезами на глазах умоляла больше никогда ее не надевать), последнего — пока еще! — айфона, платьев от дизайнеров, чьи имена мои одногруппницы слышали только в зарубежных фильмах, создавали приятную для меня иллюзию. И она улетучится, как только они увидят, в какой обшарпанной клетушке я живу.

— Нет! — торопливо выпаливаю в трубку. — Я… мне сейчас неудобно. Скажи, в чем дело.

— Мы думаем, нужно скинуться на венок от группы.

Венок. Это такой овальный круг с ядовито-яркими искусственными цветами. Это, по-вашему, нужно Аринке в день ее похорон? Глупцы. Аринка бы хотела, чтоб ее чествовали винишком и дискотекой. Может, лучше скинемся на «Мерло»?

— Хорошо. Завтра принесу деньги.

— Я уже ходила в похоронное бюро возле моего дома, там венки есть за тыщу рублей. Со всей группы это всего по полтиннику. И можно купить живую гвоздику — каждому по цветочку. В конце, на кладбище, когда уже гроб закопают, мы всей группой подойдем и положим на могилу.

Похоронное бюро, гроб, кладбище, закопают… От этих слов меня затошнило — в физическом смысле, и одновременно захотелось визжать. Только Марька с ее организаторским цинизмом могла додуматься узнать цены на венки в ближайшем похоронном бюро и придумать собственную церемонию на кладбище.

Я молчу, и Марька воспринимает это как почтенное внимание с моей стороны, продолжая высказывать свои идеи. Хорошо, что они не пришли, — скажи она это лично, я бы, наверное, ее треснула, и не раз.

Она уже староста, и ей не нужно для этого ничье благословление. Она выдает зачетки, она договаривается с преподами об автоматах для нашей группы, она собирает деньги на цветы для Аринки. Представляю, с каким удовольствием она ее хоронит.

«Хочешь быть замом, Марин? — звенит в моих воспоминаниях голос Аринки. — А я хочу новую юбку! Уже присмотрела, в Фабрике, всего-то полторы тысячи!»

Наверное, в мечтах Марьки в этой юбке Аринку и похоронят.

— Ладно, хватит! — останавливаю я ее довольно грубо. — Раз так охота — покупай этот чертов венок! Сколько надо я отдам!

И бросаю трубку. Думаю, Марька разочарована, что я не приняла ее оливковую ветвь. Кажется, я продолжаю копить врагов.

Думаю о Марьке, ее желании быть старостой и вспоминаю, что у Аринки кроме дневника был ежедневник для «старостных дел»: список группы с адресами и телефонами, имена и номера кабинетов преподавателей, темы семинаров и курсовых. Похожий был и у Марьки. Правда, она хвалилась, что его ей привез отец из Москвы. Под каким-то предлогом порывшись в ящиках приемной деканата, Аринка выяснила, что отец Чуркиной — большая шишка на местном нефтяном заводике и что семья у них довольно богатая. Когда Марька в очередной раз намекнула, что хочет быть Аринкиным замом, та прямо ответила: негоже, мол, что у будущего зама есть кожаный блокнот не меньше чем за тысячу рублей, а у самой старосты нету. На следующий день Марька притащила Аринке ежедневник. Та фыркала, что ей не нравится цвет обложки. Вопрос с замом старосты оставался открытым.

Когда приходит мать, я понимаю, что в ее присутствии я просто не знаю, куда себя деть. Пока она готовила ужин, я мыла голову, смотрела в телевизор и всячески бездельничала. Из прострации меня выдернул мобильник — он затренькал, заставив меня вздрогнуть. Номер на экране мне не знаком.

— Алло?

Трубка тихо дышит мне в ухо.

— Алло!

— Настя, привет… — раздается далекий незнакомый голос.

— Кто это?

— Женя Лебедева.

Ага, не выдержала мятущаяся душа.

— Мы можем встретиться?

— Зачем? — говорю я.

— Надо кое-что рассказать. В общем, да, я видела Авзалову в тот день.

Мне даже не пришлось ее прессовать.

* * *

Женя назначила встречу в «Ямочках» — дешевой пиццерии, которая располагалась в длинном доме, соседствующем с Кричащей Башней. Рядом находился боулинг-клуб — одно из самых популярных мест у местной молодежи, аллея со скамейками, где тусовались те, у кого не было денег на боулинг, в общем, оживленное место города. Хочешь приключений — иди на Свечку.

Тень Кричащей Башни, кажется, накрывает весь район, и я затылком чувствую ее присутствие, когда вхожу в пиццерию.

Здесь серые стены, разрисованные ярко-красными губами, растянутыми в улыбке, диванчики, обшитые дешевым дерматином, три вида пиццы, посуда из «Икеи» и самообслуживание.

Мне не хочется тратить последние карманные деньги на порошковый чай и черствый кусок пиццы, поэтому, бросив взгляд в сторону витрин с закусками, я прохожу в зал — Лебедева уже ждет меня за столиком у окна. Хороший выбор, будь мы подругами, которые собираются сплетничать и хихикать. Но мы не подруги и сидеть будем, как на арене: уже вечерело, а прямо за окном открывается вид на площадку перед Вечным огнем и аллею. Если увидит кто из знакомых — потопнем в вопросах.

Сажусь напротив Жени и нахожу, что наша Барби выглядит отвратительно. Где старательная укладка и ободок с розовым бантиком? Блузка с расстегнутой верхней пуговкой и мини-юбка? Женя в том же наряде, в котором была в институте: джинсы и растянутый бежевый свитер. Волосы собраны в небрежную косу, перекинутую через плечо, похожую на колос из-за выбившихся прядей, торчащих во все стороны. Да, Лебедева перестала быть гламурной блонди, но теперь хоть похожа на живую девушку — милую в своей простоте.

Перед ней стоит белая чайная пара, из чашки выползает веревочка от пакетика. Самого чая почти не осталось, видимо, она пришла значительно раньше назначенного времени. На мое прибытие она реагирует нервным вздохом, как спортсмен, которому объявили, что подходит его очередь прыгать с вышки.

— Привет, — говорю я довольно миролюбиво. Жене от меня не отделаться, я уверена, что расколю ее, поэтому не вижу смысла давить с самого начала. Пусть немного расслабится, думая, что я ей друг. — Как дела?

Она быстро глотает осадок из кружки и смотрит на меня настороженно.

— Привет. Хорошо. Ты как?

Я пожимаю плечами.

— Завтра похороны, — говорю. — Ты пойдешь?

— Да, конечно. Все наши идут.

В первый момент я хочу возразить, что вряд ли соберется весь курс, но потом осекаюсь, думая: почему бы и нет? Что там курс — пол-института наверняка соберется. Это же Аринка. Скромные тусовки не для нее.

Женя медлит, болтая пакетиком в пустой кружке.

— Ну, — перехожу я к делу. — О чем ты хотела поведать? Я вся внимание.

Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться ей и ее глупым тайнам в лицо.

— Ты знаешь, где была Авзалова в тот день?

Я раздумываю, как лучше ответить, чтобы не спугнуть.

— Ну, допустим, имею кое-какие соображения.

— Тогда ты меня поймешь. — Женя поднимает на меня взгляд, и я немного теряюсь от холодной пустоты, поселившейся в ее глазах. — Я ни одной секунды не жалею, что она умерла. Будь уверена — как только ее закопают, я приду ночью на кладбище и станцую джигу на ее могиле.

Между нами повисает молчание. Не выдержав тяжести взгляда, я отпускаю взор блуждать по крапинкам на столешнице. Что ж, в конце концов, у Лебедевой есть право ненавидеть Аринку.

— Одного не пойму, — говорит Женя. — Почему она покончила с собой? Это все как-то не вяжется.

— А что ты конкретно видела?

Похоже, Лебедева не так тупа, как я о ней думала. Плохо, Нагаева, плохо — нельзя недооценивать врагов. Женя между тем бросает на меня очередной уничижительный взгляд.

— Да уж видела, как она с моим парнем встречалась! И как он букет роз ей вручил, когда они встретились на Свечке! — Тон злобный, но вижу, что она вот-вот расплачется.

Это правда.

Аринка встречалась с молодым человеком, которого Женя считала своим.

— В каком смысле он твой парень? — спрашиваю я с легкой усмешкой. Хватит, дорогая. Дала волю праведному гневу и будет с тебя. Знай свое место.

Она глядит непонимающе.

— Что? Чтоб ты знала: мы с Радмиром встречаемся!

— Ну, насколько я знаю, он так не считает. С тех пор, как познакомился с Аринкой.

Праведный гнев потихоньку перетекает в бабью злобу.

— Да вы… Да ты… Твоя Аринка — просто шлюха! Я первая познакомилась с Радмиром, и мы начали встречаться. У нас все серьезно было!

— Было — ключевое слово.

Ладно, у меня нет цели доводить ее до истерики.

— Ты можешь спокойно рассказать, что произошло?

Она откидывается на спинку дивана и пару секунд задерживает взгляд на окне. Потом кивает в сторону аллейки.

— Вон там. Его машина там стояла, прямо у цветочного киоска. Я шла от бабушки и узнала — у Радмира единственного в городе такая тачка. Я встала у входа в боулинг и стала наблюдать. Вскоре явилась Авзалова — в своей розовой курточке…

Она пудровая!

— …и юбке на полжопы. Он вышел из машины, вручил ей букет, они поболтали немного, потом сели в машину и укатили в сторону старого города.

Женя прикрывает глаза рукой и шепчет:

— Сука.

Не буду уточнять, кто именно: Аринка, Радмир или я.

— Всё? — говорю. Она кивает.

— Значит, — медленно говорю я, — бабушка.

Женя смотрит на меня с удивлением, но я вижу, как сквозь него проглядывает мелкая врушка, пойманная на своем вранье.

— Какое удачное совпадение.

— Ладно! Это не твое дело, ясно? Даже если я за ним следила — имею право, он мой парень! — Она давит на последние три слова, как на автомобильный клаксон.

Сложно следить за парнем, раскатывающим на машине, когда сама ты ходишь пешком. Но будь по-твоему, дорогуша, выясним это позже.

— Когда ты в последний раз видела Радмира?

Она сверлит меня злобным взглядом:

— Какая разница?

— Большая! Ты видела его после Аринкиной смерти?

— Нет.

— Но при этом он твой парень? — не могу удержаться от насмешки. — «Мы встречаемся, у нас все серьезно!»

Кажется, она сейчас заревет.

— Мы не знали, что вы встречаетесь, — говорю я извиняющимся тоном. То ли мне ее жаль, то ли пытаюсь обелить Аринку, а значит, и себя. — Когда они познакомились, он сказал, что у него нет девушки.

В общем-то, так и было.

Женя кивнула:

— Я не хотела особо афишировать. Каждый раз стоит рассказать о каком-то нормальном парне — и как сама себя сглажу!

Только такая тупица, как ты, может верить в подобную чушь.

— Может, позвонишь ему? Аринки больше нет, и никто теперь не помешает вашим отношениям.

Женя смотрит на меня с недоверием. Зря, ведь как раз сейчас я говорю искренне.

— С ума сошла?! Да я с того времени спать перестала, хожу и оглядываюсь! Что, если Авзалова что-то сделала не так: нагрубила или… послала его, и он ее…

— Что? Спихнул с Башни?

— Тсс! В общем, не собираюсь я говорить, что что-то знаю! И тебе не советую. Свидетели долго не живут.

Женя устало откидывается на спинку дивана и трет висок.

Не представляю, что такого Аринка могла сделать, чтоб Радмир приволок ее из ресторана на общий балкон двенадцатиэтажного дома и хладнокровно сбросил вниз. От нарисованной воображением картинки меня бросает в дрожь.

Но пока он — последний, кто ее видел. Она ходила с ним на свидание — а потом погибла.

Я смотрю на Женю и не вижу в ее взгляде ни холодной пустоты, ни гнева, ни ненависти.

Один только страх.

Глава 7

И вот мы встретились. Я и Аринка.

Марька ревет, как ненормальная, цепляясь за мои руки и тычась в плечо отвратительно распухшим носом. Бесцеремонно отпихиваю ее и продолжаю оглядываться.

Мы сидим тут уже битый час, а осознание все не приходит. Аринкину смерть снова загораживает толпа народа и куча обстоятельств. Когда мы только зашли в квартиру Авзаловых, я на несколько секунд подошла к гробу и скользнула взглядом по кипе белых кружев (отмечаю, что платье — то самое, преподнесенное неизвестным дарителем) и меловым рукам, сложенным на животе. Дальше смотреть не рискнула. После мы с Марькой и другими девчонками из группы уселись на стулья, расставленные вдоль стены.

Комната, которая в квартире служит гостиной, почти неузнаваема: все отражающие предметы, включая телевизор, завешены тканью, мебель сдвинута — чтобы освободить как можно больше пространства, но вскоре и его становится недостаточно, народ все прибывает. В углу напротив входа висит большое деревянное распятие, которое я раньше не видела или не замечала.

У правой стороны гроба спиной к нам сидит Дашка с матерью. Дашка скулит, ее плечи вздрагивают, а тетя Наташа кажется изваянием — настолько она неподвижна.

Я вижу Макса — он стоит у левого края лицом ко мне и смотрит не на Аринку, а куда-то вбок, на ее плечи, там, где они касаются белой обивки. Его фингал под глазом аккуратно замазан, но все равно заметно. За Максом, держа в руках его куртку, стоит Ванька. Я видела, как он, входя в гостиную, стянул с головы шапку и, взглянув на распятие, дернул правой рукой, но тут же опомнился и сунул ее в карман. Теперь он маячит за Максовой спиной, точно тень, низко опустив свою светлую голову. Иногда он осторожно смотрит — влево, вправо, будто выискивает кого-то. Но вот находит меня, кивает и посылает такой стремительный взгляд, словно ему вот прямо сейчас, немедленно, нужно что-то мне сказать. Но остается на своем месте и перестает озираться. Теперь он поглядывает в мою сторону, и всякий раз, как я утыкаюсь в его синий взгляд, у меня бегут мурашки вдоль позвоночника.

У Аринкиных ног, в почтительном отдалении от ряда родственников, стоит Женечка Лебедева в окружении своей свиты. Черное пальто выгодно подчеркивает ее белокурые волосы. Наверняка стояла перед зеркалом часа три, придавая им эффект легкой небрежности. Из-за макияжа она, конечно, не может пустить слезу, поэтому Женя лишь грустно рассматривает Аринкино платье и иногда бросает на меня тревожные взгляды.

Мне кивает Дима Суханкин — серьезный и весь в черном и пялится на меня довольно долго. Я отворачиваюсь. Стаканы воды, перешептывания, громкие всхлипывания Дашки…

И в центре всего этого похоронного хаоса — Аринка.

В центре комнаты и в центре внимания, как всегда. Мы же, все остальные, — просто соответствующие декорации в спектакле, устроенном в ее честь. Главная роль всегда принадлежит Аринке. Даже сейчас, когда она умерла и лежит в гробу посреди комнаты. Аринкина смерть — не конец, а только начало драмы. Нам всем предстоит это еще долго расхлебывать. Аринка ни за что не уйдет со сцены просто так.

Я опускаю глаза, чтобы хоть немного передохнуть от этих бесконечных переглядок. На безымянном пальце правой руки — Аринкино кольцо. То самое, с рубином, которое я нашла в коробке. Хоть мне и не по себе, но я специально надела его утром — похороны собрали всех возможных героев, игравших важные роли в Аринкиной жизни, вдруг кто-то узнает и выдаст себя. Я рассматриваю его с отчаянием и от души надеюсь, что оно подарено Максом. Надо будет обязательно пересилить себя, подойти к нему с каким-то пустяковым разговором (выразить соболезнования, после того как он обозвал меня сукой и чуть не ударил, думаю, будет очень уместно, впрочем, мне плевать), сверкнуть кольцом перед его носом и посмотреть на реакцию. О боже, пусть это будет Макс. Пусть он схватит меня за руку и злобно прошипит: «А ну быстро сняла кольцо, которое я подарил Ариночке!» Просто камень с души. Но я не верю больше ни в какие удачи. Кольцо не Макса, иначе с чего бы Аринке его прятать?

Листы блокнота перед глазами.

«Ваня Щербаков» — обведено в кружок.

— Настя, смотри! — шепчет Марька. От удивления она аж перестает надоедливо всхлипывать. Слежу за ее взглядом и утыкаюсь в особу, видеть которую здесь совершенно не ожидала. Сдерживаю стон отчаяния — только ее тут не хватало! Какого черта она приперлась?

Мнение Марьки совпадает с моим:

— Она-то зачем пришла?

Эта мелкая — объект нашего неприятного удивления — стоит у самого входа в гостиную, уткнувшись плечом в косяк, будто никак не может решиться войти. Она в тонкой кожаной куртке — совсем не зимней, голову скрывает капюшон толстовки, выпущенный наружу из-под ворота кожанки. Часть лица остается в тени, но я все же вижу клочок длинной челки и черные полосы, перечеркнувшие щеки. В отличие от Женечки, ей не страшна потекшая тушь. Мелкая тихо плачет. Она льет черные слезы и смотрит только на Аринку.

— Она же ее ненавидит, — говорит Марька чуть ли не в полный голос, и я резко тычу ее локтем в бок. Марька тихо охает.

— Что орешь? — раздраженно шепчу я. Нашла время и место произносить слово «ненавидит». Но я все же вновь согласна с Марькой, я понимаю, что она имеет в виду. Я тоже уверена, что мелкая в капюшоне терпеть не могла Аринку. По крайней мере, была уверена.

— Может, это слезы раскаяния, — шепчу я на ухо соседке. И добавляю про себя: ты же сидишь тут и льешь крокодиловы слезы, и Женечка нацепила постную мину и даже почти не накрасилась. И я не говорю вам: какого хрена вы приперлись, вы же ее ненавидите. Но да, удивление от прихода мелкой оставляет неприятный осадок. Меня бесит, что снова и снова всплывают какие-то факты, о которых я понятия не имею, и все меньше ориентируюсь в происходящем.

Незаметно достаю телефон из кармана — время приближается к полудню, скоро будут «выносить». Понимаю, что остается последняя возможность. Несколько секунд не могу решиться, но все же заставляю себя встать и двинуться к гробу. Марька от удивления что-то крякает. Подхожу ближе — кто-то из Аринкиной родни услужливо отодвигается, меня видит Дашка и, кажется, кривит губы в невольной улыбке. Она тянет меня за руку — и я оказываюсь прямо перед Аринкой, перед фактом ее смерти. Нас больше не разделяют люди и обстоятельства.

Я не узнаю ее. Мы ведь знаем людей по эмоциям, улыбке, выражению лица. Лицо мертвой девушки, лежащей передо мной, как будто стерто — никакого движения мыслей или чувств. Оно непривычное — Аринка никогда не красила губы такой морковной помадой, и упаси нас боже от розовых румян! Свадебное платье предусмотрительно закрытого кроя, но в небольшом вырезе вокруг шеи я замечаю нитку фальшивого жемчуга и чуть ли не фыркаю.

Арин, ты должна встать и прекратить все это. И прежде, чем я успеваю что-то осознать, раздается мой голос:

— Арин, вставай.

Дашка взвизгивает от новой волны слез и вцепляется в мою руку, как хищник в жертву. Но по сладострастным рыданиям я понимаю, что ей это нравится — упиваться своим и моим горем.

— Зачем вы ее так накрасили? Снимите этот дурацкий жемчуг! Я сама…

Меня уже не остановить, к тому же я вообще, кажется, отделилась от тела и просто наблюдаю со стороны, как кто-то в моем платье, с моей фигурой и волосами запускает руку под Аринкину шею, находит застежку, перетягивает ее наружу, ловко отстегивает дешевую бижутерию и избавляет Аринку от этого старушечьего украшения.

— Не надо… — бормочет девушка в моих волосах и платье и передает жемчуг в ближайшие руки. — Это не Аринкин. Где ее любимая подвеска со звездочкой?

Вопрос задан Дашке, но она только ревет и пучит глаза.

Дашкины слезы каким-то немыслимым образом начинают течь по моим щекам. Между тем девушка натягивает на ладонь край рукава моего черного платья и пытается стереть помаду. Но ядовито-яркий оранжевый цвет даже не размазывается по лицу.

Я начинаю выть от бессилия.

Кто-то оттаскивает меня от Аринки. Кто-то разворачивает лицом к себе и прижимает мою голову к мягкому темному свитеру. Я чувствую запах Ваньки и затихаю, как ребенок в крепких защищающих объятиях. Мы двигаемся к стульям у стены, кто-то дает ему стакан с водой, и он подносит его к моим губам. Я поднимаю голову и вижу. Да, это Ванька. Хмурый, но, встретившись с моим взглядом, пытается улыбнуться. Самое удивительное — его ничего не смущает.

Я делаю несколько глотков из стакана и сажусь на свое место. Мне тут же становится холодно.

— Порядок? — шепчет он, касаясь моего плеча. Я киваю, не в силах что-либо сказать. Все, что мне хочется говорить, это «не уходи, не уходи, не уходи». Но он уходит, отдав стакан с водой Марьке.

— Ну ты даешь, Насть! — восхищенно шепчет Марька и допивает мою воду.

* * *

На улице пасмурно и тепло. Кажется, скоро снова пойдет снег. В такую погоду, когда воздух перестает стонать от мороза, а снег становится рыхлым и слегка подтаявшим, пахнет весной. Это странно — чувствовать весну накануне Нового года, января и крещенских морозов. Как будто Бог напоминает о себе. Говорит, что не покинул еще эту землю.

Я стою чуть в стороне от подъезда и вдыхаю запах сырого тепла и капель, летящих с черных ветвей. Марька и остальные девчонки вышли еще раньше — вон упаковываются в микроавтобус, предоставленный вузом. Они меня пока не заметили. Но блаженное одиночество длится недолго. Рыжий Дима Суханкин тут как тут.

— С кем едешь на кладбище?

— С одногруппниками. На автобусе, — кисло киваю на белый «Ивеко».

— Если хочешь, можно со мной.

Сперва порываюсь отказаться. Но, представив, как я еду в тесном автобусе, беззащитная перед острыми клыками любопытствующих однокурсников, осекаюсь. С другой стороны, мне не хочется, чтобы Ванька с Максом видели меня в компании Суханкина.

Кстати, где они? Ищу глазами и нахожу: садятся в Ванькину тачку — серебристую «Камри». Ненавижу эту машину. С нее все началось.

Перевожу взгляд на Диму и киваю:

— Хорошо.

С удивлением отмечаю радость на его лице. Не представляю, что такого замечательного в поездке на кладбище в моей компании. Мы идем к его старушке «Шкоде», с которой я уже знакома. Садясь на переднее сиденье, я надеюсь, что Ванька меня не видит.

* * *

— Ну как ты? — участливо спрашивает он, на секунду оставив без внимания дорогу и бросив на меня взгляд.

— Нормально, — отвечаю я.

Кладбище находится за городом, причем за самым дальним его краем. Суханкин сказал «возле Машзавода». «Машзавод» — это территория серых панельных девятиэтажек, торчащих недалеко от заброшенного машиностроительного завода. Я там бывала однажды. Район, который заселял когда-то угрюмый пролетариат, а нынче самый бандитский и опасный район в городе. Не знала, что там раскинулось городское кладбище.

Какое-то время я ловила в боковом зеркале или на соседней полосе белый «Ивеко», а впереди однажды мелькнул серебристый хвост Ванькиной «Тойоты». Но теперь в потоке машин, струящемся по самой широкой улице Арслана, мы все потерялись.

— Тебе вчера удалось поговорить с Максом? — спрашиваю я как можно небрежнее.

— Да. — Дима ухмыльнулся. — Он злой, как черт, послал меня на хер и пообещал набить морду при встрече. Хотелось бы знать, кто набил ему.

Мне тоже.

— Значит, он не ответил, видел ли Аринку в тот день?

— Ну что-то прошипел, что, мол, знать ничего не знает. Не пойму только, что так психовать-то, если ты ничего не знаешь.

Бедный тупица Макс. Качок и футболист, у которого все мозги утекли в мышцы. Видимо, есть какая-то правда, которая выставит его в стремном свете, вот он и старается защититься, как всегда, силой.

— В общем, пока мы по-прежнему ничего толком не знаем? — задумчиво бормочу я себе под нос. Дима улыбается и пускает в меня хитрый, но миролюбивый взгляд.

— Ага, значит, мы?

Ты не умнее Макса, приятель. Делаю вид, что смущена.

— Ну да, я, получается, тоже втянута в твое расследование.

Ехать нам долго, в машине становится жарко, и я медленно расстегиваю куртку, стаскиваю рукава, выбираясь из нее, как бабочка из лопнувшего кокона. Моя возня привлекает Диму, я поправляю воротник и волосы, сверкая Аринкиным колечком.

На миг кажется, что он задержал на нем взгляд, но тут же отвернулся. Или просто зацепило внимание, или он что-то о нем знает. Продемонстрировать его Ваньке и Максу, я надеюсь, мне удалось, когда я снимала жемчуг с Аринки и пыталась стереть помаду с ее губ.

— Дашка так и не нашла дневник? — продолжаю я расспросы, надеясь, что усыпила его бдительность.

— Нет, ничего. Перелопатили всю тумбочку, прошлой ночью пролистали все тетрадки — хоть бы одна записка, хоть бы какая заметочка на полях… Но ничего. Аринка, кажется, и лекции-то толком не записывала. — Он снова поворачивается и подмигивает мне. Сколько ни создавай образ идеальной девушки, без твоего личного контроля обязательно всплывут какие-то грехи.

У кладбища мы вливаемся в вереницу машин, медленно ползущих внутрь сквозь ворота. Впереди замечаю Ванькину «Тойоту», позади тащится автобус с институтскими. Наконец широкая арка ворот проплывает и над нашей машиной, едем вдоль нестройных рядов могильных плит. На втором перекрестке Суханкин пристраивает «Шкоду» на обочине, дальше нужно идти пешком. Выхожу на воздух и уже на улице надеваю куртку. Не дожидаясь, пока выйдет Дима, смешиваюсь с толпой людей и иду в одну сторону с ними.

Кто-то обгоняет меня, автоматически бормочу ответные приветствия, но никто рядом не задерживается. Обнажаются факты новой жизни — я иду по ней одна. Толпа постепенно замедляется, но я пробираюсь вглубь и вижу наконец холм рыжей глины — Аринку похоронят прямо у края широкой кладбищенской аллеи. Толпа вокруг, кажется, заняла все свободное пространство. Удивляюсь, заметив священника, торопливо читающего молитву над закрытым гробом, различаю Дашку, тетю Наташу, Светку. Одногруппники, видимо, остались позади, Ванька с Максом — тоже.

Когда гроб начинают опускать, я снова ощущаю, как силы покидают меня — с каждым сантиметром из моих ног, рук, век утекает по капле, оседая на землю, и мне тоже хочется сесть прямо здесь, на грязный декабрьский снег.

Гроб опустили. Все это время я жду, что меня начнут сводить с ума разные звуки: стук молотка, глухие удары земли о крышку, плач Даши или Аринкиной матери. Но ничего не было. На миг стало страшно — вдруг я лишилась всех чувств. Руки не чувствуют холода. Мне хотелось приложить ладонь к левому боку и убедиться, что сердце все еще бьется во мне. Что за бред.

Перед носом возникает головка белой гвоздики. Оглядываюсь — Марька. Тут как тут со своей дурацкой Церемонией Белых Гвоздик. Люди обходят яму в черной земле, каждый бросает в нее горсть. Я делаю пару робких шагов вперед, вытягиваю шею, но вскоре понимаю, что не смогу: панически боюсь поскользнуться и свалиться туда. Прости, Арин, я не отправлю тебе последнего земного привета. Аринкина мать берет ком, рыдая, подносит к губам, целует и нежно отправляет вниз — как будто это не мерзлая глина, а ее собственное сердце. В изнеможении закрываю ладонями лицо, тонкий листок гвоздики щекочет нос.

— Это все ты виновата, — шипит над ухом. Потрясенно отнимаю руки: рядом стоит мелкая в капюшоне. Черная тушь размазана по щеками, глаза горят ненавистью. Эмка-художница, вот как мы называли ее. Под таким же именем она записана в Аринкином блокноте.

— Твоих рук дело, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. — Как если бы ты сама толкнула ее.

— Отстань от меня, — бормочу я. Звучит довольно жалко, однако Эмка отстает. Уходит в толпу, растворяется позади меня.

Неведомо откуда материализуется рука Марьки, хватает меня за рукав и тянет вперед. Черед гвоздик настал. Мы толчемся у могильного холма, уже засыпанного цветами, как стадо баранов. Марька живо всех распихивает, таща меня за собой, как на буксире. Понимая, что наш внезапный штурм Аринкиной могилы вызывает у родственников и присутствующих недоумение, я готова сгореть со стыда. Протиснувшись наконец к ограде, неловко кладу свой цветок. Аринкина мама ловит меня и прижимает к себе. В груди начинает клокотать, и, уткнувшись ей в грудь, захожусь в порывистых рыданиях.

— Как же так, Настя? Зачем она это сделала? Скажи нам! — шепчет мне в волосы тетя Наташа. Я отстраняюсь, утираю ладонями щеки и молча трясу головой: не знаю.

* * *

Люди начинают расходиться после того, как Аринкин отец сказал всем присутствующим слова благодарности и пригласил всех на поминки — в какую-то столовку. А чего я ожидала? Что они закажут ресторан? Нет, Аринка явно не пришла бы в восторг от своих похорон. Только кого это теперь волнует, кроме меня.

Снова иду одна, разглядывая вытоптанную до асфальта дорогу под ногами. Какое-то время рядом болтается Марька, но, видя мой решительный настрой на безмолвие, отстает. Поворачиваю на подъездную аллею, шагаю вдоль ряда машин. Я не знаю, с кем ехать в город, и в конце концов решаю отправиться на автобусе с институтскими, вон он, маячит почти у самых ворот, сливаясь с белыми сугробами. Впереди, в нескольких метрах от меня, машина Ваньки, они с Максом стоят около, Макс прикуривает сигарету, пряча огонек за ладонью. Замедляю шаг насколько это возможно, раздумывая, как именно мне пройти мимо них. Сделать вид, что не замечаю? Кивнуть? Остановиться для разговора? Но что именно сказать? Времени на решение не остается, они стоят прямо на моем пути. Наверное, лучше будет просто попрощаться на ходу и идти своей дорогой. Но Ванька смотрит мне в глаза и говорит:

— С кем едешь?

Я останавливаюсь и пожимаю плечами:

— На автобусе.

Ванька распахивает заднюю дверь:

— Садись, мы подвезем.

Не глядя на Макса, не помня себя от удивления, подхожу к машине и сажусь. Ванька улыбается, наклоняясь:

— Сейчас поедем.

И захлопывает дверь. В машине тепло и чисто, приятно пахнет освежителем. Радио тихо поет попсовую песенку. Повернув голову, вижу, что в машине я не одна. Рядом у правого окна сидит девушка.

— Привет, Насть, — говорит она. Я вглядываюсь в полумрак, созданный тонированными стеклами, и узнаю Риту Шарапову. В первый миг отшатываюсь, больше от возмущения, чем удивленная, — какого черта она здесь делает?

Ритка — это Аринкина школьная подруга, и первое время мы тусили вместе, втроем. Ровно до того дня, когда Аринка узнала, что Ритка запала на Макса. После грандиозного разбора полетов Шарапова ушла из нашей жизни — она училась в колледже, и даже случайно мы не пересекались. Я не видела ее до сего дня — по меньшей мере три месяца.

Мысли вихрем закрутились в моей голове: скандал, который устроила ей Аринка, Риткины слезы и унижение, и — да, да! — она призналась, что любит Макса.

И вот она сидит в Ванькиной машине, позади места, куда вот-вот усядется Макс, и как ни в чем не бывало говорит мне «привет» — после того, как Аринку закопали в черной яме!

Я порывисто вздыхаю, не зная, как именно поступить: начать визжать в бешенстве или вцепиться ей в лицо.

Но пока я только сверлю ее взглядом, потом смотрю на Макса, курящего за окном, потом снова на Ритку — надеюсь, она прочитала все, что я секунду назад намеревалась ей сказать. А мальчишки тоже хороши — посадили меня к этой сучке, чтоб я, не успели Аринку похоронить, почувствовала себя предательницей. Что обо мне подумает Аринка? Она бы на моем месте уже давно вытолкала эту дрянь из машины и прилюдно оттаскала за волосы!

Мне кажется, что Ритку немного смутили мои выразительные взгляды и порывистые вздохи. Она опускает голову и начинает теребить край шарфа, выглядывающий из-под черной куртки. В этот момент мальчишки садятся внутрь: Ванька за руль, прямо передо мной, Макс — на переднее сиденье.

Изогнувшись, Ванька смотрит на меня все с той же мягкой улыбкой:

— Ну что, поехали?

Я киваю, и мы трогаемся с места.

— Как себя чувствуешь, Насть? — Он ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. Я бессознательно двигаюсь чуть правее — ближе к Ритке, чтобы оставаться в поле его зрения.

— Устала, — отвечаю.

— Понятное дело.

Макс ворчит, что он не помнит, когда спал в последний раз, и я воспринимаю эту попытку вести светскую беседу как знак мира. Ритка встревает с фразой о пользе успокоительных таблеток и начинает швыряться названиями и рекомендациями по применению. Как будто кто-то сейчас в состоянии что-то запомнить.

Я снова и снова ловлю глаза Ваньки в прямоугольнике зеркала. Вижу только его синие глазки, заключенные в рамку стекла, — но по взгляду понимаю: он улыбается — мягко, ободряюще.

В голове начинается диалог.

Я: Арин, оставь мне его, пожалуйста. Он добрый.

Аринка: Пф! И что он тебе доброго сделал?

Я: Заступился за меня перед Максом.

Аринка: Можно подумать! Ты и без Ваньки бы с ним справилась!

Аринка (мягче): Не раскисай, Насть! Не время терять разум и нацеплять розовые очки. Только этого нам сейчас не хватало!

Голос Аринки в голове постепенно начинает напоминать мой собственный.

В следующий раз, когда Ванька смотрит на меня в зеркало, я торопливо опускаю взгляд.

— Насть, тебя в столовку отвезти? — спрашивает он. В окне мелькает город. — Ты идешь на поминки?

— Нет, — торопливо отвечаю я. — Можешь высадить на ближайшей остановке.

— А можно до дома довезу? — улыбается он. Ритка рядом тихо хихикает. Макс бормочет что-то про холодные троллейбусы. Я киваю и чувствую, как розовеют щеки. Поправляю волосы, чтобы скрыть румянец, верчу башкой, типа рассматриваю улицы. Тут же вижу ошарашенную Ритку — она не сводит глаз с моих рук.

Кольцо.

Я совсем про него забыла. Я-то ожидала, что в этот силок угодит кто-то из мальчишек, но ни Ванька, ни Макс и бровью не повели. Но Рита его явно узнала. Она поднимает взгляд и буравит меня круглыми глазами. Открывает рот, втягивает воздух, явно собираясь что-то сказать, но оглядывается на парней и тут же закрывает. Какое-то время мы пялимся друг на друга, не зная, что делать. В конце концов Ритка чуть заметно мотает головой, мол, не нужно, не сейчас. Мы поворачиваемся каждая к своему окну.

— Революционная, 7, — говорю я, когда Ванька подъезжает к кольцу. — Это возле остановки «Строительный колледж»…

— Я знаю! — отзывается Ванька. — Мы же как-то раз провожали тебя домой, помнишь? После пиццерии.

Я-то, конечно, помню. Но это было один раз, и я не думала, что помнишь ты.

Уже поворачивая на мою «низкорослую» улочку — сплошные пятиэтажки, — Ванька говорит:

— Насть, мы сегодня хотим сами помянуть Аринку, вечером. Не кашей и компотом, а так, как она того заслуживала.

Проведем обряд экзорцизма?

— Аришке больше нравился мартини, — говорит Макс сдавленным голосом, но Рита снова хихикает:

— Точно-точно, и мягкий сыр!

— Короче, посидим тихо в каком-нибудь кафе, — продолжает Ванька. — Ты с нами?

Я растерянно молчу. Макс поворачивается и говорит:

— Само собой, она с нами. Она же лучшая подруга моей девочки. Да?

Я не слышу угрозы в его словах, но может, он просто Риту с Ванькой стесняется. Ну ладно, так или иначе, там я сумею поговорить с Риткой о кольце, да и поддатый Макс, может, выдаст какую-нибудь интересную инфу.

«Ой, кому ты чешешь, дорогая! — язвит голос Аринки, так похожий на мой. — Ты босиком по снегу готова бежать ради этих синих глазок».

Блин, и возразить нечего.

Возле моего подъезда Ванька говорит:

— Заеду в восемь.

Я киваю, благодарю и выхожу из машины. В декабрьском воздухе пахнет весной.

Глава 8

Дома не могу найти себе места.

С порога я бросаюсь к окну в кухне, чтобы успеть увидеть серебристый хвост отъезжающей «Камри». Чувствую, как колотится сердце, и пытаюсь осознать происходящее. Вечером я иду на свидание с Ванькой. Можно ли это назвать свиданием? «Арин, и тут без тебя не обошлось — ведь по сути мы идем отмечать твои поминки».

Мама расспрашивает о похоронах, отвечаю автоматически, ставлю чайник на плиту и лезу в холодильник рассматривать содержимое. Чем бы заняться до вечера, чтоб не сойти с ума от ожидания?

Попив с мамой чай с бутербродами, принимаю лучшее решение — лечь поспать.

Во сне Аринка хохочет мне в лицо.

Мы стоим посреди кладбища — но не в том месте, где ее похоронили, а в какой-то незнакомой мне части. Нас окружает толпа народа с цветами, венками и почему-то транспарантами (я силюсь прочитать, что на них написано, но не могу), и я понимаю, что похороны — мои собственные. Аринка смеется и машет мне на прощание. Люди начинают подталкивать меня, уводить от нее, я поворачиваю и вижу черную прямоугольную яму у своих ног, и меня охватывает ужас. Лихорадочно пытаюсь тормозить ногами, но люди с цветами упорно толкают меня туда. Оглядываюсь, вижу Аринку, пытаюсь ухватиться за нее руками, отбиваюсь от черной толпы. Наконец получается уцепиться за Аринкину руку, тяну ее к себе — и в следующую секунду в яму летит Аринка. На миг, прежде чем скрыться в темноте, она успевает послать мне укоряющий взгляд.

Просыпаюсь в поту и с трепещущим сердцем. Сажусь на диванчике в своем закутке — из-за шкафа льется свет торшера, тихо болтает телевизор. Тянусь за телефоном — время шесть часов.

После долгих раздумий и сомнений, которые мучили меня, пока я лежала в ванной, все-таки решаю надеть платье. Строгое черное платье-футляр плюс тонкие колготки, сапоги на каблуке и шубку. На платье нет ни единого украшения или аппликации, так что выглядит оно вполне траурно. Шубка и каблуки, конечно, могут вызвать усмешку в глазах Ритки, которая поймет, что я принарядилась, ну и плевать. Выбор между мнением Ваньки и мнением Ритки, по-моему, очевиден.

Тщательно сушу волосы, разделив их на несколько частей, в конце концов добиваюсь нужного эффекта — приемлемый объем, блестящие пряди лежат идеально прямо, без всяких волн и загогулин. Оцениваю получившийся образ: ну прямо как в стихах у Цветаевой! Юная трагическая леди. Тут же вспоминаю строчку целиком: «Вас, юная трагическая леди, никто не спас!»

Решаю быть оптимисткой. И тут же ловлю себя на мысли, что все эти два часа я ни разу не вспомнила об Аринке.

Ближе к восьми полностью готовая начинаю нервничать и ходить по дому — от окна кухни до зеркала в прихожей и к столику в своем закутке. Брызгаю духи, надеваю кольца, снимаю кольца, мажу руки кремом, надеваю кольца, разглядываю колготки на предмет затяжек, одергиваю платье. В десять минут девятого меня охватывает паника. А вдруг он не приедет? Вдруг все это была нелепая шутка, развод доверчивой Насти? Они дружно посмеялись надо мной — Макс, наверное, особенно доволен, а Ритка так вообще хохочет в голос. Или у них поменялись планы, или только у Ваньки поменялись планы в отношении меня.

В очередной раз подойдя к окну, вижу у подъезда серебристую машину, и сердце ухает вниз. В ту же минуту раздается телефонный звонок. Он.

— Насть, я подъехал.

Вижу.

Пытаясь усмирить радостную улыбку на своей физиономии, застегиваю шубку, хватаю сумочку и выбегаю в подъезд.

На улице идет снег, и несколько снежинок попадают на мою неприкрытую макушку. Немного мешкаю у машины — стекла тонированные и мне не видно, один он или с Максом, садиться мне вперед или назад. Но тут передняя дверь приоткрывается, будто приглашая. Сажусь рядом с Ванькой и сразу начинаю оправдываться:

— Я думала, вдруг ты с Максом.

Он улыбается и говорит:

— Привет. Прекрасно выглядишь.

Давно не слышала подобных комплиментов — эдакая изящная вежливость, не характерная для здешних жителей. Ванька в этом городе новенький, как и я.

— Спасибо, — опускаю взгляд, ресницы вздрагивают, и я чувствую, как внутри меня просыпается прежняя Настя — избалованная дочка богатенького папаши, нарядная, как куколка, и вечно окруженная вниманием парней — такой же золотой молодежи, как и она сама. Мне она нравилась.

— Макс с Ритой уже в кофейне. Я сначала их отвез, поэтому задержался.

Машина трогается и ползет вдоль моего дома, тут по-прежнему тепло и приятно пахнет, играет зарубежный рок.

— Как самочувствие?

— Нормально, — говорю я и чувствую укол совести. Самочувствие у меня отличное. Совесть начинает хихикать Аринкиным смехом. — В какую кофейню едем?

Мне абсолютно плевать, будем ли мы сидеть в ресторане «Гранд-отель Восток» или стоять у ларька с пластиковыми стаканчиками и шаурмой, но решаю перестать быть неловкой мямлей и дать шанс прежней Насте.

— «Венская», на Свечке.

В том же доме, что и боулинг-клуб, и пиццерия «Ямочки», где сидели мы с Женей. Заведение на порядок выше, да, но соседство с Кричащей Башней сводит на нет все плюсы.

— Бывала там? Симпатичная кафешка.

Мы болтаем о местных заведениях, мчим по улице Ленина — вдоль аллейки, мимо института, мимо людей, торопливо бредущих в сумерках и морозе. И я вспоминаю, что очень люблю кататься на машине по ночному городу — мне не хочется ни в какую кафешку и уж подавно не хочется видеть Макса с Риткой, я хочу лететь рядом с ним по улицам, покупать кофе в бумажном стаканчике на заправке, смеяться и подпевать радио. Прежняя Настя продолжает захватывать мое сознание.

— Каким образом Рита оказалась в вашей компании? Они что, с Максом?.. — Я не договариваю, не зная точно, как обозначить это состояние. Они явно пока еще не встречаются, но что — намереваются?

Ванька отвечает, улыбаясь:

— Ну у Макса, по-моему, и в мыслях нет. Она ему позвонила посочувствовать, потом приехала поболтать, они договорились, что вместе пойдут на похороны, короче, так и притерлась.

Притерлась — отличное слово, очень подходит для ситуации. Значит, они с Максом притираются друг к другу.

— Макс ей нравится, поэтому Аринка с ней и поссорилась.

Ванька удивленно поворачивает голову.

— Серьезно? Не знал. Вернее, помню, что она одно время с вами дружила, а потом пропала, но не придавал значения.

Не знаю, зачем я это бухнула. Возможно, из-за обиды за Аринку, хочу унизить Ритку или мне захотелось поделиться с Ванькой какой-нибудь более-менее важной инфой, чтобы придать себе значимости в его глазах. Впрочем, не такая уж это и большая новость.

Мы паркуемся возле боулинга, я с сожалением выбираюсь из теплого салона в морозный вечер. Дожидаясь, пока Ванька выйдет из машины, оглядываюсь: как всегда, у входа в боулинг куча курящего народа, в «Ямочках», по-моему, тоже заняты все столы — видно через панорамные окна. Замечаю толпу людей даже у Башни, пытаюсь рассмотреть, что там происходит, но меня отвлекает Ванька.

— Пошли?

Отворачиваюсь и иду рядом с ним к кофейне. Помешкав секунду, беру его под руку — снег на дороге рыхлый, а я на тонких каблуках. Он сгибает руку, чтоб мне было удобней.

За массивной дверью приятный полумрак. Рядом с входом — гардероб, я скидываю шубку, рукава платья закрывают только плечи, и руки тут же зябнут. Мы проходим в зал — круглые столики и большие мягкие стулья. Кофейня, в отличие от дешевых «Ямочек» и боулинга, полупустая, но очень уютная. Я тут впервые.

Рита и Макс сидят рядом за столиком в углу у декоративного камина. Увидев нас, Рита энергично машет рукой, как будто мы ищем их на стадионе, битком забитом людьми. Чему она так радуется? Мы что — разлученные в младенчестве сестры и вот наконец встретились? Лицемерка.

Мы с Ванькой усаживаемся напротив них, я радуюсь, что Ванька сидит рядом, по левую руку, в голову прокрадываются романтические мысли: «ближе к сердцу», и я с трудом сдерживаю глупую улыбку. Рита смотрит вполне дружелюбно, Макса пока не могу разгадать — кажется, он опасается. Бросает подозрительные взгляды исподлобья.

Сделали заказ: я — бокал вина, Ритка — вишневый эль, Макс — пиво, Ванька — черный кофе. Когда все принесли, Макс нерешительно обводит нас взглядом и говорит:

— Ну, может, каждый скажет что-то о ней… Пару слов. Настя, начнешь?

В легком волнении барабаню по ножке бокала, приподнимаю его и бормочу:

— Хорошо… Аринка была замечательной, мир без нее потускнел. Я очень скучаю.

Все это время, пока говорю, разглядываю столешницу и свои пальцы, сжимающие бокал. Не могу поднять глаз. Слово берет Ритка:

— Аринка была моей лучшей подругой много лет.

О, правда? Что это, камень в мой огород? Слушаю все так же, не поднимая взгляда.

— И я очень любила ее. Она была веселая, добрая, умная и очень красивая… Другой такой нет и не будет.

Она долго расхваливает несуществующие Аринкины качества. После заявления, что «этот человечек всегда приходил на помощь», перестаю слушать. Наконец она заканчивает. Ванька, поймав взгляд Макса, слегка кашлянул и сказал:

— Ну что тут говорить. Она была классной веселой девчонкой, и мне очень жаль, что ее больше нет.

И в этот момент он сжимает мою руку. Над столом, при всех. Может, эти поминки посвящены Аринке, может, организатор их — Макс, но главная роль теперь точно принадлежит мне.

Макс опускает голову и толкает довольно длинную речь:

— Я любил ее так, как никого раньше. Я не могу поверить, что ее нет. Я всегда говорил ей…

Я, я, я… Подавляю зевок, поигрываю бокалом. Уже не терпится выпить. Наконец он закончил. Делаю глоток и отмечаю про себя, что вино неплохое на вкус. Они болтают о похоронах и сессии. Я продолжаю смотреть себе под нос, мечтая, как Ванька отвезет меня домой в своей машине, как возьмет еще раз за руку, как я буду любоваться на его профиль и представлять, как ерошу ему волосы на затылке.

Поднимая периодически взгляд на собеседников, замечаю, что Макс быстро пьет. К концу второй кружки пива рот его все больше кривится в горькой усмешке, а глаза мутно глядят в одну точку. Начинаю немного переживать, потому что знаю пьяного Макса — сгусток комплексов и ненависти ко всему сущему. Неожиданно он поднимает голову, и наши взгляды пересекаются. Он оживляется, как будто только что заметил мое присутствие. Рита рассказывает что-то о своем колледже, но Макс прерывает ее на середине фразы:

— Ну что, Настена, вскроем карты? — Он криво улыбается, словно видит меня насквозь. — Что ты знаешь о том дне?

— О чем ты? — осторожно переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о чем он.

— Когда она умерла. Что ты знаешь?

Делаю торопливый глоток вина в попытке немного оттянуть время.

— Макс, мы же договаривались… — предупреждает Ваня.

— Осади, Ромео. Пора уже все выяснить. Ну что, Настена? Давно она мне изменяет с этим мужиком?

Радмиру двадцать пять, но для девятнадцатилетнего Макса он, разумеется, мужик. Я обвожу взглядом собравшихся. Макс наклонился ко мне, готовый жадно впитывать каждое мое слово, жест или эмоцию. Ванька с недовольным видом откинулся на спинку стула и глядит себе под нос. Ритка испуганно переводит взгляд, но видно, что ей любопытно до жути.

Я делаю еще один глоток и спокойно, не торопясь отвечаю:

— Нет. Так, пара свиданий.

— Когда все началось? — Голос Макса делается хриплым.

— Я не собираюсь об этом распространяться ни тебе, ни кому-то другому. Это Аринкино дело, и то, что она умерла, ничего не меняет. Хочешь все знать — спрашивай у «этого мужика».

Если смелости хватит.

— Настенка-собачонка. Будешь прибегать и выть на ее могилке?

Ванька вскакивает с места так резко, что я вздрагиваю. Он выдергивает Макса из-за стола со словами:

— Пойдем-ка проветримся. — И посылает мне спокойную улыбку. — Мы сейчас вернемся. Закажите мне еще кофе и себе выпить.

На ходу надевая куртки, они отправляются к выходу. Рита начинает выискивать взглядом официанта, а я раздумываю. Может, меня заманили в ловушку? Специально позвали, расположили к себе добрым жестом, подбросив с кладбища домой, а теперь намерены выпытывать из меня любопытные детали Аринкиной жизни? Но Ванька в таком случае не в теме, да и вообще — хороша ловушка: кафе в центре города, откуда я в любой момент могу просто уйти домой.

Спокойно встречаю взгляд Ритки и вспоминаю один из главных принципов моей жизни: это я расставляю ловушки. Показываю руку ладонью вниз: на безымянном пальце блестит кольцо.

— Знаешь, откуда оно?

— Это… Аринкино, — смиренно отвечает Рита.

— Это понятно. Кто его подарил?

Подходит официант. Рита, путаясь в словах, заказывает кофе, эль и вино. Когда мы остаемся наедине, я повторяю вопрос:

— Кто его подарил?

— Тебе не стоит его вот так носить, — отвечает Рита, хотя вряд ли это можно назвать ответом. — Оно дорогое, кажется, настоящий рубин. Я думала, она давно его заложила или продала. Где ты его взяла?

— Аринка оставила у меня кое-какие свои вещи, — отвечаю я относительно честно, чтобы не спугнуть Риткину откровенность.

— И дневник? — Глаза ее блестят от любопытства. — Я слышала, что Аринкин дневник пропал. Он у тебя? Я никому не скажу, обещаю!

— Нет, дневника у меня нету. Откуда знаешь про дневник?

— Дашка спрашивала у Максима.

Максим. Так его, наверное, только мама называет.

— Почему мне не стоит его вот так носить?

Ритка замолкает, будто не зная, с чего начать.

— Ты ее плохо знала, — наконец говорит она. — Аринка не такой уж ангелочек.

Я прекрасно ее знала, спасибо.

— Но она умерла, а о мертвых плохо не говорят.

Я слышу, как за спиной хлопает входная дверь, поворачиваюсь и вижу: наши парни возвращаются. Рита торопливо шепчет:

— Лучше избавься от этого кольца. Оно ворованное. У него плохая энергетика.

Как и у блокнота, перетянутого черной резинкой, как и у пачки денег, как и у свадебного платья, в котором похоронили Аринку. Мальчишки садятся на свои места, и под строгим взглядом Ваньки Макс вымученно улыбается:

— Настена, мои извинения.

Я коротко киваю.

— Не хочу с тобой ссориться, правда, — продолжает он. — Но должны же мы понять, что произошло с нашей девочкой. Давай, я расскажу все что знаю, а ты уж сама реши, что хочешь рассказать.

Мы все непроизвольно наклоняемся вперед, готовые слушать.

Макс получил сообщение в соцсети — причем, когда он открыл его, пользователь, которого Макс окрестил «доброжелатель херов», уже удалился. Сообщение от удаленного пользователя гласило, что Арина изменяет Максу и если он хочет в этом убедиться, то может проверить: сегодня у Аринки свидание на Свечке в пять часов.

Доброжелатель оказался прав. Макс стоял у входа в боулинг — и вся площадка перед Свечкой, в том числе и обе остановки, были как на ладони. В пять Аринка появилась на проспекте — вынырнула из дворов в своей розовой курточке и юбчонке, едва прикрывающей пятую точку. Выглядела она классно и празднично, как будто и впрямь собралась на свидание. Увидев Аринку, Макс не сомневался — «доброжелатель хренов» не врал.

У остановки уже стоял большой черный джип — Макс его приметил, когда только пришел. Он знал эту машину — Кантимиров Радмир, взрослый парень с Машзавода — самого опасного района в городе. Его все знали, молодые ребята его побаивались и уважали: неизвестно было, чем именно он заработал на такую тачку и чем он вообще занимается. Одним словом, бандит. Романтический образ, мечта любой девушки.

Трясясь от гнева, Макс увидел, как этот самый Радмир — в модных шмотках и с огромным букетом — вышел из машины навстречу Аринке, вручил ей цветы, по-джентльменски открыл переднюю дверь и увез в неизвестном направлении.

Макс метался несколько минут. Первым порывом было выбежать на дорогу, остановить «джипарь», вытащить Аринку за космы и набить морду Радмиру. Но вскоре разум взял верх — неизвестно, кто кому набьет морду и чем это вообще обернется (правда, нам в кофейне Макс аргументировал отступление от порыва несколько по-другому, мол, он бы не успел — машина быстро уехала). Позвонил Аринке, но она не ответила (ха, а чего ты ожидал, что она при Радмире будет с тобой разговаривать? — телефон явно стоял на беззвучном, уж я-то знаю).

В бешенстве он принялся нарезать круги по Свечке, наконец решил подкараулить Аринку возле ее дома, так сказать, застать на месте преступления и потребовать объяснений. Сначала он стоял в Аринкином подъезде, но вскоре решил перебраться в соседний, чтоб не встретиться с Дашкой или Аринкиными родителями.

— В один момент мне показалось, что я ее вижу — она стояла у своего подъезда, будто кого-то ждала. Ну я выбежал, окликнул ее. Она поворачивается — смотрю, что это Лебедева. Как я мог попутать? Она тоже меня заметила, и я решил уйти.

Времени прошло много, много протекло мыслей в Максовой голове, буйство чувств улеглось, и осталось лишь горькое разочарование. Он пошел в боулинг и напился — на деньги, что его мать дала на оплату футбольной секции.

Около девяти вечера, пьяный вдрызг, он вышел из клуба, и ноги сами понесли его к Аринкиному дому. Ему повезло (хотя как знать) — он увидел, как со двора выруливает тот самый джип. Макс бросился бежать к подъезду и действительно застал Аринку. Она стояла в нише у черной двери — той, что ведет на лестницу, и курила с блаженной улыбочкой. Увидев перед собой пьяного Макса, Аринка ничуть не смутилась, только удивилась:

— Макс? Ты что тут делаешь?

— Чё на звонки не отвечаем?

— Телефон дома забыла.

— Где шлялась?

— С Настей гуляли. Что за тон?

Перед глазами поплыло. Сто миллионов раз он слышал этот ответ: «с Настей гуляем», «сегодня не получится, мы с Настей идем гулять», «я не выйду — у меня Настя в гостях». Макс проглатывал обиду и люто ненавидел эту Настю, которая крала у него любимую девушку, и он не мог ничего с этим поделать. Не бить же ей морду, в самом деле! Но теперь накрыло осознание — а сколько из этих отговорок были правдой? Может, сто миллионов раз она бегала на свидания с этим Радмиром или другими мужиками?

Вместо ответа он схватил ее за ворот куртки и начал трясти что есть силы:

— С Настей? Она тебя на черном джипе забрала с остановки? Она тебе цветы вручила? Ах ты шлюха!

Аринка отчаянно пыталась вырваться:

— Пусти меня! Заткнись, не ори! Не хватало, чтоб родители узнали! Да тихо ты!

Наконец он ее отпустил, вернее, отшвырнул: Аринка, отлетев к стене, ударилась плечом и свалилась на землю. Макс рывком поднял ее и зашипел:

— Я все видел. Давно встречаетесь? Спишь с ним?

В полураспахнутой куртке Макс видел глубокий вырез алой блузки, тонкую Аринкину шейку, которую он так любил целовать, а теперь он знает, эту шейку она подставляет другому. Захотелось сомкнуть на ней руки и давить, пока губы не посинеют — эти красивые предательские губки.

— Ну и ладно! — усмехнулась Аринка в лицо. — И что дальше? Бросишь меня?

Этот вопрос и мучил Макса все те несчастные три часа, что он слонялся по району и заливался пивом. Что ему делать? Он ожидал, что она начнет плакать и оправдываться, просить прощения, и он, разумеется, простит, только после того, как Аринка даст ему кучу обещаний. Он будет контролировать каждый ее шаг. Читать сообщения в ее телефоне. Никаких встреч с подружками. Они будут вместе ходить в институт, и он будет провожать ее до дома. Она станет примерной послушной красивой куклой — как посадишь, так и сидит. Об этом он мечтал.

Макс ни на секунду не допускал мысли, что Аринка может с легкостью согласиться на расставание. Что он явно проигрывает Радмиру по многим пунктам из списка под названием «идеальный парень». Логика была проста: она скрывала от него свои свидания, значит, боялась потерять. В противном случае — давно бы бросила и ушла к этому Радмиру.

И вот она стоит перед ним — такая красивая и вызывающая — и смеется, спрашивая, мол, и что? Бросишь меня? А смелости хватит?

— Я психанул, — рассказывает Макс. — Я себя не помнил от злости. Она, блин, даже не смутилась! Короче, я ее ударил.

По его словам я понимаю, что он не особенно сожалеет о моральной стороне своего поступка. Макс из тех парней, которые искренне считают, что девчонке — особенно если она, типа, твоя — иногда можно дать леща для профилактики.

Он ударил ее по лицу — бил куда придется. Аринка закричала и привалилась к стене, пытаясь закрыться руками.

— Да! Брошу! Мне шлюха не нужна! Мы расстаемся! Беги к своему мужику, шкура!

Он развернулся и побрел домой, оставив Аринку в темной нише подъездной двери. Над районом нависал ужасающий силуэт Кричащей Башни.

Дома Максу врезал отчим — за то, что явился поздно и пьяный.

Первой заговаривает Рита. Она прикасается к Максовому плечу и шепчет:

— Ты ни в чем не виноват.

Я возмущенно пилю ее взглядом: в смысле не виноват?! Обматерил Аринку, тряс, как тряпичную куклу, избил, наконец, пьяная скотина! Потом до меня начинает доходить, что имеет в виду Рита.

— То есть ты думаешь, — медленно говорю я, — что после этого Аринка пошла и спрыгнула с Кричащей Башни?

Макс смотрит на меня — серьезно и торжественно.

— Она тебе не позвонила? Не рассказала, что мы расстались?

— Нет, говорю в сотый раз: в тот день мы созванивались только днем, до того, как она ушла из дома.

— Извини меня. — Макс продолжает важничать, а я все еще не до конца понимаю, к чему он клонит. — Я думал, ты в курсе. Тогда, в институте, я подошел к тебе и наехал, чтоб ты никому не рассказывала. Мне было так хреново, что она сделала это из-за меня.

Аринкин голос в моей голове начинает весело хохотать, и мне едва удается сдержать этот смех. Видимо, по моему лицу все же пробегает смутная улыбка, Макс замечает ее и хмурится.

— Понимаешь? — говорит он, чуть ли не по слогам.

— Макс, — мягко отвечаю я, — тебе не из-за чего терзаться. Я уверена на сто процентов, что Аринка спрыгнула не из-за вашей ссоры.

— Настя… — предостерегающе шепчет Рита. Но Макс прерывает ее — пьяным, коротким смехом. Злобно уставившись на меня, он произносит:

— То есть ты считаешь, что наша ссора для нее не важна?

Да перестань, Макс. Ты сам считаешь так же. Ты мечешься от чувства собственной важности к чувству вины — и не знаешь, где тебе комфортней. Вижу, что самолюбие победило. Тебе лестно думать, что Аринка так любила тебя и переживала из-за разрыва, что решила покончить с собой. Это как бальзам на душу, не так ли? Но ты же не можешь рассказывать о своих подвигах направо и налево, вот и гримасничаешь, мол, мне так плохо, я так виноват, нет мне прощения. И нас ты тут собрал именно за этим — чтоб мы стали рупором твоей победы. Не будучи уверенным во мне, ты решил подстраховаться сплетницей Риткой.

Меня так и подмывает выложить ему все эти мысли, а потом встать и уйти с достоинством, покинуть эту плохо сыгранную пьесу. Но рядом сидит Ванька, от него вкусно пахнет «Лакостой» и черным кофе, и этот запах приковывает меня к стулу, заставляет играть по чужим правилам.

Я вздыхаю и начинаю приседать в реверансах:

— Я знаю Аринку. И ты ее тоже знаешь. Она прекрасно понимала, что ты был пьян и в бешенстве, оттого и наговорил ей всякого. Неужели ты думаешь, она поверила в ваш разрыв? Она бы никогда не сдалась так быстро.

Макс недоверчиво хмыкает, ему не особо нравится моя версия, но он не может не признать: слова не лишены логики. Рубить с плеча под властью эмоций? Нет, это не про Аринку.

— Честно, я не знаю ее планов относительно Радмира. — Я смотрю на Макса большими глазами наивной девочки. — Но я точно знаю ее планы в отношении тебя. Она не собиралась с тобой расставаться.

Только об этом и мечтала. Но ломала голову: как бы сделать это красиво и стильно, чтоб остаться во всем белом? И знаешь, Макс, я думаю, своими пьяными разборками ты ей в этом помог. Уверена, у нее в голове зрели картины блестящего перспективного будущего, но уж никак не самоубийства.

— Мне непонятно одно, — решаю уйти от скользкой темы Максового достоинства, — кто был тем «доброжелателем»? Есть версии?

Макс пожимает плечами и достает из кармана пачку сигарет. Отмечаю, что курить он начал после Аринкиной смерти.

Может, это сама Аринка. Мысль сначала кажется мне безумной, но чем больше я об этом думаю, тем правдоподобней она становится.

— Покурим? — кивает Макс Ване.

Они уходят, мы с Ритой остаемся вдвоем.

— Надеюсь, ты не против моего общения с Максимом? — спрашивает она, смущенно улыбаясь. Что, на дне второго бокала смелость обнаружила?

— Мне все равно, — искренне отвечаю я.

— Слу-у-у-ушай! — вдруг вопит она с горящими глазами. — А как Аринка Радмира умудрилась подцепить? Он же такой… ну, взрослый! Да и вообще, не нашего полета птица!

Не ставь себя на одну доску с нами. Я пожимаю плечами.

Помалкиваем до прихода парней. Они возвращаются возбужденными.

— Около Башни толпа народу. — Макс садится на стул не раздеваясь. — Там, по ходу, целый митинг в честь Аринки собрался. Пошли посмотрим?

Ванька еще от входа направился к барной стойке — рассчитываться. Я не испытываю особого желания торчать на холоде возле жуткой Башни, но ради Ваньки делаю сегодня кучу невозможных вещей. Мы дружно одеваемся и выходим на улицу.

Глава 9

Возле Кричащей Башни горят свечи. Они буквально усеивают все подножие — яркие оранжевые точки. Мы подходим ближе (я держусь за Ванькин локоть, слегка переигрываю, неловко балансируя на тонких каблуках) — народу и впрямь большая толпа. Свечи стоят в стеклянных банках, в выступе подвального окна — чтобы защитить огонек от ветра — и прямо на земле. Помимо свечей, вдоль стены лежат цветы и еловые ветки — целая полоса, как у памятника Неизвестному Солдату на Свечке в День Победы. Красные гвоздики, белые гвоздики, розы и много неведомых искусственных цветов — ярких и дешевых. Прислоненные к стене, рядком сидят мягкие игрушки, в основном плюшевые мишки с сердцами в лапах. На сердцах вышито: Love you. Стена неровная, большие лоджии, нагроможденные друг на друга, создают выступ, и в углу этого выступа кто-то прикрепил большой деревянный щит, вроде мольберта. На белом ватмане — фотки Аринки, явно скопированные с ее странички в интернете, какие-то надписи, которые уже невозможно разглядеть из-за темноты.

Народ курит, болтает, смеется, пьет пиво, разливая его в пластиковые стаканчики из больших баллонов.

Я понимаю, что мы пропустили самое важное — момент создания этого алтаря. Кто его автор?

— Давно это тут? — бормочу я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— С утра не было, — так же тихо отвечает Рита. Кому знать, как не ей, — живет в соседнем доме. — Жуть какая…

Не могу не согласиться. Действительно, то еще зрелище. В голову приходит нелепый вопрос: а кто будет все это убирать? И еще: каково будет Аринкиным родителям или Дашке, увидь они все это? Похоже, подобные мысли посещают не меня одну. Макс резко ударяет кулаком о ладонь и шипит:

— Дурдом какой-то!

Я не совсем понимаю, что именно вызвало его ярость, но подозреваю, что чувство ревности. Никак не смирится с мыслью, что Аринка дорога не только ему.

Нас замечают. Оглядывают, перешептываются. Я кивком отвечаю на приветствие Марьки — она стоит в окружении институтских товарок с бумажным стаканчиком в руках — кофе навынос из «Ямочек». Я радуюсь, что компания Макса и Ваньки защищает меня от Марькиного любопытства: подойти ко мне она не решается. Хотя она наверняка знает, кто устроил эту Стену Плача. Но только я собираюсь подойти и спросить, как нас окружают ребята — футболисты из команды Макса. Они настроены дружелюбно, предлагают пиво, я не успеваю опомниться, как в моих руках оказывается пластиковый стаканчик с дешевым пойлом. Болтают о всякой ерунде, Рита даже начинает хихикать, я прижимаюсь к Ваньке, и мне хорошо. Тайком отдаю ему свой стаканчик, мы обмениваемся понимающими улыбками и цепляемся взглядами. Дольше, чем нужно. «Он вот-вот поцелует меня», — думаю я, и по телу разливается приятное покалывание. Но вокруг нас слишком много народу.

Компания наша растет, и в какой-то момент «наши» мальчишки выдергивают нас с Риткой из этой толпы. Мы снова стоим вчетвером.

— Пиво надоело, — говорит Макс, и они с Ванькой обмениваются многозначительными взглядами.

— Скоро вернусь, ладно? Я только до машины, — говорит Ванька и убирает руку с моей талии.

Как только он уходит, я начинаю мерзнуть и дрожать. Мне кажется, что я в опасности, но Рита с Максом не особо жалуют меня своим вниманием. Ритка начинает выпытывать, куда отправился Ванька, скаля лошадиные зубы, а Макс, пьяно флиртуя, отнекивается и пытается шутить. Получается так себе.

Ванька и правда возвращается скоро, в одной руке — бутылка виски, в другой — упаковка одноразовых стаканчиков.

— О-о-о… — многозначительно выдает Рита, то ли осуждающе, то ли мечтательно. — Прямо как большие!

Макс хмыкает и, забрав у Ваньки упаковку, наделяет нас стаканчиками. Ванька откупоривает бутылку и разливает всем четверым. Я смотрю на него удивленно:

— Ты же за рулем?

Они смеются, и Ванька подмигивает:

— А мы никому не скажем.

Я невольно улыбаюсь в ответ, восхищенная его уверенностью, и думаю: он знает, что делает.

Мы неловко чокаемся, Макс вспоминает, зачем мы здесь вообще собрались:

— Ну, за Аринку! Пусть земля ей будет пухом!

Задержав дыхание, делаю большой глоток. На миг мир меркнет, все внутри меня начинает гореть, хочется фыркнуть, как лошадь, — брр! — но, разумеется, я сдерживаюсь, лишь зажмуриваюсь на секунду. Вскоре чувствую, как тело начинает расслабляться, согреваясь.

Макс и Ритка закуривают, Ванька снова держит меня за талию, и я могу опереться на его руку, как на спинку стула. Это приятно. Оглядывая народ, возвращаюсь к новой загадке — кто все это устроил? Вижу Марьку — уже без кофейного стаканчика в руках, кажется, они собираются уходить.

Передаю Ване свой стакан и говорю:

— Я сейчас.

Иду догонять Марьку, слышу позади удивленные вопросы. Марька, заметив меня, радостно скачет навстречу.

— Привет! Вы с Максом помирились? — Она таращит на меня блестящие от любопытства глаза.

— Да мы и не ссорились, — пожимаю я плечами. — Слушай, кто это все устроил? Просто поминальная служба какая-то. — Я обвожу стену Башни рукой. — Свечи… Надписи…

Марька, радуясь собственной осведомленности, хватается за мой рукав:

— Ты не знаешь? Это та истеричка с худграфа! Эмка! Которую мы на похоронах видели! Помнишь ее?

Марька кивает в сторону, я смотрю в указанное направление и замечаю наконец Эмку-художницу. Ту, что в капюшоне, плакала сегодня на похоронах черными слезами. Ту, что обвинила меня в Аринкиной смерти. Мелкая челкастая дрянь, которая, как нам казалось, ненавидела Аринку. Ох, Арина, мы с тобой обе — наивные дуры, ей-богу. Обе ошиблись, затуманенные собственным высокомерным убеждением, что видим людей насквозь.

— Нет, ты представляешь! — никак не угомонится Марька. — Зачем ей это надо? Ты помнишь, что мы видели?

Нас окружают Марькины товарки, и они полны недоумения и вопросов. Марька спешит всех удовлетворить:

— Как-то раз — в начале декабря, да, Насть? — Аринка болела, и мы с Настей пошли в деканат, там старост собирали, мы пошли типа за Аринку.

Аринка и правда болела, Мазитов назначил собрание старост, я пошла на него как Аринкин зам, а Марька, выдумав какую-то нелепую причину, увязалась за мной. На втором, административном, этаже вдоль коридора висят стенды: отличники, активисты и так далее. С фотографиями. Мы с Марькой опаздывали, коридор был пуст, и возле одного из стендов стояла эта самая Эмка и полосовала чем-то острым (нож для бумаги, вероятно) какую-то фотку. Заметив нас, она убежала. Думаю, не надо объяснять, чью фотографию она испортила.

— А что Аринка ей сделала?

Марька пожимает плечами:

— Да в том-то и дело, что мы понятия не имеем. Когда Аринка вышла с больничного, мы ей рассказали — да, Насть? — она тоже была без понятия.

Да с понятием мы, с понятием, но не посвящать же тебя, дуреху, в наши дела.

Но дело принимает интересный оборот. В одном я с Марькой солидарна — зачем Эмке все это нужно? Я ведь и правда считала, что Аринку она терпеть не может, и причин для этой ненависти у нее навалом.

Буравлю ее взглядом, вылавливая в толпе — она стоит рядом с такими же челкастыми девчонками с птичьими фигурами и в нелепых шмотках. Одним словом — худграф. Все они там не от мира сего. Эмка пока меня не замечает, хотя не сомневаюсь, что она видела меня полчаса назад, когда мы только подошли. Все нас тогда видели.

«Да пойду сейчас и разберусь!» — решает глоток виски внутри меня. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится эта идея — это уже позже я пойму, что решение было лажовое.

Я делаю несколько шагов по направлению к Эмке и ее компании. Марька с товарками притихают и следуют за мной. Челкастые девчонки замечают меня, кто-то дергает Эмку за рукав куртки и оповещает:

— Нагаева!

Эмка поворачивается, секунду оценивает ситуацию, окидывая меня взглядом, и решительно идет навстречу.

— Пошла вон отсюда! — громко говорит она, моментально привлекая внимание стоящего рядом народа.

Я подхожу к ней впритык и тихо отвечаю:

— Что ты орешь? Давай нормально поговорим… Какие у тебя ко мне претензии?

— Не собираюсь с тобой разговаривать! Предательница! — не понижая тона, гнет она свое.

Я хватаю ее за рукав в районе предплечья и все еще пытаюсь урезонить:

— Тихо ты!

Начинает доходить, что виски дает мне плохие советы. Народ замолкает и настораживается. Только бы Ванька и иже с ним не заметили, во что я вляпалась.

— Зачем тебе это? — бормочу я ей в лицо, сама толком не понимаю, что имею в виду — зачем ей это что: этот скандал или этот алтарь. Эмка резко вырывает руку, я невольно отшатываюсь.

— Пошла вон отсюда! Ты не имеешь права тут быть!

Чувствуя, как заливаюсь краской от унижения, замахиваюсь и луплю ее ладонью по лицу. Шлепок пришелся куда-то в район уха, сомневаюсь, что Эмке больно, но она сгибается — то ли от удара, то ли от неожиданности.

После события разворачиваются так стремительно, что я не успеваю отследить последовательность. Секунда — и Эмка визжит, как поросенок, и вцепляется мне в волосы, я пытаюсь отодрать ее, хватаю за руки, мы обе валимся на снег, я ору благим матом, силясь подняться и скинуть с себя Эмку. Мелькает лицо Марьки — она пытается нас разнять, и ее глаза едва не вываливаются из орбит. Я отчаянно лягаюсь, лежа на спине, и наконец чувствую, что меня поднимают на ноги. В следующую секунду я закрыта Ванькиной спиной. Ритка держит меня за локоть, а Марька поправляет волосы. Ванька удерживает Эмку за воротник одной рукой, она барахтается, как ошалелая кошка, пытаясь вырваться.

— Пусти меня!

— Успокойся, больная!

Я начинаю нервно смеяться, девчонки стряхивают с меня снег, кто-то протягивает зеркальце, в котором я вижу красную всклокоченную Настю. Дрожащей рукой пытаюсь пригладить волосы.

Больше всего меня волнует, насколько глупо я выглядела в глазах Ваньки. Конечно, наша драка (если можно назвать дракой эту возню в грязном снегу) не продлилась и двух минут, но для меня это были очень унизительные две минуты. Что касается Эмки — Ванька прав, она точно сбрендила. Вон, продолжает орать Ваньке в лицо, что я не имею права тут находиться и я — «вонючая предательница». Из ее обрывочных взвизгов до Макса доходит, кто автор этого импровизированного храма имени Аринки. Макс тут же отодвигает Ваню.

— Так это ты устроила весь этот поминальный ад? Ты реально больная? Рядом ее родители живут, ты о них подумала, дура, блин, тупая?

Голос Макса хриплый и немного дрожащий. Но звучит вполне угрожающе, и я чувствую, как внутри начинает растекаться удовлетворение. Я хочу еще выпить. Замечаю бутылку виски и стаканчики в руках Риты.

— А теперь иди и убирай всю эту могилу безымянного солдата! — завершает Макс свою тираду и грубо толкает мелкую в сторону стены.

В толпе услужливо хихикают над его неуклюжей шуткой:

— Да-да, гвоздички на место верни…

— Переноси обратно на Свечку…

— А то все елки ободрала…

Эмка разворачивается и уходит в сопровождении своих подруг куда-то вглубь двора. Впрочем, я не вижу толком — время около десяти вечера, достаточно пяти шагов, чтобы раствориться в темноте.

Ванька поворачивается ко мне и, не сдержавшись, ухмыляется.

— Как дела, боксер?

Я тоже смеюсь и в следующую секунду оказываюсь в его объятиях, мой нос утыкается в мягкую ткань его куртки. Он обнимает крепко, и я чувствую, как успокаиваюсь, дрожь внутри унимается, живот становится легким — это ощущение называют бабочками в животе?

Мы отходим на наше место — чуть в стороне от основной толпы, Ритка спрашивает:

— А из-за чего вы вцепились-то друг в дружку? Она вообще кто?

Я стою, прижавшись к Ваньке, мысли текут вяло.

— Да одна девчонка из нашего института. Так, знакомая. Я узнала, что это она устроила все эти свечи и цветы, и пошла выяснить, на фига. А она восприняла в штыки — мол, раз я против, значит, предаю память Аринки.

Макс фыркает:

— Бред. Правильно, Настена, что настучала ей по башке. Мне это тоже не нравится.

Рита раздает стаканчики, мы наконец выпиваем, второй большой глоток я делаю уже с удовольствием. Я начинаю чувствовать легкое радостное возбуждение, мир наполняется яркими красками, Ванька стоит рядом со мной и не собирается никуда исчезать. Боги, пусть этот вечер не заканчивается.

— Слушайте, насчет Нового года, — говорит Ваня. — Все же в силе остается?

Я вижу, что все смотрят на меня, и понимаю, что вопрос обращен в первую очередь ко мне. Остальные, видимо, в курсе и всё решили.

— Не знаю, — отвечаю я. — Не думала об этом.

Естественно, я думала, но решила, что все накрылось медным тазом. Аринка была единственным связующим звеном между мной и Ванькой — и то через Макса.

— Ну так подумай, — вставляет Макс.

Ванька поворачивает меня к себе, обнимает рукой за плечи — и мы отгораживаемся от всего остального мира. Слышу хихиканье Ритки, но вскоре ни на что уже не обращаю внимания.

— Очень хочу, чтобы ты пришла, — говорит Ванька. — Мы же собирались вместе отмечать. Да, Аринки не будет, и праздник может получиться грустным. Но все равно.

А по-моему, это будет лучший Новый год в моей жизни.

Его лицо совсем близко, я тихо отвечаю:

— Хорошо.

Мы целуемся — недолго, всего-то несколько секунд, но за это время мир переворачивается, я чувствую, что переворачиваюсь вместе с ним — земля уходит из-под ног. Мне не хочется отрываться от Ванькиных губ, но разум берет верх: «Не впивайся в него, как в живительный источник!»

После поцелуя я прижимаю голову к его плечу, он наклоняется, и я вижу его теплую улыбку. Я смущена, и не знаю, как повернуться теперь к Ритке и Максу. Но они, хоть и смотрят на нас с улыбками, не делают никаких насмешливых комментариев.

— Насть, вы уже успели решить, что будете готовить?

Отмечаю, что она не упоминает Аринку. Не говорит «вы с Аринкой». Но я сегодня добрая.

— Так, только наметили кое-что.

— Давай, может, меню составим? Времени-то мало остается. И список продуктов…

Мы решаем созвониться завтра и все обсудить. От всех этих планов у меня кружится голова. Я, похоже, все-таки буду хозяйкой этого праздника.

Из какой-то машины на парковке перед боулингом играет громкая музыка — какая-то популярная попсовая песня. Народ у Башни оживляется — разумеется, до плясок не доходит, но настроение у людей заметно приподнятое. Я замечаю, что толпа уплотнилась, повсюду курят, смеются и прикладываются к банкам с пивом. Невольно перевожу взгляд на подножие Башни — свечи почти потухли, цветы и игрушки скрылись в глубокой темноте. Эта тусовка у самого страшного места в городе словно вызов. Мы тебя не боимся, Кричащая Башня.

— На-а-а-астя! — раздается над моим ухом пьяный голос. — И ты здесь!

Я поворачиваюсь и вижу Женечку.

Вид у нее что надо: длинные белые пряди, рассыпанные по черной курточке, из-под короткой полы выглядывает джинсовая мини-юбка, расшитая стразами, узкие черные сапоги на шпильке, кокетливый ободок открывает идеально чистый лоб (да уж, ей не нужно, как Ритке, прикрывать угри засаленной редкой челкой), подкрашенные губки расползлись в кривоватой улыбке. Глаза блестят, да и вообще выглядит она как новенький пенс. По осоловелому виду понимаю, что она сильно поддатая. Впрочем, я не намного трезвее ее.

— Ну-ка, идем посекретничаем, — вопит она и продолжает пьяно ухмыляться. — Украду ее у вас ненадолго.

Макс с Ванькой выглядят несколько удивленно, я глупо улыбаюсь, развожу руками и позволяю Жене утянуть себя в сторонку.

Мы стоим лицом друг к другу, она подмигивает и тихо говорит:

— Вижу, не успела Аринка умереть, как у кое-кого все сложилось?

Я аж оседаю.

— Ритка же давно на него запала, да?

Фух. Она про Макса, а не про нас. Я от радости начинаю улыбаться и мямлю что-то невразумительное:

— Да они не вместе, что ты. Просто Ритка решила его поддержать, а Максу сейчас трудно, в общем…

Женя фыркает от смеха и трескает меня по плечу:

— Да ладно! Я не осуждаю. Пусть девка попытает счастья, мы все его заслужили. Ты, кстати, потрясно выглядишь! Крутая шубка! Помню, как ты пришла в ней в первый раз, мы все чуть не умерли от зависти.

Она снова бросает взгляд на оставленную мной компанию.

— А вы с Ванькой тоже давайте, не теряйтесь! Я всегда думала, чё вы не мутите? Всегда же вчетвером тусовались.

Четыре раза, Женя. Всего четыре раза я была с ним в одной компании. Сегодня — пятый.

Она кокетливо поправляет волосы, оглядывается на парковку и бросает на меня выразительный взгляд. Я вижу: над неприметными старыми иномарками и замызганными «Ладами» возвышается черный джип. Женя хихикает:

— Я тут с Радмиром. Приехали шары погонять.

Я чувствую, как она смакует каждое слово. Во мне начинает зарождаться злость, но добрый старый «Джим Бим» все же побеждает. Сегодня я не хочу думать об Аринкиных делах.

— Мы помирились, — продолжает доверительно шептать Женечка, словно я ее лучшая подружка.

Черт, что же я делаю? Шушукаюсь с Женей — главной Аринкиной завистницей, распиваю вискарь с Риткой, которую Аринка считала своим врагом, чувствую себя как на празднике в день ее похорон! Аринка не простит. Она обязательно отомстит мне. Прошу, Ариночка, можно я буду счастливой?

— Ты же не злишься на меня? — Женя по-детски надувает губы.

Я усмехаюсь:

— Какая теперь разница.

— Он же не принадлежит ей, верно? — Женя выдает короткий смешок. — Он мой. И Макс ей не принадлежит. И ты.

Она вдруг становится серьезной. И кажется совсем не пьяной.

— Что же вам теперь в могилу с ней ложиться? Согласись — мы все вздохнули с облегчением, когда ее не стало. Мы все. Ты вон как расцвела. Макс наконец на своем месте — с девушкой его уровня. И он с ней будет счастлив. Радмир ко мне вернулся. Мы все стали счастливее.

Я ошарашена ее откровениями. Зачем она говорит это мне? Так думать — предательство!

Взгляд Жени тяжелеет. Я вспоминаю наш разговор в кафе и какой испуганной она тогда была. И понимаю — этот страх никуда не делся.

— Вот только она ни за что не оставит нас в покое, да? Не надейся.

Она наклоняется ко мне, и я интуитивно делаю ответный жест. Она шепчет мне в ухо:

— Аринка жива.

Я отшатываюсь и смотрю на нее с глупой улыбкой:

— Ты что несешь?

Женя морщится — кажется, она вот-вот разревется. Но вместо этого принимается глупо хихикать, снова надевая безобидную пьяненькую маску.

— Тупость, правда? — говорит она. От смеха на ее глазах выступают слезы. — Этого же не может быть, да?

— Жень, мне кажется, ты слегка перебрала.

— Это точно! — Женя продолжает смеяться. — И знаешь что? Я не собираюсь останавливаться. Набухаюсь до чертиков! Ладно, мне пора. Любимый ждет! Всем пока!

Последнюю фразу она говорит громко, но на ее «пока» отвечаю только я. Женя, пошатываясь, ковыляет к джипу, а я возвращаюсь к своим.

— Что ей было нужно? — хмуро спрашивает Макс. Я неопределенно машу рукой:

— Перепила.

И думаю: черт, только бы Макс не увидел машину Радмира. Начнутся вопросы, или чего доброго, по пьяни захочет разобраться с ним. Не хочу снова возвращаться к этой теме.

— Насть, они тут список гостей на Новый год обсуждают, — орет мне Ритка, и я понимаю, что перепила не только Женя. — И ты представляешь… Там куча каких-то левых девчонок…

Макс хватает ее и пытается свалить в снег. Ритка хохочет и взвизгивает. Отличные поминки.

Я поворачиваюсь к Ване.

— Что еще за гости? — Тон чуть вызывающий, хотя я и пытаюсь держаться отстраненно.

— Да пара наших друзей. Нормальные ребята, не переживай.

Он обнимает и снова целует меня. На этот раз поцелуй длится дольше — Макс с Риткой отвлечены своей возней. Я чувствую, как слабеют ноги, но Ванька крепко меня держит.

— Настя! — зовет Ритка, и мы вынуждены оторваться друг от друга. — Пошли со мной, мне нужно кое-что тебе сказать!

— Что? Зачем? — недоумеваю я. Парни смеются, а Ритка закатывает глаза:

— Да в туалет я хочу, идем.

Она хватает меня за руку и тащит за собой. Прекрасно. Я теперь буду караульной, пока Ритка писает за углом.

Пока мы идем, она болтает без остановки:

— Ты знаешь их компанию? Там какие-то телки будут, ну, на Новом году. Знаешь их? Мне это не нравится. На фиг нужны, да? Отметили бы вчетвером. А то телки какие-то…

Я помалкиваю и ковыляю следом. Мы проходим между домами, я останавливаюсь возле угла, там, где свет фонарей граничит с мраком внутренних дворов. Ритка исчезает в темноте, и я слышу ее бормотание:

— А ты не хочешь? Я щас. Подожди, ладно? Только не пускай сюда никого!

Как странно — мы дошли только до угла соседнего дома — я вижу внутреннюю стену Башни, вижу даже несколько огонечков свечей, горящих у другой ее стены, но здесь будто все по-другому. Тихо, темно, сюда не долетает гул толпы, да и толпа, кажется, начинает редеть, народ рассасывается. Время уже позднее. Оглядываю Башню с верхушки до подножия — и как там люди живут и спят спокойно? А тут еще Эмка своей бурной деятельностью окончательно превратила этот дом в могильник.

Я вижу круг света — с той стороны, где горят свечи и лежат игрушки, большая площадка между стеной Башни и парковкой боулинга. Передо мной — шагах в двадцати — внутренняя стена Башни и единственное подъездное крыльцо, над ступенями горит фонарь, у подъезда никого нет. Угол дома теряется во мраке. Но вдруг мне кажется, что там кто-то стоит. Кто-то прячется там, за кругом фонарного света. Я вглядываюсь и начинаю различать: розовый пуховик, длинные светлые волосы… Тонкие ножки в капроновых колготках… По телу начинают бежать мурашки размером с бегемотов. Я делаю несколько шагов ближе. Точно, кто-то стоит. В розовой («она пудровая!») курточке, едва прикрывающей зад. Светлые волосы свободно спадают, укрывая плечи…

Она поднимает руку и машет мне.

Ноги подкашиваются, и я едва не сваливаюсь в снег. Пытаюсь бежать, но тело меня не слушается — такое состояние бывает во сне. А может, инстинкт самосохранения не дает мне подойти ближе. Делаю несколько неловких шагов, и тут меня кто-то хватает.

— Леди, да вас уже качает, — произносит Ванька, и вновь его крепкие объятия наполняют меня живительной энергией. Я смотрю на него в испуге, рядом возникает Макс:

— Ну чё вы тут застряли?

Ванька ловит мой панический взгляд и спрашивает:

— Все нормально?

Я смотрю в сторону темного угла Башни и никого не вижу. Закрываю глаза и прижимаюсь к Ванькиной груди. Позади раздаются шаги: Ритка.

Мы возвращаемся на площадку, народа почти не осталось, время, наверное, приближается к полуночи.

— Ну что, поедем? — спрашивает меня Ванька.

Я не хочу домой, там меня охватит страх и паника и тоскливые мысли. Что я видела? Я пьяна. Это моя совесть заставляет вспомнить, что сейчас самое главное в моей жизни.

Я измученно киваю в ответ. Он обнимает меня, отгораживая от всех и вся.

— Что случилось? — шепчет его голос мне в ухо. — Не переживай, все будет хорошо, я обещаю. Завтра идешь в институт?

— Да.

— К первой паре?

— Да.

— Заберу тебя в полдевятого? Буду ждать возле подъезда.

Спасибо, боженька. Ради этого стоит пережить все кошмары предстоящей ночи.

Мы идем к машине, и Ванька сажает меня вперед, между тем как Макс с Риткой устраиваются на заднем сиденье. Я уже заранее знаю, что он отвезет сначала их — Ритку в соседний двор, а Макса — в старый город. Перед тем как я останусь один на один с этой ночью и всеми ее вопросами, я еще прокачусь с Ваней по ночному городу, он еще поцелует меня в своей машине перед тем, как отпустить домой.

Но я пока не знаю, что предстоящее утро будет гораздо кошмарнее, чем ночь.

Мы уезжаем, и вскоре возле Башни никого не остается. В два часа ночи гаснут фонари. Гаснет последняя свеча, зажженная Эмкой-художницей в память об Аринке. Игрушечные мишки сидят вдоль стены, глядя глазами-пуговицами на грязный снег, на лежащее перед ними бездыханное тело Женечки Лебедевой. Только они и слышали, как секунду назад Башня закричала.

Глава 10

Август текущего года

Прошло уже пять дней с тех пор, как мы сюда приехали. В Арслан. Убравшись из моего родного города, прибыли в родной город матери.

Я лежала на детской кроватке — слишком узкой и маленькой, и даже во время коротких провалов в сон я бессознательно боялась свалиться на пол, а ступни все время упирались в деревянную спинку. Сегодня снова не получалось уснуть.

Из-за приоткрытой двери доносились голоса и свет: мать со своей сестрой (никак не могу привыкнуть к мысли, что у меня есть тетка) пили вино на кухне и говорили слишком громко, я таращилась в потолок и невольно слышала каждое слово.

— Сама виновата — Тетка завела любимую пластинку. Она была младше матери на восемь лет, но явно считала, что возраст не показатель мудрости. Я в принципе с ней согласна. — Что ты хотела от такого кобеля? Кто предал раз, тот предаст и дважды. Горбатого могила исправит.

Они говорили о моем отце. «Предал раз» — это о его первой семье. Я пять дней в Арслане, и этот город макнул меня в прошлое семьи по самую шею. Из разговоров, из неохотных признаний матери я наконец узнала, что мой любимый папочка (иначе я его и не называла с тех пор, как научилась говорить), на самом деле «кобель», «козел», «скотина» и «тварь». Правда, раньше мать это устраивало, ведь благодаря этим его качествам она смогла увести отца из его первой семьи. О наличии «первой семьи» я тоже узнала недавно.

— У меня есть братья или сестры? — спросила я ошеломленно.

Мать посмотрела на меня с обидой и ответила:

— Да какие они тебе братья и сестры?

Так я толком и не узнала, что там за «первая семья».

Я знала, что мама с папой познакомились не в нашем городе, что раньше они жили «на Урале» — и это место представлялось мне сказочной деревушкой, засыпанной снегом. Как на старых советских открытках, которые я видела в историческом музее. Мама, рассказывая о прошлом, всегда говорила со сверкающими глазами: «А потом мы оттуда сбежали. Ото всех сбежали. Да, Слав?» Мой отец усмехался и кивал. И я даже иногда ревновала маму к отцу — моему любимому папочке! — как это так: у них была жизнь до меня? Причем, судя по сияющему лицу матери, — жизнь, полная приключений. Они познакомились в старой открытке, а потом от кого-то сбегали.

Но этим летом в старой открытке оказалась я. Приключения интересно наблюдать со стороны, но никак не участвовать в них непосредственно.

— Ну скажи мне уже нормально, — требовала тетка. — Сколько денег он тебе оставил?

Меня, честно признаться, тоже волновал этот вопрос.

Развод был стремительным, я и опомниться не успела. И сначала даже не казался таким уж страшным. Мы с матерью были жертвами, потерпевшей стороной. И я думала, что мы будем теперь вроде Сьюзан и Джули Майер из сериала «Отчаянные домохозяйки» — жить приятной жизнью в собственном доме, плакаться и сплетничать, устраивать девичники и прочие забавы из разряда «только для девочек». Отец, мучаясь чувством вины, возьмет нас на обеспечение, меня, как дитя развода, будут жалеть обе стороны, контроль ослабнет, и я наконец смогу тусить в клубах, сколько душе угодно. Мама была гораздо мягче отца, и я уже предвкушала все прелести жизни, которые на меня свалятся, как только он перестанет жить с нами все время и будет появляться в моем мире только на праздники.

К тому же как меня это вообще может сильно касаться, если я вот-вот уеду учиться в Москву?

Но нам не светило никакого дома в пригороде и праздного существования. И никакого институтситета, разумеется. Отец выставил нас, как… черт, так даже с собаками не поступают. Ему просто стало плевать на мать — своего партнера по приключениям. А Настя? А Насте уже восемнадцать, никаких алиментов не положено.

Мать сгребла в охапку любимые платья от Донны Каран и чуть менее любимую дочь и рванула в Арслан — тот самый город «на Урале», где они с отцом жили раньше и познакомились. Я оробела от такой поспешности, но вскоре поняла ее мотивы. Извечное женское «вот я спрячусь, а ты найди меня». Она ждала, что отец будет скучать, рвать на себе волосы, пытаясь ее вернуть, обезумев от мысли, что она уехала. Но это мы обезумели от мыслей, а не он. Тяжелых, мрачных мыслей. О том, во что теперь превратилась наша жизнь и как нам ее жить.

— Он оставил мне свою здешнюю квартиру, — расслышала я бормотание матери. — На Революционной, помнишь?

— Ну, уже неплохо, — осторожно вставила тетка. — Жилье, считай, есть…

— Ты издеваешься? — Мать повысила голос, и я невольно напряглась. — Да пусть в задницу себе засунет эту однушку! Я там жить не собираюсь! Пусть дом покупает нам с Настей, где-нибудь в Подмосковье или поближе к морю. На меньшее я не согласна!

Так, значит, у нас есть квартира. Я от возбуждения привстала на локте, жадно ловя каждое слово.

— И что, как продвигаются переговоры? — В голосе тетки чувствовалась насмешка. — Какие пункты из твоего ультиматума он принял?

Мать не ответила.

— Ир, тебе нужен какой-то план, — продолжала тетка, а я продолжала с ней соглашаться. — Перебирайся в квартиру, я могу денег на ремонт одолжить. Заложи побрякушки — будут средства на первое время. Тебе нужно на работу устроиться. Хочешь, с Сашкой поговорю? Им на завод вечно то диспетчеры, то лаборанты нужны…

Я села на кровати, обхватив руками колени. Мне нравилось то, что говорит тетка. Всегда лучше действовать, чем ждать у моря погоды. Но мать была другого мнения.

— Еще чего! На завод? И что я там делать буду? Нет уж, пусть обеспечивает!

— Но он не собирается тебя обеспечивать, Ир!

Этот спор длился уже не первый вечер. Теткин муж уходил на свой завод в ночь или смотрел телик в комнате, а мать с теткой все спорили на кухне. И с каждым таким подслушанным разговором я все больше ненавидела мать. Я разочаровывалась в ней, в той, которую всю жизнь считала милой, мягкой, глупенькой, но забавной своей мамочкой. Эти качества обернулись теперь теневой стороной — я с ужасом поняла, что мать нерешительна, слаба и откровенно недалека. Я снова поняла ее, раскусила ее дурацкую тактику: она просто не хотела признать, что проиграла, что отец не опомнится, не бросится нас искать и не вернется. Она боялась, что ей и правда придется брать ответственность и что-то делать. И пока мы тут живем, момент принятия откладывается.

Дверь в мою комнату открылась, и полоса света расширилась. В проеме стояла Юля — шестилетняя теткина дочка, чью комнату я невольно занимала уже пятый день. Сползшая пара хвостиков и ночная рубашка до пят. Смешная, но вредная. Какое-то время мы с ней пялились друг на друга, потом она убежала на кухню, дробя пятками ламинат.

— Мама! — заверещала она. — Ну когда уже я буду спать в своей комнате?

Юлька захныкала, а я в бессилье опустилась на подушку. Особенно тошно было слушать, как тетка пытается ласково ее увещевать, правда, не сильно заботясь о тактичности: «Потерпи немножко, заяц, еще одну ночку поспи с мамочкой». Одну ночку — какой тонкий намек. Я от души надеялась, что до матери тоже дошло.

* * *

Утром я нашла мать на кухне. Мы все еще жили по старому часовому поясу, поэтому просыпались раньше теткиной семьи. Мать пила кофе на просторной кухне и смотрела в окно. Я молча села по другую сторону стола и какое-то время разглядывала ее. Полупьяные бессонные ночи сказались на ней: лицо отекло, волосы запущены, пряди, которые она все еще по привычке завивала каждый день, торчали в разные стороны. На ней белый атласный халат, который, впрочем, гармонировал с теткиной кухней. Если судить по здешним меркам, то тетка жила в достатке.

Глядя на мамин дорогой пеньюар, я думала: интересно, на сколько нам их хватит — этих остатков былой роскоши?

— У тебя есть ключ? — спросила я, нарушив наконец молчание между нами. Мать делано вздрогнула — ох уж эти ужимки «настоящей леди», которые отныне выглядели совершенно неуместно. Мне надлежало сначала тихо покашлять, привлекая к себе внимание, а уж потом вежливо осведомиться. Осведомиться, а не бить вопросом в лоб.

— Настя? — продолжала манерничать мать, приподнимая брови. — Я тебя не заметила. Доброе утро.

— Мам, ты взяла ключ от этой квартиры, которую папа нам отдал?

— Откуда ты знаешь про квартиру?

— Боже, ну мы же не в замке живем! Так взяла или нет?

— Ну конечно взяла, по-твоему, я совсем уж дура?

Фух, ну слава богам!

— Так давай уйдем жить туда.

Мать, отставив чашку, смотрела на меня как на неразумного ребенка. Я на нее — тоже.

— Дочь, там ужасно, поверь мне. Все, не забивай себе этим голову. Иди умываться, я сварила кофе.

Но я не собиралась сдаваться, твердо решив найти угол, из которого меня не будут выставлять шестилетние девочки.

— Нет, мама. Я не буду сидеть тут, ныть и пить с тобой кофе. Хочешь устроить вселенские страдалища — пожалуйста, но без меня. Ты что, не понимаешь? Мы тут как приживалки! Ее намеки, — я кивнула в сторону теткиной спальни, — такие жирные, что уже в дверь не пролазят, ты не слышишь, что ли? Я тут больше ни дня не останусь.

Поднявшись со стула, я направилась в сторону ванной, но обернулась, желая удостовериться, что мать восприняла мои слова всерьез.

— Я иду умываться, а ты пока найди эти ключи.

Мать, все это время созерцавшая сгустки кофе на дне чашки, подняла глаза:

— Не надо вести себя так, как будто я тут самая плохая. В том, что произошло, виновата ты, доченька. Так что уйми пыл и закрой рот.

Она, конечно, была права. Но, как уже было решено, сдаваться я не собиралась.

— Дай мне ключи. Я поеду в эту квартиру и начну там уборку. А ты пока собери вещи.

Я повернулась к ней спиной, и уже потом тяжкий вздох.

Так я поняла, что выиграла.

* * *

Декабрь текущего года

Кошмар повторяется.

Я снова просыпаюсь от телефонного звонка. На экране высвечиваются только цифры, но они мне знакомы. Человек, который мне звонит, не записан в телефон, но номер его я знаю наизусть.

Несколько секунд борюсь с желанием отключить звук и снова провалиться в сладкий сон, в котором я в салоне Ванькиной машины мчусь куда-то в глубину ночного города. Но в итоге решаю ответить.

— Алло…

— Ты где? — говорит голос в трубке.

— Дома, сплю.

— Просыпайся, надо встретиться. Жду у первого подъезда. Давай быстрее.

Трубка замолкает, я смотрю на экран и понимаю, что голос, вернее, его владелец отключился. Смотрю на время — шесть, мать его, утра!

С громким стоном скидываю одеяло.

Не сказать, что я особо удивлена. Я ждала, пока Радмир объявится и захочет разузнать, что происходит. Но шесть утра? Выглядываю из-за шкафа — мать спит на тахте.

Когда я накануне пришла домой с наших странных поминок, то мать еще не легла — пили с соседкой на кухне. Слава богу, потому что я сама была под мухой, а так наши состояния сравнялись, и пара бокалов вина в компании с вискариком прошествовали до диванчика незамеченными.

Я не слышала, во сколько легла мать, но можно быть уверенной — ее теперь и пушкой не разбудишь. Еще раз, слава богу.

Тем не менее я не решаюсь включать свет. Нашариваю джинсы на полке в шкафу, выуживаю какой-то свитер. В ванной, умывшись, какое-то время смотрю на свое отражение. Нахожу, что выгляжу хорошо, несмотря на столь ранний подъем. Глазки, что называется, горят.

«Что бы там ни случилось, — мысленно решаю я, — меня ничего уже не сможет расстроить. Пока Ванька будет рядом со мной, я со всем справлюсь».

Одеваюсь в кухне, подсветка над плитой мне в помощь. Выскальзываю в прихожую, шепча нараспев свежесочиненную мантру: я со всем справлюсь, я со всем справлюсь. Накидываю парку и выхожу из квартиры.

Успеваю замерзнуть еще в подъезде, а уж выйдя в морозное утро, понимаю — сильно похолодало.

Машина Радмира — «огромный джип», как восхищенно называла ее Аринка, на самом деле относительно скромный «Туарег» — стояла на маленькой парковке перед первым подъездом. Черная и блестящая — в отличие от стоящих рядом тачек, ее не покрыло шапкой снега.

Открываю дверь и сажусь на переднее сиденье. Радмир поворачивается ко мне и говорит:

— Извини, что дернул.

Он красив. В чертах лица чувствуется национальная нотка, но она-то, наверное, и придает ему шарма. Темные волосы, брови и ресницы, вечная щетина на лице, прямо канонический образ книжного героя-любовника. Он в основном серьезен, редко шутит, но иногда, когда удается уловить его улыбку, начинаешь понимать, что он может быть и добрым и мягким — и сразу в подкорку просачивается желание: вот бы эта смутная улыбка принадлежала только тебе!

— Привет. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и равнодушно, хотя чувствую, как сердце начинает ускоряться. — Как дела?

Он шумно вздыхает, чуть слышно кашляет, путает взгляд, переводя его то на руль, то на руки, то на меня.

— В общем, это… Женя умерла.

Я не сразу его понимаю. Какой Женя? Мозг автоматически начинает вспоминать, знаю ли я какого-то Женю из его окружения. И тут понимаю, что знаю.

— Лебедева? — вскрикиваю я так, что Радмир вздрагивает. — Ты шутишь, что ли? В смысле умерла?

— Я идиот — так шутить? Ночью она сбросилась с Башни.

Он ошибается. Это Аринка сбросилась ночью с Башни.

— Это не она… — шепчу я, глядя на него ошеломленно. Как так вышло, что он не знает?

— Что?

Потом мой мозг начинает озаряться вспышками осознания: Женя… Вчерашний вечер… Она была с ним… Он не мог ничего перепутать. О, черт!

— Она же вчера с тобой была! — Мой голос звучит слишком громко, но я не могу справиться с эмоциями. — Как это произошло? Ты был там, когда это случилось?

— Нет! Я отвез ее домой! Она пьяная была, просто в умат. Не успели встретиться — купи, говорит, винишка, выпить охота. Всю бутылку и выжрала. В машине. Говорю, поехали хоть в боулинг съездим, что в машине-то бухать. Приехали, так она еле на ногах стояла. Потусили немного на парковке, и я решил, что лучше ее домой отправить. Ну, оставил у подъезда. Дойдешь, говорю? Вылезла и зашла в подъезд. Ну я уехал, а час назад Дилька, подружка ее, пишет мне, что Женю нашли возле Кричащей Башни, мол, спрыгнула с общего балкона. Насмерть.

Я сижу, пораженно уставившись на темно-серую панель. Это какой-то страшный сон, это не может происходить в реальности.

— Но почему… Как она там оказалась?

Радмир поворачивается ко мне, чуть наклоняется, глядя в глаза, и тихо спрашивает:

— А Аринка там как оказалась? Что с ней произошло? Почему ты мне ничего не сказала?

— Она тоже спрыгнула. В воскресенье. После встречи с тобой. Я не знаю, зачем она это сделала, но перед этим они поругались с Максом. Он вас видел в тот день и все понял.

— Я знаю. Весь город гудит.

Он помолчал, постукивая по рулю сжатыми в кулак пальцами.

— Значит, обе мои девушки покончили с собой сразу после того, как у меня с ними было свидание?

Выходит, так.

Слушая его тихий голос, я явственно ощутила угрозу. Голос походил на утробное рычание хищника, которому не нравится, что его дергают за хвост. Я сижу молча, не зная, как повернуть голову и посмотреть на него.

— Ты же не думаешь, что ты в чем-то виноват? — бормочу я.

— Я знаю, что не виноват! — отрезает он. — Но кто поверит? Хрен знает, что делать… А если менты возьмутся? Они все раскопают, и я точно присяду на пожизненное…

Он перестает барабанить по рулю:

— Во что ты меня втянула?

Я не отвечаю, мысли бьются в голове, как летучие мыши в свете факела.

— Слушай, я правда не знаю, что происходит! Я этого не хотела! А уж про Женю — так я и подавно не в курсе! В таком же шоке, как и ты! А Аринка — она же моя лучшая подруга! Да я не представляю, как теперь жить эту жизнь…

Он останавливает меня, схватив за предплечья. Разворачивает к себе, насколько это возможно. Моя голова уныло повисает, подбородок утыкается в мякоть мехового воротника.

Я поднимаю глаза и врезаюсь в его угольно-черный взгляд.

— Настя. — Его голос звучит очень тихо, но мне он кажется колокольным громом. — Я никогда тебя не предам. Если нужно, я все вывезу. Просто я должен понимать, что происходит. Я хочу тебе помочь.

Я тону в черном бархатном море его глаз. Мне хочется уткнуться в его плечо, закрыть глаза и слышать только это «я никогда тебя не предам» снова и снова. Но даже ему — единственному человеку в целом мире, кто сейчас на моей стороне, — я не могу довериться. Просто не имею права.

— Хочешь, придумаем вместе алиби? — говорю я вместо ответа. — Я тебя прикрою.

Радмир усмехается. Отпускает мои плечи, отстраняется, повернувшись к рулю.

— Ладно, иди домой, — говорит он. — Нам пока лучше не видеться. И не созваниваться. Если вдруг меня прижмут, я не хочу, чтоб вышли на тебя. Ты, случайно, Диляру не знаешь — Женькину подружку?

— Нет, — говорю я. — По-моему, на курсе нет никакой Диляры.

— Да, она не с вами учится.

Он достает телефон и листает список контактов.

— Запиши ее номер.

Я послушно вбиваю цифры, не понимая, зачем мне нужна какая-то Диляра.

— Если что нужно будет, ей скажешь. Она знает, как меня найти. Ничего не объясняй, просто скажи, что ты Настя и тебе нужен Радмир.

Внутри царапнуло — что еще за Диляра — доверенное лицо? Воображение рисует знойную красавицу из восточных сказок. Впрочем, вероятней всего она тупица (Женечкина подружка!) с ярко выраженными национальными чертами в виде широких скул и узких глазок.

— Ладно, — говорю я и понимаю, что он собирается попрощаться. Разговор получился странным и незаконченным. — Ты сам-то как?

Радмир жмет плечами, все еще глядя в экран мобильника. Я прижимаюсь к нему, бодая лбом его плечо.

— Мне очень жаль, — бормочу я.

— Мне тоже, — отвечает он мне в волосы.

Боясь расплакаться, я быстро выбираюсь из машины и семеню в сторону подъезда.

«Я никогда тебя не предам», сказанная его тихим голосом, окутывает меня, словно густые летние сумерки.

Глава 11

Дома я долго не могу прийти в себя.

Беззвучно плачу, скалясь в окно на кухне. Завариваю чай. Выпиваю половину кружки. Пытаюсь съесть бутерброд, но не чувствую вкуса еды. Я хочу настроиться на борьбу, на жить дальше, цепляясь за что-то, но не могу найти за что. Раньше всегда были какие-то «зато». В школе отчитала училка? Зато учусь последний год. Двойка по физике? Зато с немецким и английским все отлично. Поругалась с подружкой? Зато есть время сходить в клуб с сестрой — она старше на два года, с ней всегда интересней.

Но пришло иное время, где «зато» не срабатывали, сколько я ни пыталась их оживить. Развелись родители? Зато отец больше не будет меня контролировать — да, но при этом я лишилась его внимания и присутствия и — как выяснилось позже — обеспечения. «Зато» на этих весах трепыхалось, как перышко, и явно не перевешивало. Переезд в другой город? Зато отличный шанс начать новую жизнь с чистой страницы. Да, но где — в паршивом провинциальном городишке, где раз в неделю завод выпускает смог, где ни одного приличного клуба, а в торговом центре расположились ателье и ремонт обуви? И как прикажете начать новую жизнь в старой обшарпанной хрущевке? Здесь жизнь впору заканчивать, а не начинать!

На смерти Аринки все мои «зато» и вовсе канули в небытие. Сегодня одно возродилось и звучало примерно так: «зато сдохнуть теперь так не страшно, что даже хочется».

За окном все еще темнота, и до рассвета далеко.

Время медленно переваливает за половину восьмого. Я вспоминаю, что сейчас, в дни зимнего солнцестояния, наступают самые длинные ночи. От ночей в целом мысли перебираются к ночи вчерашней, и я думаю о Ване.

Вечер, проведенный с ним, кажется теперь далеким и нереальным. Эти воспоминания зыбки, я не могу держаться за иллюзию каких-то особых отношений между нами. Да, мы целовались, да, он обещал заехать сегодня — но значит ли это, что мы теперь пара? И даже если да — надолго ли? Я боюсь поверить в его любовь. Ха! — ты себя-то слышишь, детка? Какая нахрен любовь? С тобой, серьезно? Тебя разве можно полюбить?

Мне кажется, что с меня содрали кожу, и в этой уязвимости любое шевеление причиняет боль. Так что лучше не дергаться лишний раз.

Понимая, что не в силах больше сидеть в компании своих мрачных мыслей, я решаю отправиться в институт. Плевать, что еще очень рано. Читалка открывается в восемь, а Марька со товарищи вечно там торчит. Может, они уже знают что-нибудь о Жене.

* * *

Фойе встречает меня непривычной пустотой.

Я сдаю куртку зевающей гардеробщице, подхожу к зеркалу и окидываю себя взглядом. День предстоит явно нелегкий, и я попыталась одеться подходяще для максимально возможных ситуаций.

Во-первых, вчера состоялись похороны моей подруги, и я должна быть в трауре. Значит, сдержанно и в темном.

Во-вторых, я надеюсь встретить Ваньку и должна выглядеть если не сногсшибательно, то по крайней мере мило и нежно. То есть рыбацкие свитера и джинсы отпадают.

В-третьих, как всегда в последние пару месяцев, день наверняка принесет мне кучу неприятностей, и я не хочу, чтоб неуютный наряд дополнил этот и без того длинный список. Следовательно, шмотки должны быть удобными.

Поразмыслив на этот счет, я выбрала черное шерстяное платье. Оно облегающее и подчеркивает талию, вырез лодочкой добавляет образу романтизма, и нет — оно не смотрится вульгарным, а темные колготки и сапожки без каблука придают ему вполне будничный вид.

Поправив распущенные волосы, прижатые тонким ободком, направляюсь в читалку — огромный читальный зал на первом этаже.

Проскользнув сквозь приоткрытую створку, удовлетворенно хмыкаю — я не ошиблась. Марька и компания уже здесь, большой пестрой стаей расположились вокруг одного из дальних столов. Кроме них, народу в читалке почти нет — пара очкастых девчонок за первым столом штудируют какие-то учебники да библиотекарша поливает цветы.

Не спеша иду по проходу, разглядывая Марькину толпу. Она в центре, что-то бормочет с выпученными глазами. По обе руки — верные спутницы: тихая отличница Макарова в одежде мышиного цвета и хрупкая Аксенова с тщательно завитыми локонами, настолько густыми, что кажутся ненастоящими, и лично мне напоминают бабушкин шиньон. Также узнаю Резеду — бойкую простоватую старосту параллельной группы — и — не без удивления — кое-кого из Женечкиной свиты.

Все они внимательно слушают Марьку, уперев подбородки в чашу ладоней и буквально заглядывая Чуркиной в рот. Я даже невольно приостанавливаюсь. Вот он, ее звездный час. Со смертью Аринки она добилась, чего хотела, теперь она, Марина Чуркина, — центр и точка опоры всего курса. Она отличница, медалистка, преподы ее сразу приметили, энтузиазма хоть отбавляй, да и ораторским талантом не обижена. Аринка своей бешеной харизмой перекрывала ей кислород, но теперь-то Аринки нет.

Марька поднимает глаза и видит меня, застывшую в проходе, в паре шагов от их парты. Она вскидывает брови и кивает в знак приветствия. Она смотрит на меня равнодушно. Я больше не нужна ей в качестве таинственной спутницы, которая притягивает всеобщее внимание. Теперь Марька и без меня справится. Я подхожу ближе, девчонки здороваются.

— Ты в курсе? — деловито спрашивает Марька. Мне так и хочется ответить, что в курсе, и наблюдать, как выпучиваются ее глаза. Но я должна продолжить играть роль глуповатой девочки по имени Яничегонезнаю.

— По поводу? — беспечно спрашиваю я, не глядя на нее и плюхаясь на свободный стул.

— Лебедева умерла.

Понимая, что все смотрят за моей реакцией, выдаю положенные охи и «чтохи» и делаю большие глаза.

Марька вновь завладевает всеобщим вниманием, заново рассказывая подробности. Они мало чем отличаются от тех, что уже известны мне.

Около двух часов ночи какой-то случайный прохожий увидел лежащее в снегу у Башни тело Жени, вызвал скорую, но, как выяснилось, Женя была уже мертва, очевидно, что упала она с общего балкона на двенадцатом этаже. Там нашли ее сумку. Так же, как и в случае с Аринкой.

Марька добавляет, что за дело взялась полиция, и я внутренне вздрагиваю. Радмир был прав. И он теперь под ударом.

Звякает мой телефон, я смотрю на экран и вижу сообщение от Вани: «Ок». Это ответ на мое: «Привет, я ушла в институт раньше, так что не заезжай. Извини пжта, обстоятельства. При встрече объясню». И это короткое равнодушное «ок» падает мне на сердце холодной каплей. Он обиделся? Разочарован? Накажет меня, облив ледяным равнодушием?

«Тем хуже», — мрачно решаю я и вновь включаюсь в обсуждения. Девчонки выдвигают версии, одну безумнее другой.

— Может, она связана со смертью Авзаловой и ее замучила совесть? — вещает впечатлительная Аксенова. Фрейлины Жени тут же отметают эту версию. Одна из них говорит:

— А может, у нас в городе появился маньяк?

— И что, он решил скинуть с Башни всех блондинок института?

Я разглядываю их лица и ничего не вижу. Ни сожаления, ни боли, ни пустоты от потери. Ничего, кроме жадного любопытства и горящих от впечатлений глаз. По нутру вдруг растекается холодная тоска — вот так умрешь, и ни одна душа о тебе не прольет и слезинки. Аринкина смерть стала трагедией, Женечкина — интересным поворотом.

— Нам, кстати, не мешает выбрать новую старосту, — бухает Марька не в тему. Голодной курице все просо снится.

— Марин, тебя только это волнует? — отвечаю я грубо. Девчонки удивленно поднимают головы, переводя взгляды с меня на Марьку и обратно. Но Марька уже оперилась, ее теперь не так-то просто осадить.

— Хорошо тебе говорить, ты приходишь, когда хочешь, зачеты за тебя все проставлены, потому что я подсуетилась…

— Ты ж не только для меня подсуетилась!

— Да, для всей группы стараюсь. И считаю, что старостой должна быть я! Еще когда Аринка была жива, я ей всегда помогала!

— Для твоего сведения: Аринка была жива еще четыре дня назад. Вчера ее похоронили. Не рановато делить наследство?

— Какое еще наследство?

Резеда благоразумно заканчивает нашу перебранку:

— Ой, уже половина девятого! Буфет открылся, пойдемте кофе попьем перед парами?

Наша компания дружно встает. Я тоже поднимаюсь и направляюсь к выходу, но Марька останавливает меня в проходе, поймав за локоть.

— Идите, мы сейчас, — говорит она товаркам, и мы остаемся наедине.

Проводив девчонок взглядом, оборачиваюсь к Марьке:

— Что?

Она не торопится с ответом, вместо этого окидывая меня удивленным, но довольно безобидным взглядом.

— Откуда столько агрессии? Ты сама, что ли, хочешь быть старостой?

О боги! Мне бы ее проблемы! Далась ей эта староста!

— Марин, тебе что, так нужна эта должность? У тебя в жизни забот, что ли, нет?

Марька меняется буквально на глазах. Выражение лица из глуповато-добродушного становится высокомерным:

— Представь себе, нужна! Я вообще-то собираюсь в аспирантуру поступать и остаться работать в этом институте. Меня должны заметить преподаватели, и мне нужны связи! А должность старосты — это пропуск в деканат и на кафедры. Если тебе интересно, то это моя основная цель!

— Стать старостой? — бормочу я, едва сдерживая смех.

— Остаться преподавать в институте! И я считаю, что место старосты мое по праву. Аринке оно на фиг не было нужно, я половину организаторской работы за нее делала! А она только и бегала к Мазитову кофе пить!

Как она все успевает? И интриги плести, и следить за всеми, и учиться хорошо? Прямо ведьма.

Мне откровенно плевать, пусть забирает должность. Но ее настырность стремительно отращивает во мне желание вредничать.

— Да и к тому же, — добавляет тем временем Марька, — нам нужна староста уже сейчас. Кучу дел нужно сделать перед сессией. Собрать деньги на презенты преподам — у нас после Нового года экзамены вообще-то! Сходить на собрание в деканат, узнать, в какое время Киреева завтра зачет принимает…

Пока она болтает, в моей голове зреет коварный план.

— Я могу всем этим заняться, — нажимаю на это «я» как на клаксон. Марька меняется в лице. — Заберу сегодня ежедневник Аринки, там есть телефоны всех преподов, позвоню Киреевой, напишу всем нашим в общий чат. Назначу ответственных за сбор денег… Видишь, все решается просто! Ты не такая уж суперженщина, Марин.

Пухлые губы Марьки перекашивает от злости.

— Ты не будешь этого делать! И отдашь мне этот Аринкин блокнот с телефонами.

Я аж подпрыгиваю от ее наглости:

— Еще чего!

Марька придвигается так близко, что я чувствую сладковатый запах растворимого кофе «три-в-одном». Я даже знаю, что она покупает стаканчик этой отвратительной жижи в киоске с шаурмой возле остановки.

— А того! Чтоб ты знала, Авзалова мне уже продала эту должность! Так что все уже решено!

Я отстраняюсь. Скорее от теплой волны запаха, чем от удивления.

Перед глазами бегут странички Аринкиного блокнота:

Мазитов Эльмир Амирович… Эмма Свиридова (художница)… Марина Чуркина…

А я-то думала, что там делает Марька? Уж не из-за кожаного ежедневника и юбки за тысячу рублей Аринка ее туда внесла!

— И сколько ты заплатила? — спокойно спрашиваю я. Марька явно ожидала другой реакции — может, ужаса или стыда. Но уж нет — я несу ответственность за многие Аринкины дела, но точно не за Марькину глупость!

— Десять, — с ненавистью отвечает Чуркина, и я начинаю смеяться. Зажимаю рот рукой, опускаю голову, чтоб волосы закрыли мой смех от окружающих. Марька сопит от злости.

— Ну ты и дура! — говорю ей наконец. — Ну клево Аринка тебя кинула напоследок, что могу сказать!

— Клево будет, когда я отцу расскажу, как вы из меня деньги вымогали! — шипит Марька.

— Мы? — все еще смеясь, отвечаю я. — Я знать не знала! Со мной Аринка не поделилась — ни деньгами, ни рассказом о твоей тупости!

— Ну, готовься! — бормочет Марька, хватая со стола свой тряпичный рюкзак. — Отец в деканат пожалуется. И в полицию. А раз Аринки нет — отвечать тебе. Все знают, какие вы подружки!

Это правда. Если Марька действительно пожалуется, то вряд ли я смогу избежать скандала. Ответственности — смогу, но дрязги точно будут. Ловлю Марьку за локоть.

— Да ладно уж. Как будто мне не плевать. Удачи тебе на этом поприще, мистер президент!

Марька смотрит на меня с довольством толстого кота, которому почесали за ухом. Но я не могу позволить ей думать, что мне стало страшно от ее угроз. И я брякаю первое, что приходит на ум:

— Но если ты еще хоть раз вздумаешь вот так меня шантажировать… Будешь следующей, поняла?

И шепчу ей прямо в лицо:

— Полетишь вслед за Лебедевой! Она тоже нас недолюбливала!

Марька шарахается от меня, как от чумной. Прижимает рюкзак к груди, словно щит, и медленно пятится назад. Наконец разворачивается и, неловко подпрыгивая, как старая лошадь, выметается из читалки.

Не знаю, каких эмоций во мне больше — сожаления о сказанных словах или удовольствия от их эффекта.

Ясное дело, что после такого я лишена приятной компании Марьки и ее товарок. В аудитории никто не подвинулся, предлагая мне место, поэтому сажусь на свободную парту где-то на околотке. Марька бросает на меня парочку быстрых взглядов, когда я вхожу, и старательно делает вид, что ей плевать. Я снова сижу одна и убеждаю себя, что мне абсолютно по барабану на этот факт.

Народ в аудитории непривычно тих. Видимо, смерть Жени сразу вслед за Аринкой наконец отрезвила их и потрясла до глубины души. Что касается меня, то размышлять на эту тему я пока не решаюсь. Единственная здравая мысль, на мой взгляд, — Женя реально просто покончила с собой — и все. Я сижу и вспоминаю ее отрешенный взгляд и потрепанный вид, в последние дни она выглядела откровенно не айс — боги, как это грустно. Я вспоминаю страх в ее глазах во время нашего разговора в кофейне и ее истерический шепот — вчера у Башни о том, что Аринка жива и ни за что не оставит нас в покое. Девчуля явно не в себе.

Но потом мое сознание пронзает острое, как шип, воспоминание: фигура в розовом пуховике, белые волосы на фоне темной стены дома, силуэт в свете фонаря поднимает руку и машет, машет… Я болезненно вздрагиваю и закрываю глаза ладонями, как будто это поможет отгородиться от навязчивых мыслей. Надо отбросить этот пьяный бред сейчас — раз и навсегда. Не думать, не вспоминать. Иначе, закончу как Женечка. Мне просто показалось — и точка.

Треск звонка возвращает в реальность. На последних раздражающих нотах в кабинет заходят молодой башкир в полицейской форме, Мазитов и полноватая женщина в очках, которые делают ее похожей на сову из мультика про Винни-Пуха. В аудиторию заглядывает наша преподавательница, кивает — то ли нам, то ли Мазитову и компании — и скрывается в коридоре.

Мазитов представляет товарищей: лейтенант со сложной фамилией и институтский психолог (указывает на Сову). Сроду не знала, что у нас таковой имеется.

Дяденька полицейский, кратко поведав то, что нам и без него известно (ночью погибла ваша однокурсница), бросает испытующий взгляд на аудиторию:

— Может, кому-нибудь из вас что-то известно, или, может, вы знаете что-то, или, может, вы видели что-то…

Он долго перечисляет все имеющиеся в его арсенале «может» и «что-то».

Когда он заканчивает, Марька тянет руку.

— Да?

— Я вот хотела сказать, что была вчера вечером возле этого дома.

— Вы виделись там с Еленой?

— Евгенией, — автоматически поправляет бравого лейтенанта Мазитов.

— Нет, но я там была, возле дома, откуда она сбросилась… Я просто подумала, вдруг вы ищете свидетелей…

— Там вчера полгорода было! — громко и насмешливо шепчут с задних парт. Марька оборачивается и бросает туда злобный взгляд, который успевает зацепить и меня.

— Мы ищем тех, кто видел Елену… то есть Евгению.

Мазитов жестом руки заставляет Марьку сесть. Полицейский продолжает размеренно выдавать свои «может»:

— Может, кто-то знает, куда она вчера ходила, с кем встречалась…

Он тянет окончания с характерным акцентом: ходила-а-а-а, встречала-а-а-ась… И это «а-а-а» вспарывает мне нервы. Я ерзаю на стуле, буравя взглядом Женечкиних фрейлин. Неужто она никому не сказала, что идет на свидание с любимым Радмирчиком? Вот сейчас одна из них поднимет руку, скажет, что знает кое-что об этом, и тогда Радмиру конец. Полиция накинется на него, как утка на дождевого червя.

«Молчите, сучки, молчите», — мысленно твержу я, сидя как на иголках.

И сучки молчат.

Парень в форме пишет на доске номер своего мобильника. Слово берет психолог. Она представляется и говорит, что если у кого-то проблемы (у меня, теть, у меня!) и «плохие мысли», то мы всегда можем обратиться к ней за помощью, в сто девятый кабинет в любое время. С десяти до двенадцати. Точнехонько во время нашей второй пары.

Впрочем, останься мы с этой Совой вдвоем на необитаемом острове, у меня и то не возникло бы желания просить ее о помощи.

После того как гости откланялись, Мазитов решает толкнуть вялую воспитательную речь о том, как деканат в его лице опечален и обеспокоен произошедшими событиями и что все мы теперь — а некоторые особенно! — под его пристальным вниманием. Звучит как угроза.

Выходя, он медлит, выискивая меня в толпе. Секунду мы смотрим друг на друга, как удав на кролика. После чего удав важно выползает из аудитории.

* * *

На перемене народ не торопится уходить. Уточнив у соседки по парте, узнаю, что следующая пара тоже будет в этой же аудитории. Решаю пройтись до туалета, до расписания и взглянуть, в каких дебрях института сегодня обитает Ванька. Мысли о нем не дают мне покоя.

Проходя мимо Марьки, я слышу, как она толкает речь собравшимся вокруг нее ребятам из нашей группы:

— Народ, нам нужно выбрать старосту, потому что в преддверье сессии очень много организационных дел!

— Да ты уже и так их выполняешь, Марин! — пищит Аксенова.

Слышу вялые слова поддержки от одногруппников. Если можно назвать таковыми фразы «да нам пофиг», «давай вот ты и будешь!». Ну что ж, Чуркина, поздравляю, отличная предвыборная кампания и результат впечатляет.

Не сбавляя шага, прохожу мимо, выхожу из аудитории и в коридоре замечаю Ваньку. Увидев меня, он идет навстречу.

Я внутренне томно вздыхаю: какой же он классный! Сегодня на нем белый джемпер, и Ванька выглядит как принц из сказки.

— Привет, а я к тебе, — говорит он, подходя ближе и осторожно прикасаясь к моим рукам. — Только узнал про Лебедеву. Ты как?

Чувствую, как таю под его теплым взглядом, и, поддавшись порыву, прижимаюсь к груди. Тонкая шерсть его свитера такая приятная на ощупь! От него по-прежнему пахнет «Лакостой», но уже не так остро, как вчера. Он заключает меня в объятия.

— Нормально, — бормочу я, все еще не отнимая головы. Чувствую, как он целует меня в макушку, и жмурюсь от удовольствия. Боги, я сейчас, наверное, похожа на уличную кошку, которую почесал за ушком милосердный прохожий.

— Она же вчера была там, у Башни? Говорила с тобой, все было хорошо? — спрашивает Ванька. Я неохотно высвобождаюсь из кольца его рук. Поправляю волосы.

— Вроде да. Она была пьяная. Слушай, я никому не говорила, что видела ее. К нам мент приходил и замдекана. Не хочу никаких допросов. Я и так измотана.

— Конечно! — Он снова прижимает меня к себе, но быстро отпускает. — Я понял. Мы не будем об этом распространяться.

Чтобы не стоять возле дверей, мы медленно идем по коридору в сторону окна. Замечаю взгляды девчонок со своего курса — одобрительные, даже восхищенные. Безрезультатно пытаюсь усмирить глуповатую улыбку.

— Ты из-за этого ушла сегодня пораньше?

— А? Да… Маринка позвонила. Я не усидела дома. Слишком много эмоций. Хотелось с кем-то поговорить…

— Надо было мне позвонить! Я бы приехал.

Нет, не надо. Я и так в твоем присутствии глупею на глазах и превращаюсь в Наташу Ростову, балансирующую на краю эйфорийной пропасти.

— Ты можешь звонить в любое время. Я тут же примчусь.

Продолжаю улыбаться в ответ. Кажется, я разучилась складывать слова в связные предложения.

— Ладно.

Мы останавливаемся у окна. Я разглядываю пейзаж, а Ванька — меня. Чувствую его взгляд на своей щеке.

— Что говорят однокурсники? Это никак не связано с Аринкой?

Аринка. Почему, что бы ни происходило в моей жизни, куда бы ни вела линия сюжета, она неизменно замыкается на Аринке?

Поворачиваю голову и смотрю на Ваню. Под моим пристальным взглядом он слегка краснеет. Словно я поймала его с поличным, заметила деталь, которую он хочет скрыть. Мне кажется, что если я задам сакраментальное: «Почему ты о ней спрашиваешь?» — он начнет мямлить и путаться в словах.

— Не знаю, — жму плечами и продолжаю смотреть на него.

— Просто… В день ее похорон… Ну не знаю, может, Лебедева чувствовала вину? Они же вроде не в восторге друг от друга были…

Мягко говоря.

— Это да. Но у Аринки было много злопыхателей. Женя не особенная.

Но Радмир — да. И Женя была у Башни в день Аринкиной смерти. Она видела, как ее любимый парень уехал с другой. И Макс видел ее там. Может, она тоже дождалась Аринку? Позвала ее на разборки, мол, пошли-ка, покурим на общем балкончике, обсудим, как мужика будем делить. Слово за слово, и… А потом неупокоенный Аринкин дух, помахав мне рукой, отомстил Женечке?

Не было там никакого неупокоенного Аринкиного духа. Только беспокойная пьяная Настя, и все.

— То есть у Аринки не было проблем?

Какой странный вопрос. И снова, якобы обсуждая мотивы Жени, он сводит тему к Аринке. Я смотрю на Ваню, и он отводит взгляд.

Что ты делаешь в Аринкином списке, милый принц? Как тебя занесло в блокнот под черной обложкой?

Глава 12

Когда события выходят из-под контроля и вертятся вокруг тебя, точно стервятники, примериваясь, куда бы побольней ударить, невольно думаешь: какой момент жизни стал поворотным? Когда и что именно пошло не так?

Когда мой отец впервые заметил, как постарела мать и неплохо было бы обменять ее на двадцатилетнюю девицу, которая красит губы помадой со вкусом ягодного леденца?

Когда мать решила гордо уехать из нашего города в уральскую глушь, беспечно надеясь, что отец опомнится и помчится нас возвращать?

Когда первого сентября Аринка увидела на мне туфли от Маноло и я попала под ее пристальное внимание?

Когда мы узнали, что скрывает о себе Ванька, не желая ставить друга в неловкую ситуацию?

Каждое из этих событий, да еще в совокупности с мелкими деталями, вело нас к одной большой беде? По каким бы дорожкам мы ни пошли, какими бы тонкими тропами ни петляли, все они неизменно приводили к восточной стене Кричащей Башни.

Один из ключевых поворотов произошел в самом начале декабря.

В первые зимние выходные мы с Аринкой встретились в торговом центре. Он в Арслане единственный, который и правда можно было так назвать, все остальные подобные магазины находились где-то на цокольных этажах и напоминали лабиринт клетушек, в которых торговали дешевым шмотьем, посудой, колбасой и кошачьими кормами. Но здесь, в «Фабрике», все было более-менее цивильно: четыре просторных этажа, общероссийские бренды типа «Бифри» и «Зары», фуд-корт на четвертом уровне, лифты с серебристыми дверями, эскалаторы и приличный японский ресторанчик «Барракуда».

Аринка хотела присмотреть платье на Новый год, да и вообще «поглазеем на витрины, навеем себе праздничное настроение». Торговый центр был украшен новогодними атрибутами еще с конца ноября. Тогда мы уже решили, что мы будем встречать Новый год у Ваньки, и я все думала, почему мне кажется, что я порхаю, а не хожу по земле.

Мотание по торговому центру с пустым кошельком и осознанием, что примеряй не примеряй ничего не купишь, для меня было ситуацией новой и непривычной. Никакого удовольствия. Я забавлялась, замечая, что Аринка наблюдает за мной и хватается за те модели, на которые я обращаю внимание. Не сказать, что Аринкин собственный вкус был плох, но мой стиль ее частенько восхищал. Она так и не дожила до дня, когда мой гардероб выйдет из моды, а платья и обувь износятся. Впрочем, я пока тоже не дожила.

Аринка торчала в примерочной, демонстрируя одно платье за другим, пока я сидела на кожаном пуфике, прислонившись к стене и давала скудные комментарии.

Слишком вычурно.

Слишком пошло.

Слишком много стразов.

— Тебя послушать, так Новый год я должна встречать в хиджабе! — ворчала Аринка за шторкой. — Новый год — это яркий веселый праздник, а не поминальная служба. Ты сама-то в чем пойдешь?

Я билась над этим вопросом с того дня, как узнала, что мы будем все вместе у Ваньки. В тот же день я перемерила все возможные варианты. Остановилась на любимом черном платье с открытыми плечами, без рукавов. Приличная длина до колен смягчает вызывающую открытость верха и делает меня эдакой сексуальной леди. Платье засветить случая не было, и я уверена, что от моего образа попадают все — и Аринка первая.

— В черном платье, — ответила я и порадовалась, что не пришлось привирать.

— Ну кто бы сомневался! Как тебе это?

— Лучшее, — ответила я. Действительно, красиво. Эффектное красное платье в пол с длинным разрезом, оголяющим ножку.

Аринка с удовольствием вертелась перед зеркалом и провертелась бы еще час, если бы не телефонный звонок.

— Привет, милый! Нет еще, не купила пока. Не знаю, Макс, может, часа два.

Я тихо застонала, и Аринка показала мне язык.

— Ну не-е-е-ет, милый! — По ее рожице я поняла, что «милый» рвется присоединиться к нам, и закатила глаза. — Я же с Настей. Давай не будем ставить ее в неловкое положение.

Хорошо подвешенный язык и моментальный анализ ситуации — главные таланты Аринки. Но, похоже, Макс не сдавался.

— Ну если с Ваней…

Я тут же напряглась, невольно выпрямив спину.

— Ладно, ждем! Кофе-брейк нам не повредит! Пока!

Она сунула телефон обратно в сумку и пояснила:

— Макс с Ванькой приедет, попьем с ними кофе, ты же не против?

Я пожала плечами, типа мне по барабану:

— Нет.

* * *

Кафе называлось «ФаСольКа» и находилось на четвертом уровне — рядом с фуд-кортом, но от огромной площадки с пластиковыми столами ее отделяла изгородь, увитая пластмассовыми порослями — видимо, того растения, что дало ей название. К слову, на этом полет фантазии дизайнеров, связанный с флорой, иссяк. Кроме кофе и чая, в витрине скучали пара одиноких пирожных. Дожидаясь мальчишек, мы взяли себе по чашке чая, разболтали пакетики в кипятке и уселись за столик у окна. Кафе было крошечным и пустым, кроме нас, посетителей не было.

Случайно поймав свое отражение в стекле, я подумала, что неплохо было бы расчесаться и подкрасить губы. Блеск для губ у меня бесцветный, но ощущение макияжа на лице придаст мне уверенности.

— Схожу в туалет.

Аринка кивнула и уткнулась в телефон.

В туалете перед зеркалом я долго взбивала волосы, ругая себя на чем свет стоит, что поленилась помыть голову с утра. Намазав губы и в сотый раз одернув платье, я решила, что плевать, будь я даже в вечернем платье в пол и в короне, он не обратит на меня внимание. Если бы я была ему нужна, уже сто раз мог бы как-то себя проявить. Его лучший друг и моя лучшая подруга в отношениях, тут и повода для встреч искать не надо. А я провожу время в его компании всего-то в четвертый раз.

Погруженная в такие мрачные мысли, я вернулась в кафе. За нашим столиком во время моего отсутствия прибавилось. Ванька сидел напротив Аринки, а Макс как раз стоял над ней, прикладываясь к щечке. В следующую минуту он протянул Аринке цветок. Одинокая роза, стебель которой был перетянут жесткой пластиковой лентой ядовитого цвета.

— Продавщица сказала, что бутон еще раскроется! — торжественно заверил Макс.

Я поздоровалась и увидела, что Аринка передвинула мою чашку — теперь получалось, я сидела не напротив, а рядом с ней. Таким образом, Макс с Ванькой оказывались по другую сторону стола. Так я лишилась возможности сидеть с ним рядом или хотя бы лицом к лицу.

Пожалуй, уже тогда я понимала, к чему все идет, но не могла себе откровенно в этом признаться.

Трюк с розой не произвел ни на кого впечатления. Аринка кисло улыбнулась, рассматривая подсыхающие края лепестков. Она сделала ряд положенных жестов, понюхала, прикрыв глаза, полюбовалась и отложила на край стола. Я наконец села за столик.

— Красивый цветок для моей красивой девочки, — не унимался Макс.

— Да, и ты своим красивым цветком ставишь меня в неловкое положение, — заметил Ванька, смеясь. Я не поняла, с какой стати. Аринку же вообще не интересовали темы разговоров, не касающиеся ее персоны, поэтому она быстро исправила ситуацию:

— Мальчики, вы бы видели, какое шикарное платье я купила на Новый год, все просто попадают!

Макс начал выпрашивать демонстрацию платья прямо здесь и сейчас. Аринка позволила ему залезть в пакет и посмотреть ткань и цвет. В этот момент Ванька бросил: «Я сейчас», поднялся и вышел из кафе.

Макс сходил за чашкой кофе для себя и притащил десерт для Аринки — сомнительного вида шоколадное пирожное, и цвет и форма которого вызывали только отвращение. Макс не преминул пошутить на этот счет. Я, не удержавшись, закатила глаза, но никто не обращал на меня внимание.

— Я не просила, — сказала Аринка, кривя губы и отодвигая от себя эту какашку, свернувшуюся на бумажной тарелке.

— Да ладно, сто пудово на вкус сладкое.

— Сладенькое пирожное для твоей сладенькой девочки? — пробормотала я, строго отмеряя тоном дозу сарказма. Но Макс не понял шутки.

— Да-да, именно так!

В этот момент перед моим носом возникла головка цветка. Я подняла глаза и увидела Ваньку, сующего мне розу. Надо признать, что она была гораздо симпатичнее первой розы этого дня. Белая, пышная и свежая. Сорт хороший и явно дорогой. Аринка взвизгнула:

— Боже мой, Ванечка, ты настоящий джентльмен!

Я нахмурилась от смущения, но быстро взяла себя в руки.

— Спасибо.

— Не мог же я оставить девушку без цветка!

На языке так и плясали хихикающие фразы вроде: «А Аринке еще и пирожное купили!» Но, разумеется, я сдержалась и осторожно положила розу на свой край стола.

Ванька бросил на меня смущенный взгляд, который я встретила с улыбкой. Аринка продолжала пищать на тему его хорошего воспитания и манер, Макс ворчал, что вообще-то это было не обязательно, Настя не обиделась, что розы получает только Аринка, — не обиделась же?

Слушая их треп, я размышляла: мне одной показалось, жест неуместный? Я не была его девушкой, и своим подношением он просто лишний раз подчеркнул, что я вечно обделенная, а он, такой герой, решил меня пожалеть. Глядя на Ваньку, я думала: ты совершаешь промахи. Значит, ты не бог и не идеальный принц из сказок — недосягаемый и несуществующий. Значит, ты можешь быть с неидеальной и существующей мной.

После того как чай был выпит, Аринка потащила меня в туалет «попудрить носик». Мы спустились на уровень ниже. Ожидая, пока Аринка навертится перед зеркалом, я слушала ее болтовню.

— Вот Ванька! Молодец такой, скажи?

— Мне кажется, не нужно было этого делать.

— Ой, тебе не угодишь. Ну да ладно. Я даже рада, что он тебе не нравится. Потому что мне он с каждым днем нравится все больше!

— С чего это? А Макс как же? Просто обменяешь одного дружищу на другого?

Я насмешничала, не придавая особо значения Аринкиным словам. Последний месяц она только и делала, что искала замену Максу, примеряя в теории то одного парня, то другого.

— Макс? Ну что поделать! Кто ж знал, что Ванька так богат на достоинства.

Она нажала на слово «богат», как будто я и без этого не поняла бы, что она имеет в виду под «достоинствами».

— Ну и плюс ко всему он милый и очень симпатичный. Не такой модельной внешности, как Макс, конечно, да и ростом ниже… Но из-за руля «Камри» незаметно, какого он роста.

Аринка засмеялась, но мне было не смешно. По себе знала, как Аринка умеет добиваться поставленных целей. Нужно было срочно отвлечь ее внимание.

— А что Руслан?

Один из третьекурсников, который считается самым завидным парнем вуза. Кавээнщик, активист, капитан футбольной команды, обаятельный и вроде при деньгах.

— Ну да… — Аринка красит губы, забавно округлив рот. Сейчас она похожа на золотую декоративную рыбку. — Русланчик, конечно, тоже хорош… Но к нему мне никак не подобраться! А Ванька вон — вечно рядом трется. Да я уверена, что он уже в меня влюблен, иначе с какой стати он вечно приезжает с Максом? Мы через раз втроем на свидании!

Могла бы хоть раз меня взять.

Аринка предложила отправить парней восвояси и сходить выпить по бутылке пива в дешевом кафе возле моего дома. При Максе, да и вообще в любой компании, она пила вино, потому что «пиво — это не для леди». «А выпивать полтораху вина — для леди?» — неизменно спрашивала я. «Ты не понимаешь! Вино в любом количестве элитный напиток!» Я смеялась и думала, как же мало Аринка знает об элитных напитках, но спорить с ней было лень. Ну а в реальности Аринка больше вина и самых экзотических коктейлей любила пиво — грубое пролетарское пиво, желательно нефильтрованное. Любимая марка — «Сибирская корона: белое». Истинная Аринка любила пить его со мной в пивнухе возле моего дома, у которой даже названия не было. Там она собирала волосы в небрежный пучок, сидела, чуть ссутулившись, говорила о своих планах и ненависти к тому миру, что ее окружает, присаливая монологи эффектными матерными словечками. Больше всего на свете я любила именно эту Аринку, пивную фею.

Короче, я с радостью поддержала ее идею, и с тем мы вышли наконец из туалета.

Мы направлялись к эскалатору, когда увидели Женечку Лебедеву. Она шла по другой стороне этажа — нас разделял широкий коридор, посреди которого были расставлены мини-витрины, кофейные автоматы и стойки с информацией. Она нас не видела — она вообще ничего не видела: обзор Женечке закрывал огромный букет пепельно-красных роз, больше полсотни навскидку. Крупные головки лезли ей в лицо, но она не возражала. Следом за ней шел парень — высокий, черноволосый, статный, в стильной куртке — явно дорогой. Мы с Аринкой знали этого парня. Его знал весь город. Радмир Кантимиров. Красавчик и повеса, весь из себя обаятельный бандит и плохой парень — эталонный типаж.

Мы обе замерли, наблюдая, как они идут друг за другом гуськом: букет, Женечка и Радмир. Они вышли из «Барракуды» — японского ресторана, который считался одним из «цивильных» заведений города. Троица направлялась к эскалатору, ведущему вниз.

Женя нас так и не заметила, но Радмир увидел. На повороте он бросил взгляд в нашу сторону, даже слегка замедлил шаг, глядя на двух клуш, которые таращились на них, как загипнотизированные. Он дернул головой, будто хотел кивнуть в знак приветствия, но потом, видимо, передумал. Они спускались вниз и вскоре исчезли из виду.

По Аринкиному лицу можно было читать как по раскрытой книге. Я даже схватила ее за рукав, опасаясь, что она рванет наверх и отхлещет Макса по лицу его убогой розой. Она повернулась ко мне. Я аж отшатнулась — столько ярости было в ее глазах.

— Как? Как эта мерзкая стремная дрянь его заполучила? Ты видела?! Господи, она же ужасная! Тупое страшное убожество!

— Видимо, он так не считает, — пробормотала я. Ответов на Аринкины вопросы у меня не было.

— А от тебя вечно ничего приятного не дождешься! Никакой поддержки! Откуда ты знаешь, что он там считает?!

Всегда так. Она вечно срывается на мне, сколько я ни пыталась пресечь ее стремление сделать из меня грушу для битья. Но сейчас лучше отказаться от воспитательных мер, Аринка и так в бешенстве.

Она пошла в сторону эскалатора, я тоже. Пока мы поднимались, ей, кажется, удалось взять себя в руки.

— Видела, как он посмотрел. Аж притормозил. Видела, как он смотрел на меня?

Я не стала рушить ее иллюзии.

Когда мы подходили к столику, маска была уже на месте: Аринка расплывалась в кокетливой улыбке, сверкая ровным рядком мелких зубов.

— Мальчики, боюсь, мы вынуждены продолжить наш шопинг. Вы с нами?

— Упаси боже, — проворчал Макс. — Ладно, мы поехали, у нас свои дела.

— Ужасно благодарны за чудесный кофе-брейк в приятной компании. — Аринка, подставляя щечку под Максовы губы, косилась на Ваньку. Кажется, это называется «стрелять глазками».

— Пока, — кивнул Ваня, и они с Максом отчалили.

Какое-то время мы сидели за столом молча. Аринка смотрела в окно на парковку. Наконец она увидела, как мальчишки садятся в машину, и повернулась.

— Ну пошли? По пиву? Сил нет, как охота выпить и обсудить, что делать дальше.

Мы поднялись. Аринка взяла обе розы.

— Ты о каком именно «дальше»? — спросила я, от души надеясь, что мне не придется весь вечер подставлять уши под помои, которыми Аринка будет обливать Женечку.

— Ты же не думаешь, что я позволю этой сучке быть с самым крутым парнем города? Раз у нее получилось, то у меня получится и подавно! Нам нужен какой-то план!

— А, ну понятно.

Я мысленно закатила глаза.

На выходе Аринка швырнула обе розы в мусорный бак.

— Зачем? — возмутилась я. Пусть Ванькин жест не особо меня порадовал, но я собиралась забрать розочку домой. Аринка повернулась, ее глаза горели — я знала этот огонь. Жажда действия.

— Настя, ты так низко летаешь! Тебе нужна эта тухлая роза? Ну вон она, достань! Меть выше, ей-богу!

Она решительно направилась в сторону лифта. Меня обидели ее слова.

* * *

Неделю спустя, в пятницу, после пар я предложила Аринке выпить по чашке горячего латте в нашем любимом «Чемодане». Декабрь набирал обороты, перед Дворцом культуры напротив института поставили елку, и весь день на парах мы наблюдали, как ее воздвигают в центре площадки, как вешают огромные шары, складывают из кусков льда горки и ледяные скульптуры. Преподы пытались пугать нас первой в жизни сессией — боевым крещением, но угрозы действовали слабо. Все надеялись на чудо, и даже я немного захотела в него поверить. В душу прокрадывался праздник, настроение было приподнятым, и проводить время дома совсем не хотелось.

Аринка, похоже, чувствовала то же самое, поэтому с радостью согласилась.

До ресторанчика мы дошли пешком, немного замерзли, обрадовались теплу внутри «Чемодана», сделали заказ, решив побаловать себя, добавив к кружке кофе самый недорогой десерт.

Заказ не успели принести, как Аринка, сидящая напротив меня, вдруг тихо пискнула:

— Радмир! Там Радмир!

Я инстинктивно дернулась, но Аринка тут же прошипела, вцепившись в мою руку:

— Не поворачивайся!

Я едва сдерживалась, но смогла усидеть на месте. Впрочем, пару секунд спустя я тоже его увидела. В компании с каким-то парнем он прошел вглубь зала. Они заняли столик у стены, параллельно нашему, аккуратно повесили свои куртки на вешалку и углубились в изучение меню.

Аринка сидела как на иголках и сияла, точно лампочка.

— Блин, какой он красавчик!

— И без Жени! — добавила я.

— Тише!

— Да ладно, мы чуть ли не шепчем, да и музыка играет.

— Настька, это мой шанс!

Я взглянула на нее с сомнением.

— Что, споткнешься возле их столика? — усмехнулась я.

— Для начала просто пройдусь. А ты смотри за ними.

Она не спеша встала, осторожно выбралась из-за стола, одним жестом пригладила юбку и неторопливо прошествовала в сторону туалета. Радмир и его товарищ подняли головы и проводили Аринку взглядами. Потом Радмир повернулся ко мне, словно желая узнать, с кем пришла эта красотка. Я встретила его взгляд, он секунду меня оценивал, после сказал что-то своему другу, и они засмеялись. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

Принесли наш заказ, Аринка вернулась из туалета, на губах — легкая улыбка, словно ни одна из известных забот ее не тяготит. Такая вся загадочная и неземная.

— Ну как?

— Обратили.

— Что именно было?

Я во всех деталях поведала ей, в какой момент Радмир поднял башку, сколько секунд провожал ее взглядом, как конкретно смотрел, каков, по моему мнению, процент его заинтересованности. Я уже давно вызубрила объем необходимой для Аринки инфы, но она все равно умудрилась закидать меня вопросами: он улыбнулся? Он ждал, когда она пройдет назад, смотрел на дверь туалета? Как она выглядит? А тогда как выглядела? Красиво прошлась? А он был восхищен или равнодушен?

Но скоро я была спасена.

— Привет, девчонки, мы с другом скучаем вон там в углу, весь день с ним торчу, уже сил нет смотреть на эту рожу! Может, разбавите нашу компанию, поужинаем вместе?

Не Радмир, а второй. Склонился над нашим столиком, уперев руки в столешницу. Из-под рукава черной водолазки мелькнул золотой браслет часов.

Я молчала, предоставив — как всегда! — Аринке право вести переговоры.

Аринка, сияя улыбкой, делала вид, что не знает, что и ответить. Она переводила взгляд с меня на парня и обратно.

— Ну даже не знаю… Что скажешь, Насть?

Я пожала плечами:

— Почему бы нет?

Этот спектакль был отрепетирован и отыгран уже раз сто. Типа, если что, это я согласилась, а не Аринка, которая вообще ничего не обещала.

Парни быстро пересели. Радмир вблизи оказался еще сильнее похож на типичного мачо — с темной щетиной, бархатными карими глазами и чуть слышным голосом. Он говорил мало, в основном беседу вели его друг и Аринка. Радмир сидел рядом со мной, я чувствовала, как приятно от него пахнет, и пыталась угадать, что это за туалетная вода, примеряя на него то один бренд, то другой. Радмир же не спускал с Аринки глаз, когда поднимал взгляд от своей тарелки.

Друг засыпал нас вопросами о том, чем мы занимаемся, нравится ли нам учиться и где мы любим отдыхать. Аринка отвечала за обеих, парируя встречными вопросами. Радмир редко принимал участие в разговоре, иногда вставляя пояснения. Они узнали о нас все, мы о них — ничего. На все Аринкины «а вы?» парень отвечал простоватой шуткой или напускал туману пространственными ответами.

Где работаете? Сами на себя.

Чем конкретно занимаетесь? Всем понемногу.

Где учились? Жизнь всему научила, улица — наш институтситет.

И так далее и тому подобное.

Вскоре мне это надоело, Аринка кидала на моего соседа все более долгие, многозначительные взгляды, он, чуть подавшись вперед, ловил эти взгляды и окончательно забыл о своей пасте с морепродуктами. Я уже давно допила кофе и съела штрудель, а наблюдать, как Аринка кокетничает с Радмиром, мне было не интересно. Вскоре и друг перестал участвовать в беседе, которая превратилась в откровенный флирт между Аринкой и Радмиром.

Поймав паузу в разговоре, я собралась с духом и заявила, что мне пора домой. Аринка удивилась и тайком послала мне хмурый взгляд, типа, какого черта мне не сидится? Радуйся, что тепло, да и яблочный пирожок с кружкой кофе наверняка достался на халяву. Однако Радмир быстро вернул ей расположение духа.

— Сань, ты ж доел? Проводи девушку, а Арина посидит со мной, пока я чай допью. Да? — Он посмотрел уже на Аринку. — Составишь мне компанию? Потом отвезу домой.

— Ну если Настя не против…

Мне откровенно надоела Аринкина манера перекладывания ответственности.

— Мне все равно, решай сама, — спокойно ответила я и встала. Проскользнув между столом и спинкой стула, выбралась на проход. Саша тоже поднялся.

— Приятно было познакомиться, хорошего вечера.

Я старалась говорить неторопливо и не глотать окончания слов. Я нервничала. Где-то внутри зудела тревога, объяснить которую я толком не могла. Но было и так понятно, что добром это не кончится. В паутине интриг, где мы увязли, и так было тесно, а теперь в нее будут втянуты этот Радмир, Лебедева, снова бесконечное вранье и притворство.

Глядя мне в глаза, Аринка произнесла:

— Созвонимся позже.

Этим взглядом она все мне сказала: все правильно, иди, потом поговорим.

Мы оделись, Саша попрощался, добавив пошловатую шутку, после чего вышли из ресторана. Было уже темно, горели фонари, на тротуаре блестел снег.

— Я отвезу тебя.

— Не надо, я недалеко живу, тут, во дворах.

— Но Радмир велел тебя проводить.

— Он так не говорил, — улыбнулась я. Неужто я понравилась этому парню? Он что, пытается флиртовать?

— При вас нет, он мне до этого сказал.

— А, вон оно что. Ну а я тебе говорю, что не нужно. Все будет в порядке, правда. Спасибо за компанию.

Не дожидаясь ответа, я пошла в сторону дома. Если мы в паутине, то кто я? Шелкопряд? Есть какая-то странная песня: «Каждый из нас шелкопряд, прядет свою тонкую нить…» Каждый из нас. Кажется, моя задумка сработала. Но тревога внутри продолжала зудеть.

Тогда, поздним декабрьским вечером, по дороге домой я и почувствовала, что это — начало конца.

Глава 13

Сегодня хоронят Женю.

Я все еще не могу поверить в то, что Женечки Лебедевой, лупоглазой жеманницы и вечного предмета наших насмешек, нет, она умерла, погибла, как и Аринка. Но если в Аринкиной смерти есть хоть какая-то логика — куда еще могли завести ее эти длинные цепи интриг, эти списки людей, которых она использовала, эта пачка денег, собранных шантажом, угрозами и чуть ли не преступлениями? — то смерть Жени казалась нелепой случайностью. Мне ее так искренне жаль, что на глаза наворачиваются слезы. Куда она влезла по своему наивному любопытству, что ей пришлось погибнуть?

В то, что Аринка с Женей и правда покончили с собой, я теперь окончательно не верю. Вчера в местных новостях говорили о том, что «город захлестнула волна самоубийств, и хотя полиция отметает версию, что тут орудует маньяк, общественность не обманешь. Предновогодний мандраж сменяется паникой. Кто виновен в смерти двух молодых девушек, так трагически погибших одна за другой? Страшные ошибки молодости или что-то иное?»

И я с общественностью полностью согласна. Не верю я в такие совпадения. Десяток человек, если не больше, желали Аринке смерти. Кого-то она довела до ручки, и, видимо, теперь этот кто-то не мог остановиться, предпочитая все проблемы решать, пихая людей с Башни. Но кому могла помешать Женя?

Ответа на этот вопрос у меня нет, и я даже боюсь продолжать анализировать. Боги, ну все ведь стало налаживаться! Я должна была отходить от Аринкиной смерти в Ванькиных объятиях, готовиться к Новому году, к экзаменам, к походам в кино. Налаживать жизнь. Но вместо этого я снова собираюсь на похороны. Второй раз за неделю.

За эти полтора дня я успела поцапаться с Марькой из-за очереди к преподу во время сдачи рефератов (я теперь старалась при любой возможности задевать ее и мелко пакостить, не знаю, что за садистское удовольствие мне это доставляло), получить два зачета (остался еще один), два раза встретиться с Ванькой (позавчера мы вместе сидели в кофейне, а вчера он забрал меня утром, чтобы отвезти в институт) и созвониться с Риткой (она сама позвонила мне), чтобы обсудить меню нашего новогоднего стола. Я отдала руководство праздником в ее руки, вяло соглашаясь со всеми предложениями.

Разглядываю себя в зеркале: темные джинсы и черная водолазка. Я не решилась надеть на похороны Жени то же самое платье, что и к Аринке. Подчеркну будничным нарядом меньшую значимость, что ли. Волосы собраны в высокий хвост, так как из-за тяжести моей гривы он в скором времени обязательно сползет. На улице внезапно потеплело, и я решила достать из дебрей шкафа весеннюю куртку. В общем, образ получился достаточно спортивный и неприметный. Мне и не нужно, чтоб меня там приметили. Завязываю шнурки на кроссовках, когда звонит телефон в кармане. Ванька приехал.

Мы решили, что зайдем попрощаться, но на кладбище не поедем. Хватит с меня кладбищ.

На улице солнечно, капает с козырька подъезда и совсем не пахнет новогодним настроением. Снег на дороге совсем сошел. У машины стоят Ванька и Макс, курят. Так и знала, что Макс увяжется. Задняя дверь открывается, мне машет Ритка. Вся наша развеселая компания в сборе. В моих мыслях кто-то противно и насмешливо хмыкает Аринкиным голосом.

При виде меня Ванька бросает сигарету и подходит ближе, чмокает в губы и заводит прядь за ухо:

— Какая ты милая.

— Спасибо.

— Привет, Насть, — говорит Макс. Я киваю в ответ.

— Они-то зачем едут? — шепчу Ваньке. — У меня отвратительное дежавю. Ты сказал, что мы зайдем буквально на минутку. Я чуть ли не в домашнем, — машу рукой на джинсы.

Ванька обнимает меня и шепчет на ухо:

— Макс позвонил утром, сказал, что тоже хочет. Думаю, он очень тоскует по Аринке и ему хочется этой атмосферы утраты. Ритка затаскала его по прогулкам и киношкам.

«Ну так отшей эту Ритку и предавайся горю», — хочется бухнуть мне Максу в лицо, но я сдерживаюсь.

Мы идем к машине, Ванька любезно открывает передо мной дверь. В этот момент что-то привлекает мое внимание. Я медлю, впиваясь взглядом в кучку подростков у подъезда дома напротив. Дома разделяет широкая площадка, где греются на солнце остатки детского городка.

В этой кучке мелькает знакомая красная шапка. «Курьер», который принес платье в коробке.

— Погодите, — говорю я и обхожу машину. Продолжая вглядываться — не ошиблась ли? — начинаю пересекать площадку.

— Что случилось? — кричит Ванька, и я слышу, что он, помедлив, идет за мной.

Увидев меня, подростки притихли, видимо, гадая, иду ли я к ним или мимо, знакома ли кому-то из них. В этот момент «красная шапка» срывается с места и мчится вон из двора в сторону дороги.

— Стой! — ору я и бегу за ним. Расстояние между нами быстро увеличивается. Я и спорт — понятия крайне несовместимые, и я тут же начинаю задыхаться, чувствуя, как тяжелеют с каждым рывком кроссовки на моих ногах.

Но, слава богу, Макс и Ванька со спортом на «ты». Они быстро обгоняют меня, и в одно мгновение Макс бросается на бедную «красную шапочку», на бегу сбивая его с ног. Они оба валятся в снег.

— Чё надо? — верещит подросток, пытаясь подняться и вырваться из Максовых лап. Шансов у него нет. — Отпустите!

Пытаясь выровнять дыхание, подхожу к ним.

— Дай ему встать, — говорю Максу. — А ты без фокусов! Поговорить надо, никто тебя не тронет.

— Пустите! — хнычет пацан. — Вся куртка вон грязная!

— Зачем ты за ним побежала? — спрашивает Ванька. — Что он натворил?

Макс встает и рывком поднимает пацана, продолжая держать его за локоть.

— Это ты принес коробку с платьем? — строго спрашиваю я. — Я тебя запомнила. Кто тебе велел?

— Какую коробку с платьем? — удивляется Макс. Понимаю, что рассказать придется, но пока мое внимание сосредоточенно на мальчишке. Подхожу ближе.

— Ну, отвечай! Или сейчас потащу тебя в полицию, понятно?

Слово «полиция» сработало как магическое заклинание, хотя что такого криминального в передаче посылки, неясно. Но я рада, что никому не пришло в голову анализировать. Мальчишка продолжает ныть и дергаться:

— Отпустите! Я не знал, что в коробке! Чувак какой-то на серой «Шкоде» дал мне «пятихатку» и велел отнести по адресу, сказать, что это для Арины Авзаловой!

— Что-о-о-о-о-о?! — вопит Макс, таращась на меня. Еще немного, и он отпустит пацана, чтобы вцепиться в меня такой же мертвой хваткой — и не в рукав, а в горло.

— Я позже все объясню! — чувствую, как начинаю психовать на Макса. Достал этот придурок, честное слово! Когда уже до него дойдет: если что-то касается Аринки, это вовсе не значит, что должно касаться его.

Разумеется, сразу понимаю, что это за «чувак на серой “Шкоде”».

— Что он еще сказал? — продолжаю допрос.

— Да ничего! Пару раз еще терся здесь, тачка стояла вон за теми гаражами. Следит за тобой, по ходу. Один раз спросил, видел ли я тебя, с кем и в какое время. Ну, я сказал, что приезжала ты на вон той «Тойоте», он дал еще две сотни и сказал, чтоб я палил тебя, если что. Но я больше ничего не видел!

Ваня встает впереди меня, отгородив от пацана, и в следующую секунду дает ему легкий подзатыльник.

— Ай! — взвизгивает малой.

— Значит, так, слушай сюда. Еще раз увидишь его здесь, тут же звони мне, понял? Запиши номер. Макс, отпусти его.

Пока мальчишка записывает номер Ваньки, я лихорадочно соображаю, что делать. Мотивы Суханкина мне не особо понятны, но выяснить их я намереваюсь сама. Говорить о нем мальчишкам — не лучшая идея. Да, они, возможно жестко на него надавят, только вряд ли он расколется. А вот если я попытаюсь выспросить его осторожно…

— …и запомни, облажаешься — я тебе уши оборву! — заканчивает Ванька наставление. Мальчишка сопит и поправляет предательскую шапку. Ваня достает из кармана купюру в пятьсот рублей и вручает пацану:

— Вот тебе за тревоги, а если все сделаешь как надо, получишь еще больше!

Вид денежки заметно повышает пацану настроение.

Я между тем поворачиваюсь и иду обратно, Ритка в нетерпении топчется у машины. Она, видимо, побоялась приближаться или, может, не хотела бросать чужую машину незапертой. «Наши мальчики» догоняют меня.

— Что за история? — требовательно спрашивает Макс.

Быстро рассказываю, как в день перед похоронами этот пацан притащил коробку со свадебным платьем, которое я отдала Дашке.

— Ничего себе! Кто это сделал?

— Ты же вроде присутствовал сейчас при разговоре? — с раздражением отвечаю я. Ванька предупреждающе обнимает меня. Я уже знаю этот жест — одновременно пытается и защитить, и успокоить.

— Не, ну ты знаешь, чё за хмырь на серой «Шкоде»? — В минуты волнения Макс начинает разговаривать как гопник. Истинная сущность так и рвется наружу.

— Что-то пока не могу понять, — отвечаю я. Категоричное «нет» не позволит мне в дальнейшем спустить парней на Суханкина, если вдруг появится такая необходимость.

— А чё ты сразу не рассказала?

— Кому?

— Мне!

— А как это тебя касается? — Я уже почти кричу, остановившись и развернувшись к Максу. — Ты, что ли, наряжал ее перед похоронами? Нет, это делала ее семья, вот им я сразу и позвонила. С чего я должна была сообщать тебе?

— Все, что касается Аринки, касается и меня. — Макс перешел с развязного тона на грубоватый тихий рык.

— Ты ошибаешься. — Я добавляю к фразе уничижительную усмешку.

— Макс… — предупреждающе говорит Ванька.

Ритка смотрит на нас, открыв рот и вытаращив глаза. Больше всего на свете она сейчас похожа на глуповатую лягушку. Я молча обхожу ее и сажусь в машину. Кажется, мы страшно опаздываем.

* * *

Женя жила в районе серых панельных девятиэтажек по улице Льва Толстого, совсем рядом с Кричащей Башней — буквально пара остановок. Ванька высаживает нас у подъезда, а сам едет вокруг двора, пытаясь найти место для парковки.

— Я поднимусь, — бросаю я, не глядя на Ритку и Макса. Сегодня эта парочка меня изрядно раздражает. Макс смотрел на меня волком всю дорогу, а Ритка засыпала жадными вопросами.

Адрес Жени еще вчера объявила нам Марька. Впрочем, и без точного адреса я быстро понимаю, в какую дверь заходить. На третьем этаже толпятся люди, а дверь в одну из квартир распахнута. Мешкаю на пороге, но какая-то любезная тетечка мягко подталкивает меня:

— Заходите, милая, заходите… Все подружки пришли…

Я вежливо благодарю и вхожу внутрь. Коридор полон народа, однако народ очень деликатный, и скоро я оказываюсь у самого входа в гостиную. Там лежит Женя, ее гроб обтянут красной драпировкой, на ней надето свадебное платье, к маленькой горке ладоней на груди приставлена иконка.

Осторожно пробираюсь вглубь комнаты. В первую секунду теряюсь, оказавшись в толпе незнакомых людей. Но вскоре начинаю различать лица: узнаю в дальнем углу Марьку и кое-кого из Женечкиной свиты. Они таращатся на меня, как на чудовище, которое неожиданно вылезло из шкафа. Я даже слегка пожимаю плечами, как будто в подтверждение мыслей, мол, мне все равно. Наконец перевожу взгляд на Женю.

Она очень похожа и очень непохожа на Аринку. Такой же пышный саван белых кружев, смиренно сложенные руки и обездвиженное лицо, лишенное какого-либо выражения. Смерть стерла с лица Жени и кокетливую глуповатую улыбочку, и надутые губки, и неискреннее кривляние, оставив просто черты — спокойное красивое лицо без эмоций, обнажив отчаянную детскость. Я снова испытываю чувство жалости. Ну что же с ней могло произойти? Зачем она сбросилась с Башни или кому могла помешать?

Обращаю внимание на девушку, которая выделяется из белокурых Жениных родных, окруживших гроб.

Черноволосая, с толстой косой, переброшенной через плечо на грудь. Девушка смотрит на Женю не моргая, я вижу ее лицо: раскосые глаза, точеные скулы, ниточка темных бровей — красивая башкирочка. Понимаю, что это, вероятно, и есть не раз упомянутая Радмиром Диляра — лучшая Женина подруга.

В этот момент, возможно, почувствовав мой взгляд, Диляра поворачивает голову. Наши глаза встречаются. По тому выражению, с которым она смотрит на меня, понимаю, что она в курсе, кто я такая. Недолго помешкав, девушка поднимается и идет ко мне.

— Привет, ты Настя? — говорит она шепотом. Она чуть выше меня ростом и худее килограммов на семь. Модельная внешность — отмечаю с легкой завистью, думая о Радмире. Веки покраснели от слез, искусанные губы вспухли, а в глазах — лихорадочный блеск. Похоже, ее переполняют эмоции.

— Да, — отвечаю я наконец.

— Надо поговорить.

Не дожидаясь ответа, она берет меня за руку и тащит из гостиной. Мы проходим полутемный коридор, и Диляра заводит меня в комнату. Я сразу же понимаю, что это Женина комната. На спинке стула висит сумочка, с которой она ходила в институт, вижу ее фотки в рамках, расставленных на столе.

Кроме нас, в комнате никого. Я выжидающе смотрю на Диляру.

— Я Диля, — говорит она словно в ответ на мои мысли. — Женька была моей подругой. А Аринка — твоей. Что с ней случилось?

— В смысле? Покончила с собой.

— И ты в это веришь?

— О чем ты?

— О боже, ты тупая или притворяешься? В течение недели две девушки, знакомые друг с другом, прыгают с одного и того же дома!

— Да тут все друг с другом знакомы, — бормочу я ни к селу ни к городу. Кажется, Диля меня не слышит. Она с жаром твердит мне прямо в лицо:

— Их смерти связаны! И мы должны понять, что произошло!

— Может, пусть полиция разбирается? — без особой надежды спрашиваю я, понимая, что очередная мисс Марпл вот-вот втянет меня в детективное расследование. Может, свести ее с Суханкиным?

— Почему твоя подруга это сделала?

Похоже, Диля отличается редким умением вести диалог, не отвлекаясь на невнятное бормотание собеседника.

— Я правда не знаю. Всплывают кое-какие детали. Оказывается, накануне она поругалась с парнем. Очень сильно. Может, в этом причина.

По крайней мере, на данный момент единственная известная, пусть и притянута за уши.

— А Женя? Она не оставила записки там или какого дневника? — начинаю осторожно менять роли. Диля прохаживается от окна до закрытой двери, у которой стою я, и судорожно сжимает пальцы. На слове «записка» она резко поворачивается.

— Что ты знаешь о записке?

Недоуменно пожимаю плечами:

— Ничего, потому и спросила: не оставила ли Женя предсмертной записки.

Диля вперяется в меня долгим черным взглядом, словно хочет пришпилить им к стене и хорошенько изучить. Я спокойно позволяю ей меня просканировать.

— Ладно, — наконец медленно произносит она. — Я тебе покажу.

Диля подходит к стоящему в углу комнаты креслу, где свалена гора курток и пуховиков, откапывает черную сумку с блестящей пряжкой — любимый аксессуар местных студенток: удобно и дешево. Ныряет в сумочные недра и достает какой-то бумажный обрывок.

Я внутренне вздрагиваю и тут же чувствую облегчение — неужто Женя все-таки оставила предсмертную записку и ее прыжок с Башни — действительно самоубийство, а не звено в какой-то страшной цепи неслучайных событий?

Диля с некоторой долей вызова протягивает мне бумажку, не спуская взгляда с моего лица.

Маленький листок в синюю клетку, похоже, вырванный из карманного блокнота — в таких удобно писать списки покупок, да и вообще любые однодневные списки. Он сложен вдвое, я разворачиваю и читаю:

«Каракатица! Думаешь, победила? Недолго тебе осталось, сучка! Я за тобой приду.

Арина Авзалова»

и подпись с красивым росчерком в конце. Четкие темно-синие чернила, похоже на гелевую пасту.

Я тупо пялюсь на записку, не решаясь поднять на Дилю взгляд. Не перечитываю, просто смотрю, как разбегаются буквы, точно муравьи, оставляя за собой тонкие дорожки густых темно-синих следов. Кажется, мои глаза вот-вот наполнятся слезами. Этот привет от Аринки — такой живой и свежий, что я на краткий миг забываю, что она умерла.

Меня накрывает волна воспоминаний: по-моему, Аринка возненавидела Лебедеву с первой же учебной недели. Я отчетливо помню залитую сентябрьским солнцем аудиторию, сонную послеобеденную тишину — последняя пара, все в предвкушении окончания занятий, терпеливо корябают в тетрадках лекцию. И Аринка шипит мне на ухо:

— Каракатица! Господи, какая же она убогая!

Мне не нужно спрашивать, я и так знаю, что замечание относится к Жене, сидящей на соседнем ряду чуть впереди нас.

— Почему ты называешь ее каракатицей? — лениво шепчу в ответ. Мне, если честно, пофиг, какими эпитетами Аринка награждает Лебедеву, просто скучно, да и действительно, на каракатицу Женя мало похожа. Наоборот, слишком шустрая и вертлявая.

— Ну так же называют людей, которые пытаются подражать кому-то, но у них это криво-косо получается? — Аринка объясняет, как всегда, в своей манере — даже не пытаясь подбирать слова и составлять логичные предложения. Я хихикаю:

— Ты, видимо, хотела сказать карикатура?

— Возможно. — Аринка хихикает в ответ. А «каракатица» намертво приклеилась к Жене. Прилюдно Аринка ее так не называла, боясь снова попасть впросак, но между собой мы частенько смеялись над этой ошибкой, и над самим словом. Это стало нашим личным приколом.

Голос Дили возвращает меня в реальность.

— Ну? Что скажешь?

— Когда Аринка это написала? — бормочу я, обращаясь скорее к себе, чем к Диле.

— Не знаю, но Женя получила ее в день своей смерти.

В ее голосе все еще слышится вызов. Она думает, я что-то об этом знаю?

— Но как такое может быть? — удивляюсь я. Диля подходит ближе, встает рядом и тоже смотрит на записку.

— Это ее почерк? Ты можешь определить?

До этой секунды я даже не сомневалась, что записка написана Аринкиной рукой. В основном из-за «каракатицы», конечно. Теперь же начинаю вглядываться в буквы.

— Не знаю… Вроде похоже.

Конечно, похоже. Почерк у Аринки немного детский, старательно выведенные округлые буквы, гнутые хвостики у «б» и заглавной «н». И еще эта «каракатица»! Никто же не знал, никто!

В этот момент дверь открывается, и в комнату заглядывает белокурая женщина, что сидела у гроба, — Женина мама. Я интуитивно прячу записку за спину. Диля смотрит на меня одобрительно.

— Девочки, Диля… Что-то случилось?

— Нет, тетя Оля, просто хотели вот с Настей поговорить, она Женина подружка по институту.

— А, ну ладно. Скоро выносят…

— Мы уже идем.

После того как дверь закрывается, Диля забирает у меня записку. Я успеваю еще раз пробежать ее глазами.

— Есть ее тетрадки или какие письма? Чтоб почерк сравнить? — спрашивает она.

— Думаю, найду, — киваю я покорно.

Ее деловитость и трезвый взгляд на вещи вызывают у меня уважение. Я вот, например, уже была готова поверить, что Аринка встала из могилы, накатала записку и уволокла ненавистную соперницу из жизни, отомстив напоследок таким образом. Но ход мыслей Дили не дал мне увязнуть в мистике и откровенном бреду.

— Ладно, — кивает она в ответ.

Мы выходим из комнаты.

— Радмир сказал, что даст тебе мой номер. Позвони, как найдешь тетрадь.

Услышав имя Радмира, я невольно дергаюсь. Совсем забыла о нем. Нас с этой Дилей связывает больше, чем мне показалось на первый взгляд.

В гостиной мы минуту топчемся рядом. Народу заметно прибавилось, я выхватываю в толпе Риткину красную куртку, она меня тоже замечает. Диля шепчет мне на ухо:

— Твою Аринку хоронили в открытом гробу?

Мне становится смешно от этого «твою». Да, а твою Женю? У каждой теперь по своей покойнице.

— Да, — отвечаю, подавив глупые смешки, готовые вырваться наружу.

Сначала я не догоняю, почему она задала этот вопрос. Может, сравнивала, насколько наших с ней девочек покорежило при падении с Башни. Но потом до меня доходит.

— Аринка точно умерла, — говорю я спокойным голосом. — Можешь не сомневаться.

В этот момент подходит Ванька, за ним маячат Ритка с Максом.

— Ты где была? — спрашивает он.

— С Дилей разговаривали. — Я киваю в сторону, но Дили рядом со мной уже нет. — Поехали домой.

Глава 14

В то летнее утро, когда мать таки сломалась и отдала мне ключи от отцовской квартиры, я тут же вызвала такси и поехала по адресу, сквозь зубы продиктованному матерью: улица Революционная, 7.

Сидя в дряхлой «десятке» и вдыхая запах нагретого солнцем дерматина, я думала: ну что там может быть такого ужасного, в этой квартире? К какой степени худшего мне готовиться? Полы, обитые линолеумом? Крошечная ванная? Шкаф-купе вместо отдельной гардеробной? Кухонный гарнитур под дерево? Я усмехалась своим мыслям. Все это казалось таким несущественным. Даже если там будут тараканы, клопы, алкаши-соседи и обоссанный кошками подъезд — плевать! Все, чего мне хотелось, — перестать жить на чемоданах, подвести черту, успокоиться и подумать, как жить дальше. Если матери хочется продолжать тешить себя глупыми надеждами — вперед. Значит, нам с ней не по пути.

— Какой подъезд? — спросил таксист, а я вздрогнула, вырванная из своих мыслей, и принялась озираться. Мы приехали неожиданно быстро. Это такая суперспособность маленьких городков.

— Остановите возле первого, — ответила я и зачем-то добавила: — Меня встретят.

Водиле было плевать. Он взял деньги, важно кивнул в ответ на мою благодарность и укатил, ловко развернувшись на крошечной парковке.

Я рассматривала дом, и во мне рос дух оптимизма. Это потом, ближе к ноябрю, я увижу, насколько уныл вид нашей обшарпанной грязно-белой пятиэтажки. А тогда она утопала в густых кустах сирени и зарослях мальв. Уютно колыхалось на волнах тихого ветерка постельное белье, недалеко галдели дети, хором рассказывая считалку, — в общем, уютный дворик, как с картины Поленова.

Номер нашей квартиры — 25. Почему-то я, когда взглянула на адрес, посчитала его счастливым. Революционная, 7, квартира 25. Отличный адрес для отличной новой жизни.

Быстро выяснив, что мне нужен второй подъезд, я вошла внутрь и поднялась на второй этаж. Оптимизм все нарастал. Кошками не пахло, полы и стены были чистыми.

Из-за двери квартиры № 25 орала музыка.

Какое-то время я стояла в ступоре, с зажатым в руке ключом. Уточнила у сбегавшей по лестнице девчушки адрес дома, в подъезде которого я торчала, недоумевая. Она все подтвердила. Революционная, 7.

Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться ни с чем в теткину квартиру, и я решила, что лучше разобраться во всем на месте, и храбро нажала кнопку звонка.

Музыку убавили, послышалась возня, и вскоре дверь распахнулась.

Сначала я почему-то увидела коридор. Хотя его сложно было разглядеть из-за массивной фигуры, появившейся с другой стороны порога. Но мой взгляд в первую очередь вцепился в тускло-желтые затертые обои, перешел на грязноватый плафон над лампочкой, торчащей из стены, и, наконец, — на парня. Парадоксальность существования такого красавца в таком убогом интерьере сразу бросилась мне в глаза. Загорелый торс с идеальным рельефом, едва прикрытый черной порослью волос, низкий пояс джинсовых шорт, доходивших до колен, трехдневная небритость на лице и огромные глаза — черные, как ночь.

— Да? — спросил он, смутив меня своим вопросом. Ну что я, право, как малолетка, засмотревшаяся на экранного героя из латиноамериканских сериалов.

— Э… Извините за вторжение… — Господи, Настя, что ты несешь? Какое вторжение? Ты стоишь в подъезде. — Вернее, за беспокойство. Это квартира Вячеслава Нагаева?

Парень выглядел озадаченным.

— Ну, вообще да.

Я слегка расслабилась. Как минимум квартира действительно есть.

— Вы ее снимаете?

— А в чем дело-то?

Я снова смутилась. Устроила тут ему допрос, тоже мне, прокурорша.

— Понимаете, я его дочь. Анастасия. — Сроду не называла себя полным именем, да и на хрен оно ему сдалось? — Мы с матерью переехали сюда, в Арслан. И отец сказал, что мы можем занять эту квартиру.

Я чувствовала себя невероятно глупо. Сцена выглядела так, словно я жду, что мы немедленно, здесь же, поменяемся местами: он такой «ну ок» и выйдет в подъезд, а я зайду в желтый коридор и захлопну дверь.

Парень между тем резко выдохнул, почти фыркнул. Быстрым жестом пригладил макушку, потер лоб.

— Заходи, сестренка, хоть познакомимся. — Он шире распахнул дверь, приглашая меня внутрь. Обращение «сестренка» — слишком вальяжное! — мне не очень понравилось, но бархатный взгляд его цыганских глаз сгладил момент. Я медленно вошла и спросила, наблюдая, как он поворачивает собачку дверного замка:

— Так вы снимаете?

Он бросил на меня насмешливый взгляд:

— Да нет. Наш папаша разрешил мне тут пожить. Не ожидал, что он даже не соизволит сообщить, что мне пора собирать манатки.

Тут до меня начало доходить. Парень между тем сделал широкий жест в сторону комнаты.

— Проходи, хоть кофе попьем. Потом я вещи соберу. Я, кстати, Радмир. Ты хоть знала о моем существовании?

Но я оставалась стоять на пороге, точно вкопанная. Мой потрясенный вид его развеселил.

— Вот люди, а? Нарожали детей и хоть бы перезнакомили их между собой!

Он пошел в комнату, и мне ничего не оставалось, как двинуться следом за ним.

— Ну вот! — многозначительно добавил он и принялся копаться в шмотках, разноцветной кучей лежащих в кресле.

— Вы его сын от первого брака? — разгадала я наконец загадку.

— Ага, точно! Так это и называется, — ответил он, не прерывая своего занятия. — Чертов телефон!

Он наконец выудил мобильник, потыкал пальцем в дисплей и поднес к уху.

— Чай, кофе? Я, пожалуй, вискаря бахну.

Я, пожалуй, тоже. Кивнула и с усмешкой показала большой палец: идея, мол, во! Он тоже ухмыльнулся и посмотрел на меня с большим дружелюбием.

— Привет, — сказал он трубке. Я сделала вид, что оглядываю комнату, и подошла к книжному шкафу. Хоть какая-то иллюзия невмешательства в чужой разговор.

— Слушай, тут дочка твоя приехала. Говорит, ты им с матерью квартиру отдал. Ну. Да, сейчас. Нет, еще здесь. Насть, поговоришь?

Я повернулась и увидела, что он тянет мне трубку. Какое-то время мешкала, переводя взгляд с трубки на парня, и в итоге отчаянно замотала головой.

— Не хочет, — прокомментировал Радмир в трубку. — И я ее понимаю. Что за дела-то? Вторую семью тоже просрал?

Радмир покосился на меня и ушел за стенку — в закуток, который в этой квартире служил кухней. Я все равно слышала обрывки фраз, но мне было плевать, о чем они там говорят. Оставшись одна в комнате, я наконец смогла по-настоящему осмотреться. И ужаснуться. В крошечной комнате, которая служила и гостиной, и спальней, развернуться было негде. Все стены заняты мебелью — диван, похожий на дохлого динозавра, покрытая пылью «стенка», хранящая неуклюжие деревянные шкатулки, огромную ракушку с кривой надписью «Сочи — 007» и кучу другого хлама. Дальше в углу — ком кресла, давно потерявшего форму, брат-близнец которого стоит прямо при входе — тот самый, что служил парню (моему брату — ха!) вещевой тумбочкой. Шторы, завязанные узлом, открывали взору заваленный балкон — старая плита, обломок велосипеда, в общем, все как в старых анекдотах.

Радмир вернулся из кухни, хмурясь и уставившись в телефон. Я молчала, я видела, что он ничего не пишет и никому не звонит — просто перелистывает «столы» на экране. Наконец он уселся на подлокотник своего кресла-тумбочки и выдал:

— Гандон.

Потом взглянул на меня и извинился. Я пожала плечами:

— Да ладно. Он и правда тот, кем ты его назвал.

Радмир провел ладонями по лицу, будто подводя черту под переживаниями и решив перейти к делу.

— Ну, — хлопнул он себя по коленям, — надо собирать вещи.

Я чувствовала себя ужасно неловко. Собиралась сказать, что, мол, он может не торопиться, но прикусила язык. Вдруг он уцепится за это вежливое предложение, и сбор вещей затянется на неопределенное время. Глазки глазками, а нам с матерью тоже нужна эта квартира.

— Тебе есть где жить? — осторожно спросила я.

Он удивленно посмотрел на меня, рассмеялся и подошел к шкафу, по пути взъерошив мне волосы на макушке. Это был такой внезапный и одновременно естественный жест, что я даже не отшатнулась.

— Не переживай, сестренка. Найду что-нибудь. Отец с твоей матерью что не поделили-то?

Я наблюдала, как он, вытащив из шкафа серую спортивную сумку, принялся набивать ее шмотками.

— Помоложе нашел, — жестко сказала я. Радмир на секунду замер и пробормотал:

— Да, это он горазд, — и добавил громче: — Куда уж моложе-то? Твоя маман, как я знаю, лет на десять его младше?

— На двенадцать, — поправила я и подошла к балкону. Вид умиротворял.

— А новая?

— Моя ровесница.

«И моя подруга», — добавила я про себя. Память тут же подкинула искаженное от злости лицо матери и ее крик: «Это ты виновата!»

— Слушай, — я наконец отвернулась от окна и посмотрела на Радмира. Он закончил набивать сумку и теперь сворачивал в огромный куль постельное белье и полотенца. — Ты там что-то про вискарь говорил?

Он тут же кивнул — удивленный, но радостный — и, бросив куль, пошел на кухню.

Вот так у меня появился брат. И сообщник.

* * *

Декабрь

Стою у окна в кухне и понимаю, что ужасно устала. Устала от этой бесконечной зимы и ночи. От похорон, вопросов, собственного вранья. Но останавливаться уже поздно.

Свет в кухне погашен, сумерки стремительно наступают, слишком быстро, ведь стрелка настенных часов только-только переползла за цифру 5. Напряженно вглядываюсь в серый пейзаж за окном и бормочу:

— Да приезжай уже!

Мать сегодня во вторую, это значит, что ее не будет дома почти до полуночи и я могу спокойно разбираться со своими проблемами. Впрочем, спокойно — это сильно сказано, учитывая степень нервозности, с которой я барабаню по подоконнику. Попить, что ли, чаю? Пока буду кипятить и заваривать, хоть отвлекусь. Но в этот момент во двор въезжает замызганная «Шкода Октавия».

После того как мы вышли из Жениной квартиры, Ванька не хотел оставлять меня. Запинаясь и пряча взгляд, я сказала, что мне нужно домой, помочь матери с генеральной уборкой, а еще готовиться к зачету, да и вообще я устала. Ванька не поверил ни одному слову — видела по взгляду. Ну извините, блин, не смогла я с ходу придумать ловкую отмазку. Я вообще после встречи с Дилей и историей с запиской никак не могла собраться с мыслями.

Ванька решил не приставать с расспросами. Но от того, что я вру ему, стало паршиво. Боги, обещаю, что это первый и последний раз! — на этой мысли я бросаю невольный взгляд в тусклое небо, ожидая, что оттуда мне в лоб прилетит молния за такое откровенное вранье. Отличная игра слов.

Изогнувшись над подоконником, наблюдаю, как Суханкин пристраивает грязный зад своей «Шкоды» на крошечной парковке напротив подъезда. Мысленно его поторапливаю. Хочу, чтоб он не только побыстрее зашел в мою кухню, но и как можно быстрее вышел.

Мне кажется, его рыжие вихры сверкают на всю улицу. Заметив меня, он улыбается и поднимает руку в приветствии. Нетерпеливо машу ему, призывая заходить. Не хватало еще, чтоб дворовая шпана его увидела и доложила Ване. Но вроде двор пуст.

Открыв входную дверь, жду его на пороге. Он поднимается, на ходу разматывая шарф.

— Привет! — говорит он так радостно, точно я пригласила его на день рождения. — Слушай, я так рад твоему звонку! Мы ведь, кажется, с похорон Аришки не говорили?

— Заходи, — отвечаю я, посторонившись.

— Можно, да?

Эти расшаркивания начинают меня злить.

— Проходи уже!

Он вешает куртку и озирается, глуповато улыбаясь, словно еще не веря, что я и правда час назад набрала его номер и предложила приехать.

— Может, в кафе съездим? Нет, ты не думай, я рад побывать у тебя в гостях, просто…

Может, повесим плакат в центре города, что Настя Нагаева и Дима Суханкин встретились для разговора? Так-то оно вернее будет!

— Нет, я должна быть дома… Мама ждет… какую-то посылку, и мне нужно встретить курьера.

О боги, я сегодня просто искрю гениальными отмазками! Но Дима решает не спорить. Жестом приглашаю его на кухню. В комнате бардак, да и сцена, в которой мы чинно усаживаемся рядышком на тахту, и я говорю что-то вроде «У меня к тебе серьезный разговор», смахивает на сюжет мыльной оперы.

— Хочешь чай или кофе?

— Кофе, пожалуй.

Аристократ, мать твою.

Киваю и достаю из шкафчика турку. Дима не торопится усаживаться за стол — топчется за моей спиной, пока я вожусь у плиты. По затылку ползут мерзкие мурашки — я терпеть не могу, когда позади меня кто-то стоит слишком близко, дыша в затылок. Я поворачиваюсь, он с улыбкой смотрит на меня.

— Ну как дела?

— Хреново. Сегодня похороны Лебедевой.

Он скорбно кивает:

— Да, знаю. Переживаешь?

— Я не об этом хотела поговорить.

Меня все больше бесит его предупредительность и добродушие. Он притворяется — кожей чувствую. Мой затылок не проведешь.

— Я не рассказывала, но, может, ты в курсе. Накануне Аринкиных похорон мне под дверью оставили коробку со свадебным платьем. Принес какой-то мальчишка и убежал — я даже спросить ничего не успела. Он сказал, мол, это для Арины Авзаловой. Я отдала это платье Даше. В нем Аринку и похоронили. Ты знал об этой истории?

Как приятно знать правду и наблюдать за разоблачением. Суханкин почти не меняется в лице. Почти. Только лишь на миг я замечаю, как дернулся его взгляд, но он быстро берет себя в руки и делает вид, что он слушает меня удивленно и с интересом.

— Нет, откуда?

— Ну, может, Даша сказала.

— Она сказала, что купила это платье в салоне.

Я едва сдержала смешок. Бедная Дашка. Она-то не знала, что привирает самому дарителю.

— И ты благородно решил не уличать леди во лжи?

— Что?

Он сидит на стуле в углу. В том месте, где сидела Аринка в ночь, когда я напилась водки. Я стою возле газовой плиты, опершись на маленький буфет, — караулю кофе.

— Дима, я выловила твоего горе-шпиона в красной шапочке. Он раскололся при первом же скачке.

Он начинает заметно нервничать. Взгляд будто следит за разбегающимися тараканами — от меня, вниз, в серый вечер за окном, снова ко мне. Мнет пальцы и сутулится.

Но я не выдерживаю — моя физиономия расплывается в насмешливой улыбке. Да, эффектное разоблачение — очень уж сложная штука. Видя мой настрой — как ему кажется, добродушный — Суханкин расслабляется и тоже начинает улыбаться.

— Только не говори Дашке, ладно? Обещаешь?

— Обещаю? Я не собираюсь становиться твоей сообщницей. Чего ты вообще добиваешься?

Меня злит, что он ведет себя так, будто я раскрыла, что он — славный Дед Мороз.

— Тише, успокойся.

Он меня еще и успокаивает! Как так вышло, что в ходе этого разговора нервничать вдруг начала я?

— Я хотел как лучше. Когда Дашка сказала мне, что собирается идти в салон покупать платье для Аринки. Для своей погибшей сестренки… И как ей будет тяжело… У меня прямо сердце разрывалось. Ну я пошел и купил это платье. Я хотел только помочь.

— Зачем меня впутал? Почему бы просто не отдать его Даше?

— Да не хотел я, чтоб они чувствовали себя обязанными или еще что… И еще думал, вдруг Дашка откажется. Она такая же гордая, как и Аринка!

Плохо же ты их знаешь, сестер Авзаловых, дорогой друг. Я вспоминаю, с какой деловитостью Даша сгребала платье в охапку, вслух подсчитывая, сколько денег удалось сэкономить. Он смотрит на меня взглядом мудрой бабушки, которая учит внучку лепить пирожки, мне кажется, что он вот-вот заговорит пословицами в духе «добро не лихо — бродит тихо», а потом потреплет меня, несмышленую, по макушке.

— А что насчет слежки?

На секунду его улыбка кривится, но он вновь быстро берет себя в руки.

— О чем ты? — Опять мягкое удивление, разбавленное искренним желанием разобраться. Но меня этой игрой тонов не купишь. Я молчу и смотрю на него насмешливо.

— А, ты все о том мальчишке? Я просто просил его присмотреть за тобой. Если у тебя вдруг будут какие-то проблемы, чтоб он сообщил мне. Я же тебя знаю, Настя.

Он все больше напоминает мне бабушку. Из «Красной Шапочки», ту, вторую, лжебабушку, которой притворялся волк.

— Правда? — говорю я.

— Да. Ты сама не признаешь, но ты ведь очень-очень ранимая девочка, которая всем хочет доказать обратное. Доказать, что ее не надо защищать. Но тебе так хочется заботы, так ведь?

— Твое знание женской натуры основано на стереотипах.

— Что?

— И как, интересно, этот пацан должен был понять, что у меня проблемы?

— Ну… я просто просил его приглядывать за тобой.

Он встает и подходит ко мне — ближе, чем хотелось бы. Он на голову выше меня, и я отчетливо вижу рыжие волосинки на его подбородке — редкие и длинные. Мне становится противно. К тому же я чувствую резкий запах пота, который Суханкин, видимо, пытался замаскировать одеколоном.

— Настя, — он кладет руки мне на плечи, я отстраняюсь, отворачиваюсь в сторону окна, чтоб быть подальше от его лица, губ, — ты самая милая, очаровательная и добрая девушка на свете. Я просто с ума сходил от мысли, что с тобой может что-то случиться.

Если это признание в любви, то самое странное из тех, что мне приходилось слышать.

— Настя, — шепчет он возле самого моего уха.

«Сейчас он меня поцелует», — проносится в голове вялая мысль.

Я чувствую, как устала. Как болят плечи, словно я весь день протаскала на них толстого ребенка, как ноют ноги, требуя, чтобы их немедленно привели в горизонтальное положение. За окном мучительно умирает вечер, и мне хочется, чтоб эта сцена в моей кухне умерла вместе с ним. Как в фильме: затемнение экрана — и следующий день, героиня пьет кофе и готовится к повороту сюжета.

Я аккуратно, но решительно его отстраняю.

— Аринка обожала тебя, — внезапно бухает он. Я резко разрываю его объятия и отхожу к столу. — Она только о тебе и говорила, какая ты классная, смешная, циничная. Ей больше никто не был нужен, никакие друзья. И я… просто не мог не влюбиться в тебя, когда она с таким восторгом о тебе рассказывала.

— Слушай, тебе пора. И не забудь демобилизовать своего шпиона!

— Нет, я не могу так уйти, мы должны быть… хотя бы друзьями. Ради Аринки.

Аринка, Аринка, Аринка… Меня обнимают, мне задают вопросы, звонят, со мной хотят общаться только ради Аринки! Когда уже это имя исчезнет из лексикона окружающих меня людей?

— Настя… — продолжает канючить голос за моей спиной. Когда он уже свалит?

— Ладно, я тебя прощаю, мы будем друзьями, о’кей? Тебе правда пора, я хочу побыть одна…

— Но ты и так всегда одна! Хочешь, я приготовлю ужин? Помогу тебе с уборкой или…

— Этого еще не хватало!

Я смотрю на него с бешенством, еще секунда — и мне придется вытолкать его из квартиры.

Но до рукоприкладства — по крайней мере, с моей стороны — не дошло.

Тревожно взвизгивает сигнализация за окном — одновременно с пультом на ключах, которые Дима бросил на стол вместе с телефоном.

Мы бросаемся к окну. Возле «Шкоды» с раскуроченным боковым зеркалом стоит Ванька с битой в руках.

Глава 15

В первые секунды я не понимаю, что происходит. Димка матерится и бросается вон из кухни, я слышу, как грохочет входная дверь. Мало отдавая себе отчет, бегу за ним, но мешкаю в прихожей, так как в ворохе вещей на вешалке не могу найти свою парку, руки все время натыкаются на куртку Суханкина или мамино пальто. Решаю накинуть его, сую ноги в мамины же домашние шлепанцы и мчусь на улицу, в последний момент схватив ключи — скорее инстинктивно, чем осознанно. Тяжелые полы пальто путаются в ногах, и мне кажется, прошла вечность, пока я копалась в коридоре и спускалась по лестнице.

Подъездные ступени наконец заканчиваются. Я слышу шум — мат и вой сигнализации. Наконец вываливаюсь из подъезда на улицу. Холод сразу же окутывает босые ступни. От весеннего воздуха, внезапно ворвавшегося в декабрьский день, не осталось и следа.

Ванька и Суханкин бросаются друг на друга, как бойцовские петухи, то сталкиваясь, то тут же расходясь. Каждый норовит вцепиться в соперника и повалить на землю. Бита валяется на земле. Неожиданно замечаю Макса, он прыгает рядом и подзуживает друга:

— Хорош скакать, врежь этой суке!

— Чё творите, гады! — орет Суханкин.

— Я тя ща урою!

Я мучительно перетаптываюсь на крыльце, заламывая руки. Вмешиваться страшно, потому что я и правда чувствую себя виноватой в том, что происходит. Наконец решаюсь. Бегу к ним и в первую очередь накидываюсь на Макса.

— Хватит чушь нести! Разними их!

— А-а-а-а, вот и она! Такая же шлюха, как и Аринка!

По его мутным глазам понимаю, что он пьян в стельку. Вразумлять его смысла нет. Ношусь вокруг двух бойцов, как курица с отрезанной башкой:

— Ваня, хватит! Успокойся, я все объясню! Оставь ты его!

Наконец повисаю на нем. Сложно драться с таким кулем на руках в качестве привеска. Спасибо маминому пальто.

Ванька отталкивает меня, но, к счастью, не сильно. Он прожигает меня взглядом, и я невольно опускаю голову — на секунду. Но все-таки собираю остатки сил и достоинства и держусь прямо.

— Тебе лучше уйти! — говорю я Димке.

— Он мне машину разбил!

— Да я тебе щас морду разобью!

— Потом разберетесь!

— Я тебе все объясню! — повторяю я, понимая, что пора бы уже перейти от слов к делу и начать, собственно, объяснения. Но я не знаю, как это сделать.

— Что, правда? Ну давай!

— Мы можем поговорить наедине?

— А зачем?

— Нет уж, очная ставка! — орет Макс, и я кидаю в него злобный взгляд.

— Пока я, как идиот, пытался выяснить, что за серая «Шкода» тебя пасет, мотался по всему городу, ты… Ты сразу поняла, кто он, да? Что между вами? Я видел, как он к тебе прижимался! Кухня твоя отлично просматривается!

Ванька сплевывает — то ли запыхавшись из-за пламенной речи, то ли демонстрируя презрение.

— Поехали, братан!

Макс повисает у него на плечах и толкает в сторону машины.

— Бабы того не стоят. Все они твари. Скажи мне, кто твой друг, как говорится…

Ванька прожигает меня взглядом и дает себя увести.

Не хочу стоять тут и провожать глазами его отъезжающую машину. «Настенка-собачонка». Тем более видок у меня еще тот. Пока они усаживаются — Максу это действо дается с трудом — иду к подъезду. Слышу за спиной голос Суханкина:

— Вы чё, блин… Как так-то? Кто за машину будет рассчитываться?..

— Давай поплачь! — гогочет Макс.

Даже знать не хочу, чем закончится этот диалог. Достаю ключи и захожу внутрь. Дверь, заторможенная морозом, медленно закрывается за мной, и в самый последний момент в подъезд просачивается Суханкин.

— Пипец… придурки… найду — убью…

— Так чего искать — вон они, еще не отъехали, — говорю не оборачиваясь. Он ползет за мной, нас разделяет лестничный пролет.

— А?

Не отвечая, захожу в квартиру, снимаю его куртку и сую ему прежде, чем он успевает переступить порог. Он смотрит на меня сначала непонимающе, потом обиженно:

— Выставляешь меня? Можно хоть стакан воды?

— Дима, извини, мне сейчас не до стаканов воды. Из-за нашей встречи у меня теперь куча проблем. Купишь себе воды в киоске.

— Вообще-то из-за тебя мне тачку разбили!

— Мне очень жаль, что так вышло. Ничего не забыл? Телефон, ключи?

— В кармане…

— Отлично, пока.

Я захлопываю дверь, закрываю замок и, громко топая, ухожу на кухню. Через секунду раздается трель звонка, потом тяжелый стук, мне даже слышится, что он зовет: «Настя!» Не реагирую. Наконец вижу, как он выходит из подъезда, смотрит на окна. Отхожу вглубь, чтобы не встречаться с ним взглядом. Когда я снова подхожу к окну, его машины уже нет. От недавней жаркой разборки не осталось и следа.

Я долго сижу за столом, на своем любимом месте. Я не включаю свет и жалею, что в холодильнике нет водки. Хотела бы я сейчас напиться вдрызг! Может, Аринка снова пришла бы со мной поболтать. Но мать в свои выходные допила бутылку.

Несколько раз хватаюсь за телефон, начинаю набирать сообщение Ваньке, потом стираю, захожу в список контактов, смотрю на его номер. Но не звоню. Блокирую экран и откладываю подальше от себя.

В очередной раз выглянув в окно, замечаю во дворе толпу подростков и среди них нашего горе-шпиона. Злость буквально подкидывает меня с места, решаю положить этому конец раз и навсегда.

Спешно одевшись, выхожу в подъезд и спускаюсь вниз. Но на площадке между этажами — той, где почтовые ящики, — что-то привлекает мое внимание. Я останавливаюсь. Из щели ящика с номером моей квартиры выползает ярко-розовая змейка. Подхожу ближе и понимаю, что это тонкая атласная ленточка. Набираю код на замке и открываю дверцу. Внутри другой конец змейки обернут вокруг сложенной в квадрат записки.

«Ванька!» — мелькает в голове. Он хочет помириться и зовет меня на встречу.

Дрожащими пальцами разворачиваю письмо.

«Эй, Сластена, не скучай! встретимся, покурим? тот самый балкон. Башня. Жду сегодня в 20. Арина».

* * *

Снова за столом. Записка белеет в сумерках прямоугольником размером с плитку шоколада. Снова и снова перечитываю текст и пытаюсь вразумить себя голосом Дили.

Кто-то пугает меня, подписываясь Аринкиным именем. Кто-то, кто очень хорошо нас знает, кто слышал, как Аринка называла Лебедеву каракатицей, а меня — Сластеной. И это ее вечное «не скучай!».

— Не скучай, — шепчет Аринка, когда я, задумавшись о чем-то своем, перестаю писать лекцию и пялюсь в окно.

— Не скучай! — звучит над ухом в читалке, где я готовлюсь к семинару.

— Не скучай! — прощается Аринка, когда мы расходимся в разные стороны, спустившись с институтского крыльца.

Конечно, куча народу могла это услышать и запомнить. Но что за псих решился писать письма от имени Аринки? Изучил ее почерк и речевые повадки? Лебедева получила записку в день своей смерти. Ей угрожали, но в тексте не было никаких намеков на встречу.

Я представляю, как захожу на общий балкон Кричащей Башни. Глубоко внизу белеет парковка перед боулингом, занесенная снегом. Все теряется во мраке. И кто-то с силой толкает меня вперед. Земля начинает стремительно приближаться…

Нет, идти, конечно, не стоит. Женя расплатилась за это своей жизнью.

В половине восьмого выхожу из подъезда. До Башни решаю дойти пешком и хорошенько все обдумать. Получается плохо, мысли все время перескакивают на Ваньку, Суханкина, нашу разборку.

Пытаюсь продумать какой-то план действий, но в итоге все сходится к тому, что решаю не подниматься на балкон Башни. Я просто постою внизу, огляжусь. Так безопасней — быть на земле, чем над ней. А что касается Ваньки — может, это и к лучшему, что он для меня потерян. С ним все стало гораздо сложнее.

Мимо меня по проспекту проносятся машины, обдавая обочины брызгами подтаявшего снега. Я слышу музыку из салонов — в основном попса, что гоняют по радио, дерьмо, одним словом. Но я чувствую зависть к людям, которые сидят там, внутри этих тачек, подпевают Егору Криду, предвкушают новогоднее чудо. Да, знаю, у каждого из них полно проблем — но сейчас, в данный момент своей жизни, я бы с радостью поменялась местами с любым из них. С любым.

Спотыкаясь о ледяные кочки, уношусь мыслями в прошедшее лето, август, когда и я мчалась по ночному проспекту под музыку в самой крутой тачке, какую только видел этот паршивый городишко.

* * *

Август

— Так отец откупился машиной? — спросила я, трогая рукой ночной ветер через опущенное стекло.

Радмир усмехнулся:

— Не. Просто дал денег, типа, на новое жилье.

— За эти деньги можно купить квартиру?! — Я аж подпрыгнула от удивления и по-новому взглянула на кожаный салон. Да, машина большая, новенькая и вкусно пахнет, но все-таки недвижимость есть недвижимость.

Мой новоиспеченный брат снова хмыкнул:

— Ну может, и можно, комнатенку в двадцать квадратов в малосемейке или гостинке какой-нибудь.

— Понятно, — протянула я, хоть мне и не было понятно. Я не знала, что такое «гостинка» и «малосемейка» и как выглядят двадцать квадратов. Мы выехали из моего двора на проспект. Внедорожник набирал скорость, машина шла плавно и бесшумно, будто в ней и не было пары тонн веса.

Наконец мы остановились на площади перед кинотеатром. На лавках в небольшом сквере сидела молодежь, из машин играла музыка.

— Ну, рассказывай! — сказал Радмир.

Я перемешала сахар в своем капучино, закрыла крышкой стакан и начала рассказывать.

Ее звали Анжелика — мне б уже тогда следовало насторожиться: вряд ли от девушки с таким проститутским именем можно было ожидать чего-то хорошего. Она училась на третьем курсе филфака, когда в декабре пришла в нашу школу на педагогическую практику. Она меня сразу себе присмотрела, выбрала меня, чтобы подобраться к отцу. Странно представлять, но такой тип девушек действительно существует. Хищницы. Охотницы на толстосумов. Мы попали на ее мушку всем семейством.

Я в классе ни с кем не дружила. Нет, я не была забитой отщепенкой, просто мне всегда было интересней с ребятами постарше. Лучшие подруги — двоюродные сестры с отцовской стороны. Они все уже учились в институтах, и именно с ними я таскалась по клубам и впискам.

Анжелика — Анжелика Александровна! — провела у нас около десяти уроков и одно мероприятие — рождественскую пьесу. Она была очень хорошенькой: фигуристая блондинка с жемчужными зубками и длинными ногами. Правда, хоть шмоточки на ней были модные, но мой наметанный глаз сразу разглядел за стильными джинсами и изящными блузочками работу китайских подвальных модельеров. Позже я узнала, что жила она в общаге, будучи родом из какого-то близлежащего Зажопинска.

На уроках она только и делала, что восхищалась моими волосами, осанкой и блестящими знаниями русской литературы. Вот где Настя Нагаева попала, как кур в ощип! Потоки лести вскружили мне голову — чего ждать от семнадцатилетней девчонки, которую все вокруг считали заурядной? Да, я была золотой молодежью, с богатыми родителями и отменными перспективами, — но никто никогда не видел во мне ни роковой красотки, ни талантливой умницы. Кроме Анжелики Александровны. С ее подачи я стала звездой класса, в спектакле, поставленном ею, — Богиней Зимы. Богиней, слышите? Больше я никогда таковой не буду. На переменах она жалась ко мне тонким бочком, хихикала и шептала на ухо всякие сплетни о наших учителях. На нас все смотрели с восхищением. Вскоре я пригласила ее к себе. В свой дом. Где и познакомила со своей семьей.

Она быстро стала частой гостьей. Ее практика давно закончилась, но наша дружба только набирала обороты. Анжелика встретила Новый год с моей родней и провела у нас большую часть каникул. Якобы из-за снежных заносов в ее деревню никак не проехать. Мне нравилось ее восхищение мной и моей жизнью, моими вещами. Я подарила ей половину своего гардероба — все сплошь брендовые шмотки. Она пищала от восторга. Мой отец учил ее играть в шахматы.

Однажды в феврале она позвонила и сказала, что подхватила страшный грипп, не хочет никого заразить — особенно меня! — и уезжает на пару недель к родителям. Ее больничный совпал с командировкой отца. Это только потом, летом, в ходе громкого развода мы с матерью узнали, что они вместе летали в Таиланд.

Не знаю, сколько бы еще продолжалось это лицедейство, но однажды — я тогда как раз сдавала выпускные экзамены! — мать застукала их. Отец, как она рассказывала, даже не смутился. В пылу скандала мать крикнула про развод, и папаша радостно ухватился за это предложение. Вот так все и закончилось для нашей семьи.

Анжелика мне даже не позвонила. И не взглянула на меня, когда однажды я увидела ее в отцовской машине — они приехали вместе из ресторана, и отец заехал за сменной одежкой. Он постоянно торчал в отелях, пока мать металась по дому, заламывая руки. Так продолжалось неделю. Развод, если честно, меня не очень страшил — мои одноклассники через одного дети развода. Но я не думала, что все будет вот так.

А однажды ночью мать приказала быстро собираться. Мы похватали все, что попалось под руку, и рванули в аэропорт. Мать решила, что отец забеспокоится и бросится нас искать. Но вместо этого он прислал документ о расторжении брака ей на электронку.

После моего рассказа мы долго молчали. Наконец Радмир взял меня за руку и произнес:

— Ты ни в чем не виновата.

Я кивнула и кисло улыбнулась:

— Скажи это моей матери.

— И, чтоб ты знала, если отец козел, то сын — нет. Насть. Я никогда тебя не предам.

* * *

Башня нависает надо мной, как крутая скала над уставшим путником.

Стремительно темнеет, и я, остановившись посреди парковки, вскидываю голову, пытаясь разглядеть балкон на двенадцатом этаже, но предательские сумерки разъедают глаза. Окидываю взглядом окрестности: пустующее крыльцо перед боулингом, куцый ряд машин — все одинакового грязно-серого цвета. Пара прохожих, две девчонки быстро скрываются от наступающей ночи в пиццерии — той самой, где мы с Женечкой вели свой единственный настоящий разговор.

Снова смотрю на Башню и понимаю, что она вызывает у меня неприятный трепет — против моей воли. Я не верю в проклятые места. Но этот дом — место поистине мрачное. Старая панелька прямиком из прошлого века нависла над аккуратным райончиком, состоящим из относительно новых кирпичных домов, выкрашенных в небесно-голубой цвет. Как насмешка, как указующий перст, который напоминает, мол, ничего не в прошлом!

Свечка считается центром, от старого города — кстати, довольно приятное место! — Арслан стал разрастаться именно сюда, на восток, и памятник Неизвестному Солдату вкупе с Вечным огнем и окружающими домами считается если не лучшим районом, то, по крайней мере, удобным.

Но Кричащей Башни это не касалось. Дом оставался полупустым, а квартиры продавались даже не вполцены. Одноподъездная малосемейка, вот что представляла собой Башня. Я теперь знаю, что значит слово «малосемейка», это дом наподобие общаги, где крошечные квартиры налеплены друг к другу, как бусины на нитке длинного коридора. Обитель нищеты, бытовых драм и уголовщины. Теперь, в век ипотек и материнского капитала, никто не купит здесь квартиру. Если только уж совсем от отчаяния.

Что бы там ни говорила Аринка в записке, мы редко тут бывали. Может, раза два. Аринка не любила курить при людях, Макс и Ванька, например, даже не знали, что она покуривала, потому что «современные мужики такие зануды, всем подавай некурящих баб!», но даже стараясь укрыться от лишних глаз, она выбирала места поприятнее: туалет в дальнем крыле института, задний двор кофейни, скамейку на аллейке, скрытую деревьями. В первый раз, когда она предложила подняться на общий балкон Башни ради перекура, я удивилась. «Это дань юности», — ответила Аринка и рассказала, что бегала сюда курить в старших классах. Я помню, как пришла в ужас от запаха старости и сгоревшей еды, обшарпанных стен, от пьяного мужика, которого мы встретили на площадке, и заявила, что больше сюда не приду. Аринка смеялась.

Прогоняя сквозь мысли эти воспоминания, я иду к подъезду. Он с противоположной парковке стороны.

Вот так же сюда шла Аринка в тот, свой последний день. Возможно, этим же маршрутом, хотя вряд ли. Если она шла от своего дома, то путь ее пролегал со дворов. Но с какой стати ее сюда вообще понесло?

Пытаюсь представить себя на месте Аринки. Вот она приехала со свидания. С шикарного свидания — мужик ее мечты, вручив огромную кучу роз, свозил ее на ужин в лучший ресторан. Он оставил ее у подъезда, они, возможно, даже поцеловались. Аринка (по словам Макса) не торопилась заходить. Она подождала, пока отъедет Радмир, закурила — закурила! При Радмире Аринка, естественно, тоже воздерживалась от сигарет, и само собой ей смерть как хотелось затянуться, да тут еще и возможность спокойно, покуривая, обдумать прошедший вечер. Она курила перед подъездом! На фига ей потом тащиться к Башне? Ладно, продолжим. Итак, Аринка курит, представляя безоблачное будущее с Радмиром. Тут появляется Макс, они бурно ссорятся, он дает Аринке по мордам и уходит. Интересно, куда делся букет? Может, она где-то возле подъезда его бросила? Ну да бог с ним. Так вот. Почему Аринка потащилась к Башне? Какой черт ее туда дернул?

Я вхожу в подъезд. Уже знакомый затхлый запах заставляет сморщиться. Пахнет пылью, примитивным варевом, кошачьей (хочется думать, что кошачьей) мочой — в общем, стандартный запах подобных мест. Мне страшно ехать в загаженном дребезжащем лифте, так что я начинаю подниматься по щербатым ступеням. Путь неблизкий, так что лучше не торопиться и выбрать размеренный темп. На мое счастье, в подъезде тихо, кое-где даже горят лампочки. Видимо, еще рано для местной тусовки.

Когда я дохожу до пятого этажа, попадаю в темноту. Так же шла тут Аринка в тот вечер. Что она чувствовала? С какими мыслями поднималась сюда? Улыбаясь и мурлыкая песенку, полная уверенности, что завтрашний день наступит, солнце будет светить для нее, а все проблемы разрешимы? Или сосредоточенно отсчитывала ступени, строя в голове очередной сложный план, с помощью которого она выпутается из своих многоугольников? Или в отчаянии роняя слезы и думая, как висельник перед казнью, о последней сигарете? Думала ли она о том, что эти грязные лестницы станут для нее персональной «зеленой милей»?

Света не предвидится, и темнота буквально поглощает меня с головой, а тишина — оглушает. Я слышу свое сбивчивое дыхание, шорох бесконечных шагов. Придерживаюсь кончиками пальцев за перила, которые ведут меня, как нить волшебного клубка сказочную Аленушку. Отпустишь их, оступишься — потеряешься во мраке. Я точно все еще иду по лестнице в Кричащей Башне? Я сбилась со счета и не знаю, какой прохожу этаж. Может, Башня стала реальной башней с бесконечной винтовой лестницей, уведшей меня в какой-то параллельный и очень страшный мир. Мне кажется, я слышу шаги за спиной. Я в панике останавливаюсь. Прислушиваюсь, стараясь унять собственное хриплое дыхание. Внизу определенно кто-то есть, но я стараюсь себя успокоить. В конце концов, это жилой дом. Да, но почему не хлопают двери, не слышно ничьих голосов? Ничего, кроме этих едва слышных, неритмичных — крадущихся! — шагов? Страх нарастает и буквально подталкивает меня в спину. Мысли носятся в голове, как тараканы при включенном свете. Я в ловушке: вернусь назад — встречусь с крадущимся, рвану вперед — попаду на балкон, с которого один путь — к подножию восточной стены.

В глаза брызгает свет.

На площадке, где я замерла, точно суслик, стоит мужик в старых трико и клетчатой рубашке, который только что включил лампочку на этаже. Над ее тусклым светом цифра десять. Темнота рассеивается, будничный мужик прогоняет мистицизм и бросает на меня хмурый взгляд.

— Здравствуйте, — бормочу я.

Он отвечает:

— Здравствуйте, — и уходит по коридору, возвращаясь в свою квартиру.

«Может, это не мужик, а Харон на этой лестнице-Стиксе», — думаю я в духе своих панических мыслей. Но свет подъездной лампы, озаряющий надписи в духе «Наташка — шлюха», растворяет мои переживания. Я больше не слышу шагов, зато внизу кто-то громко переругивается и смеется.

Полумрак становится иным. Прохладным, синим. Это общий балкон на двенадцатом этаже гостеприимно распахнул двери и впустил в подъезд немного зимней ночи. Лестница заканчивается. Слева и справа от меня раскинул крылья длинный коридор. Впереди, после короткого прохода, я вижу кусочек звездного неба. Обе створки распахнуты настежь, будто любезно приглашая меня выйти.

Я делаю несколько шагов, и тут на меня накатывает запах. Тяжелый цветочный запах, в котором смешались самые густые парфюмерные ароматы: розы, пачули и жасмина. Такие духи идут не каждой женщине. Из меня, например, они сделают даму полусвета, из Ритки — сорокалетнюю бухгалтершу, из Лебедевой — проститутку, из Марьки — трансвестита. Такой аромат может носить только одна из нас. Та, которая любила, чтоб аромат тянулся за ней, как шлейф за королевой. Мне кажется, что она сейчас встретит меня на этом балконе.

Справившись с наваждением, я делаю еще несколько шагов и выхожу в ночь.

По сравнению с подъездом и внешним видом Башни балкон даже уютный. Для начала, он совершенно пуст. Обычный карман, обмазанный цементом, с железной пожарной лестницей, которая проваливалась в квадратный вырез в дальнем углу. Сейчас она теряется в темноте. Во-вторых, он кажется абсолютно безопасным. Перила — или как их назвать? — очень высокие, выложены кирпичом. Они доходят мне до груди, так что можно спокойно прижаться к ним и любоваться на городские огни. На полу стоит банка с окурками.

Я все еще стою на пороге и осматриваюсь. Да, здесь даже мило. Безветренно. Тихо. Я делаю осторожный шаг вперед, как будто опасаясь разрушить меланхолию этого места. Вот так же стояла тут Аринка. Прикурила ли она уже сигарету? Смотрела ли на город? Или разговаривала с кем-то? Или пряталась во мраке дальнего угла, пытаясь спастись?

Я замечаю что-то на перилах, прямо перед собой. Что-то свисает, белея, — веревка или браслет? Или слегка завитый локон? Подхожу ближе. Это нитка жемчужных бус. Не веря глазам, беру их в руки. Мелкие перламутровые камни на короткой леске — хватит, только чтобы обвить горло. Не Аринкин стиль. И ужасно смотрятся с ее свадебным платьем. Я выдавливаю из себя воздух и шепчу:

— О господи…

В этот момент сзади меня охватывают чьи-то руки.

Глава 16

— Нет! Помогите!

Я барахтаюсь, как утопающий, отчаянно пытаясь разорвать кольцо этих железных объятий. Инстинктивно отталкиваюсь ногой от перил балкона, чтобы быть подальше от равнодушно-холодной ночи.

— Настя, что с тобой? — бормочет изумленный голос. Знакомый голос. Я наконец вырываюсь и разворачиваюсь. Передо мной стоит Ванька. Он примирительно поднимает руки, мол, я тебя не трону. Я, точно загнанная волчица, медленно обхожу его, стараясь двигаться к выходу, не поворачиваясь к Ваньке спиной.

— Что ты делаешь? — спрашиваю дрожащим голосом.

— В смысле?

— Что ты тут делаешь?

— Я был на парковке, в машине. Увидел тебя, пошел следом.

Не окликнул? Не догнал? Значит, крадущиеся шаги — не плод моего воображения?

— Я не хотел тебе навязывать свое общество, но подумал, вдруг ты… Ну знаешь, от Аринки этого тоже никто не ожидал.

Я чувствую, как волна адреналина, поднявшая во мне эмоциональную бурю, постепенно успокаивается и вместо нее резко накатывает усталость. Мне хочется плюхнуться прямо на грязный бетонный пол, прислониться к стене и закрыть глаза.

Ванька осторожно подходит ближе и мягко обнимает меня. Очень вовремя, дрожащие ноги меня бы не удержали.

— Ну так что ты тут делала? — тихо спрашивает он.

В этот момент я понимаю, что все еще сжимаю в руках нитку жемчуга. Незаметно сую ее в карман.

— Сама не знаю, — отвечаю я и понимаю, что это, в общем-то, правда. — Ужасный вечер.

— Согласен, — говорит Ванька и прижимает меня к себе. — Хочешь тут побыть? Только имей в виду, одну здесь я тебя не оставлю.

Меня передергивает от перспективы остаться тут еще хотя бы на минуту.

— Нет, — отвечаю я.

— Тогда идем.

Мы возвращаемся в подъезд. Мысли плавают в голове, точно большие ленивые рыбины. Я рада, что Ванька не стал расспрашивать, что именно привело меня в Башню, и довольствовался моим «сама не знаю». Я не собираюсь рассказывать ему о записке, потому что это повлечет за собой поток других вопросов, ответы на которые могут все изменить. Пока меня не оставит это дурацкое чувство, что я хожу по краю пропасти, лучше рассказывать поменьше. Рыба попадается на крючок, когда открывает рот.

В присутствии Ваньки подъезд окончательно теряет свою мрачность. Обычный грязный подъезд в обычной панельной многоэтажке. Вопроса о лифте не встало, мы спускаемся пешком, и я даже не замечаю, как мы проходим страшную темноту между десятым и седьмым этажом. Ванька рассказывает, что отвез пьяного в дрова Макса домой, а сам катался по городу. Потом ему надоело, и он решил «поторчать у боулинга» в надежде встретить кого-то из знакомых.

— Не хотел торчать дома. Один.

Я понимаю, что он пытается поговорить о произошедшем: Суханкине и нашей ссоре. Но в ответ молчу. Во-первых, я не хочу обсуждать наши отношения на ходу, топая по ступеням Кричащей Башни, во-вторых, я до сих пор не придумала себе оправдания.

В подъезде становится все оживленнее. На лестничных клетках толпятся подростки, внаглую дымя сигаретами и передавая друг другу пивные банки. Когда мы проходим мимо, их разговоры смолкают, а позже нам в спины несется их смех. Ванька тихо матерится и закатывает глаза. Я хихикаю.

Когда мы приближаемся к площадке четвертого этажа, я вдруг замечаю знакомую фигуру. Она быстро прошмыгивает от лифта в один из коридоров. Буквально в последний момент я успеваю крикнуть:

— Здравствуйте, Ринат Амирович!

И тут же зажимаю ладонью рот, не понимая, какого черта я это сделала.

Мазитов останавливается, мы тоже. Я наблюдаю, как распрямляется его ссутулившаяся спина и он медленно поворачивается.

— Здравствуйте, Нагаева, — отвечает он с холодной улыбкой.

Ванька смотрит недоуменно. Он учится на другом факультете и, возможно вовсе не знает, кто это перед нами.

Мазитов между тем мерит нас взглядом, будто жаждая продолжить разговор. Я мысленно сжигаю мосты и решаю нагличать с пользой.

— Вы тут живете или в гости пришли?

Мы продолжаем стоять на нижних ступенях, а он — в проеме коридора. Никто из нас не сделал и шагу.

— Родителей навестить. А вы?

— Да так, захотелось побывать там, на двенадцатом этаже… Ну, вы знаете… Аринка и последние моменты ее жизни… Захотелось увидеть это ее глазами.

Боги, что я несу. Улыбка сползает с губ Мазитова.

— Ну и как, удалось?

В ответ я пожимаю плечами, понимая, насколько это странный двусмысленный вопрос.

Мазитов отвесил легкий поклон:

— Ну, еще увидите. Всего доброго.

Я потрясенно смотрю, как он скрывается во мраке коридорного рукава.

— Что он сказал? — шепчет Ванька. — «Еще увидимся»? Или «еще увидите»?

— Сама не поняла.

— Это же ваш замдекана?

— Да.

Остаток пути Ванька комментирует странности преподов, но я почти не слушаю его, погруженная в свои мысли.

Оказавшись на улице, я с наслаждением вдыхаю морозный воздух. Мы обходим Башню и оказываемся на парковке — у восточной стены. Я замедляю шаг.

— Может, кофе попьем? — Ванька кивает на кофейню. — Или чего покрепче?

Он улыбается, и я понимаю, что он настроен на мир и готов принять любое мое объяснение. Но у меня даже любого нет. Сказать правду? В том-то и парадокс, что правда прозвучит совсем неубедительно.

— Нет, — я опускаю голову, — что-то я слишком несобранна для кофейни. Лучше я домой.

Домой. Перед глазами встал мой угол в стране Зашкафии, мигание телика — мать бездумно переключает каналы, переругивание соседей за стенкой и я, погруженная в зловонное болото своих мыслей.

— Ладно, я понял.

Ванькин голос звучит грустно. От этого мне становится больно. Он обреченно проводит рукой по волосам.

— Отвезу тебя?

— Конечно.

Мы медленно идем к машине, хрустя подмерзшим к ночи снегом. Я чувствую, как мертвею — левую руку, потом бок окатывает холодом. По левую руку идет Ванька. Мы ничего не выяснили, не разобрались, я отвергла его мир, дав понять, что не хочу никаких объяснений. Теперь моя жизнь будет течь медленным серым потоком, ровным и предсказуемым, я превращусь в невзрачную замученную тетку вроде нашей соседки, буду прибухивать дешевым пивом и ругаться с теликом по вечерам. Или драться с пьяной матерью.

В машине тепло, видимо, он и правда сидел тут, пока меня не увидел. Потом пошел за мной и, возможно, спугнул того, кто прислал записку, заманил меня сюда. Возможно, этот кто-то скрылся в длинной кишке одного из этажей, притворившись, что идет навестить родителей. Или просто затаился где-то в темном углу подъезда. Я нащупываю жемчуг у себя в кармане.

— Когда этот мальчишка в шапке сказал про серую «Шкоду», — неожиданно начинаю я. Ванька на водительском кресле напрягается, убирает пальцы с ключа зажигания и поворачивается ко мне. — Я сразу поняла, что речь об этом Диме Суханкине. Нас Дашка познакомила, она с ним приезжала ко мне в ту ночь, когда Аринка умерла. Потом мы еще раз встретились у Авзаловых дома.

Про совместную поездку на похороны решаю промолчать.

— Он был на похоронах, в общем, всегда рядом с Дашкой. — Делаю паузу, чтоб эта мысль отложилась в сознании Ваньки. — Он вроде как друг семьи. Ну, мне не хотелось, чтоб вы с Максом наехали на него из-за меня, потом это дошло бы до Дашки и вылилось в какой-то глобальный звездец. Я решила сначала сама с ним спокойно поговорить, узнать, зачем эти слежки, шпионы и все такое.

— И что он сказал? — Голос Ваньки хриплый, словно слова даются ему нелегко.

Я пожимаю плечами — идиотский жест, прямой намек на уход от ответа!

— Сказал, что хочет разобраться во всем…

— В чем именно?

— В Аринкиной смерти и зачем она это сделала! — Я делаю вид, что раздражаюсь. Впрочем, бурная деятельность Суханкина и впрямь меня бесит, так что игра эмоций дается легко. — Вздумалось ему побыть детективом, понимаешь? Бред какой-то.

— Да, точно бред, — Ванька чуть заметно усмехается, — он и к Максу подходил с расспросами в духе «где вы были с пяти до девяти и кто может подтвердить ваше алиби».

— А Макс что?

— Послал подальше, ясное дело.

— Ну и правильно. Я тоже хотела, но из-за Дашки старалась не быть грубой, а просто спокойно объяснить…

Ванька не дает мне договорить:

— Он к тебе клеится?

— Что? — изображаю праведный гнев. — Нет, конечно! Даже если бы и пытался, ему ничего не светит.

— Хорошо, — улыбается Ванька. — Теперь ты будешь под моим присмотром. Увижу рядом хоть одного суханкина, сломаю ему не только зеркало.

Он прижимает меня к себе, целует — коротко и жадно, — но я все равно успеваю улететь куда-то за пределы сознания, отпускает и гладит по волосам.

— Никому тебя не отдам.

Звучит серьезно.

Он наконец отрывается от меня, устраивается за рулем поудобнее, поворачивает ключ, включает музыку, зажигает фары. Я откидываюсь на сиденье, чуть заметно вздохнув. Мир вокруг снова обретает очертания и краски. Понимаю, что весь этот вечер я проходила в вязких обманчивых сумерках, не видя ни дороги, ни будущего.

Ванька разворачивает машину, описывая фарами полукруг. Свет на несколько секунд выхватывает подножие Башни, и я успеваю заметить сутулую фигурку у заметно потускневшего «алтаря»: цветы поникли, щиты с надписями отсырели и обвисли, игрушки забрызганы грязью. Мелькает мысль, что ради Женечки никто не принес сюда цветов или свечек. Аринка будет всех затмевать даже после смерти. Фигурка в черной куртке — слишком тонкой для зимы — вдруг падает на колени, словно кто-то резко ударил ее по ногам, — машина описывает полукруг, и черная тень вот-вот исчезнет из конуса света. Я изворачиваюсь, пытаясь рассмотреть. Вернее, желая убедиться. Ну точно. У восточной стены Башни над забрызганным грязным снегом Аринкиным алтарем рыдает Эмка-художница.

Глава 17

В начале ноября в институте на художественно-графическом факультете прошел конкурс портретов, который, как выяснилось, устраивался не первый год и привлекал внимание всего арсланского бомонда. Приезжали журналисты и какая-то важная комиссия из РОНО, а весь вуз стоял на ушах. Мы с Аринкой сначала не проявили особой заинтересованности, пока подруга не узнала, что многие конкурсанты-художники рисовали наших студентов — тех, у кого «интересная внешность». Аринка тут же оживилась, уверенная, что и на этом далеком от нас отделении у нее куча воздыхателей и минимум половина портретов изображает ее божественную красоту. Стоит ли говорить, что она потащила меня на выставку на ближайшей же перемене?

Выставочный зал организовали в одной из аудиторий. Я психовала, как всегда, когда Аринка тащила меня по своим делам, не озадачиваясь моим желанием. Следующую пару у нас вела не препод, а настоящий цербер, и мне не хотелось опаздывать.

— Господи, ну что ты за зануда такая? Интересно же!

— С каких пор тебе интересно? — ворчала я. — Раз так увлекаешься живописью, может, вместо клуба завтра сходим в музей?

— Таращиться на картины, нарисованные бог знает кем хрен знает когда — одно дело. А тут — живое искусство!

— Арин, я серьезно. Быстро смотрим и мчим на пару. Кагарманова нас убьет.

— Не убьет, они с Мазитовым дружат, я уже выяснила. Можем вообще на ее пары не ходить.

— Тебе так нравится быть зависимой от Мазитова, что ли? Меня лично тошнит от его масленых взглядов.

— Знаю, ты говоришь мне об этом каждый раз, когда он заходит в аудиторию. Успокойся, он смотрит не на тебя.

— Можно подумать, тебе нравится, что на тебя…

Я была вынуждена замолкнуть, так как мы уже подошли к нужной аудитории. Обе створки дверей были распахнуты, на входе набралась небольшая толпа. Аринка быстренько раздвинула всех локтями, отбуксировав меня за собой. В самом «выставочном зале» народу тоже хватало. Я бросила взгляд на ближайшие рисунки. Лицо чьей-то бабушки. Ребенок с большим рыжим котом — неясно, чей именно портрет был выполнен.

Аринка озиралась по сторонам. Рисунки не так интересовали ее, как публика. Кроме того, она привыкла, что ее появление всегда вызывало если не фурор, то как минимум восторженные взгляды. Впрочем, эффект Аринки не заставил себя ждать.

— Арина! Как дела?

— А вот и она!

— О, привет! А тебе тут картину посвятили!

Голосили, конечно, в основном мальчишки. На последней реплике Аринка сделала круглые глаза:

— Правда? Вот уж не ожидала.

И повернулась ко мне, выразительно улыбаясь, мол, именно этого-то я и ожидала.

— Ну и где тут мой портрет?

— А это не твой! — усмехнулся один из старшекурсников.

Я услышала в голосе сарказм. Аринка тоже просекла — я прямо почувствовала, как она напряглась.

Я готовилась к худшему. Нарисовали не портрет, а карикатуру? Аринку в образе шлюхи? Высокомерной сучки? В конце концов, на худграфе учатся и девчонки тоже. Женские особи, у которых Аринка никогда не вызывала восторгов.

Толпа слегка расступилась, открывая нам дорогу к одному из мольбертов. Мы подошли ближе. Портрет назывался «Взгляд сквозь». Имя автора: Эмма Свиридова, и приписка: «посвящается Арине Авзаловой». На нем не было лишних деталей — темный фон крупными мазками и лицо. Красивое лицо с большими глазами цвета крепкого чая, смотрящими не на зрителя, а слегка вбок. Взгляд был глубоким и грустным, но совсем не «сквозь». Казалось, он — человек на портрете — вовсе не хочет никого пронизывать своим взглядом. Я не сразу поняла, что на рисунке — Макс. Слишком красивым и задумчивым он получился у Эмки.

Народ вокруг нас смотрел на Аринку, ожидая реакции. Я тоже взглянула и поняла, что подруга изо всех сил борется с истинными эмоциями: на секунду ее лицо окаменело, потом губы поползли в кривую усмешку, которую Аринка попыталась выправить в свою обычную полуулыбочку. Получилось не очень, но возможно, это заметила только я.

— Какой симпатичный парень! О боже, да это же мой! — она делано рассмеялась и обвела толпу насмешливым взглядом. — Я польщена, что мой молодой человек пользуется такой популярностью.

Толпа ответила новым приветственным ревом, и мы повернулись — в аудиторию зашли Макс с Ванькой. Они бодро ответили на приветы, раздали рукопожатия и тоже подошли к портрету. Макс по-хозяйски положил свою оглоблю на Аринкино плечо. Я знала, как она ненавидела этот жест.

— Ого, какой красавчик! — отрезюмировал Ванька. — Хоть сейчас в Третьяковку вешай.

Макс самодовольно хмыкнул и посмотрел на Аринку. Торжествующе, победно.

— Ну как тебе?

— По-моему, не похоже. — Аринка пожала плечами.

— Кстати, да, — поддержал ее Ванька. — В жизни не видел на Максе такого умного выражения лица.

Публика захихикала, Макс ткнул Ваньку в плечо:

— Пошел ты! А по-моему, неплохо! Надо будет потом забрать его у этой… — он наклонился, читая подпись на рисунке, — Эммы Свиридовой. И подарить тебе! — Он слегка стукнул Аринку по спине, отчего она едва устояла на ногах. Это ее окончательно добило.

— Еще чего! Себе забирай, раз так нравится, и дрочи на него по утрам!

После чего Аринка, вырвавшись из рук Макса, стремительно рванула на выход. Я поторопилась за ней, радуясь, что мы уходим и не опоздаем на пару. Народ провожал нас довольным гоготом.

В коридоре я поймала подругу за руку.

— Да ладно тебе, похоже, эта Свиридова специально тебя провоцирует! Вы что, с ней знакомы?

— Нет! Вот именно, что понятия не имею, что за девка!

— Чего ты так разозлилась?

— Насть, не тупи! Она же явно на Макса запала, открыто мне об этом сказала, считай, объявила войну! Ну и отлично, ей конец!

— Что, драться с ней собралась?

— Посмотрим.

Тут я сообразила, что Аринка идет вовсе не в сторону перехода к нашему корпусу. Она остановилась возле стенда с худграфовским расписанием.

— Ты сейчас, что ли, собралась с ней разбираться? Кагарманова нас убьет!

— Далась тебе эта Кагарманова? Ну беги, раз так боишься! Тоже мне, подруга! Только чаи со мной гонять да на парах шушукаться ты подруга, а как у меня реальные проблемы, так ты свалить хочешь!

Это было очень несправедливое замечание, учитывая, что я никогда не оставляла Аринку одну и сопровождала ее во всех эскападах. Кипящие в груди эмоции подталкивали меня послать ее подальше и уйти на пары. Но, как всегда, в моменты бурных переживаний на меня нападало ледяное спокойствие, я осталась стоять на месте.

Аринка между тем, прищурив глаза, изучала расписание. Раздалась трель звонка.

— Двести четырнадцатая, — пробормотала Аринка и рванула по коридору. Движимая напавшим на меня смятением, я на автомате пошла за ней.

Дверь аудитории была открыта, преподаватель опаздывал, Аринка ловко поймала за руку вбегавшую студентку:

— Эмма Свиридова — знаешь ее?

Девчонка кивнула.

— Она в кабинете?

С порога окинув взглядом сидевших за партами однокурсников, девчонка кивнула второй раз и ткнула пальцем на темноволосую пигалицу, болтавшую с соседкой на задних рядах.

Отодвинув плечом наводчицу, Аринка зашла в аудиторию, мгновенно приковав к себе всеобщее внимание. Вот он, эффект Аринки в действии.

— Эй, ты! Да, да! Поди сюда.

Она энергично замахала рукой, приглашая Эмку подойти. Та неуверенно оглянулась на однокурсников и медленно пошла в нашу сторону.

Я успела оценить ее прикид: пышная короткая юбчонка в клетку в стиле группы «Тату», темная кофта с черепом во всю грудь, длинная челка, закрывающая пол-лица, ботинки на тяжелой платформе. Словно бы мы вернулись в 2007-й, когда весь мир разделился на эмо и готов, и передо мной сейчас типичный представитель розово-черной команды страдальцев.

Я сразу поняла, что Аринке не о чем беспокоиться. Макс в жизни не посмотрит в сторону такого вот персонажа. Аринка в своем белом вязаном платье в обтяжку и с тоненьким ободком на идеально уложенных волосах выглядела моделью с обложки девичьего журнала.

Дождавшись, пока челкастая подойдет ближе, Аринка цапнула ее под ручку и вывела в коридор. Я вышла следом, гадая одновременно с полсотней Эмкиных сокурсников — что же сейчас будет? Разборки в стиле «отвали от моего парня, сучка» или же Аринка выберет более изящный стиль запугивания?

Аринка пошла совершенно непонятной мне дорогой.

— Слушай, мы только что с выставки портретов… Ой, я же не представилась! Авзалова Арина. Ха-ха-ха! Болтаю тут, как будто мы уже подружки! В общем, я в восторге от твоей картины! Макс на ней как живой, ты, по-моему, разглядела его глубокий внутренний мир!

Мы с Эмкой хмурились, переглядывались и смотрели на Аринку, как на продавца, навязывающего робот-пылесос последней модели, — недоверчиво, но с любопытством. Аринка же продолжала заливаться соловьем, нахваливая Эмкину гениальность, внутренний мир Макса, свою любовь к живописи и прочие несуществующие вещи.

— Как тебе вообще в голову пришло нарисовать Макса?

— Ну, у него интересное лицо…

— Точно, я тоже всегда ему так говорю! — Аринка захихикала и продолжила: — В общем, я считаю, нам нужно познакомиться поближе! Завтра мы с Настей идем в клуб — выходные, ура! Хочешь пойти с нами?

Эмка неуверенно пожала плечами, но на лице ее промелькнула робкая улыбка. Кажется, пылесос будет продан даже без торгов.

— Короче, мы там будем примерно с девяти часов, подтягивайся, ладно? Потанцуем, поболтаем! Макс тоже придет, посмотришь поближе на предмет своего вдохновения! Ладно, нам пора бежать на пару! До завтра, да?

Эмка кивнула, все еще неуверенно улыбаясь. Аринка подхватила меня под локоток и потащила по коридору. Когда мы отошли на приличное расстояние, она прошипела:

— Видела? Видела? Тварюга! Аж расцвела вся, когда про Макса услышала. Прибежит в клуб как миленькая, вот увидишь!

— Зачем тебе это? Я думала, ты просто ее припугнешь…

— Уф, Насть, не тупи! Что, по-твоему, мне ее отлупить в институтском коридоре?

— Ну не знаю, для начала выяснить, что ей надо от Макса, может, она правда его нарисовала просто так…

— Да я тебя умоляю, конечно, просто так! Не тупи, а? Она запала на него, на роже написано! А как она испугалась, когда меня увидела? Когда я ее позвала?

— Твоего «эй ты, поди сюда» даже я испугалась.

— Короче, приведем ее в клуб, немножко подпоим — ты, кстати, сможешь взять немного денег у мамы? Я все уже потратила на неделе. Ну потом, конечно, Макс с Ванькой подъедут.

— Не отвлекайся. Подпоим — и что?

— Ну что — вызнаем, во-первых, чего она добивается, ну а во-вторых… Короче, посмотрим по обстоятельствам. Держи друзей близко, а врагов еще ближе — знаешь, кто сказал?

— Нет.

— Я тоже.

* * *

Клуб назывался «Сердце» и располагался в части Арслана, которую называли «старый город».

Я знала, что здесь жил Макс, где-то недалеко от клуба, в грязных внутренностях района, где стояли двухэтажные сталинки с отбитыми углами и крошечными балкончиками. Клуб расположился в подвале офисного здания, и над ним в дневное время сновали «крыски в галстуках» — как называл их мой папаша: страховщики, рекламщики и служащие мелких, никому не известных банков.

В самом клубе я была уже не раз, вместе с Аринкой, разумеется. Довольно-таки пугающее место с низким потолком и грубым персоналом. Контингенту позавидовал бы сам Босх. Кого тут только не было — начиная от кавказцев всех возрастов и размеров и заканчивая мамкиными модниками в кроссовках размером с мою голову. Тут можно было встретить и девочек «алаяр-продакшн» (Аринкина характеристика) — приезжих деревенских куриц в мешковатых джинсах и в кофточках с рюшами. Половина из них училась в пединституте, треть — в нашем, остальные равномерно распределились по колледжам. Золотая молодежь обычно тусовалась обособленно, в VIP-зале: дочка мэра, дети начальников местного нефтеперерабатывающего завода, парочка спортсменов, добившихся успехов чуть выше скромного. Аринка наблюдала, как девицы этой тусовки дефилировали от дверей VIP-зоны, скрытых тяжелыми портьерами, через бар до танцпола и обратно, пожирала глазами их наряды и завистливо вздыхала. А потом фыркала. Я знала, о чем она думала. «Еще посмотрим, кто тут элита! Я всем еще покажу!» Этих мыслей она мне никогда не озвучивала, но я читала их в ее глазах, как бегущую строку на экране телика.

В общем, это был заурядный клуб заурядного паршивого городка — в моем бывшем городе тоже были подобные заведения, и я их старалась обходить стороной. Каждая пятничная ночь тут заканчивалась дракой, за обшарпанными диванчиками могли найти труп потасканной девки, принявшей слишком большую дозу, в туалетах из пяти кабинок работала одна, а на паре шестов устало висели сонные гоу-гоущицы. Но в отличие от моего города, здесь, в Арслане, выбора у нас не было. И каждую первую субботу месяца — пока выданные карманные деньги не успели растаять, мы с Аринкой тащились сюда, исправно настраивая себя «хорошенько оторваться».

Я ненавидела это место. Оно олицетворяло всю глубину моего падения. Раньше я была золотой молодежью и сидела в VIP-зоне, отделенной сверкающей бахромой. Я пила «Боллинджер» и лениво хихикала под рассказы сестер об их свиданиях, учебе в институте и планах на каникулы. Мне и тогда-то было скучно, но нравилась обстановка, атмосфера всеобщей расслабленности, нравилось покачиваться под музыку и наблюдать, как переливается золотистое шампанское в бокале, нравился вкус виски с колой и долькой лайма («Ну ты прям по-пролетарски пьешь, может, селедку под лучком заказать?» — дразнили сестры), нравилось чувство полной легкости и пустоты.

Сейчас все было по-другому.

Мы с Аринкой приходили около девяти — раннее время для клуба, музыка и та играла в полтона. Народ собирался ближе к одиннадцати, но Аринке разрешали приходить домой не позже полуночи, так что выбора у меня не было. Пока стоял сентябрь, мы обычно брали бутылку дешевого вина и распивали ее в сквере на скамейке — из пластиковых стаканчиков, заедая шоколадной плиткой, а в клубе покупали по маленькой порции пива — Аринке нравилось, что его подавали в красивых высоких стаканах, что, по ее мнению, выглядело изящно.

— А с Настеной мы что-то выбирали-выбирали и решили попробовать имбирного пива! — объясняла она потом Максу. Я прятала глаза. Пиво было самое дешевое, и никакое не имбирное. Слава богам, Максу не приходило в голову его дегустировать.

Но теперь, с наступлением холодов, сквер уже не подходил для посиделок. Аринка говорила, что можно бухнуть в каком-нибудь подъезде, но тут уже возмутилась я.

— Может, сразу в подвале? Нет уж, я и так через себя переступила, когда согласилась хлестать с тобой вино на улице! Если у тебя нет денег, чтоб пить внутри, на фиг тогда вообще идти!

К моему удивлению, Аринка прикусила язык. Я поняла, что мои слова ударили по ее самолюбию, ее вообще задевало, когда кто-то ставил под сомнение ее высокий стиль. Боже упаси упрекнуть ее в «дурном тоне».

Поэтому теперь мы приходили в девять и садились у барной стойки. В барной зоне были и столики, но за них нужно было вносить депозит и заказывать кухню.

Вскоре Аринка поняла, что так хоть и дороже, но гораздо интересней. Мы заказывали по бокалу вина и глазели по сторонам. Нередко к нам подходили знакомиться — в основном из-за призывающе-игривых Аринкиных жестов. Она стреляла глазами направо и налево, постоянно откидывала волосы, каждые полчаса таскалась в туалет, пока я не сказала ей, что эти походы могут привести людей к мысли, что у нее недержание. Тогда она начала брать телефон и делать вид, что ей нужно позвонить — и именно у зеркала в гардеробной, и шла теперь в другую сторону от туалета. Эти нехитрые приемчики срабатывали: парни и мужчины постарше подходили знакомиться, покупали нам выпить, Аринка вела милую беседу, в ходе которой упоминала, что у нее есть парень, который скоро придет. Но ей было очень приятно познакомиться — и многообещающе улыбалась. Обычно это обеспечивало нас еще одной порцией выпивки.

Потом приходил Макс, и у меня падало сердце. Он никогда не брал с собой Ваньку. Однажды вскользь упомянул, что Ваня терпеть не может этот клуб и называет его гадюшником. Я внутренне содрогнулась, представив, что думает Ванька о тех девушках, которые здесь тусят. О таких, как мы с Аринкой.

Остаток вечера проходил еще ужасней, чем начало, Макс демонстративно садился между мной и Аринкой и вскоре превращался в Берлинскую стену, отделив нас и стараясь полностью завладеть Аринкиным вниманием. Пару раз мы ходили дергаться на танцпол, но клубная музыка никогда меня особо не зажигала. Я шла туда, чтоб хоть как-то убить время.

В половине двенадцатого Макс заказывал такси, которое сначала отвозило меня, а потом их к Аринкиному дому. Аринка заглядывала в квартиру и сообщала, что она тут, на этаже, и еще с полчаса тискалась с Максом в темноте подъезда. В последнее время родители разрешали заводить его в комнату.

А я шла в ванную и смывала с себя мерзкий запах сигарет и жареной картошки.

В тот день, когда Аринка пригласила Эмку, все начиналось стандартно.

Мы сидели за барной стойкой над бокалами вина, Аринка разглядывала публику, а я от скуки — бутылки на витрине бара. Народу заметно прибавилось, видимо, город таки перешел на режим зимнего времени и все стали выползать из домов раньше. Музыка с танцпола громыхала уже вовсю, но зона бара отделена довольно плотными дверями, так что здесь можно было разговаривать, не крича друг другу в уши. Впрочем, разговор у нас сегодня не клеился. Аринка дергалась и нервничала. Я мысленно удивлялась, что ее так задело появление Эмки с этим портретом.

— Хватит сидеть с похоронным видом! — сердито шепнула она мне. — Ты уже полчаса чахнешь над этим бокалом и всех отпугиваешь.

— Чего такая нервная? — отозвалась я. — Неужто из-за Макса? Да ему эта Эмка на фиг не нужна, уж тебе ли не знать!

— Ой, много ты понимаешь! Она, конечно, выглядит как чучело, но не уродина. А Макс может поступить так просто из вредности. У нас с ним уже давно не клеится, вдруг решит уйти туда, где приветят, обогреют и присунуть дадут?

— И что? Пусть катится, тебе же проще! Ты все равно собираешься его кинуть.

— Вот именно! Я собираюсь. Я его кину, а не он меня. И потом, я еще точно не решила. Надо же его кем-то заменить.

— Ну так брось его и устрой кастинг!

Аринка засмеялась. Мое предложение выглядело заманчивой перспективой. Арина Авзалова вдруг стала свободной, и парни вьются вокруг, жаждая ее внимания. Скарлетт О'Хара на минималках.

— Классно сказано, но нет, — сказала Аринка, вырвавшись наконец из мира мечтаний о будущем. — Знаешь, как это бывает — пока всех перепробуешь… Не нужна мне репутация шлюхи. Мне нужно сейчас выбрать, на кого переключиться. Ну и Макса не потерять раньше времени, конечно! Он хоть и нищеброд, но симпатичный аксессуар!

Она снова расхохоталась — громко и делано, чтобы привлечь внимание столиков. Отсмеявшись, она сделала маленький глоток и покрутилась на стуле.

— Ух ты! — Вернувшись на исходную позицию, она ухватила меня за локоть и притянула к себе. — Там Радмир Кантимиров! Да не поворачивайся!

Радмира я не видела больше месяца, хотя пару раз он звонил и предлагал встретиться. Я находила повод отказать, потому что до конца еще не поняла, нужен ли мне этот новоявленный брат в моей новоявленной жизни, да и мать задевало, что мы общаемся. Мне казалось, он расстраивался после моих отказов, а я всякий раз ловила сердце где-то в пятках, стоило мне услышать в трубке его чуть насмешливый хриплый голос. А потом решала держаться от греха подальше, пока у меня не выработаются к нему чисто сестринские чувства.

И когда он звонил опять, снова отказывала.

Аринке я ничего не рассказала о санта-барбаровском прошлом своей семьи. Все, что она знала: в другом городе у меня есть папаша-подонок, который ушел к девице помоложе и бросил нас с матерью на произвол судьбы.

Поэтому на ее замечание относительно Радмира я сделала удивленные глаза:

— А кто это?

— Ну блин, это самый красивый мужик в Арслане! Мажор, джип больше, чем ваша квартира! Местный бандит — никто не знает, чем он занимается, но всегда при бабле.

«Тянет деньги из папаши и дружит с нужными людьми, мажор, блин!» — подумала я, едва сдерживая усмешку. Тачка, купленная моим братцем на отступные отца, оказалась приличной горстью пыли, которую Радмир пустил в глаза всему городу.

— Блин, вот бы его подцепить!

Глаза Аринки горели адовым пламенем, а я мысленно аплодировала себе, что не открыла ей тайну нашей родственной связи. Представляю, в какой безумный водоворот я была бы сейчас втянута — просто смертельное торнадо! Аринка бы с меня не слезла, пока я их не познакомила, потом опутала бы Радмира своими нежными щупальцами, начались бы страсти-мордасти в их отношениях, и при всех раскладах виноватой осталась бы я.

— Пойду пройдусь, а ты понаблюдай, смотрит ли он!

— Давай, только иди не в туалет, а к гардеробу! В ту сторону освещение лучше.

Аринка довольно захихикала, соскользнула, изящно выгнувшись, с банкетки и не спеша прошествовала в сторону выхода. Я наблюдала за ее дефиле и подумала, что она и впрямь смотрится очень эффектно в темно-синем платье с прямоугольным вырезом — как спереди, так и сзади — и подолом-фонариком. Это платье она взяла у Дашки, и я в который раз подумала, как это классно — иметь сестру примерно одного с тобой возраста, гардероб сразу увеличивается вдвое! Сама я надела неизменное черное платье-футляр — одно из многочисленных, которые мало отличались между собой по покрою.

Как только она скрылась из виду, я высмотрела Радмира за столиком и рванула к нему.

Он сидел вполоборота, и даже в полумраке бара я отметила, какой у него красивый, правильно вычерченный профиль, как на щеках появляются глубокие скобки, стоит ему усмехнуться, как обнажаются его зубы при улыбке, такие белые на фоне черной щетины. Да уж, неудивительно, что Аринка запала на него. Такой парень заставит в себя влюбиться даже на расстоянии.

Рядом с ним сидели еще двое. Такие же дорого и вкусно одетые, с такими же небрежными полуулыбками, как и у Радмира. Все трое держали в руках по кружке темного пива, на столе стояла закусь. Один из парней замолчал и уставился на меня, стоило мне приблизиться. Радмир повернулся, секунду присматривался и, узнав, расплылся в удивленной улыбке.

— Привет! — Он встал и подался ко мне, словно желая обнять. Я перехватила его протянутые руки.

— Привет!

— Как дела? Ты тут с кем?

— Я с подругой, скоро еще друзья приедут. Слушай, я ничего им не рассказывала о… ну, о наших семейных скелетах…

Музыка в баре играла громче обычного, поэтому я могла не переживать, что его спутники меня услышат. Мне показалось, что после моих слов Радмир помрачнел.

— Я понял.

— А если моя подруга узнает, что мы знакомы, это вызовет кучу вопросов. Ты, оказывается, популярная персона в городе!

На этом замечании я улыбнулась и шутливо шлепнула его по плечу, пытаясь смягчить ситуацию.

— Короче, мне сделать вид, что мы незнакомы?

Я понимала, что это звучит ужасно, и чувствовала себя соответственно.

— Ну… я очень рада, что у меня появился вот такой крутой брат, просто нужно время, чтоб привыкнуть к этой мысли. Понимаешь?

— Да без проблем. — Он пожал плечами и выдавил улыбку, но мне все равно казалось, что взгляд его потух. Одновременно с чувством вины я ощутила какое-то тайное торжество.

— Ну ладно, еще поболтаем, да?

— Да.

Я отвернулась и пошла обратно к барной стойке. Уже сидя на банкетке, я осмелилась снова взглянуть в сторону Радмира. Он сидел ко мне спиной. Вскоре вернулась Аринка и засыпала меня вопросами на тему, как вел себя Радмир, когда она вышагивала по бару. Я ответила, что он, кажется, не заметил. Тайное торжество внутри меня росло. Аринка надула губы и одним глотком допила вино.

В этот момент кто-то позади нас сказал:

— Привет!

Мы обернулись и увидели Эмку-художницу. Я, признаться, очень удивилась, потому что в глубине души была уверена, что она не придет. Неужто ей и правда так нравился Макс, что она решила сунуться прямо в пасть ко льву?

Аринка расплылась в фальшивой улыбочке:

— А вот и она! Привет, красотка. Как дела?

Казалось, сияющая физиономия Аринки осветила все вокруг, но для меня, знающей ее истинную сущность, это сияние напоминало светящийся оскал хеллоуинской тыквы.

Она бросилась обнимать обескураженную Эмку. По ее зажмуренным на секунду — длина объятий — глазам я поняла, что художнице нравится происходящее.

— Чего так долго, мы уже все выпили! Надеюсь, ты пьешь алкоголь? Отлично! Закажи на всех, потом поделим и скинем тебе на карту! Не обломно? Нет, если это обломно, ты скажи, никто не обидится!

Эмка принарядилась. Я понимала, что Аринка тоже это заметила: она украдкой разглядывала ее атласную черную рубашку с расстегнутой верхней пуговицей и мини-юбку алого цвета. Бросив взгляд вниз, на обувь, я увидела потрясные черные лаковые туфли на красной подошве — если не сами «лабутены», то очень качественная подделка. Я и сама бы от такой не отказалась. Вот тебе и чучело в наряде моды прошлого десятилетия! Аринка бросила мне выразительный взгляд — в нем сквозил холод. Я поняла, что в душе моя милая щебечущая подруга уже выдергивает из начесанной шевелюры художницы пригоршни волос и полосует ногтями физиономию.

Я молча слушала их треп не вмешиваясь. Они шумно потребовали меню, принялись обсуждать карту бара, глупо хихикая над названием напитков. Эмка купила бутылку шампанского. Аринка, схватив поставленные барменом бокалы, соскочила с банкетки и предложила перебраться за столик на танцполе. Я ненавидела это место — музыка долбит прямо в голову, разговаривать можно только до хрипоты крича прямо в ухо собеседнику, а мелькание света просто сводит с ума. Но на все мои возражения Аринка закатила глаза и заявила, что я брюзжу как бабка. Мы отправились на танцпол в компании Эмки-художницы и «Российского» шампанского.

Танцпол пустовал, прямо возле диджейского пульта дергались несколько девчонок в нехитрой одежонке и явно хорошо поддавших где-нибудь в ближайшей общаге. Парни — совсем мальчишки сидели на низеньких диванчиках, вытянувшихся вдоль одной из стен, и передавали друг другу единственную банку пива. Одна часть зала была отделена низкой решеткой, за которой стояли маленькие столики. Почти все были свободны. Аринка выбрала стол в центре и принялась разливать шампанское. Я села рядом, взяла предложенный бокал и отсалютовала Эмке:

— Спасибо за пойло!

Она меня не услышала, потому что радостно улыбнулась в ответ и подняла свой бокал. Аринка, не умолкая, трещала что-то ей у самого уха, я тщетно пыталась прислушаться к их разговору и в итоге отключила внимание.

Спустя пару бокалов бутылка закончилась, и Эмка оплатила еще одну. Аринка подмигивала мне и самодовольно ухмылялась. Выпив еще по глотку, они потащили меня на танцпол. Танцевать я любила — но под другую музыку и под другое настроение. Сегодня мне было тревожно и неприятно — от того, что Аринка явно задумала какую-то мерзость в отношении этой художницы, и я не знала, какую именно. Мне было стыдно перед Радмиром за то, что веду себя с ним так холодно, мне было стыдно за эту Эмку, которая явно начинала пьянеть — судя по ее нелепым танцам и визжанию.

Крикнув Аринке, что мне нужно в туалет, я вышла за дверь танцевальной зоны. В баре музыка ощутимее глуше, и я почувствовала облегчение. Возле стойки я попросила стакан воды и выложила за него одну из трех имеющихся у меня купюр. Оглянулась — здесь ли еще Радмир?

Но их столик пустовал. На душе стало еще муторней. Допив воду, я вернулась на танцпол.

Народу заметно прибавилось. Мне стоило труда найти наконец Аринку с Эмкой — они все еще стояли в центре зала, болтая с парнями. Я сразу узнала Макса, а в следующую секунду мое сердце ухнуло вниз: рядом с ними стоял Ванька.

Тоскливые меланхоличные мысли, разъедающие меня изнутри, сразу показались детским лепетом, капризами маленькой девочки, по сравнению с тем отчаянным волнением, которое я испытывала теперь. Он приехал, мы будем тусить в одной компании — пело сердце. Но кроме банальных, не выходящих за рамки вежливости фраз, ничего между нами не произойдет — отчеканил разум.

Он стоял, со скучающим видом оглядывая публику и отвечая улыбкой гримасничающему Максу. Он снова был в белой футболке — по-моему, у него их целый шкаф, непременно белых, но с разными принтами — и в темных джинсах. Я подумала, что впадина между его лопатками — как раз на уровне моей головы. Как, должно быть, приятно обнять его со спины, уткнуться в эту ложбинку и простоять так часов сто.

Макс между тем хохотал, скалился и пожирал масленым взглядом то вырез Эмкиной рубашки, то Аринкино лицо, успевая при этом подмигивать Ване. Они меня не заметили, когда Макс отошел на шаг от девчонок, приблизился к Ваньке и сказал:

— Вот бабы отжигают! Ты понял, да? Притащила сюда эту художницу!

Он был счастлив, как половозрелый школьник, которого наконец-то взяли на взрослую вечеринку. Ванька в ответ только рассмеялся и покачал головой. Я подошла ближе и поздоровалась.

Макс бросил на меня недовольный взгляд и кисло кивнул в ответ. На душе потеплело — я его ложка дегтя в сегодняшней бочке меда. Зато Ванька отреагировал с неожиданным энтузиазмом:

— О, привет! Классно, что ты тоже здесь! А я уже расстроился — приходим, тебя нет, а я-то думал — ну хоть с Настей поболтаю во всей этой содомии!

— Содомии? — рассмеялась я.

— Ну еще бы, ты глянь вокруг — везде разврат и пьяное безумие!

— А ты выше этого?

Он потряс банкой с пепси.

— Сегодня — да!

Между тем счастливая троица направилась к столику. Мы пошли за ними, мне вдруг стало очень весело, а качающийся клуб показался самым приятным местом на свете. Я поймала на себе широкую улыбку и тут же согнала ее с лица — не хватало еще, чтоб Аринка просекла этот «эффект Ваньки».

Пока мы усаживались, я заметила, что Эмка уже серьезно пьяна. Она сидела, покачиваясь на стуле, и хихикала не останавливаясь. Макс разлил остатки шампанского, все мы, кроме Ваньки, отпили по глотку. Макс сидел рядом с Эмкой, Эмка — рядом с Аринкой, Аринка — рядом с Ванькой, я — между Ванькой и Максом. Последний принялся что-то увлеченно рассказывать нашей новоявленной подружке, не забывая при этом полосовать взглядом вырез ее рубашки. Ванька наклонился ко мне:

— Какая у вас интересная стратегия. Прямо «Искусство войны» в деле.

— Искусство войны?

— Ага, китайский философский трактат. Ну там «держи друзей рядом, а врагов еще ближе» и все такое…

Мне хотелось спросить, если он такой умный, то почему не подскажет Максу, что здесь происходит? Потому что кажется, этот придурок думает, что Аринка решила сделать ему подарок, завернутый в сексуальную атласную рубашку и алую мини-юбку.

— Кажется, это Макиавелли, — ответила я Ваньке и тут же пожалела. Парни не любят умных девчонок. Но Ванька посмотрел на меня с удивленной улыбкой.

В этот момент я заметила, как Аринка достала из сумочки плоскую бутылочку с этикеткой — кажется, они называются «чекушки» — и незаметно подлила приличную порцию в Эмкин бокал. Потом убрала бутылку обратно и, подняв на меня взгляд, весело подмигнула.

Понятно теперь, почему художница пьянеет в три раза быстрее нас, по ускоренной программе. Я не знала, что Аринка собирается делать с ней пьяной, может, выводить на откровенные разговоры или надает ей затрещин в туалете, хотя я ни разу не видела, чтобы Аринка участвовала в каких-то драках. Но чем больше я узнавала Аринку, тем яснее понимала, что эта шкатулка таит в себе много сюрпризов. В целом мне было плевать на то, что она собирается сделать с Эмкой, я хотела одного — чтобы эта ситуация разрешилась как можно быстрее и наша жизнь вернулась в прежнее русло. Не хочу я носиться с этой «портретной проблемой» — следить за Эмкой, Максом, участвовать в каких-то проверках и так далее. Но сейчас мне было неловко за Аринку — а значит, и за себя! — потому что я боялась, что Ванька заметит ее гнусные проделки.

Я перевела на него взгляд. Он сидел, опустив голову, рассматривая все ту же банку с пепси, которую держал в руках. Наверное, он почувствовал, что я на него смотрю, потому что моментально повернулся ко мне.

— Все нормально? — выпалила я, словно заранее прося прощения за поведение Аринки. Он смотрел, не улыбаясь, чуть прищурив глаза.

— Зачем вы ее сюда притащили?

Значит, он заметил.

— Если честно, я сама не знаю. Аринка не вдавалась в подробности. — Я рассмеялась. — На самом деле она сказала ту же фразу, что и ты, — ну, про друзей и врагов…

— Серьезно не знаешь? Ну конечно. — Его прищур перетек в холодную насмешку. Я чувствовала, как во мне рождается злость — сначала легким сквозняком, готовым в одну секунду перерасти в ураган. Из-за Аринкиных дел и я теперь выгляжу маленькой мстительной дрянью!

— Вы решили ее споить и унизить?

Скорее всего, именно эту нехитрую тактику Аринка и выбрала.

Мне не хотелось оправдываться, поэтому я просто развела руками. Компания на другой стороне стола смеялась и орала — все пытались перекричать друг друга. Я видела, что Эмка окончательно пьяна, Макс по-хозяйски положил руку на ее плечо, и оба они ждут реакции Аринки: она с каким-то странным выражением испуганной радости на лице, а он — с самодовольной ухмылкой.

Аринка же, светясь милой улыбкой, кажется, не оправдывала ожиданий Макса, но, возможно, вполне радовала Эмку.

Один трек сменил другой — мы услышали миксованный клубный вариант популярной попсовой песни. Эмка взвизгнула и принялась кривляться под музыку, не вставая со стула.

— Ва-а-а-ау! — ободрительно закричала Аринка, вскакивая с места. — Это должны видеть все!

Она рывком подняла художницу на ноги, раздвинула бокалы, Макс захлопал и выдул протяжный свист. Мне пришлось встать. Аринка тащила пьяную Эмку на стол. Та не заставила себя уговаривать. Но Аринка на миг остановила ее и принялась что-то говорить. Я не расслышала, что именно, но Эмка кивнула и сняла свои классные туфли. После чего, поддерживаемая с обеих сторон — Максом справа, Аринкой слева, — она таки влезла на стол и принялась изгибаться, подражая шаблонным движениям среднеразрядной стриптизерши. Вокруг нас собиралась толпа, свистел уже не только Макс, не только Аринка хохотала и хлопала в ладоши. Я видела, как какой-то парень дотянулся до Эмки и, сунув руку ей под юбку, погладил бедро. Она никак не отреагировала. Закинув руки за голову, она извивалась в пьяном экстазе.

Я пребывала в легком шоке и на время забыла о Ваньке, поглощенная тем, что творилось в нашей компании. Вспомнив, я с испугом оглянулась в его сторону. Его не было — ни рядом со мной, ни поблизости. Видимо, он ушел, не желая дальше участвовать в этом цирке.

Кажется, в финском языке есть такое слово, обозначающее чувство, когда стыдно тебе, хотя полную хрень творят другие люди. Именно это я сейчас испытывала, глядя на дуру Эмку, которая уже начала расстегивать рубашку на груди, поощряемая бодрыми свистами, на злобный зеленый прищур Аринкиных глаз, на самодовольное, блестящее, точно масленый блин, лицо Макса… Что я вообще делаю в этом месте, среди этих людей? Я ведь не разделяю ни их чувств, ни их интересов. Я как Италия в Первой мировой — непонятно, зачем впуталась.

Отчаявшись, я решила найти Ваньку. Нужно объяснить, что я здесь ни при чем. Сегодня он впервые сделал жест в мою сторону: сказал, что надеялся меня встретить, улыбался и разговаривал. А Аринкин санкционированный скандал накрыл все мои шансы медным тазом. Даже если между нами ничего не будет, он единственный человек в моем окружении, чье хорошее отношения я хотела бы сохранить.

На танцполе его не было, но, выйдя в бар, я увидела его у стойки — он покупал банку энергетика. Я бросилась к нему.

— Эй, вот ты где!

Не зная, что сказать дальше, я застыла возле него, как соляной столб. Он бросил мне тень улыбки.

— Да вот беру провизии в дорогу.

— Что?

— Да поеду, наверное, домой. А то там такие страсти разгораются, не для моей нежной психики. — Он усмехнулся, забрал сдачу и направился к выходу.

— Вань, погоди… Слушай, я понятия не имею, зачем Аринка это все устроила…

— А, так тебе рассказать? — Он остановился. Мы стояли на проходе между баром и гардеробной, мимо нас сновали люди, умудряясь протискиваться даже между нами. Я никак не могла собраться с мыслями.

— Вы притворились ее подружками, притащили ее в клуб, напоили и опозорили. Вот такой гениальный план, — говорил между тем Ванька. — И все из-за того, что эта бедолага нарисовала Макса.

Я молчала, осознавая всю глупость собственного положения. Каких догадок относительно Аринкиных действий сегодня я только ни строила, кроме этой, самой простой.

— Короче, это низко, правда, это хреновая позиция — бить по гнилому. Но вообще это не мое дело, на фига я сюда приехал, не понимаю…

Он не договорил, развернулся и скрылся за тяжелой входной дверью. Мне показалось, что последняя фраза вырвалась у него случайно и не была предназначена для моих ушей.

В растерянности обдумывая сказанные слова, я вернулась на танцпол. По дороге к нашему столику я увидела Эмку. Без рубашки, в одном лифчике, разутая — она плелась, ничего не соображая, поддерживаемся охранником. Я потрясенно проводила взглядом эту пару и подумала, что настоящий позор переживаем сейчас мы. Те, которые привели ее сюда и довели до такого состояния.

Аринка была одна за столиком. Макс, наверное, ушел в туалет или за выпивкой.

— Что произошло? — крикнула я ей через столик.

— Все по плану! — весело отчиталась она, шутливо козырнув двумя пальцами. Ловко перепрыгнув на соседний стул, она вдруг рассмеялась и сунула мне под нос свою сумочку. В раскрытых недрах я увидела Эмкины туфли.

— Бонус за мои потраченные нервы! — сказала она и снова рассмеялась — зло и холодно.

— Да, Арин, ты, похоже, вообще берегов не видишь… — не удержалась я.

— Что?

— Это днище, вот что! — закричала я. — Ты что, их носить будешь, ее туфли? Серьезно?

Если бы взглядом можно было убить, то я мигом свалилась бы замертво. Но, возможно, одновременно с Аринкой.

— Продам в интернете, штук на пять потянут! Тебе-то что? Ты ее не приглашала, не подливала, на стриптиз не разводила! Не переживай — ты вся в белом, как ты и любишь.

Я молчала, удивленная тем, как в очередной раз Аринка увидела насквозь меня и мои чувства. Даже четче, чем я сама их видела.

— Нравится тусоваться со мной? — продолжала она, сверля меня взглядом. — Иметь друзей, компанию? Хату, где можно Новый год встретить? Авторитет и репутацию? Это все дала тебе я, вот так-то! Без меня ты сидела бы серой мышью на задних партах и коротала бы вечера, укладывая спать свою бухую мамашу! Так вот, как говорится: любишь кататься — люби и саночки возить! Репутация — это награда кровавая, знаешь ли. За ней по головам приходится идти! А ты хочешь и рыбку съесть и на хер сесть!

Она просто к слову этот милый фразеологизм вспомнила или намекает на Ваньку? Меньше всего мне хотелось, чтобы Аринка прознала про мои чувства к нему.

— Короче, или ты со мной — и разделяешь все мои проблемы, или иди отсюда.

Такой я Аринку никогда не видела. Пожалуй, именно такой она и нравилась мне больше всего: честная, жесткая, без прикрас в виде слащавой ухмылочки и трепещущих ресниц, без всех этих кукольных жестов. Сейчас мне хотелось, как в сериалах канала «Нетфликс», приблизить к ней лицо и четко ответить: с тобой. А потом выпить виски — одним глотком, до дна. Но виски на столе не было. И я слишком вредная, чтобы прогибаться, даже если знала, что назад пути нет.

— Ну о’кей, пойду укладывать свою бухую мамашу.

Я взяла свою сумочку и пошла прочь.

Гардероб был почти пуст, хотя народ продолжал прибывать. Я быстро обменяла номерок на свою легкую кожаную курточку и вышла из клуба. Крепкая октябрьская прохлада освежила пылающее лицо. Я стояла в нерешительности, раздумывая, не прогуляться ли мне немного, осмысливая все произошедшее за этот вечер. Радмир и Ванька, его улыбка — не вежливая, вскользь, а личная, для меня. Эмка и ее смущенный, слегка испуганный взгляд, пьяная Эмка, извивающаяся на столе под свисты гогочущей публики. Боги, да в этом клубе половина нашего института! Да, прославилась наша художница — всеми своими талантами! И наконец, слова Аринки, ее истинное отношение ко мне и мое — к ней.

Я оглянулась, думая, может, Эмка все еще где-то тут и я могу хоть как-то загладить вину, посадив ее в такси. Но ее нигде не было. Надеюсь, она сообразила уехать домой и никакой предприимчивый кавказец не увез ее куда-нибудь в сторону набережной.

Озираясь, я вдруг увидела Ваньку. Я думала, что он давно уже исчез с радаров клуба и попивает свой энергетик где-нибудь на пути к центру. Ну не ради же того, чтоб крепче спалось, он купил эту банку. Но он был еще здесь — переходил дорогу, направляясь к ряду припаркованных машин. Я заметила, что он, как и был, в белой футболке. Он что, без куртки сюда приехал?

Но, видимо, куртка лежала в его машине. В его новенькой блестящей машине — «Тойоте Камри». Серебристой рыбине с хищной мордой. В машине, на которой мы его сроду не видели. Мы даже не предполагали, что она у него есть.

— О-хре-неть! — услышала я за спиной. И не повернулась. — А Иванушка-то наш оказался целым Иваном-царевичем!

— Да, жаль только ты не Василиса Премудрая, — проворчала я, по-прежнему не поворачиваясь.

— Зато я Арина Прекрасная. Я новая сказка.

Я чувствовала запах ее сигарет, и мне показалось, именно так пахнут похоть, азарт и алчность.

— Прости меня, — сказала Аринка. Голос прозвучал глухо — в нем не звенели серебристые колокольчики лести и притворства.

— И ты меня тоже, — ответила я.

— Пошли, Макс нас потеряет, — сказала она. — Спросим, почему мы так многого не знали о нашем милом Ванечке.

Меньше всего на свете я хотела, чтоб Аринка интересовалась Ваней и называла его своим милым. Но ужин начат, жребий брошен, и назад уже дороги не было.

Глава 18

Сегодня — последний день учебы перед Новым годом. В расписании — одна лекция и один зачет по ней же. Я выхожу из дома за полчаса до звонка и решаю пройтись до института пешком. Ванька, после того как привез меня домой, спросил, нужно ли забрать меня утром? Но мои занятия начинались со второй пары, поэтому я отказалась.

Полночи я не могла уснуть, вспоминая эту историю с Эмкой, снова и снова прогоняя в мыслях тот вечер в клубе. После тех выходных, в понедельник, Эмка не появилась в институте, во вторник — тоже. Ее не было две недели. Аринка понятия об этом не имела, она вообще больше ни разу не упоминала ее имени — и тут не было никакого принципа, она просто забыла обо всей этой истории с портретом. Но я беспокоилась. Втайне от Аринки через знакомых девчонок я выяснила, что наша художница якобы болеет. Этого было достаточно, чтобы успокоиться — по крайней мере, в ту злосчастную пятницу она добралась домой и не сгинула на какой-нибудь заброшенной стройке за городом.

До нас долетали обрывки сплетен — как я и думала, в клубе было много студентов нашего института, и инфа о том, что за девка плясала на столе полуголая, моментально облетела оба корпуса. Когда Эмка наконец появилась на занятиях, страсти уже поутихли, но она надолго осталась популярной персоной, которой тычут в спину и втихаря хихикают. Пару раз мы пересекались в столовке, в фойе у гардероба, Аринка ни разу не заметила ее, но я видела, с какой тяжелой обидой она следит за нами взглядом, как в отчаянии вскидывает голову, пытаясь показать нам, сколько в ней достоинства. А однажды мы с Марькой увидели, как она разрезает в лоскуты Аринкину фотку. И эта девица теперь главная плакальщица по Аринке? Не смешите меня! Но какого черта она тогда делает? Может, представляет себя Аринкой и пишет записки от ее имени?

Полная этих мрачных дум, я дохожу до института в хмуром настроении. На первом этаже толпа народу, только что закончилась первая пара. В отчаянии окинув взглядом толпу возле гардероба, решаю не сдавать шубу — все равно скоро идти домой. Да и к тому же моя короткая шубка с рукавами в три четверти больше похожа на что-то вроде пиджака. Мимоходом смотрю на себя в зеркало: сегодня я в черных джинсах и фиолетовой водолазке — совсем не празднично и вполне по траурному.

Правда, уже на третьем лестничном пролете мне становится невыносимо жарко, и я, стянув шубу, перекидываю ее через руку.

Возле аудитории меня уже поджидает Ванька. Приближаясь к нему, рассматриваю силуэт и вспоминаю, как мечтала о нем в клубе той ночью, как едва сдерживала себя, чтоб не прижаться щекой к его груди, смотреть, не отрываясь, снизу вверх на его улыбку. Теперь же, когда мечта сбылась, я отношусь к факту его существования в моей жизни как к обыденности, словно у меня появился не парень, о котором я грезила три с лишним месяца, а новый телефон. Да, прикольно, я очень рада, пойду дальше копаться в своих проблемах.

— Привет, — говорит он, идет навстречу и протягивает руки. Я с удовольствием вхожу в его объятия. — У меня последняя пара. Тебя подождать?

Я вспоминаю, что собиралась написать Диляре. Возможно, мне предстоит встреча с ней. О чем и говорю Ваньке, устраиваясь поудобнее в кольце его рук.

— С Дилярой? Это еще кто?

Приходится напоминать о Жене и ее похоронах, на которых мы были буквально накануне. Кажется, что прошла вечность.

— Зачем тебе с ней встречаться? — все еще недоумевает Ваня. Я вздыхаю, понимая, что сейчас снова придется врать. Ну ладно, сегодня я молодец, часть правды же сказала.

— Ну как бы мы обе потеряли подруг и могли бы поддержать друг друга. Она вроде ничего…

— Но я могу тебя поддержать.

— Я знаю. Ты — это другое. А тут между нами девочками и все такое…

— Ладно, делай, как знаешь. Кстати о девочках, Ритка мне весь мозг вынесла своими продуктами и списками. Говорит, ты не хочешь ей с этим помогать. Она тебе не нравится, да?

— Да нет, я помогу, конечно, просто пока не до этого было. Да что она там переживает, не понимаю? У нас, что ли, советское время и колбаса по талонам? Хоть завтра поедем в супермаркет и все закупим. Уф, эта Ритка…

— Она, если что, тоже дружила с Аринкой. К слову о поддержке. — Ванька хитро подмигивает. Я корчу гримасу.

— Не смеши меня. К тому же у нее есть кого утешать.

— Ты нормально к этому относишься?

— К чему?

— Ну, к ней и Максу.

— Они официально объявили себя парой?

— Нет, ждут «лобного».

Я смеюсь:

— Ага, тайком смотрим «Дом-2»? Какие у тебя еще скелеты в шкафу? Маршмеллоу в какао, единороги на трусиках?

— Хочешь посмотреть? Они классные — единороги, имею в виду.

Я прячу нос в его плече, он гладит мою макушку, прижимает, и мне становится спокойно, как никогда. Вот зачем нужны парни — чтобы можно было спрятаться от мира на их груди. И больше ни для чего.

— Ты удивительная, — говорит он тихо, и не столько от слов, сколько от тембра голоса по спине бегут мурашки. Я боюсь пошевелиться и спугнуть момент. — Оказывается, я тебя совсем не знаю. Такая классная!

— Так и я тебя не знаю, — отвечаю я, наконец отрываясь от его груди. — Сколько раз мы общались до…

Мне не хочется нарушать нашу идиллию ее именем.

— …прошлой недели? Раза три?

— Пять. Я считал.

— Да ладно!

— Правда: в сентябре познакомились, потом ходили в ту пиццерию после нашей тренировки, в октябре мы виделись в клубе, после в торговом центре и у Аринки дома в ту субботу.

Смотрю на него с удивлением:

— И правда, мы очень плохо друг друга знаем.

Он становится серьезным, проводит рукой по моей щеке — осторожно, словно боясь оставить след.

— Дашь мне шанс узнать тебя поближе?

— Так вот же, даю, — отвечаю с улыбкой. Флиртую, трепещу ресницами, улыбаюсь чуть заметно — но так, чтобы показать ямочки на щеках.

Звенит звонок, и Ванька нехотя разжимает объятия.

— Ладно, позвони, как освободишься. Заберу тебя, может, сходим куда.

— Ладно.

В аудитории я выбираю свободную парту — в глубине, подальше от учительского стола. Марька кивает мне, я отвечаю тем же и думаю, что эти кивки можно воспринимать как обмен оливковыми ветвями. Я не против, хоть от этой головной боли избавлюсь, главное, снова не дать слабину и не подпустить ее к себе близко. Ее назойливое любопытство хуже самой лютой мигрени.

Зайдя в аудиторию, преподавательница велит нам повторять материал и подходить к ней по мере готовности. Открываю тетрадь и с удивлением обнаруживаю, что у меня есть лекции по ее предмету. Да, точно. Она тетка строгая, мы с Аринкой записывали темы, высунув от усердия языки. Пытаюсь читать, но мысли очень скоро перетекают в более важное русло.

После той памятной ночи в клубе Аринка развернула целую операцию по сбору данных о Ваньке и его семье. Основным источником информации был, разумеется, Макс, но он как-то неохотно ею делился. Тогда Аринка втихаря подключила старосту их группы и парочку знакомых спортсменов, которые ходили вместе с Максом и Ванькой на футбольные тренировки. Оказалось, что Ванька здесь почти такой же новенький, как и я, — всего лишь второй год живет в Арслане. Его отец был ведущим специалистом в московской консалтинговой фирме, и его командировали сюда два года назад — на местную нефтянку. Фирма снимала им шикарную квартиру в новом районе Арслана — Лазурном. Мать вечно разъезжала по морям и спа-курортам, а Ваньку — единственного ребенка в семье — решено было отдать в местный вуз исключительно из-за ее капризов: она не хотела разлучаться с сыном. Эту крупицу инфы мы узнали от Макса — он со злобным смешком говорил о том, какой Ванька маменькин сынок.

Но мы с Аринкой продолжали недоумевать — почему мы раньше ничего этого не знали? Машина у него уже давно, но они с Максом либо ездили на развалюхе «Ладе», которую Максу иногда удавалось выпросить у отчима, либо, как и все, на троллейбусах. Ванька скромно одевался, хотя мой наметанный глаз видел, что его шмотки не с местной вьетнамской оптовки. Он никогда не упоминал о мамаше-путешественнице или о том, как много зарабатывает его отец. Даже на моей памяти не было такого, чтоб парень не хвалился — хотя бы вскользь — статусом своей семьи и достижениями родителей. Было ощущение, что он стесняется своего положения и старается не выделяться из компании своих друзей. Больше того — он как будто держался в тени Макса.

— Очень странный тип, — резюмировала Аринка итоги нашей шпионской деятельности.

Мысли об Аринке вернули меня к более практичным делам. Достаю телефон и пишу сообщение Диле. Она отвечает, что да, ей удобно будет со мной встретиться. Забиваем стрелку в той же пиццерии, где я встречалась с несчастной Женечкой. Все дела в этом городе творятся под неусыпным оком Кричащей Башни.

Записка от лже-Аринки, равно как и нитка бус, лежит в сумке, завернутая в маленький пакетик и убранная в отделение, застегивающееся на молнию. У меня было ощущение, что я таскаю с собой как минимум мешок с частями тела. Когда все это закончится, я понятия не имею.

С горем пополам ответив на вопросы преподавательши и получив зачет, я с облегчением сажусь на место. Марька, когда я прохожу мимо нее, шепчет:

— Поздравляю!

Сев на место, понимаю, что я сдала все зачеты и обеспечила себе доступ к сессии. После новогодних праздников нам предстоит сдать два экзамена, а потом — каникулы, почти до конца января. Нас пугали этой сессией с первого дня учебы. Кто ж знал, что пугать нас в эти последние дни года будут совершенно другие события.

Поздравив нас с зачетом и наступающими праздниками, преподша отчалила, а через секунду рядом со мной плюхнулась Марька.

— Как дела?

— Да пойдет, — отвечаю я, осторожно отмеряя эмоциональные тона в тембре голоса.

— Мы тут с группой решили собраться, отметить, так сказать, сессию. Ты с нами?

— Мы ее еще не сдали, эту сессию.

— Это понятно, я про зачеты, ну и праздники вроде как. Мы ни разу еще с группой не собирались.

— Буквально на прошлой неделе мы все вместе ходили на Аринкины похороны. А вчера половина наших была на похоронах Лебедевой. Короткая же у тебя память!

Марька мрачнеет. Лицо становится бездвижным, глаза — и без того синие — превращаются в пару льдинок.

— Вот и хватит похорон. Новый год, допуск к экзаменам — всем хочется повеселиться.

— Мне — нет, — отрезаю я и принимаюсь зачем-то листать тетрадку, давая понять, что разговор окончен.

— Понятно, — отвечает Марька и уходит восвояси.

Мне становится тоскливо от мысли, что с этими людьми мне предстоит учиться еще четыре с половиной года. С одногруппниками, от которых я демонстративно отгораживаюсь стеной. Но что мне оставалось делать — бежать на их вечеринку, серьезно? Даже при самом большом желании я не могла бы себе этого позволить — моя лучшая подруга всего неделю как лежит в земле. Да и надо ли говорить, что и четвертинки этого желания у меня не имелось? Мысленно посылаю к черту Марьку и иже с ней. Плевать. Как-нибудь вывезу.

* * *

— Господи, убери эту гадость со стола!

Диля брезгливо отодвигает свою кофейную чашку от бус, которые я высыпала из горсти прямо перед ней.

— Почему гадость-то? — Я аж слегка обижаюсь.

— Ну получается, этот псих снял их с покойницы!

— Ой, да ладно тебе! Просто купил похожие, в любом магазине бижутерии есть такое «жемчужное» ожерелье.

Диля недоверчиво пожала плечами:

— Если этот психопат пишет записки от лица Авзаловой, то что ему стоит откопать ее и…

— Лучше не продолжай!

От ее слов веет могильным холодом, я буквально чувствую, как по плечам проходит озноб и начинают мерзнуть пальцы. Воображение неумолимо рисует полуистлевший труп с белыми паклями, закрывающими то, что осталось от лица, сидящий в свадебном платье за столом в моей кухне. Если я увижу такое, то сама побегу на балкон Башни и брошусь вон.

Диля между тем переключает внимание на записку, вглядываясь и перечитывая ее снова и снова. Рядом лежит вторая — написанная Женечке.

— Слушай, даже паста одинаковая! Ну что ты за дурища, как ты могла пойти на этот балкон, когда знала, что происходит?

— А я, по-твоему, знаю, что происходит? — саркастически отвечаю я.

Мне почему-то приятно от ее «дурищи» и панибратского отношения. Наконец-то передо мной человек, с которым можно не кривляться и манерничать, а называть вещи своими именами.

Мы сидим тут уже почти час и допиваем вторую чашку кофе. Сразу после пар я отправилась в «нашу» пиццерию, дошла пешком минут за пятнадцать. Диляру пришлось ждать еще пятнадцать минут. Она приехала на своей машине — белая «Киа Рио», довольно потрепанная, но все равно девушка на машине в моих глазах всегда смотрится эффектно. Да еще Диля с ее экзотической внешностью и длиннющей косой, перекинутой через плечо на грудь. И именно эту косу сейчас нервно терзают тонкие пальцы сплошь в тонких же золотых колечках.

— Он написал записку Жене, а потом она умерла.

— Мы точно не знаем, что там с ней произошло. Я видела Лебедеву в тот вечер. Она была пьяна в дрыбаган. Может, Радмир что-то сказал ей, может, черти потащили — но не обязательно, что ее кто-то столкнул.

Я осекаюсь, вспоминая силуэт в свете фонаря — белые пряди, розовая куртка. И взмах руки, привет, предназначенный для меня.

— Давай будем действовать как сыщики в детективных романах. — Я пытаюсь придать голосу рассудительность и спокойствие. — Факты таковы: есть некто, кто хорошо знает Аринку и ее жизнь: проблемы, окружение, знает, кто друг, кто враг. Знает манеру общаться и места, где она бывала. Кучу разных деталей, вплоть до розовых ленточек, которые она использовала в качестве закладок! Этот человек был на ее похоронах и видел на ее шее жемчуг. Он знает, где я живу. Он постоянно находится где-то рядом, раз умудрился подбросить записки!

— Ты забыла еще кое-что: он знает не только жизнь, но и ее почерк! Вот от чего мы должны отталкиваться. Может, он взял какую-то ее тетрадь? Может, она давала кому-то лекции или…

— Дневник! — кричу я и тут же зажимаю ладонью рот.

— Что? — Диля подается вперед, и выбившаяся прядка темных волос лезет в чашку с капучино.

— Дашка сказала, что пропал дневник Аринки.

— Что за Дашка?

— Ее сестра.

— Так, может, это она их пишет? Не может смириться со смертью сестренки, нашла дневник, написала всем записки, впечатлительная Женька напилась и полезла на Башню… Или эта Дашка вычитала в дневнике обо всех Аринкиных врагах — а Женька, я уверена, первая в списке, и решила отомстить…

— Ну нет, Дашка на такое не способна!

Я откидываюсь на спинку диванчика, скрещивая руки на груди, и задумываюсь.

Аринкин дневник. Блокнот с золотой рыбкой на обложке. Я хорошо его помню — ведь это я его ей подарила, в один из первых дней учебы. Она не писала там ничего серьезного, я пару раз заглядывала. Расписание. Пометки, короткий список планов: домашка, старостные дела. Комментарии к тратам. Иногда мы там даже переписывались, прямо на страницах — она писала мне вопрос и двигала раскрытый блокнот в мою сторону для ответа. И разумеется, там мелькали и Сластены, и каракатицы, и «покурим», и «не скучай».

— Да, как будто все сходится, — говорю я наконец. — У психа, который пишет нам эти писульки, Аринкин дневник.

— Но как он его взял?

— Да я даже представить не могу, кому могло прийти подобное в голову!

— Давай пока забудем про причину и просто подумаем, кто мог это провернуть. Над мотивами пока не будем ломать голову.

Конечно, проще всех это было сделать Дашке. Обыскать комнату и забрать дневник — да, вполне в ее духе, и бровью не поведет, заморачиваясь на тему нравственности поступка.

— Кроме Дашки, никого не могу представить. Макс? Мы у Аринки дома были в субботу, накануне ее смерти. И Макс, и я, и Ванька, и еще пара друзей… Впрочем, она могла его просто потерять. Он не представлял для нее никакой ценности, понимаешь? Это просто ежедневник для расписания и дурацких заметок. Никаких сердечных тайн она там не хранила!

— Его могли забрать в институте?

— Могли. Обычно мы просто кладем вещи на парту и идем шататься по коридору или в столовую, пока пара не начнется. Даже сумки оставляем. Я обычно только телефон беру. Аринка тоже.

Я вдруг четко увидела нашу любимую аудиторию на четвертом этаже, как на парте, которая всегда считалась нашей с Аринкой — третья в правом ряду, — лежат лекционные тетрадки, Аринкин блокнот и стильный пенал из кожзама с блестящей подвеской на молнии. Как кто-то проходит мимо парты и забирает этот блокнот с золотой рыбкой на обложке. Я ясно представила, как чьи-то грязные жадные руки хватают его и прячут в темный мешок.

— Ладно. — Диля взмахивает рукой, проводя невидимую черту. — Вторая улика — это бусы. У нас в городе не так уж много магазинов с побрякушками, можем обойти их и выяснить, где они были куплены. Может, там даже вспомнят, кто их купил.

Я усмехаюсь:

— Ага, конечно. Это уж совсем расследование в духе Нэнси Дрю!

— Ну давай сходим хотя бы в те, которые знаем! Чем черт не шутит!

— О’кей, посмотрим.

Я смотрю на телефон и вижу, что мне снова названивает Ритка. Диля замечает, что я отвлекаюсь, и говорит:

— Ну так что мы решим? Как будем действовать?

Действовать? Давно не задумывалась, как мне действовать. По-моему, все это время обстоятельства действовали за меня, а я только шла туда, куда толкают, натыкаясь на углы и врезаясь в стены на крутых поворотах. Теперь же мне приятно осознавать, что я и правда могу попытаться держать ситуацию под контролем.

— Если бы в этих записках был хоть намек на угрозу, можно было бы отнести их в полицию… — говорю я неуверенно.

— Две записочки, написанные от имени умершей девочки? — тут же язвит Дилька. — Да они тебе скажут, что это просто глупая шутка. Они вцепились в версию самоубийства всеми руками. К тому же у Женьки в крови нашли уйму алкоголя.

Да-да, все мы помним состояние Жени.

— Ладно. Для начала я попробую выяснить у Дашки, кто был у них дома, в частности, в Аринкиной комнате в день ее смерти.

— А также и после нее. Записки-то мы после получили.

— Но дневник исчез, видимо, до.

— Да уж, сыщики из нас так себе.

— Да пройдемся мы по твоим магазинам с цацками, не переживай!

Она хихикает и допивает кофе. Я сворачиваю «свою» записку, беру бусы, стараясь не показывать брезгливость, на миг снова вижу день похорон и этот чертов жемчуг, обвитый вокруг Аринкиной шеи — шеи, которая кажется восковой и ненастоящей. Я застываю. Я вижу свои руки сквозь пелену слез, застилающих глаза, — как я прикасаюсь к Аринке, фактически обнимаю ее за шею.

— Что с тобой? — говорит Диля, но я не отвечаю, не в силах отвести глаз от этого воспоминания.

Я ищу застежку этих чертовых бус. Вот что произошло на похоронах.

Я сняла их.

— Бус на ней не было, — говорю я потрясенно. — Я же собственноручно сняла их там, на похоронах.

— И куда ты их дела?

Я смотрю на Дилю недоуменно.

— Отдала кому-то, кто стоял рядом со мной.

— Кому?

Понятия не имею. Я пытаюсь вернуться мыслями в тот день, в свое воспоминание. Все, что я помню, — когда я отвернулась от Аринки и гроба, то оказалась в объятиях Ваньки.

* * *

Мы выходим из кафе, но не торопимся расходиться. Диля достает из кармана искусственной шубки пачку тонких «Винстон», и через мгновение нас окутывает ментоловое облако. Я смотрю вправо — на восточную стену Кричащей Башни. Ее белый бок выглядывает из ранних сумерек, точно призрак великана. Мы не сговариваясь идем к ней, Диля делает еще пару затяжек и выбрасывает окурок.

Это место у Башни вытоптано до асфальта — снега почти нет. У стены все еще лежат какие-то игрушки и искусственные цветы, я даже различаю фотку Аринки, прикрепленную к известковой коже Башни на какой-то чудо-скотч. Никаких фотографий Жени или свежих цветов не наблюдается.

Мы останавливаемся в пяти шагах от Башни — там, где заканчивается край парковки и начинается что-то вроде газона, сейчас превратившегося в грязное месиво снега и земли. Диля снова достает сигарету. У меня мелькает мысль — а не стрельнуть ли и мне? — но желание проходит.

— Я все еще не могу поверить, что ее нет, — говорит Диляра севшим, глухим голосом.

— Я тоже, — отвечаю.

— Это нормально. Осознание приходит позже. Одна подруга рассказывала, что совсем не плакала на похоронах мамы, но через полгода рыдала чуть ли не месяц. Когда до нее наконец дошло.

— А у меня как будто все это время не было возможности спокойно сесть и подумать, принять… Вечно какая-то беготня, — решаю поделиться я. — Какие-то люди, записки, выяснения отношений. Зачеты, Новый год!

Диля согласно хмыкает:

— Я, если честно, после нескольких попыток остаться наедине со своими переживаниями как будто бросила это дело, как в ящик положила. Когда будет время — достану и… поплачу. Наверное.

Мы еще какое-то время обсуждаем свои чувства, Диля неожиданно спрашивает, где я отмечаю Новый год, и, услышав ответ, говорит, что тоже встречает в компании друзей, и так же, как и в моем случае, этой компании будет недоставать одного человека. Я думаю: интересно, будет ли там Радмир. И, сама не поняв, как это произошло, вдруг спрашиваю:

— Как Радмир?

Я спрашиваю, не поворачивая головы. Мне кажется, что так вопрос звучит более небрежно. Я не вижу реакцию Дили, но голос ее спокоен:

— Переживает, конечно. Но, конечно, переживет.

Мне показалось или в голосе слышится горечь? Похоже, она не особо радовалась выбору Лебедевой. Мне хочется узнать больше об этом, об их отношениях, но я не решаюсь расспрашивать. Может, потом, если мы будем и дальше общаться. Интересно, она знает, что связывает нас с Радмиром? А если спросит, что мне ответить? Но, к счастью, она не успевает ничего спросить — мы слышим хруст снега буквально за спиной, и обе резко оборачиваемся.

Художница. В ее руках зажаты еловые ветки.

Какое-то время мы пялимся друг на друга, потом она обходит нас с видом хозяйки этого места и идет к остаткам разоренного алтаря.

— Это кто? — шепчет мне Диля.

— Одна знакомая, Аринкина фанатка.

— Серьезно?

Мы наблюдаем, как мелкая пытается пристроить ветки у стены, укладывая их и так и сяк.

— Это она собрала здесь этот… поминальный скарб.

Я принимаю неожиданное решение и поворачиваюсь к Диляре:

— Слушай! Я давно собираюсь с ней поговорить, ты не обидишься, если попрошу тебя оставить нас с ней наедине?

Диля выгибает бровь и выглядит не очень-то довольной.

— Хм! Ну ладно! Я давно уже должна быть дома!

— Не обижайся, о’кей? Это может помочь нашему «делу». — Я выразительно киваю. — Если узнаю что-то важное, позвоню. Вообще, давай держать связь.

— Договорились. Пока!

Она уходит, а я иду к Эмке. Мне придется испачкать сапоги. Прямо у основания дома есть полоска асфальта, именно на ней и расположилась Эмка со своими ветками.

— Привет! — говорю я громко и действительно, как мне кажется, приветливо. Эмка не реагирует.

— Эй, я к тебе обращаюсь!

Все еще сидя на корточках, Эмка поворачивается и поднимает на меня взгляд.

— Что тебе нужно?

Я подхожу еще ближе и возвышаюсь прямо над ней. Мы с Башней буквально зажали ее между собой.

— А тебе?

Она смотрит искоса и продолжает сидеть.

— О чем ты?

— Она тебя обманула, унизила, обворовала, в грош не ставила твои чувства, а ты ей елки с игрушками таскаешь?

Эмка оставляет ветки в покое, медленно поднимается и поворачивается ко мне. Я вижу каждую затяжку на ее полосатом шарфе, различаю блестки, осыпавшиеся с век на щеки, вижу трещины на ее затертой кожанке.

— Ты ничего не знаешь, — отвечает она.

Примерно такого диалога я и ожидала, поэтому не сдаюсь.

— Ну так просвети меня. А то все что-то знают, что-то видели, что-то слышали, кроме меня, дуры непутевой. Расскажи, будь так любезна. Глядишь, вместе будем тут памятник ей вытесывать.

Эмка молчит, кривит губы, будто удерживаясь от плевка, и мерит меня взглядом. На моем лице — насмешливая улыбочка.

— Так я и думала, дорогая. Ни хрена ты не знаешь, просто внимание решила привлечь. Хайпануть на Аринкиной смерти. Это я ее лучшая подруга и останусь ею на веки вечные, хоть ты целый еловый лес тут посади. Я, а не ты в центре внимания. Ко мне приходят за ответами — и Аринкины родные, и ее друзья, и ее враги.

Я слышу, как она начинает дышать чаще. Словно еще мгновение — и гнев превратит ее в дракона, пышущего огнем.

— Я знаю все: что она чувствовала, что она думала, что она планировала, о чем мечтала… Все! А ты тут просто говоришь пафосные фразы и нагнетаешь атмосферу, пытаясь привлечь внимание к своей никудышной особе. Но мой тебе совет: лучше попробуй сделать это проверенным способом: набухайся в клубе и раскрути над головой лифчик!

Я поворачиваюсь и иду прочь, но через мгновение дожидаюсь нужного эффекта. Эмка кричит мне вслед:

— Я была с ней на этом балконе!

Мои губы расплываются в улыбке, я останавливаюсь и не тороплюсь поворачиваться, беру эмоции под контроль. Я знала это, дорогая, я знала.

* * *

В тот день Эмка увидела Аринку на аллейке, разделяющей боулинг с его парковкой и дорогу — проспект Октября. Эмка сидела на скамейке со своими подружками, было уже поздно, около девяти вечера. Она заметила Аринку еще издалека — ее силуэт: стройные ножки в сапогах на высоком каблуке, облегающая курточка, длинные волосы, нервная походка.

Она уже почти прошла мимо — по направлению к Башне, когда Эмка решила ее окликнуть.

Аринка остановилась, удивленно вглядываясь в компанию незнакомых ей девиц. Эмка выступила вперед, и та ее узнала.

— Можно с тобой поговорить?

Эмке показалось, что Аринка на взводе, но эмоции приятные, и даже волнующие — будто она торопилась на свидание.

«Конечно, всякое возможно, — думаю я, слушая Эмкин рассказ, — но вряд ли. Она только что пришла со свидания с Радмиром, поругалась с Максом — неужто ей было мало?»

Узнав Эмку, Аринка обрадовалась.

— Слу-у-ушай, как ты вовремя! Я даже собиралась тебе звонить! Пошли-ка поболтаем, ты вообще куда пропала? Давненько я тебя не видела!

Болтая всякую ерунду, Аринка потащила ее в подъезд Башни, мимоходом сообщив, что ей хочется покурить, и именно на этом балконе этой чертовой Башни.

Они поднялись на лифте до двенадцатого этажа. На балконе никого не было, но Эмке показалось, что Аринка собирается задержаться тут подольше, чем на один перекур: она аккуратно сложила сумочку в угол на полу, вытащила там же, на балконе, из тайника между кладки сигареты, устроилась у перил и сказала Эмке:

— Ты же втрескалась в Макса, да?

Она говорила совершенно беззлобно, даже с добротой, хотя и заметно было, что ее это ужасно веселит. Эмка на вопрос не ответила.

— Да ладно, я не злюсь. Он классный. Такой красавчик, спортсмен! Почти капитан футбольной команды. В следующем году точно будет. На машине, у отца свой бизнес.

Я понимаю, что Аринка продавала Макса за то, за что сама купила: именно эту инфу мы с ней собрали на него, когда Макс начал подбивать к ней клинья в первую же неделю учебы. По нему сохнет пол-института, спортсмен, звезда футбольной команды, ему светит успешное спортивное будущее, ездит на тачке, отец — бизнесмен, у которого свой магазин.

Аринка повелась и согласилась с ним встречаться. Постепенно сплетни начали сжиматься до реальных фактов: бизнес представлял собой скромный продуктовый ларек в глубине дворов, да и тот принадлежал не отцу, а отчиму, и Максу от этого «бизнеса» вряд ли когда-то что-то перепадет. Тачка тоже не его, а семейная, и это всего-навсего старенькая «Лада Гранта», в футбол Макс и правда играл круто, но если нет денег на сборы и поездки по соревнованиям — никакой карьеры не сделать. Короче, Аринка была страшно разочарована. Оставалась только красивая внешность, но эта ценность быстро начала блекнуть, затертая бесконечной ревностью, самодовольством и откровенной тупостью обладателя. После недолгих раздумий Аринка решила постепенно искать ему замену. Ей все еще льстило, что она встречается с самым красивым парнем института (серьезно, девчонки из студсовета как-то раз провели несанкционированный опрос) и их считали эталонной парой. Именно поэтому она терпела его так долго. Да и кандидатуры, подходящей Аринкиным параметрам, на горизонте не показывалось. Не считая Радмира. Но именно к нему Аринка никак не могла найти лазейки, ведь они даже общих знакомых не имели. Как она думала.

— Так что неудивительно, что ты влюблена, — продолжала выстилать Аринка потрясенной художнице, которая смотрела на мелькающий в декабрьской ночи огонек сигареты и не понимала, к чему все идет.

— Жаль, конечно, что он по уши влюблен в меня. Но знаешь, он тебя часто вспоминает. — Тут она разразилась искусственным смехом. — Все пытается вызвать ревность этим твоим портретом. И не раз говорил, что ты симпатичная. Ты ж тогда в клубе была просто секси! Тебе почаще нужно надевать что-то такое. Как тогда. Мне кажется, вы отлично смотрелись бы вместе.

— Какая разница, если вы в отношениях?

Аринка бросила окурок за борт и посмотрела на Эмку горящим взглядом, словно собиралась позвать с собой в увлекательное приключение.

— Хочешь, он будет твоим? Я с ним расстанусь ради тебя, вашего счастья! И даже подскажу, как себя вести, чтоб он обратил внимание! Научу. Посоветую. Помогу. Ты будешь моим проектом — от внешности до образа жизни, мы из тебя такую конфетку сделаем — все парни в институте облизываться будут! Хочешь?

Потрясенная Эмка кивнула. Аринка удовлетворенно прикрыла глаза, как кошка перед миской со сметаной.

— Хорошо. Договорились — сделаю! Пятнадцать штук, и все будет, обещаю! Макс будет твоим! Можно по частям.

В этом месте Эмкиного рассказа я чуть не расхохоталась. Ай да Аринка! Вот молодец! Продать парня, с которым решила расстаться, — почему бы и нет? В этом вся она: из любой ситуации выйдет с прибытком! Даже с козла выдоит молока, с паршивой овцы сдерет последний клок шерсти. Она видела цель и шла к ней напролом. Не сомневаясь и не изменяя себе.

— И что ты ответила? — говорю я, подавив эмоции. Мы все еще стоим на узкой полоске асфальта, от моей щеки до стены Башни расстояние не длиннее вытянутой ладони. Я кожей чувствую холод бетона. Эмка опускает глаза.

— Я согласилась. Мы договорились встретиться на следующий день в институте — после первой пары. Я должна была передать ей деньги.

— И? Что-то произошло, она тебя разозлила, и ты… — я машу рукой в воздух, словно кого-то толкаю.

— Нет! Нет! Нет!

Она отпрыгивает от меня, цепляясь ногами за ветки, и едва не падает.

— Я ушла, а она осталась на балконе, вот и все. Она сказала, что у нее тут еще есть дела!

— Так. Что именно она сказала? — Я приближаюсь ровно на столько, на сколько отошла Эмка.

— То и сказала, мол, иди, завтра увидимся, у меня, типа, еще дела.

— На этом балконе?

— Не знаю.

— Что она делала, когда ты уходила?

— Копалась в телефоне и прикуривала вторую сигарету. Думаю, у нее там встреча была назначена. Если бы я знала…

Если бы. Если бы.

— И что, ты в знак благодарности за то, что она собиралась тебе помочь…

(Собиралась — как же!)

— …молиться теперь на нее готова?

Эмка взглянула на меня измученно:

— Ты ничего не поняла…

— Как обычно!

Мне становится скучно. Я разворачиваюсь и ухожу, даже не попрощавшись. Одно ясно: вряд ли Аринка в тот день собиралась умирать.

Глава 19

«Jingle bells, jingle bells, Jingle all the way» — несется из невидимых колонок. Я наблюдаю, как Ритка кладет в тонкий мешочек помидоры, придирчиво оглядывая каждый.

— Они всегда сверху кладут подгнившие, а снизу — неспелые! — говорит она и принимается копаться в ящике, перекладывая овощи с места на место.

Я стою, опервшись на тележку, и терпеливо жду, пока закончится эта помидорная эпопея.

Сегодня тридцатое декабря, завтра нас ждет новогодняя вечеринка дома у Ваньки. Сегодня днем Ванька завез нас с Риткой в супермаркет, а сам укатил с Максом. «У нас дела!» — важно заявил Макс на вопрос, куда они собрались. Ванька посмотрел на него как на несносного, но любимого ребенка и, пока Ритка обиженно допытывалась, куда именно они едут, тихо сказал, что ему нужно на автомойку, а потом они заедут в алкомаркет, где закупятся бухлом.

— Ты не против?

— Не против бухла? — не поняла я.

— Нет, того, что мы оставим вас тут разбираться с продуктами. Позвоните, как закончите, мы сразу приедем.

Я кивнула и подумала, что мне нравится его взрослая простота и мужественная мягкость. В довершение он вложил мне в руку несколько крупных купюр, отчего я почему-то смутилась.

— Это на продукты.

В этот момент я почувствовала, что мы действительно пара — сквозь призму этой бытовой ситуации я увидела, что мы сильно сблизились за последнее время. Мы встречались буквально каждый день, желали друг другу по телефону доброго утра и спокойной ночи. Эти два дня, прошедшие после моего свидания с Дилей, не были богаты на события. Мы сходили с Ванькой в кино, я помогала матери готовиться к празднику. Мать собиралась идти к тетке, но я думаю, что Новый год она проведет в компании соседки и пары бутылок водки. Хорошо, что меня не будет. Папаша прислал денег, сказал, что это подарок для Насти, но я их, разумеется, не увижу: мать дала мне пару тысяч и сказала ни в чем себе не отказывать. Я потратила их на наращивание ресниц и браслет. Должно же на мне быть хоть что-то новое в праздничную ночь.

И вот сегодня мы с Риткой, вооруженные длинным списком и Ванькиными деньгами, заброшены в недра огромного супермаркета.

Список составляла Ритка, но регулярно просила моего утверждения — чуть ли не по каждому пункту. Она звонила и писала мне чаще Ваньки. Радовалась, как классно мы все придумали и организовали, словно не понимая, что все это придумала и организовала Аринка незадолго до собственной смерти. Даже меню перешло нам от нее по наследству — я не могла смириться с теми блюдами, которые предлагала Ритка: дальше оливье и мимозы ее фантазия не заходила. Мои предложения Ритка приняла с восторгом, расхваливая мою креативность.

— Все обалдеют, когда увидят, какой модный стол мы накрыли! — восторгается она, когда мы подходим к прилавку с морепродуктами: в нашем списке салатов значился коктейль из креветок.

Всеми Ритка называет остальных гостей на нашей тусовке — друзей Макса и Ваньки.

Я помогаю ей выбрать упаковку, после чего Ритка важно вычеркивает очередной пункт из списка.

Аринка. Я уже давно не произносила ее имени — с того разговора с Эмкой. По крайней мере, не произносила вслух. И мне кажется, что я стала реже о ней думать. Потому что мне было страшно — страшно заглядывать в эту бездну. Я словно хожу по краю, намеренно жмурясь и отводя взгляд от края пропасти. Мне кажется, все то, что сейчас со мной происходит, — предательство по отношению к ней.

Она умерла, а мы даже не отменили вечеринку. Более того, вместо нее с нами будет Ритка. Аринка лопнула бы от злости, если бы узнала, кем ее заменили, — такая пощечина ее самолюбию, ведь именно из-за Макса Аринка с Риткой расплевались. А я теперь должна была начать с ней войну не на жизнь, а на смерть и не позволить ей охомутать Макса. Но сама сейчас покорно плетусь за Риткой, толкая перед собой нагруженную тележку. Даже Лебедевой Аринке было бы не так стремно проиграть, как этой страшиле с жирными волосами и рыхлым лицом. И это я только заглянула за край, встав на цыпочки. Самой пропасти даже еще не было видно.

Интересно, терзают ли подобные мысли Макса? Внешне кажется, что нет. Хуже того — он выглядит счастливым. Ему больше не нужно сходить с ума от ревности, мучить себя вопросами, что она делает, когда отказывает ему в свидании. Теперь он важно заявляет, что ему кое-куда надо, а Ритка скачет рядом, точно щенок. Больше никто не окидывает его девчонку восторженным взглядом, с ней не здороваются какие-то незнакомые ему чуваки. Никто, кроме него, не подарит ей букет на День влюбленных или там Восьмое марта. Да, кичиться такой девчонкой тоже не получится, но думаю, он готов этим пожертвовать ради собственного спокойствия. Она его уровень, подходит ему по цвету и размеру, идеально сидит, как удобная, пусть и слегка заношенная пижама. Да, он стал счастливее. Мы все стали. Кажется, пьяная Женечка незадолго до смерти вещала то же самое там, на парковке у Башни.

Мы почти заканчиваем, тележка завалена доверху, Ритка с горящими глазами восклицает:

— Мы же не купили мишуру! Интересно, есть ли у Ваньки гирлянды? Надо же как-то украсить! Можешь ему позвонить?

Мне не хочется звонить Ваньке по такой ерунде, но Ритка уже мчится к полке с разноцветным дождиком и фигурками Санта-Клауса. Колонки над нашими головами яростно воют «Happy new year! Happy new year! May we all have a vision now and then…», а я думаю, до чего это грустная песня и когда уже наконец мы закончим этот продуктовый квест и уедем отсюда. У меня вдруг появилось желание побыть одной и попробовать заглянуть в эту пропасть. Может, попросить Ваньку свозить меня на кладбище?

В этот момент, словно в ответ на мои мысли об Аринке, из-за угла появляется ее упрощенная версия — Даша. Она обходит стойку с пирамидой кофейных банок и приближается ко мне. Я замечаю за ее спиной Суханкина с тележкой и чуть ли не хлопаю себя по лбу — я не вспомнила о нем с того вечера, когда они подрались в моем дворе. Пока я решаю, стоит ли мучиться чувством вины еще и из-за него, Дашка меня замечает.

Я бросаю быстрый взгляд на Ритку, которая самозабвенно копается в мишуре, и молю богов, чтоб Дашка не увидела и ее. Впрочем, мне все равно придется объяснять, что я здесь делаю с этим продуктовым обозом.

Их тележка значительно скуднее моей: пара мешочков с овощами, палка колбасы, сок и яблоки. Возможно, они только пришли. Дашка выглядит растерянной, я вижу, как Дима останавливается у полки с консервами и кидает в тележку банку горошка. Видимо, это была его инициатива — закупить Авзаловым продукты. Кормилец и благодетель наш.

Она пересекает отдел с овощами и фруктами, и мы встречаемся у стойки с кошачьим кормом.

— Привет! Как дела? — говорит она, а я пытаюсь услышать, что таится в ее «привете»: осуждение? Обида? Злость? Теплота? Голос слишком бесцветный, видимо, сама не решила. Тут она замечает гору продуктов, возвышающуюся рядом со мной. — Ух ты, сколько у тебя всего!

Сарказм. Презрение. Тон начинает приобретать оттенки.

— Привет, — отвечаю спокойно и киваю на свой гастрономический ад. — Да уж, Новый год, он такой.

— Давно тебя не видела. Хоть бы позвонила.

С языка уже рвется вопрос: «Зачем?» — но я сдерживаюсь. Оправдываться мне и вовсе не хочется. Поэтому я отвечаю (возможно, с легким вызовом):

— А сама что? Звони в любое время, я всегда рада тебя слышать.

Мой ответ ее обескураживает, и она улыбается.

— Серьезная вечеринка у вас с мамой намечается?

Вторая попытка атаки, соперник успешно обводит защиту.

— Я встречаю с друзьями, мама идет к родственникам.

— С какими? — Дашкины губы искривляются, точно сколопендра. — С Аришкиными?

Она начинает меня бесить.

— Ну, они и мои друзья тоже, — пытаюсь улыбнуться, типа, мне смешно от нелепости вопроса. — Вообще, это компания Вани.

Я хочу добавить, что мы встречаемся, но думаю, что это будет выглядеть как хвастовство.

— Да, я знаю, Аришка рассказывала, что вы должны были собраться у него.

Я киваю, едва не ляпнув, мол, ну вот, ничего не изменилось. К нам подходит Суханкин, и я вижу краем глаза, что Ритка топчется у полки в отдалении, не решаясь приблизиться. Хоть бы догадалась там и дальше стоять.

— Привет! — говорит Дима, едва взглянув на меня. — Даш, я в молочку.

Даша кивает и снова поворачивается ко мне.

— А мы вот и не собирались отмечать. Какой уж тут Новый год. Мама почти не встает, все лежит. Отец от нее не отходит. Я вообще забыла, какое сегодня число! Спасибо Диме, хоть вытащил меня, говорит, обязательно нужно накрыть стол, хотя бы в память об Аришке. Сегодня девять дней. Я думала, ты вспомнишь.

Это определенно гол в мои ворота, шах и мат моему королю, трехочковый бросок в корзину, фулл хаус и дальше по списку. Я опускаю глаза.

— Точно. Я забыла. — Все еще хочу добавить про зачетную неделю, но понимаю, что только хуже сделаю, если начну оправдываться. Тут я вспоминаю о своем решении. — То-то меня сегодня тянет на кладбище. Собиралась поехать позже.

— Ну а мы оттуда. С утра были. Это Рита, что ли?

О боги, я проигрываю просто всухую. Если Аринка сейчас незримо с нами, наверняка покатывается со смеху, глядя, как меня тут поджаривают, словно ужа на сковородке.

Ритка, видя, что ее заметили, неуверенно подходит ближе и здоровается.

— Вы что, вместе? — спрашивает Даша. Я чувствую себя восьмиклассницей, которую любимая учительница поймала за школой с сигаретой в зубах. Мне хочется заорать что-то вроде «это Макс ее пригласил, я ни при чем!».

— Да, она тоже в Ванькиной компании.

Вот что значит быть в отношениях: можно свалить все на парня и спрятаться за его спиной. Уверена, Ванька будет не против.

— Ясно, — отвечает Дашка. Эти четыре буквы вместили в себя столько презрения, что даже французская аристократия XVIII века, наверное, посмотрела бы на Дашку с уважением.

— Дима ждет меня, я пойду. Ладно, хоть он у меня есть, так поддерживает всю нашу семью.

Ну если это камни в мой огород сейчас полетели, то слабенько, Даша, так, пыль: не очень приятно, но безболезненно. Я была Аринкиной подругой, не твоей и посему вовсе не чувствую себя перед тобой обязанной.

— Он влюблен в меня еще со школы, — говорит она не без самодовольства. И я стеснялась сказать ей про Ваньку? Возможно, это даже бы возвысило меня в Дашкиных глазах. — Такой преданный.

Теперь и русская аристократия смотрит на Дашку с уважением. Таким же тоном они обычно отзывались о своих холопах. Я не нахожу, что ответить, поэтому говорю невпопад:

— С наступающим! Нам тоже пора.

Она кивает и отчаливает. Я с облегчением выдыхаю.

— Все, пошли отсюда! — велю я Ритке. Безумно хочется набрать Ваньке и попросить забрать нас из этого магазина, что я и делаю.

— Мы закончили, — говорю я в трубку, не обращая внимания на кривляния Ритки, которая машет руками и шепчет, что еще нет. — Забери меня, пожалуйста!

— Мы же еще ананас хотели! — возмущенно напоминает Ритка.

— Да наплевать!

Я решительно толкаю тележку к кассам. Ритка мчится к полке с мишурой, хватает первые попавшиеся цветные дождики и бросает их сверху. Я не сбавляю шага. Мне хочется придушить ее этим дождиком.

* * *

Ванькина «Тойота» медленно проплывает сквозь ворота кладбища. После того как продукты были погружены в багажник, мне удалось незаметно шепнуть Ваньке о своем желании проведать Аринку и что у нее сегодня девять дней. Он поцеловал меня в макушку и кивнул. Максу и Ритке мы ничего не сказали, хоть она и пыталась разузнать, о чем я говорила с Дашкой.

Я вспоминаю, как приехала сюда в машине Суханкина в день похорон. Тогда я была словно слепой котенок, тычущийся по углам в попытке познать мир. Теперь я знаю гораздо больше, я почти могу восстановить последний Аринкин день.

Первую половину дня того воскресенья она провела дома (по словам Дашки, по крайней мере). Примерно в пять вечера Аринка встретилась с Радмиром и поехала с ним ужинать в ресторан отеля «Восток». После возвращения она поссорилась с Максом, тот ударил ее и ушел, а Аринку какой-то черт понес на балкон Кричащей Башни. Что это был за черт, мне пока неизвестно. По дороге ее перехватила Эмка (известно со слов Эмки), и они пошли на балкон вместе. Договорились о купле-продаже Макса, после чего Эмка ушла (что, кстати говоря, никем не подтверждается). Да и вообще, с ней все еще куча непоняток, например, с чего она талдычит, что я предательница, и с чего такая верность Аринке? Но хоть ножом ее режь — не допытаться мне ответа. Упрямая малявка! Короче говоря, Эмка уходит, а Аринка остается там, на балконе. У Эмки складывается впечатление, что она ждала кого-то еще.

— Приехали, — говорит Ванька, и машина плавно останавливается. Дорога, пронзающая кладбище насквозь, блестит, точно отутюженная лента. От нее под ровненькими прямыми углами отходят переулки, держащие ряды памятников всех форм, цветов и размеров. Заехать в эти переулки на машине нельзя. Но Аринка похоронена недалеко, кажется, я со своего места могу различить ее крест из темного дерева и заваленную цветами могилу.

Ванька поворачивается:

— Мне пойти с тобой?

Я отрицательно качаю головой, он понимающе кивает и прижимает меня к себе. Я выхожу. Морозный воздух приятно щиплет за щеки. Сегодня солнечно.

Интересно, кто сегодня приходил. Может, Эмка помнила о дате своего кумира. На кладбище тихо, снег под подошвой сапог забавно поскрипывает, и мне вдруг становится спокойно и хорошо. Что страшного может случиться, когда Аринка спит здесь, среди сверкающего снега и чистого морозного воздуха, вдали от кучи проблем?

Погруженная в эти странные мысли, я не замечаю, как подхожу к могиле. Сначала я не решаюсь поднять глаза на ее фото, разглядываю цветы за черной оградой. Венки, что принесли в день похорон, уже слегка выцвели и покрылись снегом. Корзина свежих роз у подножия креста — верно, от Авзаловых. Рядом пышные лилии, тоже свежие, может, от Суханкина или от кого-то из родственников. Тут же лежат мягкие игрушки — те же мишки с сердцами в руках, словно перекочевавшие сюда прямо от восточной стены Башни. Очевидно, Эмка все же приходила.

Я знаю, что на фотографии, которая венчает крест, Аринка улыбается, слегка наклонив голову. Сквозь приоткрытые губки видны мелкие ровненькие зубы, она смотрит чуть исподлобья, словно кокетничает. Она любила эту фотографию.

Мой взгляд медленно ползет по ножке креста, но до фотографии так и не доходит.

Сначала я не понимаю, что это. В следующую секунду думаю — а зачем эту крошечную мягкую игрушку подвешивать на перекладину, если можно положить рядом с остальными? И наконец, до меня доходит: никакая это не мягкая игрушка. На кресте Аринкиной могилы висит дохлая крыса.

Грязно-белая, совсем не крошечная дохлая крыса слегка качается под собственным весом, привязанная за свою тонкую шею. Я даже вижу ее длинные усы и зубки, торчащие из приоткрытой пасти.

Наконец я прихожу в себя и шарахаюсь в сторону, потом поворачиваюсь к машине и истерично кричу:

— Ваня! Ваня!

Он выбегает в ту же секунду, я с разбегу врезаюсь в его грудь.

— Там… там… фу, мерзость, не хочу этого больше видеть!

Ванька отпускает меня, подходит к кресту — я слышу по скрипу шагов и не хочу оборачиваться, — секунду оценивает ситуацию и возвращается.

— Идем, садись-ка в машину. — Он берет меня под руку, и я покорно иду.

— Ты видел? Это же крыса висит? Настоящая?

Он кивает и продолжает тащить меня к машине.

— Что мы будем делать? Может, Дашке позвонить?

— Не надо, зачем их расстраивать! Все, садись и не выходи, поняла? Смотри вон в другую сторону.

Но я все равно наблюдаю за ним сквозь стекло с водительской стороны. Он возвращается к Аринкиной могиле, на ходу надевая перчатки. Обходит ограду, подходя как можно ближе к болтающейся на веревке крысе, я морщусь, как от противного лекарства, которое надо проглотить, но все равно смотрю. Ванька возится недолго, и я лишь на миг успеваю заметить метнувшийся в воздухе комок-трупик. Ванька тут же отворачивается и идет вглубь переулка — до первого мусорного бака. Я уже не могу ничего различить.

Мы уезжаем в молчании. Тихо играет его любимый британский рок, и я даже знаю название группы — уже начала различать. Это Placebo, Every me and every you. Мне нравится эта песня, и мне жаль, что теперь она будет ассоциироваться с этой ужасной поездкой на кладбище.

— Спасибо, — шепчу я. — Извини, что тебе пришлось это сделать.

Он, не отрывая взгляда от дороги, проводит рукой по моему плечу.

— Ты что, все в порядке. Я рад, что это увидели мы, а не ее родители. Кто мог это сделать?

— Понятия не имею. Сама бы хотела знать.

Слишком много народу перечислять придется.

— Аринка была, конечно, непростой девчонкой, — продолжает рассуждать Ваня, и я с интересом навостряю уши. Всегда хотела знать, что он о ней думает.

— Слишком шустрая. Наверное, многие ей завидовали, да?

— Это точно.

— Да и парни, которых она отшивала направо и налево, злились сто процентов. У вас не было с этим проблем?

Еще один человек, считающий, что проблемы Аринки — это мои проблемы и что враги Аринки — это мои враги.

— Ты имеешь в виду, не получала ли она каких-то угроз? Не знаю, если честно, мне она ничего не говорила. Но все может быть. Врагов и завистников у нее и правда было много.

— Но ты не знаешь о каких-то конкретных проблемах? Накануне ее смерти? Ее не шантажировали?

— Ты что-то знаешь? — бухаю я, поворачиваясь к нему всем корпусом. Слишком уж много конкретики в вопросах.

Он бросает на меня тревожный взгляд, будто на что-то решаясь. Боги, только не надо рассказа, что ты тоже встречался с ней в тот злополучный день.

— Она заняла у меня денег. Просила никому не говорить. Даже Максу.

«Вот сучка», — думаю я и едва сдерживаю улыбку облегчения. Видимо, это объясняет присутствие Ваньки в Аринкином списке, схороненном под черной обложкой блокнота. Эта навязчивая идея добыть как можно больше денег, конечно, немного настораживает. Может, она решила уехать раньше, не заканчивая учебу? Но она обязательно поделилась бы своим решением со мной.

— Когда? И сколько?

— Да буквально за неделю до смерти. Двадцатку.

— Сказала, зачем ей?

— Сказала, что не может объяснить, но срочно надо, и никто не должен знать. Извини, что не сказал раньше. Честно, я думал, ты в курсе. Вы ж в десны лобызались.

Выражение мерзкое, но довольно точное.

— Я не знаю, для чего ей нужны были деньги. Мне жаль, что так получилось. Надеюсь, у тебя не будет из-за этого проблем?

Я думаю о том, что, собственно, все Аринкины бабосики, неправедно собранные, лежат сейчас у меня под диваном, и я могу вернуть Ваньке его деньги. Можно придумать какую-нибудь невероятную историю, что Аринка завещала мне свои сбережения. В общем-то, так и было.

Ванька смеется.

— Да ерунда, конечно нет. Забудь об этом.

Он снова проводит рукой по моему плечу.

— Ты как, успокоилась немного?

Воспоминания о дохлой крысе заставляют содрогнуться, но я намеренно гоню их из головы.

— Родители еще ночью улетели на горнолыжку. Их не будет больше недели, — осторожно начинает Ваня, не решаясь взглянуть на меня. — Может, хочешь побыть — ну или даже пожить — у меня?

Я прячу улыбку.

— Насть, без всяких. Будешь спать в моей комнате, а я — в родительской. Просто ты вечно одна дома, представляю, как ты сидишь и грустишь — так жалко тебя становится. Серьезно. Могу, как настоящий джентльмен, поговорить с твоей мамой и заверить, что все будет в рамках приличия.

— Ну-у, какой смысл тогда ехать, — смеюсь я. Он пронзает меня взглядом, синим, как острие ледяного меча, и я чувствую, как в груди разливается жар. — Я пошутила.

— Не надо так шутить.

— Я подумаю, ладно? — Теперь уже я успокаивающе провожу рукой по его плечу. Под мягкой тканью свитера оно кажется высеченным из камня.

* * *

Вечер я провожу за приготовлением ужина и заготовок для завтрашней ночи. Мать спит перед ночной сменой, я закрываюсь на кухне, включаю радио и слушаю новогодние песни, отваривая макароны для ужина и овощи для завтрашних салатов. В первой половине дня мы с Риткой уже должны быть у Ваньки, и я не успею помочь матери, так что сделаю сегодня что смогу.

Интересно, каково это было бы — пожить с ним? Мне кажется, я бы смущалась ходить в туалет или даже есть нормально. Девочки-феечки ведь питаются пыльцой, а испражняются розами. Мне становится смешно от собственных глупых мыслей. Наверняка мы весело бы проводили время, только что тогда делать с моим расследованием? Есть куча дел, в которые Ваньку не стоит посвящать. И врать ему лишний раз я тоже не хочу.

После ужина мать уходит на работу. Оставшись одна, я достаю платье, которое собираюсь завтра надеть на вечеринку, проверяю его на предмет помятости или пятен. Нет, все идеально. Простое черное платье бренда DVF — остатки былой роскоши, как называет наш гардероб мама. Платье без рукавов и бретелек, строгий силуэт подчеркивает линию тела, и когда я примеряю его — в третий раз за последние пару дней! — снова с удовольствием замечаю, что похудела. Видимо, на фоне переживаний я стала меньше есть. Я просто забываю о еде.

Оставив в покое платье, экспериментирую с макияжем, пытаюсь сделать прическу, собрав волосы в хвост и в «ракушку», но в итоге прихожу к окончательному выводу, что лучше всего оставить волосы распущенными. Рассматриваю коллекцию сережек и подвесок. Выбираю серьги кольцами с блестящими стразами и подвеску в виде снежинки, в центре которой сверкает маленький бриллиант — очень по-новогоднему. Теперь, когда Аринки нет, никто не затмит меня на этом празднике.

Наконец, приготовив на завтра и вечерний наряд, и дневной — тот, в котором буду готовить, забираюсь на свой диванчик и укладываюсь, завернувшись в любимое толстое одеяло. Долго не могу уснуть, вспоминая о дохлой крысе. Я слишком часто думала про себя, что у Аринки много врагов. Но до этого момента они себя никак не проявляли и даже наоборот — вспомним Эмку! — внезапно превращались в друзей. Суханкин купил ей свадебное платье, Эмка соорудила место паломничества, куча народу принесла кучу цветов и игрушек. Но я упорно продолжала думать, что у Аринки слишком много врагов. Одна только Женечка прямо призналась, что ненавидела Аринку. И умерла через пару дней.

Так кто же мог совершить такой циничный жест? Марька? Она свое получила и наслаждается ролью старосты. Ритка? Слишком занята отношениями с Максом. Сам Макс? Хм, заманчивая идея, но слишком уж драматично для него, большее, на что он способен, — разорвать фотоальбомы и выбросить подаренные Аринкой мелочи типа брелока в виде мишки и зажигалки на кнопочке.

Перебираю парней — наиболее настойчивых поклонников, их девчонок или просто девушек, которые, по слухам, ненавидели Аринку. Но Аринкины проступки по отношению к ним вряд ли заслуживали такого злобного ответного жеста. Это все не то…

Поглощенная мыслями, начинаю засыпать, но вскоре что-то выдергивает меня из полудремы — резко открываю глаза и поворачиваюсь на спину, не понимая, что меня разбудило. Лежу и прислушиваюсь. И тут раздается резкий единичный стук. Кажется, где-то в кухне. Боги мои, кто там шумит? Я чувствую, как в животе холодной змеей начинает ворочаться паника. Еще один удар. И тут с некоторым облегчением понимаю, что кто-то с улицы кидает в мое окно снежки или мелкие камни.

Я даже немного раздосадована. Неужто Ванька? Напился, и не выдержала душа поэта? Или Суханкин, намекавший на свои чувства, увидел меня в супермаркете и понял, что соскучился?

Встаю с дивана и иду в кухню. В темноте непросто сориентироваться, поэтому иду медленно. За это время в стекло прилетает еще один снежок. Наконец я на месте. Сразу вижу остатки снега на стекле — раз, два, три белых пятна. Подхожу к окну, снедаемая любопытством и тревогой одновременно.

На площадке перед подъездом никого нет.

Я прижимаю нос к стеклу, пытаюсь увидеть улицу прямо у стены, может, под козырьком подъезда. Но никого не вижу. Единственный на весь двор фонарь горит буквально напротив входа и хорошо освещает и дорогу вдоль дома, и маленькую парковку на пять-шесть машин, и даже кусок двора, в центре которого покоится щербатая площадка для сушки белья (и летом его там действительно сушат), чуть дальше — качели и разломанная деревянная горка.

Вот качели-то и начинают гореть. Я вижу, как в глубине двора вспыхивает рыжее пламя. Я в ужасе понимаю, что это горит человек. Паника сковывает меня, разум отказывается осознавать происходящее и пытается усмирить инстинкты, лепеча: «Да нет, не может быть, давай приглядимся, неужто человек?»

Но я вижу силуэт, болтающуюся над огнем голову — с длинными светлыми волосами и наконец понимаю, что этот покорный огню человек одет в свадебное платье. Огромное свадебное платье. Теперь оно, подожженное снизу, почти полностью охвачено пламенем.

Секунду я борюсь с ужасом, а потом мчусь к входной двери, каким-то чудом успев схватить болтающийся на вешалке ключ и сунуть ноги в мамины угги. Уже в подъезде, едва не скатываясь с лестницы, понимаю, что я в пижаме — шорты и майка.

Выскочив наружу, я сразу же чувствую дикий холод. Но огонь, охвативший человека в свадебном платье (это не она, не она… крыса крысой, но на ТАКОЕ не пойдет ни один сумасшедший, мы же не в фильме Хичкока, верно?) притягивает меня сильнее, чем пугает холод. Обхватив ладонями голые предплечья, я медленно двигаюсь вперед.

Двор пуст, это пристанище пенсионеров и спившихся заводских работяг редко когда бодрствует ночью. Я совершенно одна, не считая этого, полыхающего, и того, кто бросал мне снежки в окно. Это представление разыграно специально для меня. Огонь полыхает вовсю — но кроме платья, ничего не пострадает: качели посреди заснеженного двора, далеко от дома и машин.

Я на краю парковки, замираю от холода. Сквозь бушующее пламя уже не разглядеть ни платья, ни человека. Я перешагиваю через бордюр, отделяющий парковку от двора, ноги проваливаются в свежий снег, но не глубоко. Делаю еще пару шагов вперед. Такое ощущение, что мир умер. Посреди двора полыхает огненный шар, но никто, кроме меня, его не видит. Наконец я с облегчением понимаю, что под платьем нет никакого человека — клочья обгорелых тряпок усеивают двор, огонь не оставляет ни малейшего остова.

Меня охватывает дежавю, я словно во сне: нет звуков, нет резкости, нет ощущения реальности. Как тогда, у Башни, когда я увидела…

Я вижу ее.

Она стоит за горящим платьем, вернее, за тем, что от него осталось, — на пару шагов позади. Я вижу ее розовую курточку и черную мини-юбку, едва выглядывающую из-под куртки. Сапоги до колен. Длинные белые волосы, двумя широкими лентами опускающиеся на плечи. Я даже различаю вызывающе красную помаду на ее губах.

Когда она видит, что я ее заметила, то эти самые кровавые губы расплываются в улыбке. Пугающей, гримасничающей, широкой. Потом она раскидывает руки, будто для объятий, и бежит ко мне.

Визжу, как ненормальная, и бросаюсь в подъезд. Взлетаю по лестнице и чувствую за спиной холод — боги, тяжелая входная дверь закрывается за мной слишком медленно… Оказавшись дома, закрываюсь на ключ и едва сдерживаюсь, чтобы не броситься под одеяло. Но вместо этого замираю в коридоре.

Прислушиваюсь. Мне кажется, в подъезде кто-то шуршит, шаркает ногами, пытаясь быть потише. Сердце колотится так, что на несколько секунд я перестаю различать звуки. Я боюсь. Боюсь, что сейчас шагну в сторону от двери и наткнусь на ее раскрашенную скалящуюся физиономию. Что она сидит на кухне за столом. Прячется под моим диваном или в шкафу. Паника нарастает, вырываясь потоком слез.

Наконец я отрываюсь от двери и быстро пробегаю по квартире, включая везде свет. Простота и будничность электрического освещения, как правило, разрушают любую мистику. Но не в этот раз. Мне страшно приблизиться к окну — вдруг я увижу ее по другую сторону: волосы развеваются на ветру, а само тело парит в воздухе. Раздутое несуразное туловище. Тот силуэт, что я видела минуту назад за горящим платьем, уже мало напоминал Аринку. Это было чудовище в Аринкиной одежде и с ее помадой на мерзких губах-пиявках.

Наконец, немного успокоившись и убедившись, что ее нет в квартире — по крайней мере, в зоне видимости, я хватаю телефон и звоню Ваньке.

Он долго не отвечает, и я снова начинаю паниковать и отчаиваться. Наконец слышу сонное «алло?».

— Кто-то пугает меня! — говорю я и тут же срываюсь в истерике. Он пытается задавать вопросы, но я даже не могу толком ничего выдать кроме того, что мне страшно и я не знаю, что делать. Бросив попытки разобраться по телефону, он говорит, чтобы я звонила в полицию, если кто-то будет ломиться в дверь, а он выезжает.

Мне становится немного легче. Сжимая телефон, решаюсь погасить свет на кухне и выглянуть в окно.

Платье почти догорело. Тлеющие лохмотья трепещут на перекладине качелей, осыпаясь на снег крупным пеплом — под качелями уже выткано черное полотно.

Похоже, огонь таки привлек людей — на парковке и около подъезда стоят несколько человек и смотрят на утихающий пожар, иногда переглядываясь и разводя руками. Рассматриваю их, вычленяя каждого из этой небольшой кучки — а вдруг и она там притаилась и сейчас вдруг поднимет голову к моему окну и снова улыбнется своей кошмарной улыбкой. Но никакой «ее» среди них нет. Платье окончательно догорает, и народ расходится.

Вскоре во двор въезжает Ванькина машина — он и правда приехал очень быстро, не прошло и пятнадцати минут. Он не паркует тачку, а сразу бросается к подъездной двери, бросив взгляд на окна. Я стою в темной кухне, и вряд ли он меня увидел. Я иду к трубке домофона, отвечаю после первой же трели, но не тороплюсь открывать подъездную дверь. Мне страшно взглянуть в глазок и увидеть расплывающуюся распухшую рожу, вымазанную яркой косметикой.

Лишь услышав Ванькины шаги, я поворачиваю собачку замка, распахиваю дверь и впускаю его в прихожую.

— Ты в порядке? — говорит он и тут же прячет меня в объятиях. Я смущенно понимаю, что стою перед ним полуголая и заплаканная. Наверняка тот еще видок. Но, кажется, он не обращает на это внимания.

— Проходи, — бормочу я и закрываю дверь, другой рукой пытаясь утереть слезы и пригладить волосы.

Он заходит в зал, на ходу снимая пуховик. Я вижу, что он в домашней одежде — спортивных штанах и футболке с мультяшным принтом. Я никогда его не видела таким — простым и забавным. Лоск, снятый, точно вторая кожа, не сделал его беззащитнее, наоборот, даже мужественней, более настоящим. Я, глядя на него, на секунду забываю о том, сколько потрясения пережила за последние полчаса.

Ванька поворачивается ко мне:

— Что случилось-то?

Я сбивчиво рассказываю ему о том, что кто-то швырял в окно кухни снег, и как я увидела горящее платье, и, решив, что внутри него кто-то есть, выбежала на улицу, и что увидела… кого-то. Силуэт. И что этот кто-то вдруг ринулся на меня, но я успела убежать домой, а потом позвонила ему.

Почему-то я не решаюсь рассказать, что этот силуэт был так похож на Аринку. Я боюсь, что Ванька посчитает меня сумасшедшей.

— Ясно. Сначала крыса на кресте, потом платье. Кто-то решил поиграть в тупые игры. Я узнаю кто и разобью ему голову за такие шутки. Одевайся, мы поедем ко мне. Я тебя тут не оставлю. Сможешь объяснить матери? Скажи, что ночуешь у подруги.

В первые секунды после этого решительного предложения я впадаю в легкую панику, но вскоре понимаю, что я и сама этого хочу — убраться и из этого дома, и из этого двора, в темных закутках которого, возможно, затаилась распухшая фигура в розовом пуховике и поджидает меня, пряча в воротнике клоунскую улыбку. Ванькина квартира наверняка огромная, обставленная новой мебелью и техникой, с запахом свежемолотого кофе и орхидей — совсем как в моей прошлой жизни.

Я киваю и звоню матери. Говорю, что во дворе кто-то устроил пожар, что в наше окно кидались снегом и мне страшно ночевать одной. Я говорю, что пойду ночевать к Ритке, моей подруге, с которой собираюсь встречать Новый год. Мать недовольно сопит, но ей нечего возразить. Она спрашивает, заеду ли я домой перед Новым годом. Я отвечаю, что, конечно, заеду и, может, даже съезжу с ней к тетке перед тем, как отправиться на вечеринку. Я готова пообещать все что угодно, лишь бы быстрее закончить разговор и убраться уже отсюда.

Ванька стоит у окна в кухне, пока я переодеваюсь за шкафом. Я даже догадываюсь сунуть в маленький дорожный саквояж чистую пижаму, натягиваю джинсы, кофту, кидаю в сумку все, что попадает под руку и может пригодиться — расческу, дезодорант, даже пилку для ногтей, иду в ванную и сгребаю там с полки еще пару тюбиков с какими-то кремами, прихватываю зубную щетку.

— Все, я готова.

На улице я стараюсь не смотреть на пепельный покров под качелями и то, что осталось от платья. Быстро шныряю в машину. Ванька, сев на свое место, на секунду прижимает меня к себе и шепчет:

— Все хорошо будет.

Я хочу ему верить.

Мы выезжаем из двора, едем по Революционной в сторону улицы Ленина. Район, который местные называют Пролетаркой, притворяется, что спит. Но если присмотреться, то в каждом темном закоулке и в глубине дворов можно увидеть копошащиеся фигуры. Мне всякий раз кажется, что то на одном, то на другом углу мелькает розовый пуховик или светлые длинные пряди.

Мы выезжаем на улицу Ленина — она более широкая и оживленная, светящаяся витринами кафешек и маркетов. Одно темное пятно — огромная пятиэтажная общага. Нашего вуза, кстати. Мне это двукрылое здание кажется большим и опасным монстром. Мы пролетаем мимо в сторону Свечки и Кричащей Башни. Там, на кольце, Ванька повернет направо — в сторону новостроек, своего микрорайона, который носит романтичное название «Лазурный».

Общага останется стоять, погруженная во мрак. То на одном этаже, то на другом будут вспыхивать и гаснуть желтые окошки комнат.

В полночь в коридорах гаснет свет и закрывается решетка, отделяющая одно крыло от другого. Коридоры станут прибежищем злой декабрьской ночи. Женский туалет на третьем этаже, негласно назначенный курилкой, не пуст. Там полумрак, горит только одна лампочка из пяти, но так даже лучше, загадочней, ведь перекуры для девушек — всегда таинство, носящее сакральный характер. Перекурами отмечают перемирия, отмеряют бессонные часы до экзамена, словно таблетками успокоительного, притупляют чувство страха или вины. Сейчас здесь курит девушка, приоткрыв створку окна и выпуская дым в морозную улицу. Худенькая и невысокая, она больше напоминает школьницу, чем студентку. Прямые черные волосы, ровно разделенные пробором, падают по обе стороны лица, скрывая острые плечи. У девушки красивые глаза, большие — даже слишком, отчего остальные черты лица кажутся непропорциональными: тонкие губы и маленький нос, точно пуговка. Широкие скулы выдают примесь башкирской крови. Несмотря на явное несовершенство, девушка красива — может, из-за своей трогательной серьезности.

На этаже становится шумно, кто-то громко переговаривается, удивляясь, возмущаясь и хихикая. Курящее одиночество нарушают.

— Цуркан! Чего не спишь? Слушай, прикинь, у Лидки Пончик сбежал!

В туалет заходит еще одна общежительница.

— Ань, ты не видела эту чертову крысу? Снова удрала! Я вчера вечером последний раз ее видела, когда кормила! Утром опаздывала на зачет и что-то не обратила внимания. Потом пошли отмечать с группой, короче, сейчас прихожу — клетка пустая!

Пончик — это ручная крыса, которую Лидка нашла осенью в каком-то дворе — испуганный домашний малыш прятался под скамейкой. Лидка пожалела и тайком протащила в общагу. Вот уже три месяца Пончик жил в самодельной клетке на положении нелегала. Сбегал пару раз, но всегда находился.

— Блин, если коменда увидит, мне писец! — в отчаянии сетует Лида.

Аня Цуркан молча пожимает плечами.

— Прекрасно, блин! Теперь спать не смогу!

— Да весь этаж не сможет, Лид! — смеется та девочка, которая первой нарушила покой курильщицы. — Зная, что твой Пончик может свалиться прямо на голову и прошмыгнуть по ногам. Брр!

Картинно передергиваясь, девушка уходит, Лида бежит за ней, уговаривая помочь в поисках.

Аня докуривает и швыряет окурок в окно, закрывает раму. Она сегодня будет спать спокойно. Кому-кому, а ей точно не придет в голову переживать, что жирный Пончик вдруг решит пробежаться по ее кровати. Обе белые крысы теперь на своем месте. Осталось отправить туда же еще одну, темную.

Глава 20

— Как его зовут?

— Мистер Дарси.

Я поднимаю пушистого рыжего кота и разглядываю его морду. Какой симпатяга. Первый член Ванькиной семьи, которой встретил меня на пороге его квартиры. «Хороший знак», — сразу подумала я.

— Мамин любимчик, — добавляет Ванька, приближаясь к нам, треплет кота за холку.

— Такое прикольное имя. Твоя мама поклонница Джейн Остин?

— А? Кто это?

Я смеюсь и тискаю кота.

— Это писательница. Мистер Дарси — персонаж одного из ее романов. И сериал еще есть, с Колином Фёртом.

— Понятия не имею. Никогда не задумывался над именем кота.

Кот начинает вертеться, и я вынуждена его отпустить. Ванька принимает из моих рук куртку и вешает ее в нишу у входной двери. Все еще стоя на пороге, я понимаю, что квартира у него точно такая, как я представляла. Похожа на своего хозяина — Ваньку, имею в виду. Такая же светлая, красивая и обставлена со вкусом. Так же, как и рядом с ним, мне здесь сразу же становится спокойно. Ванька между тем выдает мне тапочки и устраивает маленькую экскурсию. Мистер Дарси следует за нами по пятам.

Из просторного коридора мы идем в гостиную — я восхищенно замираю на пороге. Здесь белая мебель, светло-серые стены, большая плазма на стене и даже электрический камин. На деревянном столике возле дивана — кувшин с ветками остролиста и плетеная корзиночка, наполненная шишками и новогодними шарами. В углу возле камина стоит наряженная елка — я обращаю внимание, что на ней только белые и серебристо-серые шарики разных размеров.

— Какой интересный интерьер, — бормочу я. — Вроде просто, но со вкусом. Это, типа, хюгге?

— Да, мать увлекается. В прошлой квартире, чтоб ты понимала, у нас все было по фэншую. Слоны, аромапалочки, какие-то трехлапые лягушки. Теперь вот Скандинавия. Боюсь представить, что будет в моде к нашему следующему переезду. Хоть бы стиль космической станции.

Я смеюсь, но на самом деле мне не очень весело.

— Вы что, собираетесь переезжать?

— Ну есть такая вероятность. У отца контракт летом заканчивается. Но я-то точно останусь. Институт же.

Он включает гирлянды на елке и на стене над камином и сам камин. Становится очень уютно, словно в доброй сказке. Даже не верится, что завтра этот уют будет нарушен пьющей и жрущей толпой. Только бы ничего не разрушить в этом домике муми-троллей.

Потом он ведет меня на кухню, по дороге взмахом руки указывая остальные комнаты:

— Там спальня родителей, это ванная. Здесь моя комната. Идем на кухню, что-нибудь перекусим.

Кухня просторная и удобная.

— Блин, вот такой остров — моя мечта! — кричу я, обегая огромный стол по периметру. Эти столы с встроенными раковинами и с парой барных стульев в комплекте рассчитаны, конечно, на очень большую кухню. Мы с матерью мечтали, что поставим такой, когда будем делать ремонт в нашем доме. Я мечтала о широком окне в своей комнате с низким подоконником, усыпанным подушками, мать — о новой кухонной мебели и искусственном прудике во дворе. Теперь я сплю за шкафом, а она крутит заслонки на заводе.

Я усаживаюсь на барный стульчик, пока Ванька достает из холодильника виноград, колбасу и сыр на деревянной тарелке.

— Я не хочу есть, — говорю я, разглядывая снедь.

— Да я тоже не особо. Может, выпьем?

— Чего именно?

— Вино вот есть хорошее.

— Давай.

Он снимает бокалы и разливает красное вино. Мы отпиваем по глотку.

— Слушай, насчет произошедшего…

— Вань, я вообще не хочу сейчас ничего обсуждать, правда. После такого адреналина я чувствую себя как выжатый лимон. Да еще рядом с тобой, в твоей квартире, в безопасности…

— Я тебя понял. Потом обсудим. Я сам все решу. Подумаю, как вычислить этого урода. Не переживай ни о чем.

Мы пьем вино и болтаем о завтрашнем дне. Ванька рассказывает о друзьях, которые будут отмечать вместе с нами, я жалуюсь на Ритку и ее приставучесть. Допив, он говорит, что положит меня в своей комнате, а сам уйдет в спальню родителей.

Когда я уже лежу в его постели и слушаю, как он убирает тарелки обратно в холодильник, потом проходит мимо моей двери — стараясь ступать осторожно, — возится в гостиной, а после уходит в другую комнату, я думаю: неужто это происходит со мной? Я что, правда сейчас лежу в комнате у Ваньки, того самого парня, который целых четыре месяца был для меня неприступной крепостью? Недостижимой мечтой, далекой, как звезда? Как все успело так измениться?

И самое главное — почему я не чувствую радости?

* * *

На новом месте, да еще и в такой необычной ситуации, я, разумеется, всю ночь проворочалась, толком не поспав. Едва забывшись под утро, просыпаюсь от маминого звонка.

Говорю с ней не больше минуты, заверяя, что все в порядке и что я обязательно загляну домой — поздравить ее с наступающим и забрать наряд для вечеринки.

В квартире тихо, видимо, Ванька еще спит. Мне становится неуютно, все же я в чужом доме — ни шага влево, ни шага вправо. На мгновение я даже жалею, что согласилась вчера ехать к нему. Потягивалась бы сейчас на своем диванчике да болтала с мамой, а потом пошла бы варить кофе с корицей.

Я осторожно прогуливаюсь до туалета, стараюсь как можно тише сделать свои дела. Возвращаюсь в комнату и осматриваюсь. Ванькина спальня самая скучная в доме. Тут прямо-таки спартанский минимализм: потолок, четыре стены, кровать, шкаф-купе и компьютерный стол. Над столом висит полка для книг — я пробегаю глазами корешки: от «Незнайки» до учебника под названием «Геоинформатика». Похоже, эта коллекция книг собиралась всю Ванькину жизнь. Усмехаюсь, увидев «Искусство войны».

Время почти восемь, наверное, не очень вежливо поднимать Ваньку с постели так рано в выходной день, да еще перед праздничной ночью.

Беру с полки «Незнайку» и снова ложусь в кровать. На истории с воздушным шаром меня начинает клонить в сон, и я закрываю книгу.

Просыпаюсь от прикосновения и испуганно вздрагиваю.

— Доброе утро, — шепчет Ванька и целует меня в губы.

Я сдержанно отвечаю на поцелуй и снова жалею, что нахожусь здесь, а не дома. Я чувствую себя не в своей тарелке. Правда, Ванька, словно почувствовав мое смущение, решил не размазывать эти нежности и бодро пригласил пить кофе и завтракать, потому что Макс ему уже обзвонился и надо ехать за фейерверком, да и Ритка там уже ждет не дождется, когда ее заберут.

Смотрю в телефон. Ритка и мне звонила. Время — десять утра. Да, тяжкий день меня ждет. Возможно, я даже не представляю насколько.

* * *

Помощница из Ритки хреновая. Как, блин, мы все успеем приготовить, да еще и вкусно, если у нее руки растут из задницы? За те полтора часа, что мы торчим на Ванькиной кухне, у меня было шесть фейспалмов и, кажется, один сердечный приступ. Она нарубила ингредиенты в оливье огромными кусками, умудрилась пережарить грибы, заявила, что не умеет чистить рыбу, яйца, которые она сварила в несоленой воде, лопнули, а манго для нашего козырного модного салата она порезала не слайсами, как было указано в рецепте, а кубиками.

Увидев эту манговую катастрофу, я на миг зажмуриваюсь, но решаю, что сегодня меня ничего не расстроит.

— Ладно, — говорю я. — Залог успешной стряпни — бокальчик вина во время приготовления оной. В этом вся прелесть новогодних праздников — можно начать бухать в любое время суток.

Ритка довольно хрюкает.

— Открывай пока бутылку.

Сама достаю телефон и пишу Ваньке, чтоб он купил еще манго. Они укатили с Максом «по делам», чтобы не путаться у нас под ногами. Завидую им. Катаются по городу и попивают кофеек, заезжают к друзьям, поздравляют, наверняка еще и пообедают где-нибудь в кафешке. А мне тут царить над свекольно-селедочным адом и выправлять косяки криворукой Ритки. Ладно, я обещала себе не расстраиваться.

Ванька отвечает, что купит. Отправляю поцелуй и присаживаюсь за стол.

Мы поднимаем бокалы за наступающий. Ритка добавляет, что этот Новый год уже самый классный из всех, что она праздновала. Нас тут же охватывает неловкость, и, думаю, мы одновременно вспоминаем про Аринку. Если бы она была жива, сейчас она, а не Ритка сидела бы передо мной с бокалом в руке. Я даже на секунду увидела ее — с кокетливо перевязанными волосами, возможно, в милом фартучке поверх джинсовых шорт, она бы взяла в руки руководство процессом, а я была бы исполнительницей. А потом похвалялась бы, что это она все так круто организовала и приготовила. Какая она хорошая хозяюшка. Мне тут же становится стыдно за свои мысли. Если бы на месте Ритки была сейчас Аринка, мы бы ржали без остановки, обменялись бы подарочками, пританцовывали под радио и веселились по полной.

Выпив по бокалу, возвращаемся к готовке.

— Так рада, что вчера в магазине к нам не подошел этот Суханкин! — говорит вдруг Ритка.

Я настораживаюсь, но не подаю вида. Чувствую себя охотничьей собакой, внезапно напавшей на след добычи.

— А что он? Ты знаешь его, что ли?

— Ну да, он же с детского сада, наверное, бегает за Аринкой. Ну то есть бегал теперь уже.

— И что, вы близко знакомы?

— Да не особо, Аринка же отшивала его все время. Смеялась, унижала. В общем, в своем стиле. Он, по-моему, на три или четыре года старше нас. Мы в седьмом классе учились, а он в выпускном, все Аринке шоколадки таскал. А она каждую перемену пряталась от него в туалете.

— Боялась?

— Да прям! Просто ржала над ним, динамила.

Ритка чистит картошку, а я думаю, какая интересная вырисовывается картина.

— Помню, приперся пьяный на наш выпускной. В школу. Он-то тогда уже в институте учился. И прямо посреди танцпола давай, короче, падать на колени и просить Аринку выйти за него замуж. Предложение, типа, делал. Аринка такая злая ходила!

Ритка смеется. Я стою к ней спиной, разрезая курицу на кусочки, и она, слава богам, не видит моего лица. Не знаю, какие эмоции проступили на моей физиономии, но явно не самые безмятежные. Друг семьи, значит. И ни слова о своей безответной любви. Вот почему он так рьяно взялся за «дело Аринки», как будто оно лично его касалось, причем больше чем вообще кого-либо.

— Кстати! У тебя же кольцо, которое он ей подарил!

Будь мы в сцене фильма, я бы сейчас отрубила себе палец вместо куриного крылышка. Но вместо этого я замираю, внутренне собравшись, точно кошка, почувствовавшая надвигающуюся свору псов. Но нет, можно расслабиться. Ритка схавает любую, даже самую нелепую, ложь.

— Так это Суханкин ей подарил?

— Да, оно, кажется, очень ценное. Вроде старинное, принадлежало еще чуть ли не Димкиной прабабке. Он его спер у матери и подарил Аринке. Там же, на выпускном. Аринка кольцо взяла, а Димку послала. Мол, это компенсация за то, что он ее опозорил. Димкина мать потом даже звонила Аринке и просила вернуть. Типа, семейная реликвия, все такое. Но Аринка сказала, что знать ничего не знает о кольце, она его не брала и, наверное, пьяный Суханкин его просто где-то посеял.

Ха-ха, классика. Прямо энциклопедический пример Аринкиного стиля.

— А у тебя-то оно как оказалось?

— Да как-то увидела у Аринки в ящике, примерила. Аринка дала поносить. Я даже не думала, что оно такое ценное.

Ага, с рубином-то величиной с пуговицу.

— Понятно. Странно, конечно, я думала, Аринка его давно продала.

Для меня странно другое. Что мешало Суханкину сказать, что он был влюблен в Аринку и что на моем пальце — его кольцо? Зачем он пытался прикинуться, что влюблен в меня? Чтоб подобраться поближе и продвинуться в своем расследовании? А Дашкин намек, что он любит ее и на все ради нее готов? Он тоже пудрит ей мозг? Но ей-то с какой целью? Или переключил свою детскую влюбленность на внешне похожий объект? Может, конечно, он все делает бескорыстно и действительно просто хочет помочь семье, которая для него не чужая.

— Только, Рит, не упоминай об этом кольце, ладно? Я как-нибудь подброшу его в Аринкину комнату, пусть там и остается. А Дашка, когда найдет, сама решит, что с ним делать.

Ага, верну, как же. Делать мне нечего — рисковать из-за кольца, шныряя тайком в Аринкиной комнате? Ну уж нет, подставляться не собираюсь. Пусть лежит где лежит — в коробке из-под обуви, вместе с пачкой долларов и блокнотом в черной обложке. В конце концов, Аринка сама его туда положила.

Глава 21

Когда все было приготовлено: салаты и закуски заняли место в гостиной на праздничном столе, и даже трижды переделанный коктейль из креветок вполне сносно разместился по креманкам, когда будущее горячее, разложенное на противне, ожидало своего часа в духовке; когда минули два часа дома — я приняла ванну, собралась, выпила бокал шампанского с мамой, развеселила ее оптимистичным тостом, в который сама не верила, и развеяла ее обиды на то, что в ее первый разводный Новый год я ухожу к друзьям; после того как были внесены последние штрихи в мой образ: спрей для тела с блестками — на плечи и декольте, крошечную заколку с блестящим камнем — в волосы, помаду «пряная вишня» — на припудренные губы; после того, как я познакомилась с остальной компанией и убедилась, что они адекватные и веселые ребята; после того, как часы пробили двенадцать и наша стряпня была оценена по высшему баллу, а Ванька не переставал сводить с меня восхищенного взгляда — после всего этого я наконец понимаю, что начинаю чувствовать вкус еды и шампанского и можно расслабиться.

Несмотря на то что нас всего-то семь человек, ведем мы себя довольно шумно. Снова втихаря разглядываю новоприбывших.

Их трое: два парня и девушка. К девке я сразу теряю интерес, она та, о ком мальчишки говорят «своя в доску», самый скучный типаж, смесь серой мыши и давалки, которая, как правило, никого из парней всерьез не интересует. Нашу зовут Лера, у нее крашенные перекисью волосы невнятной длины. Она не признает макияж и пришла встречать Новый год в джинсах и растянутом свитере. Свитер, правда, скоро был снят, и под ним обнаружилась грудь семиклассницы, обтянутая простой белой футболкой, без единого яркого пятна.

Даже Рита сегодня выглядит как настоящая звезда. Как и я, она в черном платье, но сплошь усеянном пайетками, переливающимися от каждого движения хозяйки. Волосы собраны, в пучке (ничего, что немного куцем) красуется искусственная черная роза. Ну прямо Кармен местного разлива. Образ роковой испанской красавицы дополняет яркий макияж и алая помада на губах.

Что касается «новеньких» парней, то они оба выглядят симпатично: подтянутые спортсмены в стильных шмотках. У одного, Игната, кажется, иногда даже мелькает интеллект в глазах, когда речь заходит о новинках кино и мероприятиях в Арслане (когда мы обсуждаем, как можно развлечься в остальные праздничные дни). Второй, Саша, сильно напоминает мне Макса — такой же гогот в ответ на пошловатые шутки, матерное словцо в каждом предложении и нагловатый взгляд, которым он порой окидывает меня и Ритку. Видимо, он считает, что это мы с ней — новенькие в их компании. Я смотрю на них и удивляюсь, что связывает всех этих людей и моего Ваньку. Он, может, и не блещет энциклопедическими знаниями, но на две головы выше их по воспитанию и жизненным принципам.

Тем не менее мне весело, непростой день позади, и можно спокойно попивать алкоголь, подпевать музыкальному каналу и смеяться над незамысловатыми шутками. После полуночи мы побежали во двор пускать салют, Ритку с Лерой повалили в снег, я грелась в Ванькиных объятиях. Половину фейерверков решено было оставить на два ночи — когда будет Новый год по Москве. Я удивилась этой странной традиции, но решила, что это правильно — так у нас будет какое-то разнообразие в течение ночи.

Теперь же я сижу рядом с Ванькой — он, как и положено хозяину, во главе стола, я — по правую руку. Ну и так удобней бегать на кухню. Время близится к часу, и я решаю, что пора разжигать духовку. Черед нашего простецкого горячего — курицы с картошкой. Встаю и иду в кухню. Открываю духовку, включаю огонь.

— Чё, думаешь, пора?

Ритка, естественно, прискакала следом. Она весь вечер трещит, что «мы готовили», «мы придумали», «мы закупали» и так далее. Я не против, потому что это правда. Но ее напор на сей факт уже породил ряд шуточек, что Ритка ждет награды, выпишет всем счет и так далее. Поскольку я часть этого ее «мы», то чувствую неловкость, хотя подколы звучат только в адрес Ритки.

— Давай вместе?

— Что вместе? Возьмем лучину и разведем огонь? Я уже включила. — Устанавливаю таймер, поворачиваюсь к шкафу и решаю захватить еще салфеток. Молча выхожу из кухни, Ритка прилипла сзади. Хватает меня за локоть и тормозит в полутемном коридоре.

— На-а-асть, ну не кидай меня!

Она виснет на мне, и я понимаю, что минут через сорок готова будет не только та курица, что в духовке.

— Слу-у-ушай, как тебе эта Лерка? Меня чёт бесит прям.

— Ты бы притормозила с алкашкой, Рит. А то праздник быстро закончится.

— Да не-е-е, я нормальная. Короче, она прям пялится на Макса, просто в открытую. Ну я ей сделаю рот наоборот, если еще раз посмотрит.

Только этого не хватало. Так хорошо сидим.

— Да не смотрит она на Макса, она, по-моему, вообще вроде как с Сашей. Успокойся, пожалуйста. Мы не для того весь день тут пахали, чтоб потом самим же испортить праздник! Тебе самой не жалко наших стараний?

— Вот именно! А она пришла на все готовенькое! Надо так и сказать! Пусть идет и хотя бы посуду помоет!

— Не вздумай. Может, тебе чаю сделать? Или лучше кофе?

В коридоре появляется Макс. Они ходят курить в подъезд, видимо, он туда и направляется.

— Что тут снова шушукаетесь? — спрашивает он, глядя на меня с неприязнью.

— Мне кажется, Ритке не помешает твоя забота!

Быстро скидываю довольную Ритку ему на руки и возвращаюсь в гостиную.

Как только я вхожу, Ванька поднимается из-за стола, берет меня за руку и выводит в коридор. Молча иду за ним в комнату, не особо понимая, что происходит. Закрыв дверь, он поворачивается ко мне с таинственной улыбкой.

— Настенька, я хочу поздравить тебя с Новым годом!

Я, все еще переживая за поведение пьяной Ритки, а точнее, за собственное спокойствие, не сразу понимаю, чего он хочет.

— Сейчас! — торжественно говорит он и достает из прикроватной тумбочки подарок в яркой оберточной бумаге с бантом — все как полагается. Я смущаюсь, потому что совершенно не подумала купить и для него что-нибудь.

— Но, Ваня, ты не должен был. У меня для тебя ничего нет.

— Ерунда! Я очень хотел сделать тебе подарок, вот и купил. Разворачивай!

Я с любопытством разрываю бумагу. Под ней — красивая деревянная шкатулка, сделанная под старину. Белая краска словно немного облупилась по краям, в центре — нежный рисунок пионов. Я восторженно вскрикиваю.

— Вау! Она просто чудесная! Я так мечтала о красивой шкатулке!

Целую его в щеку и продолжаю разглядывать подарок. Должно быть, ручная работа и стоит прилично.

— Надеюсь, мы в будущем заполним ее, — говорит он, и я слышу по голосу, как сильно он волнуется. Видимо, я должна воспринимать это как предложение серьезных и длительных отношений. Я улыбаюсь. Хорошо придумано.

— Так и сделаем, — отвечаю. — Спасибо.

Он целует меня и не отпускает — долго. Я оставляю шкатулку в комнате, так как, судя по всему, сегодня я тоже буду здесь спать. Когда мы наконец выходим, то сталкиваемся в коридоре с Риткой и Максом. Наверное, он водил ее в подъезд освежиться, но она, походу, покурила, отчего ее развезло еще больше.

Макс тащит Ваньку в сторону от меня, мол, надо пошептаться, Ритка топчется у порога, пытаясь снять ботинки и придерживаясь за стену, чтобы не упасть. Я возвращаюсь к гостям и сажусь на место.

Вскоре приходит и Ванька, но этих двоих с ним нет. Я смотрю на него вопросительно, он разводит руками. Игнат озвучивает мой вопрос:

— Где там Макс застрял?

Ванька не может сдержать улыбку:

— Макс с Ритой решили уединиться. Попросили выделить им комнату и не беспокоить.

— Ого, — гогочет Саша. — Эй, Макс! Герой-любовник! Мы с тобой, братан! Давай, не оплошай там!

Он орет на всю квартиру, и Макс с Риткой, естественно его слышат. Я чувствую жалость к Ритке. Если бы знала, попыталась бы этому помешать.

Между тем Игнат, Саша и Лера начинают дружно скандировать: «Давай, Макс! Давай, Макс!»

Я чувствую себя униженной, потому что волей-неволей я тоже связана и с Риткой, и с Максом, и со всем происходящим. Ванька, смущенно поглядывая на меня, с трудом их успокаивает.

— Зачем ты ему разрешил? — шепотом спрашиваю я, когда все наконец перестают орать дурацкую кричалку и начинают бурно обсуждать клип, что крутят по телику.

— А как я должен был запретить? — усмехается Ванька.

— Твоя квартира, ты хозяин. Если так приспичило, пусть хватает свою Ритку и везет в гостиницу или к себе домой. У нас тут что, дом терпимости? Мы тут едим, а они трахаются за стенкой… Очень весело!

— Ух, какая строгая! Ты такая милая, когда злишься!

Не могу сдержать улыбку:

— Ладно, мне-то какая разница.

Когда срабатывает таймер, я прошу Ваньку помочь мне достать противень и разложить все по тарелкам, но вместо него вызывается Лера. Успеваю поворчать на тему закостенелых стереотипов, но все-таки иду с ней.

Толку от Леры столько же, сколько и от поддатой Ритки. Прислонившись к одному из буфетов, она наблюдает, как я достаю горяченный лист, ставлю на плиту и начинаю с помощью вилки и лопатки раскладывать в две большие тарелки куски курицы и четвертинки картошки. Лера болтает всякую чушь о своем колледже и что она собиралась отмечать с одногруппниками, однако в последний момент они ее кинули, «представляешь, какие суки?». Прошу ее нарезать зелень, но она не может найти ее в холодильнике. Отправляю прибрать на столе перед горячим — хоть какая-то польза.

Я уже хватаю наполненные тарелки в каждую руку, как слышу из гостиной радостные вопли. Видимо, из комнаты вышли наши нетерпеливые влюбленные. Гоню мысли об Аринке. Если я сейчас уйду в эти дебри, то, наверное, просто убегу домой, подальше от этого стыда. Прямо так, с тарелками в руках.

Когда я захожу в зал, то Макс — ухмыляющийся и раскрасневшийся — уже сидит на своем месте. Ритка, наверное, приводит себя в порядок в ванной. Мне кажется, Макс бросает на меня вызывающий взгляд, да и вообще, он, по-моему, не прочь со мной поскандалить.

Стараюсь не вслушиваться в сальные шуточки Саши и Игната, ставлю тарелки на стол, по обе стороны от фруктовницы в центре. Не успеваю усесться, как в гостиной появляется Ритка.

— А вот и наша звезда! — орет Сашка. — Ребятки, вы как раз под горячее успели! Рит, садись, хватай бокал! Макс, ну как, хорошо прожарена?

Все гогочут, как гиены.

— Да я про курицу! — кричит Сашка, чувствуя себя, видимо, великим шутником.

Макс ржет. Я не решаюсь взглянуть на Ритку, предполагая, что она сгорает от стыда, но когда наконец поворачиваю голову, то вижу, что она хихикает — с показным смущением и откровенной сытостью. Как разбитная разведенка, которую коллега по цеху схватил за задницу с прибауткой на устах. И чего я парюсь из-за нее? На фиг вообще мы с ними общаемся? Пусть таскаются вдвоем, раз так влюблены друг в друга, у нас с Ванькой своя история. Мы не обязаны «дружить семьями».

— Мы эту тему теперь будем до утра обсуждать? — громко говорю я, даже не скрасив возмущение вежливой улыбкой.

— А ты хочешь, чтоб мы тебя обсуждали? — тут же вписывается в диалог Сашка.

— Осади, — говорит ему Ванька, бросив сердитый взгляд.

— Нет, ну а чё. Пусть тогда свою тему предложит!

Это заявление им тоже кажется смешной двусмысленностью и сопровождается хохотом. Я чувствую, что настроение испорчено, и хочу уехать домой. Ванька пытается отвлечь парней от скользкой темы и начинает разговор про последнюю игру, но Игнат отвечает вяло, а Сашка, вскочив со своего места, встает позади Макса с Риткой, обнимает их за плечи и говорит, как рад за них и что они просто молодцы — идеальная встреча Нового года.

— Как говорится, как Новый год встретишь…

— О, Макс, не знаю, пожалеть тебя или позавидовать!

Все ржут, и Ритка громче всех. Я хочу запустить в нее тарелкой. У меня болит голова, Ванька берет меня за руку и смотрит умоляюще, мол, ну ты чего, весело же! Я выдавливаю из себя улыбку.

— Нет, серьезно, Макс, так рад за тебя, дружище! Эта твоя белобрысая, Авзалова, она вообще ни о чем была. Шлюха какая-то…

Раньше, чем до моего сознания дошли его слова, раньше, чем все поняли, что этот придурок затронул тему, которую затрагивать не стоило, раньше, чем Саша вообще успел закончить это короткое предложение, Макс вскакивает и бьет прямо в лицо. Такой красивый, сильный удар. Сашка покачивается, но держится на ногах — ровно секунду до того, как второй удар Макса укладывает его на обе лопатки.

Лерка и Ритка начинают верещать, Игнат с Ванькой, свалив по дороге стулья, бросаются держать Макса. Я тоже встаю со своего места — скорее от внезапности происходящего, чем от желания что-либо предпринять. Сашка поднимается с помощью Леры, которая пытается запрокинуть ему голову, чтобы унять кровотечение из носа.

— Дай ему что-нибудь холодное! — кричит она мне с другого конца гостиной — того, где развернулась драка.

— Если только мое презрение! — отвечаю я, но она бросает на меня недоумевающий взгляд, сарказм до нее не доходит. Ничего, я могу повторить. А Макса обниму даже.

— Успокойся, братан, все, все! — Ванька отгораживает Макса от Сашки и остальных, упирается лбом в его голову и пытается убедить его успокоиться.

Мне внезапно хочется присесть и отведать картошки. Едва сдерживаю истерический смех, представив, какая будет реакция, если я так сделаю.

— А чё не так-то? — орет Сашка, пытаясь утереть разбитую рожу бумажными салфетками. — Все знают, кроме тебя, долбоящера, что она с кем только ни шлялась.

— Сань, закрой рот!

— И даже с деканом или замом его, я в душе не чаю! Все девки на их курсе только об этом и говорят, что она трахалась с ним в его кабинете, чтоб он ее на бюджет перевел! Да ее с Башни пнули за то, чтоб она не трепалась!

Так, пора положить этому конец.

— Ваня! — кричу я. — Короче, или они сейчас уходят, или я!

Выбегаю из гостиной и несусь в Ванькину комнату. Закрываю за собой дверь и остаюсь в темноте. Не могу не прислушиваться к тому, что происходит в гостиной. Слышу громкий возмущенный голос Леры, которая пытается оправдать Сашку. Что-то ворчит Игнат, ноющим голосом блеет Ритка. Слышу шаги и шарахаюсь от двери к окну. Типа я все это время созерцаю пейзаж. Дверь открывается, Ванька говорит:

— Они уходят. Лера с Сашкой. Надеюсь, ты не против, если Игнат останется?

— Пусть остается, — говорю я, едва поворачивая голову. — Я сейчас приду.

— Хорошо.

Я слышу, как закрывается дверь. Как продолжают возмущаться голоса, перемещаясь из гостиной в коридор.

— Да пофиг, пошли к моим девкам! — громко говорит Лера. — Мне эта кукла разряженная с самого начала не понравилась! Мы и сами не хотим тут оставаться. Макс вообще придурок!

— Лер, хватит уже, — это Ванька. Меня начинает бесить его миротворчество.

Наконец я слышу, как захлопнулась входная дверь. Включаю свет, достаю из саквояжа косметичку, из косметички — пудру, из пудры — пуховку. Провожу пуховкой по лицу несколькими короткими привычными жестами. Поправляю волосы.

Когда я возвращаюсь в гостиную, там только Ваня и Игнат, но судя по звукам, Ритка с Максом в ванной.

— Что они там делают? — спрашиваю я, подходя к столу и кивая в сторону коридора.

— Не знаю, Ритка сказала, что Максу полезно будет умыться. Она его с Саньком, может, перепутала, — усмехается Игнат, Ванька тоже посмеивается.

— Да, против Максова удара аргументов нет.

— Вообще, бьет как боженька.

Я начинаю собирать лишние тарелки, демонстрирую Ваньке разбитый бокал, он машет рукой, мол, ерунда.

— Тебе помочь? — любезно осведомляется Игнат. Видимо, боится отправиться вслед за товарищами.

— Не надо, спасибо. Механическая работа успокаивает.

— Все нормально? — спрашивает Ванька и берет меня за руку, когда я тянусь, чтобы убрать мятые салфетки у его тарелки.

— Да, — отвечаю я. Я и правда на удивление спокойна. После драки квартира кажется удивительно тихой, хочется погасить свет, сесть за прибранный стол и провести время в приятной беседе. — Давайте праздновать дальше. Серьезно, не хочу даже обсуждать произошедшее.

Они молчат, и я, не дожидаясь ответа, уношу стопку тарелок в кухню.

Но никакого спокойствия эта ночь нам так и не принесла. Не успеваю я сгрузить посуду в раковину, чтобы потом разложить в посудомойке, как слышу плач Ритки. Выбегаю из кухни — Ритка с Максом в коридоре, она хватает его за плечи, пытаясь развернуть к себе.

Макс разворачивается, но Ритке это не на руку — он с силой отталкивает ее, и она летит аж до противоположной стенки, где и оседает, как пыльный мешок.

— Да отвяжись ты от меня! Чё пристала? Не люблю я тебя, поняла? Чё ты ко мне лезешь? Иди вообще отсюда, чё ты ходишь за мной все время?

Ритка, даже не пытаясь встать на ноги, сидит у стены и хлопает глазами.

— Что еще? — Ванька с Игнатом, выйдя на шум в коридор, недоуменно смотрят на Макса.

— Да ниче! Достала, дура!

Он идет в гостиную, и я сквозь проход вижу, как он наливает виски в стакан из-под сока. Я подхожу к Ритке, ребята возвращаются к столу, я слышу, как они пытаются тихо расспросить Макса. После безуспешной попытки поднять Ритку с пола я присаживаюсь рядом.

— Что произошло?

— Не знаю, — всхлипывает она и заливается слезами. — Что-то он резко так… взорвался. Наорал на меня, что я достала его, что я к нему липну, как муха… все такое…

Ну понятно, вспомнил об Аринке, сорвался на Ритке за неимением другого козла отпущения под рукой.

— Не обращай внимания. Он успокоится — помиритесь.

Но не тут то было. Когда мы возвращаемся в гостиную, Макс продолжает орать, чтоб Ритка катилась отсюда и что он не хочет ее видеть. Мне становится ее жалко, но, когда я пытаюсь заступиться и урезонить Макса, он затыкает меня — с таким бешенством, что становится страшно. Несчастная Ритка в слезах начинает собираться.

— Мы не можем ее отпустить! — говорю я Ваньке. — Он ее сюда притащил, использовал, теперь выгоняет? Не нравится — пусть сам уходит!

— Ладно, это их дело. Она тебе не подруга, мне тоже. Пусть сами разбираются.

Ванька пытается сунуть Ритке деньги на такси, но она отказывается. Я прошу ее позвонить, когда будет дома. Ритка не отвечает, только всхлипывает и молча выходит за дверь.

Я чувствую, как устала. Мне хочется лечь, но я заставляю себя вернуться и выпить еще бокал шампанского. Хмурый Макс не произносит ни слова и глушит рюмку за рюмкой. Я смотрю на него с укором, но он не обращает на меня внимания. Пытаюсь прислушаться к болтовне Ваньки и Игната, но они обсуждают незнакомых мне людей из спортивной секции. Минут через двадцать Макс встает и заявляет, что поедет спать домой.

— Ты чё, совсем? Тебе ж отчим настучит по твоему смазливому пьяному личику! — говорит Игнат.

— Сам разберусь!

Ванька машет рукой Игнату, мол, пусть делает, что хочет. Тот кивает.

— Ну, сам смотри.

— Дружище, давай такси тебе вызову, — говорит Ванька, доставая из кармана телефон.

— «Дружище», — передразнивает Макс, кривя лицо. — Один у тебя теперь «дружище», а? — И кивает на меня. — Променял ты друзей, братан, на бабу. А они все — тва-а-а-а-ари!

— Так, ладно. — Ванька хватает его за плечи и подталкивает к коридору. — Потом поговорим. У тебя наличка есть?

Выходя из-за стола, Макс бросает на меня взгляд, полный ненависти. И я, видя, как в его глазах плещется это холодное бездонное чувство, вдруг понимаю: да он же совершенно трезвый.

Они выходят все трое, и я думаю: какая жалость. Вечер, которого я так ждала, к которому два дня готовилась, которым я должна подвести черту под прошлым и начать новую жизнь, закончился таким провалом. Прислушиваясь к возне и голосам в коридоре, я думаю, что не хочу больше ни есть, ни пить, ни поддерживать беседу. Хлопает дверь, возвращаются Ванька с Игнатом, и я говорю, что, пожалуй, пойду спать. Я бы даже уехала домой, но мне почему-то жаль Ваню. Наверное, это будет выглядеть грубо с моей стороны, да он и не виноват, что здесь собралась компания кретинов. Или виноват?

— Ну мы-то еще побухаем? — говорит ему Игнат. Ванька смотрит на меня.

— Да конечно! — отвечаю. — Без проблем.

— Побухаем. — Довольный Ванька расплывается в улыбке. — Что нам еще остается, братан? Ну и вечерина!

Они ржут, но мне не смешно. Выпив еще бокал, я отправляюсь спать, Ванька разбирает постель и стелет новые простыни. Укладывает меня, словно ребенка, говорит, что посидит немного с Игнатом и что ему не охота спать. Я понимаю, что он не должен мне потакать, но в глубине души немного разочарована. Все же мы впервые могли бы уснуть в одной кровати, в обнимку. Но я не показываю вида, соглашаясь. Он целует меня и просит прощения за испорченный вечер. Мне хочется обсудить все произошедшее, но я решаю его не задерживать, да и говорить мне сейчас лень. Обсудим завтра.

Он оставляет меня одну, закрывая дверь. Я смотрю на телефон — время половина третьего. Пожалуй, это худший Новый год в моей жизни. Засыпая, я успеваю подумать, что Ритка так и не позвонила — добралась ли она домой? Мелькает вялая мысль позвонить ей самой, но я уже практически сплю.

* * *

Я не зря вспоминала Ритку, потому что в этот момент сама Ритка вспоминала обо мне. Она думала о том, что напрасно не показала мне открытку. Глупую поздравительную открытку, которую она получила сегодня днем.

Ее сунули прямо в щель входной двери, запечатанную в конверт, никакого адреса, просто подпись крупными печатными буквами: РИТЕ. Если бы ее бросили в почтовый ящик, то вряд ли бы она дошла до адресата раньше десятого числа нового года, пока мать не полезла бы забирать квитанции. Видимо, отправитель не хотел рисковать. Поскольку Ритка весь день торчала со мной на Ванькиной кухне, конверт забрали родители и положили на стол в ее комнате. РИТА увидела его, когда приехала переодеваться к празднику. То, что в конверте открытка, было понятно и без вскрытия — просвечивала и прощупывалась. Ритка обрадовалась: может, Макс решил сделать сюрприз? Это, конечно, вряд ли — тут же подсказал здравый смысл, но все равно приятно, неважно от кого, даже если от соседской девчонки, которая набивается ей в подружки. Наверняка от нее.

Распечатав конверт, Ритка увидела довольно-таки странную открытку, поздравление на обложке гласило: «С праздником Великого Октября!», а вокруг красовались алые гвоздики.

На обороте так же печатными буквами было написано: «Эй, Рита-корыто! С праздником! Хочу поздравить лично, приходи в Башню на наше место, покурим. Сегодня ночью. АРИНА».

В первую секунду по коже пробежал озноб — от пальцев, держащих открытку, прямо до макушки. Казалось, эта открытка, как посох Деда Мороза из старой сказки, замораживает всех, кто к ней прикасается. Потом Ритке удалось взять себя в руки.

«Да нет, — убеждала она себя, — какой-то дебил решил пошутить. Кто-то, кто в курсе про Максима и считает меня предательницей». Может, Дашка? Она знала это обзывательство: Ритку так все детство дразнили всем двором. Рита-корыто. Потом, конечно, это прошло, ребята выросли, Ритка стала хоть и не красавицей, но вполне ничего себе — грудь, например, у нее первой из всех девочек в классе начала расти! Обидную дразнилку забыли. Все, кроме Аринки, которая иногда, когда бывала в особенно злом настроении, швыряла эту нехитрую рифму прямо в растерянное Риткино лицо и наслаждалась эффектом.

«Может, это сама Настя, — продолжала размышлять Ритка. — Кто знает, что у нее на уме. Иногда вроде милая, но в другую секунду уже смотрит пылающим взглядом, словно готова все тут разнести».

Так или иначе, Рита швырнула открытку в сумочку и взяла с собой на вечеринку. Она собиралась показать ее Максу или мне. Может, потребовать объяснений, может, просто поделиться и посоветоваться. Но напилась и забыла. Не придала значения, ведь ясно было — Аринка надежно заколочена в гробу и закопана в землю, она не автор этой писульки. А остальное мало ее волновало. И зря. Она не знала про другие записки — мне и Жене, она не знала, про фигуру в розовом пуховике и про ее улыбающуюся физиономию.

Как же я буду жалеть, что не рассказала ей об этом, не предупредила! Но мне даже в голову не пришло, что лже-Аринка уже выбрала следующую жертву.

После драки и грубых слов Макса пьяная Ритка ушла с праздника, залитая слезами. Вышла на улицу и попыталась вызвать такси. Но не тут-то было — новогодняя ночь, она и для таксистов праздничная. Оператор заявил, что ждать придется минут сорок. Ритка с грустью посмотрела на закрытую дверь подъезда и подумала, что зря поторопилась выйти на улицу. Торчать сорок минут на пятнадцатиградусном морозе, без шапки и в тонких колготках, — мало приятного. Можно, конечно, позвонить в домофон Ванькиной квартиры, но просить пустить ее в подъезд, чтобы погреться до приезда такси, — это, конечно, верх унижения. Пошли они все! Еще пожалеют. А Макс, свинья неблагодарная. Она учебу ради него забросила, чтоб быть рядом, а он…

Ритка быстро спустилась с крыльца и пошла в сторону проспекта. Если смотреть на вещи оптимистично, то идти до дома не так уж и далеко.

На морозном воздухе пьяный угар постепенно выветрился. Ритка шагала быстро. Подогревал гнев и подгоняла злость. На Макса, который не оценил ее стараний, воспринял все ее дары как должное, а теперь выбросил, как ненужную вещь! На этого придурочного Сашку, который своими тупыми шутками вывел Макса из себя. На Настю, всю из себя такую королеву в шикарном платье. Конечно, Ванька с нее пылинки сдувает! Даже Аринка бы ей сейчас позавидовала! Кстати об Аринке. Письмо же лежит в сумочке. Интересно, кто его написал.

Не чувствуя заледенелых коленей и стараясь обходить подальше толпы празднующего народа, Ритка минут через тридцать подошла-таки к родному району. За перекрестком уже высилась Башня, на парковке перед боулингом играла музыка — до Ритки донеслись звуки популярной песни. Даже в новогоднюю ночь кто-то приехал сюда тусоваться.

Риткин двор был уже рядом, но что-то потянуло ее на парковку.

«Я просто пройдусь и посмотрю на этот балкон, да гляну, кто там на парковке тусит. Может, кто из знакомых».

Но машин на парковке было всего две: старенькие отечественные «Лады» с покореженными крыльями и незнакомыми малолетками внутри. Ритка сбавила шаг и не спеша пересекла парковку. Кто-то из них поздравил ее с Новым годом, она пробормотала ответное поздравление. Глупо было перед ними разворачиваться и идти назад. Она дошла до восточной стены Башни, где все еще валялись в грязном снегу осколки Аринкиного алтаря. Ритка подошла ближе и зачем-то откопала плюшевого медведя. Руки тут же испачкались. Она бросила его обратно. Надписи и приклеенные фотки давно уже выцвели или улетели с порывами ветра. Грустное зрелище. Грустный конец.

Ритка подняла голову вверх, но последние этажи Башни терялись в темноте и рассмотреть «тот самый» балкон не представлялось возможным. Делать здесь было нечего, пора идти домой, хоть и неохота. Охота выпить. А дома — мама с папой перед теликом, слушают Пугачеву и пьют кислое домашнее вино собственного приготовления. Вновь проходить мимо пьяных малолеток на парковке ей не хотелось, и Ритка медленно пошла в обход Башни, думая, кому бы позвонить и напроситься в гости. Она перебирала в уме одногруппников и бывших одноклассников. Отметая один вариант за другим, она сделала полукруг и подходила к подъезду — единственному подъезду, ведущему в Башню. Ритка собиралась пройти мимо него и нырнуть во двор, пройти мимо задних дверей боулинга и оказаться наконец в своем дворе.

Она уже почти прошла мимо подъезда, как на крыльцо в свет лампы, висевшей над входом, вышел человек. Или нечеловек.

— Ну наконец-то пришла! Рита, Рита. А я уже заждалась.

При первых звуках голоса Ритку бросило в ужас. Это был тихий, грудной и чуть грубоватый голос — так девушка передразнивает парня, пытаясь показать, как он звучит. Ритка замерла на месте, как мышь перед гадюкой, разглядывая фигуру и не веря своим глазам.

Аринка.

Аринка, в своей неизменной светло-розовой куртке, перетянутой в талии широким поясом на кнопке. В капроновых колготках и черных сапогах-«сигаретках», как называли их мамины подружки-челночницы. Волосы рассыпаны по плечам, яркий макияж — Аринка! Но не совсем, словно бы карикатура на нее, словно бы Аринка, но ставшая чудовищем. Высоким, со вздувшимся лицом и оплывшей фигурой.

Ритку охватила паника. Вступить в разговор? Но это же бред — Аринка мертва и похоронена! Что она делает здесь? Что ей от Ритки надо?

— Поговорим? — насмешливым голосом так же тихо спрашивает между тем чудовищная Аринка. — Как будем парня-то делить?

И тогда она поняла. Аринка вернулась, чтобы мстить.

И Ритка бросилась бежать, но краем глаза увидела, что чудище бросилось тоже — параллельно с ней, наперехват, отрезая путь на парковку. Не разбирая дороги, спотыкаясь о мерзлые кочки, Ритке оставалось только одно — бежать вглубь дворов. Она слышала рядом грохот бегущих ног чудища — оно не отставало, Ритке казалось, что она буквально чувствует зловонное сладковатое дыхание.

Перелетев детскую площадку, Ритка достигла наконец дома — но, к несчастью, не своего. Она оглянулась и услышала какое-то копошение там, в черноте двора. Ритка бросилась бежать дальше, вдоль дома. В этот момент дверь первого подъезда распахнулась, и из него вышла группа людей — в шапках Санты, с бутылками шампанского в руках. Не помня себя от страха, Ритка рванула в щель закрывающейся двери и успела буквально в последнее мгновение. Люди, вышедшие из подъезда, даже ее не заметили.

Дрожа и пытаясь успокоить дыхание, Ритка поднялась на второй этаж и только потом сообразила, что ярко освещенный подъезд прекрасно просматривается с улицы. Она тут же бросилась на пол и забилась в угол, чтоб не попасться в квадрат окна.

Лихорадочно думая, что же ей делать и мечтая оказаться дома, она с облегчением вспомнила — есть же телефон! Родители — буквально через пару домов, в соседнем дворе! Она позвонит маме, чтобы они с папой пришли и забрали ее отсюда. Господи, только бы успели!

Но номера родителей не отвечали. Время приближалось к трем часам ночи, а они никогда — даже в Новый год! — не засиживались допоздна. Ритка предупредила, что будет ночевать у друзей, и наверняка они, не беспокоясь, отключили телефоны, чтобы безмятежно поспать в выходные.

Ничего не оставалось, кроме как пытаться дозвониться Насте. Они, конечно, далеко отсюда, но если приедут на машине, то точно успеют. Что успеют? Найти Ритку раньше чудища? От мысли, что сейчас скрипнет подъездная дверь, послышатся шаги и из мрака лестничного пролета покажется перекошенное лицо с жирной клоунской ухмылкой, Ритку охватил первобытный ужас.

Открылась дверь одной из квартир, и на площадку вышел мужик. Ритка в отчаянии решила просить о помощи.

— Извините, вы не можете мне помочь? — начала она, безуспешно пытаясь сдерживать слезы. — Посмотрите, пожалуйста, во дворе стоит девушка, блондинка в розовой куртке?

— Совсем уже допились, вот молодежь! — проворчал мужик и, покачиваясь, пошел наверх. Вскоре Ритка услышала, как он стучит в какую-то квартиру.

Оставалось одно — звонить Насте, и как можно скорее.

* * *

Я слышу, как прямо мне в уши щебечут птицы. Маленькие пичужки насвистывают прямо в лицо какую-то мелодию, одним им ведомую.

«Я что, блин, в мультике про Золушку?» — думаю возмущенно и пытаюсь отмахнуться от навязчивых птиц, но руки слишком тяжелые и не поднимаются. Наконец я просыпаюсь. Щебечет мой телефон. В комнате кромешный мрак, но из-под щели закрытой двери пробивается свет. Я смотрю на экран — Ритка. Понятно, добралась до дома и все хорошо. Решаю сбросить звонок и спать дальше, но рефлекторно провожу по экрану — ответить.

— Настя! Настя! — говорит трубка.

— Да?

— Пожалуйста, приезжайте за мной!

— Что?

— Я в подъезде!

— Ну так заходи…

— Нет, слушай, да проснись же!

— Ну что случилось? — заставляю себя сесть в кровати, чтоб окончательно проснуться

— Аринка… гонится за мной.

Сон растворяется, как морской туман под порывом ветра.

— Где ты?

— Она стояла у Башни. Вышла из подъезда. Я убежала и спряталась в каком-то доме! Она бежала за мной! Она чудовище, у нее лицо и тело распухли.

Знаю. Я вскакиваю с кровати и выхожу из комнаты, пока слушаю сбивчивый рассказ Ритки. Свет горит в гостиной, но мальчишек нет. Я заглядываю во вторую комнату, в кухню. Может, вышли покурить?

— Так, Рита. Этой твой родной район. Думай. В каком доме ты засела? Вспоминай, как бежала от Башни! Это же соседние дома!

— Я не знаю!

Я уже стою в прихожей и, прижимая телефон к уху, копаюсь в вещах, пытаясь найти свою шубку.

— Думай, Рита! Прошу тебя! Я ж не могу забегать в каждый подъезд!

— Тридцать пятый! Да, это, по ходу, тридцать пятый.

— Октября, 35?

— Да.

— Ладно. Сейчас приедем. Поднимись как можно выше. Если это существо появится — кричи, бей во все двери, зови на помощь. Ты ментам не звонила?

— С ума сошла? Что я им скажу? За мной гонится умершая подружка?

— Может, просто сказать, что за тобой кто-то гонится? Ты шла домой с вечеринки, и на тебя напали.

— Ерунда какая-то… может, мне показалось?

— Рита, все очень серьезно. Если увидишь ее еще раз — звони в полицию. Мы едем, но вдруг они успеют раньше. Ладно, мне надо Ваньку разбудить и одеться, некогда лясы точить!

— Не бросай меня, мне так страшно!

— Знаю, Рит, знаю. Все будет хорошо. Мы сейчас приедем.

Я кладу трубку и в отчаянии понимаю, что вру ей. Ваньки нет в квартире, я тут одна. Как я, к чертовой матери, сейчас приеду, интересно? Звоню Ваньке. Телефон пиликает на столе в гостиной, среди недоеденных салатов и грязных салфеток. Куда они могли деться? Надо что-то делать. Это все очень, очень серьезно. Я знаю, чем может кончиться встреча с этой лже-Аринкой. Ничем хорошим — спросите у Лебедевой.

В панике обежав еще раз квартиру, я сую ноги в сапоги. На мне пижама, поверх которой накинута норковая шубка. Сапоги, разумеется, на каблуках. Более нелепого вида я еще не имела. Выхожу в подъезд и плотно закрываю дверь квартиры. У меня нет ключей. Но плевать, Риткина жизнь важнее, чем добро Ванькиных родителей. По дороге пытаюсь дозвониться в такси, но номер все время занят. Выхожу на улицу. Морозный воздух мгновенно меня взбадривает. Выбегаю со двора и пытаюсь поймать машину. Время приближается к четырем утра, машин почти нет. Одна, затем другая проезжают мимо. Конечно, видок у меня еще тот. Знаю, что они думают — перепила! Наконец одна из тачек останавливается. Немного боюсь, но, приблизившись, вижу на дверцах шашечки и название службы такси. Прыгаю внутрь и понимаю, что я совершенно без денег.

Глава 22

— Хочешь сказать, он согласился довезти тебя бесплатно?

— Да.

— Такое бывает, что ли?

— Представьте себе. Я объяснила, что позвонила подруга и сказала, что ее кто-то преследует, она спряталась в подъезде и боится выйти, ждет помощи. Я пообещала, что потом переведу ему деньги на карту ну или позже привезу. Он согласился. Вы что, у него не спрашивали?

Время близится к утру — причем уже к астрономическому, наверное, сейчас около восьми. Я сижу в маленьком обшарпанном кабинете дежурного, все еще в пижаме, шуба лежит на соседнем стуле. Дежурный долго смотрит в свои бумажки (как будто там есть на что смотреть, можно подумать, целое дело собрал за эти несколько часов!) и поглядывает на меня каким-то хитрым взглядом. Впрочем, возможно, мне кажется. Он башкир, а у них, по-моему, выражение лица всегда такое — лисье.

— И что потом?

— Ну вы же знаете. Не успели мы. Даже до адреса не доехали. Я еще на светофоре увидела полицейские машины возле Башни.

Надеялась, конечно, до последнего. Вдруг просто пьяная драка. Или какой-то алкаш выпал из окна. Но не Ритка. Не с того балкона.

— Я сказала остановить возле боулинга и выбежала посмотреть. Ну и увидела… поняла, что случилось, в общем.

— Откуда знала, что это она? Может, он мог бы ее и в подъезде найти. Почему была так уверена, что именно она лежит возле этого дома?

— Потому что такое уже было. Два раза.

— И что? Ее что-то связывало с этими другими девушками?

Я чувствую, что вот-вот угожу в ловушку, но придумывать, как выпутаться из этой истории, уже не оставалось сил.

— Мы все были знакомы. Город маленький.

— Это да, — вздыхает дежурный. — И такое тут впервые.

Замолкает и что-то чиркает на листке бумаги.

— Она позвонила 02 и сказала, что за ней гонится призрак ее подруги. Что она имела в виду? Тебе она описала, кто ее преследовал?

Дура Ритка. Прости меня, Ритка, но ты дура. Из-за этого призрака они и подумали, что у тебя пьяный бред. И ехали лет сто. Смотрю на экран и вижу, что снова названивает Ванька. Что звонить-то? В курсе же, что я в ментовке.

— Да примерно то же самое, — отвечаю я. — Кто-то напугал ее. Около Кричащей Башни. Погнался за ней. Она мне не описывала.

Мозг скоро отключится, я уже не могу складывать слова в нормальные предложения.

— Ее родители говорят, что она не должна была возвращаться домой. Что она останется ночевать у подруги, а именно у тебя.

— Ну соврала она. Не у меня, а у парня из нашей компании. У которого мы отмечали Новый год.

— Так что же не осталась?

— Не знаю. Вдруг сказала, что хочет домой. Я думала, она уехала на такси и уже спит давно, пока она мне не позвонила.

— Лучшая подруга и не сказала, почему решила вдруг уйти с праздника? Ты что, не спросила даже, что случилось?

— Она мне не лучшая и не подруга. Мы просто знакомые, пару раз встречались в одной компании.

— А с кем она там дружила?

Вот ты и попалась, голубушка. Макс тебе этого не простит.

— Я не знаю. С другими ребятами, наверное.

— А почему она тебе тогда позвонила, и ты бросилась ее спасать?

— Не знаю. И у нее теперь не спросишь, верно?

— Это да. — Он снова вздыхает. — Кстати, а что ты делать-то собиралась? Или вдвоем от маньяка веселее отбиваться?

— Я думала, мы подъедем к подъезду, она выйдет, сразу сядет в машину, и такси увезет нас домой. К кому угодно, лишь бы в безопасное место.

— Понятно. Что ничего не понятно. На, прочитай и подпиши внизу: «С моих слов записано верно». Дата, подпись.

Он протягивает мне два исписанных листка. Я пробегаю их глазами и подписываю, как он сказал.

— Ладно, можешь идти. Доберешься? Уже трамваи ходят.

— Да мне тут не далеко.

Отделение полиции и правда находится в моем районе.

— Через день-два с тобой свяжется следователь, вызовет на допрос. Никуда из города не уезжай.

— Хорошо.

Я поднимаюсь и хватаю шубу. Направляюсь к выходу, когда он окликает меня:

— Нагаева!

— Что?

— Сочувствую по поводу твоей неподруги.

Я ничего не отвечаю и выхожу в узкий коридор. Оттуда — на улицу. Светает. Быстро пересекаю двор, выхожу в переулок, поворачиваю направо и едва ли не врезаюсь в машину Ваньки. Серебристая «Камри» притаилась в тесных двориках нашего «пролетарского» района как акула в деревенском пруду — такая же неуместная и опасная. Чувствуя себя персонажем шпионского фильма, я быстрым взглядом окидываю окрестности и сажусь внутрь. Рядом с Ванькой на переднем сиденье, упершись лбом в пивную банку, сидит Макс. Я знала заранее, что они приедут вместе, так что сразу сажусь назад.

— Ну что там? Что спрашивали? — Ванька сразу поворачивается ко мне. Макс тоже поднимает голову. Я думаю, что Ванька мог бы выйти из машины, обнять меня, спросить, как я, утешить, прижать к себе… Но вместо этого он, подергиваясь и неприкрыто нервничая, сразу атакует меня вопросами.

— Ну что, спрашивали, как все было.

— А ты что?

Макс включается в диалог:

— Про нас рассказала?

— Про кого это — про нас? — переспрашиваю я с невинным видом.

— Ну, меня, Ваньку — называла?

— Сказала, что были на квартире у друга, в компании. Конкретно имен пока не называла. Но думаю, дойдет и до этого. — Стараюсь отвечать спокойно, но голос звучит вызывающе. — А ты что, надеешься это скрыть?

— Ну как-то… по возможности. Короче как минимум про нашу ссору не говорим!

Звучит как приказ.

— С чего это?

— В смысле?

— Макс, опомнись. — Вызывающий тон уходит, когда я осознаю, насколько умнее и трезвее я оцениваю ситуацию по сравнению с ними обоими. — Ты вообще понимаешь, что происходит? Аринка мертва! Лебедева мертва! Пару часов назад Ритку убили! Рита, которая сидела вот тут на соседнем месте, — у-мер-ла, Макс! Кто-то убил ее, а ты думаешь, как жопу свою прикрыть? Тебя только это волнует? Нет уж, извини. Это серьезное дело. Серийных убийц очень сложно поймать, а уж остановить и подавно. И я не буду — как это? — чинить препятствия следствию.

— Что?

— Я не буду давать ложные показания, вот что!

— Ты дура?

— Эй, давай полегче, — чуть слышно встревает Ванька, но Макс не обращает на него внимания.

— Ты понимаешь, что про то, что я Аринкин парень, знали все? Дело заведут, меня первым под подозрение. Я уже фигули… фигурирую в ихней базе данных, в ментовской. Про то, что я был с Риткой — да и то, как сказать, был! — она там чё-то клеилась ко мне — никто, кроме нас, не знает. Если менты меня с Риткой свяжут, все, мне кранты!

— А ты не думаешь о том, что, может, я — следующая? Или какая-то другая девушка, которую ему удастся заманить? Твоя сестренка, например! Как ее? Лиза?

— При чем здесь она-то? — Его начинает потряхивать.

Я чувствую, как он приходит в бешенство — от бессилия, от того, что не может решить проблему как всегда — грубостью и кулаками. Забыв про усталость и про черноту вокруг, в которую погрузился мой мир с Аринкиной смертью, я прямо блаженствую, глядя сейчас на состояние Макса и на его попытки напрячь скудный мозг и как-то выкрутиться из ситуации.

— Я к тому, что это явно как-то с Авзаловой же связано. С нее началось, Женьку с Риткой она терпеть не могла. Короче, кто-то явно мочит ее врагов. — Он выдавливает жалкие смешки, но никто не поддерживает его тупой шутки.

— А ты не был ее врагом?

— Офигела, что ли?

— Насколько помню из твоего рассказа, ты избил ее незадолго до смерти.

— Давай еще про это иди расскажи! Дура!

— Так, короче, я не собираюсь это слушать… — передвигаюсь поближе к двери. Ванька останавливает меня, вцепившись в рукав.

— Тихо, всё, успокоились все!

Я замираю. Наконец-то он проснулся и вступился за меня. Ванька убирает руку, мимоходом погладив меня по плечу. Этот жест все еще магический. Он продолжает:

— Давайте придумаем, что ментам говорить будем. У нас должны быть общие показания, надо договориться. Может, они уже сегодня кого-то вызовут на допрос.

Я даже не сдерживаю вздоха разочарования, но Ваня ничего не замечает.

— Главное, меня с Риткой не связываем, — бурчит Макс.

— А как она тогда, интересно, оказалась у Ваньки дома? — Я не могу сдержать сарказм.

— Ну скажи, что она твоя подружка.

— Во-первых, с какой радости я должна врать, во-вторых, я уже сказала, что мы не подруги. Сейчас, на допросе.

— Да это ерунда, — Ванька смотрит на меня в зеркало заднего вида. — Это предварительный допрос, главный будет у следака, когда нас вызовут. Начнут с тебя, скорее всего.

— И там я тоже врать не буду, — отрезаю я и открываю дверь. — Короче, никого прикрывать я не собираюсь. Пока, мальчики.

Я выхожу и иду от машины куда глаза глядят. Внутренний компас пищит, что мой дом в другой стороне, но я не хочу обходить машину и гордо шагать перед ними — в пижамных штанах, заправленных в сапоги на каблуке, в шубке и со всклокоченными волосами.

Ванька все же выходит следом и бежит за мной.

— Подожди! Да стой, Настя!

— Ну что? — Останавливаюсь и поворачиваюсь.

— Я думал, ты ко мне поедешь?

— Я хочу домой. У тебя моя сумка, закинь как-нибудь, пожалуйста.

Он смотрит на меня, водя взглядом по моему лицу, и кажется очень грустным. Глаза будто сразу потускнели. Мне его жаль.

— Так. Понятно. Что это значит?

— Где ты был? Когда я проснулась, когда позвонила Ритка, где ты был?

— Успокойся…

— Твое любимое слово? Меня уже оно бесит! Ритку убили, как я могу успокоиться?! Где ты был?

Он начинает мяться и петлять взглядом.

— Да блин, когда ты легла, мне что-то так неудобно стало перед тобой. Ты у меня в гостях, вместе ночуем, а я тебя оставляю одну. Короче, я сказал Игнату, мол, давай закругляться. Ну он попросил меня отвезти его к знакомым на Муратова. Ну, он не хотел спать ложиться, естественно. Мне неудобно было, считай, и так его обломал. Поэтому повез.

— Пьяный?

— Да недалеко же… На Муратова. Через дворы можно доехать.

— А что тогда так долго ездил?

— Да пока за сигаретами, пока болтали уже возле их дома. Я уже и сам думал, когда, блин, он заткнется. Я переживал за тебя! Еще и телефон забыл. Да просто неудобно перед Игнатом было…

— Это что, твоя главная цель в жизни — сделать так, чтоб всем было удобно? А о своем удобстве ты не думаешь? Почему ты не можешь заткнуть Макса, когда он меня оскорбляет?

— Да он боится на самом деле, вот и психует… Его можно понять…

— Почему ты не мог отправить Игната пешком и остаться со мной? Ритка позвонила, и мы сразу бы рванули туда и успели бы ее забрать! И сейчас сидели бы дома, пили кофе и смеялись бы над всем произошедшим!

Я начинаю плакать.

— Ну, Насть…

— Хватит! Я хочу домой. Я очень устала.

Я снова пытаюсь уйти, но он останавливает меня, хватая за руки. Он выглядит растерянным, и мне вдруг становится смешно. Напоминает Макса с его злостью от бессилия. Тоже не понимает, что происходит: вроде и по плечу похлопал, и успокоиться предложил, а я все не таю и не падаю к нему в объятия.

— Давай отвезу тебя!

— Не надо! Мне надоело выдерживать наезды Макса. И его оскорбления. И что ты его защищаешь все время? Зачем тебе такой друг?

— Ты несправедлива. Ты же знаешь, что он перенес. Он любил Аринку. Он просто не мог сделать ей ничего плохого, да и другим этим девчонкам тоже. Он этого не делал.

— А по-моему, вполне мог. Он агрессивный, тупой и закомплексованный — опасное сочетание! Я, наоборот, как раз таки и думаю: а может, это он? Где он шарахался ночью? Неужели реально пошел домой и лег спать? Если так — ему нечего бояться! Родители обеспечат ему алиби!

— В том-то и дело…

— Ну я так и знала! И ты еще говоришь мне, что он ни при чем? Он поругался с Аринкой — Аринка упала с Башни, он поругался с Риткой — Ритка упала с Башни! Может, он и Женечку в ту ночь видел?

— Он поперся на городскую елку, пил там водку с какой-то левой компанией. До сих пор пьяный сидит. Поэтому и злой такой. А в ночь Женечки он же с нами был. Ты забыла?

Я вспоминаю холодный, пронизывающий взгляд Макса и думаю, что ни фига он не пьяный! Только вот почему Ванька этого не видит?

— Я повторю то, что сказала в машине: я не собираюсь прикрывать Максов зад. Он того не стоит. И если хочешь дальше со мной общаться, то приезжай, пожалуйста, без него.

Увернувшись от его попытки снова остановить меня, я чуть ли не бегом бросаюсь прочь от Ваньки и от его серебряной рыбины-машины. Сворачиваю за угол, обхожу дом и уже по внешней стороне улицы добегаю до своего двора. Несмотря на всю мою ненависть к этому месту, я чувствую облегчение.

* * *

Мой ключ от дома остался в сумке, которая, в свою очередь, осталась у Ваньки, и мне приходится трезвонить в дверь минут пять, прежде чем мать открыла.

— Господи, Настя! Ты чего? Что с тобой? Что случилось?

Вид у матери не лучше моего — так и знала: пила до утра с соседкой. Вкратце рассказываю, что случилось, и пытаюсь отправить ее спать. Но матери, естественно, теперь не до сна.

— Насть, ты знаешь, что происходит? Это ведь уже третья девочка за последние — сколько? — пару недель? Полиции в этом захолустье до сих пор не завелось, что ли?

— Да завелось, завелось. Про Аринку думали, что это самоубийство, про Лебедеву — самоубийство плюс совпадение, но Риткину смерть уже так не отмаркируешь. Она успела позвонить в полицию и сказать, что кто-то ее преследует. Теперь, наверное, все объединят в одно дело.

— И со всеми ними связана ты! Ну замечательно!

— Ну что поделать, мам? — Начинает слегка раздражать ее квохтанье. Возможно, потому, что оно отражает мое собственное состояние: хочется бухтеть и возмущаться, надеясь, что все образуется само собой. — Поверь уж, я не нарочно!

На кухне я обнаруживаю завалы грязной посуды, остатки салатов и пельменей, увязших в застывшем жиру, надкушенные бутерброды и заветренные яблочные дольки. Среди этого продуктового хаоса мать находит почти полную рюмку.

— Ну что. Пусть земля ей будет пухом. Как ее? Рита?

Опрокидывает и уходит в комнату. Я слышу, как скрипит тахта. Тем лучше. Мне нужно подумать, а механическая работа тому способствует. Закрываю дверь, открываю кран и берусь за первую тарелку. Однако мне не дают сосредоточиться. Брякает телефон — сообщение от Ваньки.

«Давай хотя бы скажем, что он остался спать дома и никуда не уходил».

Они не успокоятся. Я набираю ответ: «Ты не думаешь, что вести переписку на такие темы опасно?» Отправляю. Через пару секунд поступает звонок от Ваньки.

— Привет. Ты добралась?

Надо же, какая забота. Спасибо и на этом.

— Да.

— Слушай, тут Макс в панике. Ему родители Ритки звонили. Они в курсе, что она с ним типа мутила. Она все маме рассказывала, что они вроде как вместе. Да и телефон ее у ментов, там стопудово есть переписки и звонки.

Ну отлично! Хоть Риткин телефон на месте, вот бы она еще вела дневник!

— А что родители-то хотели? Наезжали?

— Ну пока нет, просто спрашивали, мол, как так получилось, что она оказалась возле Башни. Макс сказал, что она обиделась на него и ушла. И что ты лучше знаешь, потому что она тебе потом звонила.

Вот тварь. Я усмехаюсь.

— То есть он меня подставляет, а я должна его прикрывать? Слушай, закроем тему. Я расскажу ментам все так, как было. И хватит меня донимать.

В трубке молчание.

— Кстати, когда я могу забрать вещи? Мне нужны ключи от квартиры, зарядка, да и остальное тоже пригодится.

— Давай завезу. Заодно хоть поговорим нормально. Наедине.

— Ладно. Только вечером. Сейчас отдохнуть хочу.

— Да, мне тоже надо.

— Ну до вечера.

— Так что передать Максу?

— Уф! — Я раздраженно вздыхаю и кладу трубку. Возвращаюсь к посуде, но собрать мысли в кучу не получается. Постоянно возвращаюсь к прокручиванию событий этой странной и страшной ночи, вспоминаю, как подъехали с таксистом к Башне, возле которой уже стояли две полицейские машины, взрывающие ночь своими мигалками, и небольшая кучка народу. Как я выбежала чуть ли не на ходу. Полицейский задержал меня, но я успела увидеть Ритку, лежащую вниз лицом, и как неестественно раскинуты ее ноги в колготках и платье задралось — и никто не удосужится одернуть! И волосы разметались по снегу — какие длинные… И только потом до меня доходит, что это не волосы. Это расползлась по снегу кровь — от Риткиной головы и все дальше, дальше.

Я сбивчиво объясняю полицейским, кто такая Ритка, и кто я такая, и что Ритку кто-то преследовал, нужно срочно обыскать окрестности. Они сажают меня в свою машину и вскоре увозят в участок. Где жду вместе с таксистом, пока дежурный следователь нас допросит — сначала его, потом меня.

Посуда почти домыта, остатки еды бережно разложены по контейнерам и убраны в холодильник, а никаких здравых мыслей о том, что делать дальше, в голову так и не пришло. Время половина одиннадцатого, и я решаю написать Диляре. Она единственный человек, с которым я могу говорить откровенно. И потом, если началось расследование, ее оно тоже коснется. Как лучшую подругу Лебедевой. Тут я вспоминаю про Радмира. Ему тоже нужно сообщить. Полиция наверняка возьмет распечатку звонков с Аринкиного телефона или что-то в этом роде.

К моему удивлению, Диля тут же отвечает, что согласна встретиться, и предлагает кафе в заброшенном парке. То самое, Summertime, где работает Ключница. Диля говорит, что это единственное кафе, которое точно работает утром первого января.

Мы договариваемся встретиться через час.

Глава 23

После душа и кофе мне значительно лучше. Я не спала всю ночь, но сна по-прежнему ни в одном глазу. Выхожу из подъезда и иду вдоль двора, радуясь, что я наконец-то в удобном наряде. Черные джинсы, парка, под паркой — мягкий свитер плюс ботинки на плоской подошве, волосы высушены и собраны в пучок. Я без шапки, но ее с успехом заменяет капюшон. Я уже опаздываю, поэтому иду быстро.

Улица пустынна, и я довольно скоро оказываюсь сначала на Ленина, а потом и перед воротами парка. Они закрыты, но замка нет. Я приоткрываю одну из створок и проскальзываю внутрь. Свежие следы на припорошенной снегом плитке говорят, что я тут не единственная посетительница. И слава богу. Хоть я здесь уже была, но это место по-прежнему пугает и тревожит меня.

Кафе выглядит уютным — особенно снаружи, когда бредешь по заброшенному парку и стараешься не смотреть на скелеты американских горок и карусели, замершие навеки. Так и кажется, что вот-вот среди деревьев мелькнет призрак жонглирующего клоуна или малыша с воздушным шариком. Или блондинки в розовой куртке. А на окнах кафе мигают гирлянды — видимо, украсили к праздникам, и над дверью, как и в прошлый раз, горит фонарь, хотя на улице еще светло. Кто хозяин этого заведения? Почему оно продолжает работать посреди заброшенного парка? Вопросы, ответы на которые я вряд ли получу.

Я подхожу к двери, и внезапно она открывается передо мной, да так резко и неожиданно, что я едва не получаю по носу тяжелой створкой, обитой железом. В проеме, чуть не налетев на меня, замирает девчонка. Я ее знаю. Аня Цуркан, учится в нашем институте на первом курсе, только на другом факультете. Банковское дело. Мы знакомы, но я очень давно ее не видела. И была бы рада не увидеть ее больше никогда. Она и то, что с ней случилось по нашей с Аринкой вине, — наша главная тайна и самая большая проблема.

Я только успеваю подумать: «Что она здесь делает?», как замечаю, что Аня прячет в карман маленький ключик на цепочке. Точно такой же, как был у Аринки. Тот, что я обменяла на коробку с ее секретами.

Аня смотрит на меня с вызывающим презрением, так, что я вынуждена отвести глаза. Она выходит, слегка, но явно специально, задев меня плечом, и идет в сторону ворот. Я вхожу в кафе, погруженная в свои мысли. Значит, Цуркан решила доверить Ключнице свой секрет? Как интересно. Даже страшно. Ее высокомерный взгляд мне не понравился.

Диля уже ждет меня. Она сидит за столиком в глубине — недалеко от барной стойки. Кроме нее, в кафе из посетителей стайка молодежи — студенты колледжа или старшеклассники — заняли стол в центре, пьют кофе.

Я сажусь напротив Дили, бросив взгляд на бар. Ключница на месте, стоит за стойкой, завернувшись в темно-синий шерстяной платок, что-то пишет в толстом блокноте. Ведет запись маленьких ключиков и их хранителей? Записано ли там, что они оставляют взамен ключика? Вот бы посмотреть!

— Эй, ты тут? — Диля машет перед моим лицом ладонью. — С Новым годом! Как отметили?

— Ужасно, — говорю я и быстро рассказываю, что произошло. Диля вскрикивает, услышав о Ритке, но тут же берет себя в руки.

— Значит, будет расследование, — медленно говорит она, когда я замолкаю.

— Да, будет. И я хочу узнать твое мнение — говорить мне про записки, бусы и про то, что я видела этот так называемый призрак?

Диля скрывает лицо в ладонях, трет пальцами лоб — так отчаянно, словно надеется вызвать оттуда, из головы, волшебного джинна, который с помощью трех желаний решит все проблемы.

— Не знаю, наверное, да. Мы же не хотим быть следующими. Может, менты найдут этого урода. Если они свяжут все смерти, то получается, у нас тут настоящий маньяк. А это уже серьезно. Слушай, но кто это может быть? И почему именно наши девки? Ладно — Аринка с Женей одного типажа, но эта твоя Ритка? Она же вообще — как это? Другого уровня. Да и внешности. Я ее видела на парковке в вашей компании. Когда еще Женька к тебе подходила.

Я вспоминаю про дохлую крысу, и платье, горящее у меня во дворе, и про размалеванную физиономию лже-Аринки и решаю рассказать Диле и об этом. Когда я заканчиваю, на ней просто лица нет.

— Ой, хреновые у нас дела, — потрясенно резюмирует она. — Не вздумай ходить к этой Башне. Никому не верь, ни на какие записки не ведись. Лучше вообще не выходи из дома! Это платье — как предупреждение! Он, этот псих, тебя приметил! И да, я считаю, надо все-все рассказать полиции. Пусть ищут. Может, к тебе приставят охрану?

Я усмехаюсь. Очень вряд ли, мы все же не в американском сериале про добрых копов.

— А Ритка-то не получала записок?

— Не знаю, — говорю я. — Мне она ничего не сказала.

Мы молчим некоторое время.

— Как там Радмир? — спрашиваю я не в тему. Хотя может быть, очень даже в тему?

Диля пожимает плечами:

— Я его не видела с Женькиных похорон.

— Если будет расследование, его имя тоже всплывет. Они могут взять распечатку звонков.

— Да, но с Риткой-то он не связан. Надеюсь, у него есть алиби. Надо его предупредить.

Я порываюсь сказать ей, что сама с ним поговорю и пусть она скажет, как с ним связаться, но в последний момент передумываю. Может, я пока не готова к разговору.

— Да, предупреди. И передай от меня привет.

Диля говорит, что ей пора. Мы доходим вместе до ворот парка, она предлагает меня подвезти, но я отказываюсь. Мне хочется проветрить голову. По дороге домой мне приходит одна авантюрная мысль.

Мать все еще спит, так что я тихонько, даже не раздеваясь, иду за шкаф и достаю из-под дивана Аринкину коробку. Медленно, стараясь не шуршать, разворачиваю пакет с долларами и сую в карман пару полтинников. Сто баксов на рубли это около семи тысяч, неплохая сумма, но все-таки добавляю еще купюру.

Выхожу из квартиры и бегу обратно в парк.

В кафе по-прежнему пьют кофе студенты. Даже Дилькина чайная чашка все еще стоит на столике, за которым мы сидели. Нервничая, с колотящимся сердцем, подхожу к барной стойке. Ключница откладывает книгу, встает и смотрит на меня, подняв брови, — вежливо и отчужденно.

— Да?

— Хочу купить у вас кое-что. — От волнения мой голос осип, и я прокашливаюсь.

— Что я могу вам предложить? Чай, кофе? Ром с колой?

— Секрет, который оставила вам на хранение Анна Цуркан. Она вышла из кафе примерно час назад.

Я кладу на барную стойку две купюры по пятьдесят долларов. Пара мордастых Грантов уставилась на Ключницу, словно обещая массу приятных покупок и удовольствия.

Она улыбается мне — по-доброму и даже весело.

— Боюсь, это так не работает.

— А если вот так — заработает?

Добавляю еще одного генерала-янки.

— И даже так — нет.

Честно говоря, я не особо надеялась.

— Значит, меняете только на ключ? И неважно, кто его принес?

— Неважно, — подтверждает она. — Это как в банке — знаешь пароль от ячейки, можешь открывать. Даже если ячейка тебе и не принадлежит.

— Понятно. Вы помните, я уже приходила к вам с таким ключиком?

— Помню. Ты — подруга Арины Авзаловой.

— Вы ее знаете?

— Ее трудно не знать, — улыбается она. — Яркая девушка. Жаль, что так вышло.

— Да, — повторяю я. — Жаль. Вы можете сказать, когда она оставила ту коробку?

— Она давно ее тут держала. Несколько месяцев. Периодически приходила, брала на время, видимо, докладывала туда что-то. Даже не выносила из кафе. И снова отдавала.

— И когда она была в последний раз? Можно узнать?

— Думаю, можно, — кивает Ключница и открывает блокнот. Листает какое-то время и говорит: — 21 декабря, в субботу. Это же накануне ее смерти, да?

Я киваю. Видимо, Аринка пополняла свой денежный мешок. От кого она получила бабло накануне своей смерти?

* * *

Пора уже рассказать до конца о той моей авантюре, в которую я втянула Радмира. По-моему, единственный раз в жизни Аринки обдурили ее, а не она. Началось все, когда я поняла: Аринка положила глаз на Ваню. Того Ваню, который вот уже второй месяц был моим самым приятным снотворным — стоило положить голову на подушку и начать мечтать о нем, как все мои волнения и горечь отступали. Предательство отца, чувство вины, развод, переезд — эти четыре всадника моего личного апокалипсиса с появлением Ваньки тускнели и отступали. В конце туннеля брезжил свет, и сквозь него проступал Ванькин силуэт.

Мне казалось, что и я ему нравлюсь. Эта роза, его слова в клубе, что он надеялся встретить меня, его внимательные и ласковые глаза, следящие за моими движениями. Даже если отбросить пустые надежды, пока он просто рядом, где-то существует, мне уже не так больно и плохо.

Ванька был хорошим другом Максу и не знал, что своей скромностью застраховал себя от Аринкиных щупалец. Как только она увидела его тачку, собрала инфу и поняла, что Ванька на самом деле собой представляет, она сразу поставила цель забрать его себе.

Видеть его Аринкиным парнем было бы выше моих сил. Я сразу поняла это, как только представила на секунду. Я пыталась отговорить ее, убеждая, что он не очень симпатичный, да и давно потерялся в тени Макса, что он слишком правильный и никогда не предаст друга, начав встречаться с его бывшей девушкой. Аринка только смеялась:

— Ой, Сластена, как ты плохо знаешь парней! А меня еще хуже. За каждым успешным мужчиной стоит мудрая женщина. Выведу я его из тени Макса! Рядом с королевой любой пастух — король!

— Но как ты собираешься замутить с ним? Ты ж еще с Максом не рассталась?

— Да, вот здесь придется подумать. Как сделать так, чтобы Макс сам спровоцировал расставание, да еще и чтобы я осталась вся в белом, а он выглядел как козел?

— Даже после этого Ванька на тебя не посмотрит! — выпалила я, не сдержавшись. Аринка бросила на меня пронизывающий взгляд, подержала меня пару секунд на прицеле и ответила:

— Еще увидим!

Но проходили недели, подошел к концу ноябрь, а Аринка все еще не предпринимала никаких серьезных действий — Макс по-прежнему считался ее парнем и ревновал к каждому столбу, а Ванька все еще оставался единственным светлым лучиком из моей мечты.

Все изменилось в тот день, когда в торговом центре, покупая Аринке платье на новогоднюю вечеринку, мы встретились с Максом и Ваней, а затем — с Радмиром и Женечкой. Попрощавшись с мальчишками, мы пошли в пивнуху недалеко от моего дома. И там она поделилась своими мыслями.

— Все, пора с этим заканчивать.

Аринка схватила свою бутылку и сделала пару больших глотков.

Видимо, под «этим» она имеет в виду Макса.

Я наливаю пиво в бокал и молча слушаю. В такие моменты, когда внутри Аринки бурлит ярость, лучше подождать, пусть осядет.

— Да, красавчик, да, перспективный спортсмен, но на капитане молодежной сборной Арслана его карьере придет капут.

Аринка долго сопоставляла многочисленные минусы и промахи Макса с его негустыми плюсами и достижениями.

— Вот то ли дело Ванька, — продолжала она совсем другим тоном.

Я напряглась, сделала пару глотков, чтобы спрятать чувства, которые могли выплеснуться через взгляд или дернувшиеся губы.

— Как ты думаешь, может он себе позволить подарить девушке такой же букет, как у этой твари Лебедевой?

— Не знаю, — честно ответила я. — Так-то Ванька такой же безработный студент, как и Макс. А этот Женькин хахаль явно уж сам зарабатывает.

Или тянет бабло из нашего общего папаши.

— Однако этот «такой же безработный, как и Макс» ездит на «Камри». Совсем не как Макс.

— Ну купили ему родители машину. Это не значит, что они будут давать ему деньги и на твои капризы тоже.

— Я не пойму, ты на чьей стороне?

Всегда, когда я не поддерживаю — с восторженным придыханием! — ее идеи, Аринка переходит в наступление.

Я пожала плечами:

— На стороне здравого смысла. Я не хочу, чтоб ты осталась у разбитого корыта.

Сделай вид, что ты заботишься исключительно об интересе Аринки — и милостивая улыбка в твой адрес обеспечена.

— Не переживай, разбитое корыто — не мой фасон. В общем, надо избавляться от Макса как можно скорее. Хочу Новый год встречать не просто в Ванькиной квартире, но и в качестве ее хозяйки! И вот что я придумала.

Она сделала еще глоток, отставила бутылку и перегнулась через стол. Я инстинктивно подалась навстречу. Аринкины глаза горели таким ярким пламенем, что я понимала: она считает свою идею гениальной и беспроигрышной.

— Нам нужно сделать так, чтоб мы с Максом расстались — громко, по весомой причине и, главное, чтобы я осталась невинной и благородной. Так?

— Так, так. Что дальше-то?

— Ну вот. Сначала я думала подключить эту Эмку. Ну, помнишь, художницу, что портрет нарисовала? Думала, может, поговорить с ней, пусть соблазнит Макса, пригласит на свидание, а тут я нагряну, спалю их и — вуаля! — Макс, ты предатель, между нами все кончено.

— Думаешь, Эмка на это поведется?

— Вот, Сластена, зришь в корень. Думаю, не поведется. Из Эмки та еще роковая соблазнительница. — Аринка скривила лицо и рассмеялась. — К тому же это может занять много времени. Я начала думать и вдруг поняла, что у меня есть самая замечательная, невероятно красивая, — Аринка начала лукаво улыбаться, и чем шире становилась эта улыбка, тем больше мрачнело мое лицо, — а главное, преданная! — подруга.

Многозначительная пауза дала мне возможность до конца осмыслить суть ее идеи. Я рассмеялась — прямо от души, легко и задорно. Аринка — тоже. Она, видимо, думала, что я своим смехом поддержала ее коварный план. Отсмеявшись и запив веселье пивом, я ответила:

— Ты с ума сошла? Как ты себе это представляешь?

— Да легко! На той неделе мои уезжают к родственникам в Кумер, позовем народ, устроим пьянку. Ты сделаешь вид, что по пьяни не удержалась и открыла Максу сердце, повиснешь на нем в темном уголке, начнете целоваться, тут захожу я — ну дальше скандал, развод и девичья фамилия. И главное — будут свидетели, и сам Ванька в их числе.

— Супер. А на меня Макс, значит, поведется?

— Поведется! Я тебе не рассказывала? Они же оба — и Макс, и Ванька — сначала на тебя запали. Ну тогда, в сентябре, когда мы только познакомились. Мне Макс сам рассказывал. Они оба. Я даже психанула немного.

Что?

— Что?

— Ну да. — Аринка развела руками, мол, сама не понимает, как такое возможно. — Мол, ты вся такая грустная и загадочная, прямо незнакомка из стихотворения Блока. Зацепила их твоя таинственность.

— Это Макс говорил? — Я начала нервно хихикать. — Про Блоковскую «Незнакомку»?

— Нет, Ванька. Мы втроем в кафе сидели, они что-то вспомнили про тебя, ну и рассказали. Так что Макс поведется. — Аринка многозначительно подняла брови. — Его зацепит, что всем недоступная Настя Нагаева таки сломалась об него. Я прямо уверена.

«И шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука», — процитировала я про себя. То, что Ванька запал на меня, просто поражало. Завораживало. Я представляла подобное только в самых смелых своих мечтах.

— Когда это было? — спросила я, все еще думая об услышанном.

— Давно. Может, месяц назад.

— И что, потом очарование прошло? — Я попыталась изобразить усмешку, мол, мне все равно, просто любопытно. Но Аринку в таких делах не проведешь. Она смотрела на меня с жалостливой, но искренней полуулыбкой.

— Типа того, — ответила она. — Загадки интересно разгадывать, когда отгадка есть. А тебя хрен раскусишь. Слишком сложно. Ну, они другими словами сказали, конечно. Типа, ты всегда хмурая, не умеешь флиртовать, не смеешься, не разговариваешь.

И они переключились на Аринку — флиртующую и веселую. По крайней мере, Макс. А Ванька? Может, он не сдается?

— Короче, к делу! — Аринка стукнула ладонью по столу. — Провернем? Воспринимай это как игру! Представь, что ты актриса в спектакле!

— Нет! Не буду я этого делать! Ты порвешь с Максом — ладно, а что со мной? Тоже перестанем дружить?

— Ну вот еще! Я с тобой помирюсь, скажу, что прощаю тебя, ты была пьяна, влюблена… А вот Максу прощения нет, решил воспользоваться поддатой бабенкой, тем более моей лучшей подругой! Ну в таком духе.

— А тебя не волнует, как я буду выглядеть потом в глазах других людей? Когда все узнают? Того же Ваньки, например?

Именно Ваньки! Который, возможно, все еще в меня влюблен! Который не сдался!

— Да какая разница? — искренне недоумевая, удивилась Аринка. Действительно, уже никакой не будет. Я стану лживой предательницей, пьянчугой, слабой на передок, а Аринка — богиней в сияющем одеянии, милостиво укрывшей меня от жалящих слов белоснежным крылом покровительства и прощения.

— Нет, Арин, извини, так не пойдет. Я не хочу о себе такой славы.

— Да все забудут об этом через месяц, я тебя умоляю! Да и плевать, кто что говорит…

— О своей-то репутации ты печешься, а моей можно пожертвовать?

— Будем вести диалог, как в детском садике — а ты что, а сама-то? Я тебя прошу о помощи!

— О какой помощи? Тебе взбрело в голову подцепить мальчика-мажора — прямо вопрос жизни и смерти!

— Короче, все с тобой понятно! Никакая ты мне не подруга! Единственный раз о помощи прошу — и что, и где? Да какой от тебя толк — ты его и соблазнить-то не сможешь! Пошла ты!

Она схватила куртку с соседнего стульчика, вскочила и выбежала из кабака. Я осталась одна за столиком с колотящимся сердцем и подступающими слезами. Такая вспышка гнева — не первая в нашей дружбе. Я знала, что уже завтра она успокоится и сама мне позвонит. Извинений я, разумеется, не услышу, она просто будет болтать со мной как ни в чем не бывало. Может, чуть мягче, чем обычно, чуть более громко смеяться над моими шутливыми фразочками. И я приму ее жест, я знаю, что просить прощения у кого-то — это не про Аринку. Меня волновало другое: тему мы не закрыли, и она с меня не слезет, пока я не соглашусь. Надо было срочно придумать другой план.

Я допила пиво и придумала. И сразу позвонила Радмиру. Он с радостью согласился встретиться, счастливый от того, что я наконец хочу общаться. Я почувствовала легкий укол совести, но тут же заглушила его, вспомнив, что лежит на весах.

* * *

С названым братцем мы встретились в той же пивнухе. После ухода Аринки я допила свою бутылку и взяла себе чай, просто чтобы не сидеть за пустым столом. Радмир приехал примерно через полчаса.

Он вошел, и мне сразу показалось, что уровень заведения стал на порядок выше. Высокий, в небрежно расстегнутой куртке, из-под которой проглядывал светлый шерстяной свитер. Завидев меня, Радмир широко улыбнулся, и эта улыбка, оттененная смуглой кожей его лица, осветила весь зал.

— Привет, сестренка! — Он радостно сгреб меня в объятия вместе со стулом, на котором я сидела. Потом сел напротив и обвел руками зал:

— Шикарное заведение! Как тебя сюда занесло?

— Да, неважно. Рядом с домом, вот и пришла сюда.

— Поехали поужинаем где-нибудь.

— Ты голодный?

— Не особо, но не здесь же сидеть? Даже санэпидемстанция сюда, наверное, опасается заглядывать.

— Да ладно тебе, не важничай. Неохота никуда ехать. У меня к тебе разговор. На сто миллионов долларов.

— Наличкой?

— Золотом.

— Ого, как все серьезно. Я в предвкушении. Можно хоть пива возьму?

Я подождала, пока он купит пива себе и еще одну чашку чая для меня. Я между тем снова и снова проигрывала про себя предстоящий диалог. Решила не спрашивать ничего про Женечку, так проще будет подвести к тому, что мне нужно. Иначе он ответит, что у них все серьезно и прекрасно, а тут я в ответ: а не хочешь ли замутить с моей подругой?

— Ну, выкладывай.

— Ладно. — Я пододвинула свежую чашку чая. — Ты знаешь Арину Авзалову?

Он не сразу отвечает, занятый переливанием пива в стакан.

— Авзалову? Да, слышал о такой. Знакомая Фонаря. Он, по-моему, всех девок в городе знает, — усмехнулся Радмир. — Показывали мне ее один раз в клубе. А что она? Ты сегодня с ней в «Фабрике» была. Проблемы какие-то?

— Ну, можно и так сказать. Она моя лучшая подруга. И мечтает познакомиться с тобой.

Радмир фыркнул и поморщился. Мне самой стало противно от своих слов.

— И нет, — торопливо добавила я. — Я здесь не для того, чтоб тебе ее сватать.

— Да? Ну слава богу. Не переживай, не нужна мне твоя Авзалова.

А кто нужен, Женечка?

— Я тут вроде как с Женей налаживаю связь. — Радмир смущенно улыбнулся. — Видела же нас сегодня?

Ну вот и приплыли. Его не интересует Аринка, он не зацепился за новость, что всем известная Авзалова, которую ему даже «показывали в клубе», запала на него. Весь его охотничий азарт направлен на Женю. Пустоголовую барби.

— Радмир, мне очень неловко просить тебя об этом. Но я все же рискну.

— Да что случилось-то? Ты можешь просить меня о чем угодно!

— Встреться с Аринкой. Не нужно с ней мутить, просто встреться пару раз, сделай вид, что ты влюблен и все такое. Потом можешь вообще на нее не реагировать. Только пару свиданий, ну в крайнем случае — три.

Он слушал меня с непонимающей улыбкой. Мне казалось, я для него вроде ребенка, который пытается выклянчить шоколадку вместо супа на обед. Сейчас он рассмеется и скажет, чтоб я не забивала себе голову ерундой, и предложит прокатиться на машине и поесть мороженого.

— Мне нужно, чтоб ты отвлек ее внимание, — выпалила я в отчаянии.

Улыбка моментально превратилась в хитрую усмешку.

— От кого?

— От одного мальчика.

— Вы что, парня не поделили?

— Типа того.

— И что, мне просто позвонить ей и пригласить на свидание, что ли?

Я думала об этом. Тем более у них есть общий знакомый. Но тогда Аринка бы начала выяснять у этого Фонаря, когда именно Радмир попросил ее номер, что сказал, каким тоном, а это значило, что в тайну моей авантюры пришлось бы подключать еще одного человека, чего мне совсем не хотелось.

— Нет, лучше подстроить так, что вы типа случайно встретились.

— Подстроить… А ты та еще штучка, да, сестренка. — Он рассмеялся, но смотрел на меня по-доброму и даже с восхищением. Мне показалось, он был даже рад, что я прошу его о помощи, что у нас с ним какое-то общее дело. От этого на душе стало горько, но отступать было некуда.

— Блин, но Женька-то моя с вами учится, — нахмурился вдруг Радмир. — Как ей-то это все объяснить?

Вот этого вообще не надо. Еще дуру Лебедеву сюда вплетать.

— Она ничего не узнает. Два свидания всего! Аринка пока сама в отношениях, так что болтать не будет. А когда ты соскочишь — и подавно. Не станет же она рассказывать, как ее парень кинул. Так что не переживай.

— Ну ладно, в крайнем случае с Женей я как-нибудь разберусь.

Мы обсудили детали и договорились, в какой день произойдет их «случайное знакомство».

Уговорить Аринку сходить в пятницу в «Чемодан» не составило труда, и там все прошло как по маслу.

Я ушла из ресторана одна, Аринка осталась с Радмиром. Я до поздней ночи ждала ее звонка и бурных впечатлений, но она не позвонила. Около часу ночи отписался Радмир: «Только что отвез ее домой, все ок. Договорились быть на связи». Мать спала, и я не могла ему позвонить и расспросить подробности. Мне не очень понравилось сообщение Радмира — почему только созвониться, а не о следующей встрече?

Но на следующий день, как только я увидела Аринку в аудитории, все мои сомнения и переживания как рукой сняло. Она прямо сияла, тщетно пытаясь скрыть свое довольство, и была похожа на кошку, тайком умявшую миску сметаны. Увидев меня, она еще больше попыталась играть равнодушную мину, но едва я подошла ближе, не выдержала и рассмеялась. У меня немного отлегло от сердца. Я села рядом, она смотрела на меня с заговорщицким видом.

— Ну, Сластена! Дело к свадьбе.

Мы обе захохотали, уткнувшись в парту. Это была любимая шуточка Аринки, отметка глубины влюбленности в Авзалову очередного парня, на которого она положила глаз. «Он всю пару на меня смотрел — ну все, дело к свадьбе!» Я знала что, если она так шутит, — это добрый знак.

— Рассказывай, — только и оставалось ответить мне.

Всю пару, благо вела ее пожилая преподавательница, не особенно следившая за дисциплиной, Аринка вещала новости со своего любовного фронта. И как Радмир на нее смотрел, и что он ей говорил, и как улыбался при этом. В один момент, прервавшись, Аринка вдруг громко зашептала:

— Лебедева! Лебедева!

Я похолодела внутри, представив, что она сейчас бухнет про Радмира. Но когда Женя повернулась к нам, Аринка только пропела:

— Приве-е-е-ет!

И помахала рукой, мило улыбнувшись. Женя недоуменно фыркнула и отвернулась обратно.

— Зачем ты ее позвала? — едва взяв себя в руки, прошептала я.

— Да просто так, настроение хорошее.

— Ты же не собираешься говорить ей про Радмира?

— Нет, конечно. Она же всюду об этом расквакает, какая я сучка, увела у нее парня. Еще до Макса дойдет. Не нужна же мне репутация шлюхи и изменщицы.

Именно на это я и рассчитывала. Все шло так, как я планировала. Аринка не вспоминала ни про Ваньку, ни про то, что ей срочно нужно расстаться с Максом, она полностью ушла в новую авантюру, замирая на виражах аттракциона под названием «Радмир». Он написал ей в тот же день, предложив встретиться на днях. Она мечтала о головокружительном романе, думала, как сбежать с новогодней вечеринки, которую вовсю планировали наши мальчишки.

Я слушала ее, а внутри меня хихикало незнакомое злобное существо.

Глава 24

Через два дня, третьего января, меня вызвали на допрос.

Я смотрю на три папки, лежащие перед следователем. Он не спеша открывает одну, потом другую, возвращается к первой. Я слежу за руками, на пальце нет обручального кольца, и я невольно выпрямляюсь на своем неудобном жестком стуле, пытаясь выглядеть изящнее. Что за неконтролируемые инстинкты заложены в женском сознании? Я не планирую никого соблазнять. Поднимаю глаза на следака. Приятный дядечка лет тридцати восьми, пепельная седина и добрые морщины вокруг умных серых глаз. Татарин, похоже. Я уже научилась различать местное национальное население. Татары всегда выглядят как-то благородно. Когда я пришла, следователь назвал свое полное имя-отчество, но я запомнила только имя — Булат. Опасный дядечка. Потому что выглядит умным и добрым — и внушает доверие.

— Итак, Настя Нагаева, — говорит он, поднимая на меня взгляд.

— Да.

— Лучшая подруга Арины Авзаловой, однокурсница Евгении Лебедевой и приятельница Риты Шараповой?

— Ну и что? — сразу ощетиниваюсь я. — Аринка с Риткой, бывшие одноклассницы, раньше они дружили. Неудивительно, что мы все так или иначе знакомы. У нас на курсе учится еще одна их одноклассница — как раз в Жениной группе! Вика Бероева. Получается, и она знала всех троих!

— Да ладно тебе, не надо так нервничать! Просто отметил факт, не более.

— Значит, полиция наконец-то связала эти три смерти?

— А ты думаешь, они связаны?

— Ну очевидно же, в течение десяти дней три девушки погибли одинаково.

— Может, у вас тут свой «синий кит» завелся? Знаешь, о чем я?

Я презрительно фыркнула и немного расслабилась.

— Да-да, а еще у нас тут крокодилы в канализации. Все городские легенды знаете?

— Знаю, что дом, откуда они все спрыгнули, называют Кричащей Башней.

Здорово он меня одернул. Я притихаю, чувствуя, как оседает моя осанка.

— Да, так называют. Говорят, оттуда куча народу прыгала.

— Вот и я о том же. Так что скажешь, Настя, что их могло связывать, твоих подруг? Может, какого парня не могли поделить? Были у них парни-то?

Ага, все по статистике: на трех девчонок двое ребят. Макс и Радмир. Кого первого подставит Настя Нагаева?

— Как будто вы не знаете…

— Откуда ж мне знать?

— Ну кто-то же вам сказал, что я Арине лучшая подруга.

— А это правда?

— Да.

— Хорошо. Но лучших подруг-то родители обычно знают, а вот про парней своих дочек — маловероятно.

— Максим Назаров.

Что он ходит вокруг да около? Следователь по имени Булат что-то чиркнул в блокноте. Поставил галочку?

— А у остальных?

— Не знаю. С Женей не дружила, Рита ничего про своих парней не рассказывала.

Я чуть язык себе не прикусила. Собиралась же не врать. Но за последнее время я так ловко научилась говорить «я не знаю» разными словами, что, кажется, у меня выработался рефлекс. Однако Макс прав — ясно уж, куда он копает. Думает, что какой-то ревнивец или отвергнутый поклонник спихнул их с Башни одну за другой.

— Поговорим о Рите.

Жаль, я бы лучше про Аринку поговорила. Узнала бы, что они нарыли, может, распечатку звонков имеют и пробили уже номер Радмира.

Он спрашивает про новогоднюю вечеринку, и я рассказываю почти правду — как всегда! — не вдаваясь в подробности. Однако я говорю, что привел ее Макс, но как знакомую, потому что они были в одной компании и Ритка дружила с Аринкой. Внутренне вздыхаю с облегчением, когда вижу, что следак и бровью не повел, услышав имя Макса.

Говорю, мол, не поняла, на что обиделась Ритка в Новый год и из-за чего сбежала с вечеринки. Она была пьяная, а когда ушла, я находилась в комнате с другом и не знаю точно, что произошло. Подробно рассказываю, как она позвонила и что было потом. Следак слушает, уткнувшись в свои бумажки, почти не реагируя, лишь изредка согласно хмыкая и кивая — абсолютно не в тему.

— Знаешь, что это? — прерывает он меня на середине предложения и кладет на стол квадрат бумаги в целлофановом пакете. Чуть наклонившись, вижу, что это оборотная сторона открытки. И читаю, что там написано: «Эй, Рита-Корыто! С праздником! Хочу поздравить лично, приходи в Башню на наше место, покурим. Сегодня ночью. АРИНА».

Внутри меня все замирает. Значит, Ритка тоже получила записку перед смертью. Я молча поднимаю голову и смотрю на следака, не зная, что ответить.

— Это записка, — говорю.

— Кто мог ее написать?

— Там же подписано.

— Родители сказали, что она была подброшена 31 декабря, а значит, Авзалова не могла ее написать.

Все верно. Не могла. Я лезу в карман и кладу рядом свою записку. Булат смотрит на меня как удав на кролика — не мигая, внимательно, словно пытается просверлить мне лоб своим взглядом.

— Кто-то отправляет нам такие записки от имени Аринки. Это ее почерк. Похоже, у кого-то есть образец. Тетрадь или дневник.

— Нам?

— Мне, Ритке и Жене. Женя тоже получала такую записку. Диляра вам расскажет.

Решение во всем признаться было принято сегодня утром в телефонном разговоре с Дилькой.

— Диляра Мухаметшина?

— Да. Она нашла похожую записку у Жени в комнате.

— А сама Авзалова получала что-то?

— Не знаю.

— Что ты сделала, когда получила ее? В какой день это было?

Я называю дату. Время суток. Говорю, что подбросили в почтовый ящик.

— Я пошла туда, в Башню, на балкон.

— Смелая девочка. Видела там кого-нибудь?

Ваньку. Мазитова. Эмку-художницу.

— Нет, но на балконе лежало это.

Достаю из кармана нитку жемчужных бус и добавляю:

— В таких же Аринку похоронили.

А может, и нет. Я же сняла их и отдала в чьи-то руки.

— Рита Шарапова говорила по телефону, что ее преследует призрак. Она Аринку имела в виду?

Я молчу, не зная, как далеко заходить в своих откровениях. И думаю о сделке.

— Что вы узнали о смерти Арины?

Он усмехается. Он меня сразу раскусил. Смотрит по-доброму, но в глубине взгляда я вижу холодный ум и полное владение ситуацией.

— Она погибла в районе от полуночи до двух часов ночи с воскресенья на понедельник. Судя по распечатке ее звонков, она могла встретиться в тот день со своим парнем Максимом Назаровым, который звонил ей неоднократно, с еще одним парнем, Радмиром Кантимировым, с которым она регулярно созванивалась последнюю неделю перед смертью. Он, кстати говоря, встречался и с Лебедевой. Родные Авзаловой говорят, что какой-то неизвестный поклонник прислал свадебное платье. Ты, кстати, не знаешь, кто это? Тебе, говорят, подбросили коробку под дверь.

Раздумываю, не сдать ли Суханкина, но пока решаю промолчать.

— Арина и тебе в тот день звонила, но только в час дня. Больше вы не созванивались, что для меня странно, учитывая, какой у этой девушки должен был быть насыщенный вечер. Она ушла из дома в пять часов и гуляла до полуночи. Родителей, кстати говоря, уверяла по телефону, что она с тобой.

— Нет, я была у родственников, у своей тетки, вместе с матерью. День рождения отмечали.

Следак услужливо кивает, мол, он так и думал и полностью мне верит. Это, собственно говоря, правда.

— Во сколько закончили?

— В девять или около того. Матери нужно было в ночь на работу уходить.

— А ты что делала?

— Спать легла, — пожимаю я плечами.

Села пить водку на кухне и страдать о своей несчастной судьбе, ибо план мой провалился, Аринка раскусила неискренность Радмира. Провалится он на допросе, если вздумает врать.

— Ну вот, — разводит руками Булат. — Все, что мы знаем пока об обстоятельствах смерти Арины Авзаловой.

Я молчу. Он хитро улыбается:

— Что, не интересно? Не стоящая инфа, да? Ты и без меня об этом знала?

Молчу, но выдерживаю взгляд. Глаза не опускаю.

— Ладно, карты на стол! — говорит он весело. — Так и быть. У Аринки твоей тем вечером был половой контакт. Незадолго до смерти.

У меня перехватывает дыхание. Что? Я, наверное, меняюсь в лице, потому что по самодовольной роже следака понимаю, что он видит силу произведенного эффекта.

Радмир? Макс? Кто-то третий? Мысли в голове начинают кружиться с лихорадочной быстротой. Эмка говорила, что Аринка осталась на балконе после их разговора, словно у нее была назначена еще одна встреча. С кем она умудрилась переспать?

— Вижу, для тебя это неожиданность.

— Да уж, — бормочу я.

— Жаль. Думал, ты можешь нам помочь. Расскажешь теперь, что тебе известно?

Я глубоко вздыхаю, на секунду отодвигая принятие важного решения, и говорю:

— Этот призрак. Он точно есть. Вернее, кто-то, кто выдает себя за Аринку. Я тоже его видела.

Рассказываю про парковку перед боулингом в ночь смерти Жени. Про горящее в ночи платье и размалеванную улыбающуюся рожу. Про розовую куртку и ноги в колготках. Про белые, слегка подкрученные пряди волос, спускающиеся вперед, на грудь. Сама не замечаю, как начинаю дрожать и плакать, вспоминая об этом. Следак протягивает мне бумажную салфетку и спрашивает, не хочу ли я воды.

Мне хочется выпить чего-нибудь покрепче.

* * *

До дома я еду на троллейбусе, страшно замерзнув в этой едва прогретой железяке. Зато успеваю все обдумать, правда, так и не придя ни к какой более или менее логичной мысли. Кто соврал? Радмир? Макс? Кто-то третий? Но кто еще может быть замешан в этой истории, с кем Аринка еще могла успеть повидаться за тот долгий-долгий день, в конце которого она поставила жирнющую точку, упав с Башни? Я чего-то не знаю, здесь недостает последней, завершающей детали.

Полная смятения, выхожу из «рогалика» и иду по улице еще пару десятков шагов — до переулка, ведущего в мой двор. Здравствуйте, хрущобы! — грязно-белые обшарпанные дома, узкие обледенелые тропки и сосульки до третьего этажа. Отличный антураж для моего затяжного траура.

Каникулы проходят безрадостно и сонно. Несколько попыток поговорить с Ванькой, но каждый раз я вынуждена заканчивать разговор первой, придумывая отмазку в духе «хочу спать», «мать просила помочь с ужином», «у нас в гостях тетка с племянницей», и выходить из машины, едва ли не морщась от короткого прощального поцелуя. Он приглашал в кино, в сауну, на турбазу — и каждый раз я спрашивала, будет ли там Макс? И каждый раз он отвечал — да. Я отказывалась в надежде, что до него наконец дойдет: я хочу встречаться с ним, а не с его компанией друзей, тем более с Максом.

— Вам нужно поговорить и разрешить все свои недопонимания! — говорит Ванька, когда в очередной вечер мы сидим в «Камри» во дворе моего дома. Я думаю, что не прочь была бы сейчас покататься по ночному городу или заехать в кофейню.

— Это у римлян с Иисусом были недопонимания, — ворчу я. — А у нас полномасштабная война.

Он смеется, а я не знаю, что смешного в этой ситуации. Вдруг решаюсь на эксперимент:

— Слушай, может, прокатимся до центра, выпьем чего-нибудь? — Я улыбаюсь самой обворожительной из улыбок, чувствуя себя школьницей из американского сериала. Хочется музыки и приятной болтовни, винишка в огромном бокале и пузатого светильника на круглом столике. Чувствую, как внутри меня снова зашевелилось что-то живое, теплое — желание радоваться. Не боль, тоска и отчаяние, а легкость! Такое уже было — не так давно, до смерти Женечки, когда Ванька только-только начал проявлять ко мне чувства.

Но он затягивает с ответом, теряется и бормочет:

— Блин, там Макс просил заехать, потрещать. Его сегодня на допрос вызывали… Может, вместе давай? Заодно и поговорите.

Самая обворожительная из моих улыбок сползает, внутренний свет гаснет во мраке тотального непонимания.

— Нет, спасибо. Макс после допроса? Должно быть, злой как черт и винит во всем меня! Лучше я пойду.

— Насть, ну стой! Ну может, я позже заеду? Через часик? А?

Он запоздало понимает свою ошибку, но я уже открываю дверь. Разочарование больше не грозит выплеснуться слезами, я, если честно, и не ждала другого ответа.

— Пока.

Близятся экзамены, потихоньку начинают просыпаться одногруппники, в общем чате начинается коллективная паника, обмен слухами о нравах преподов, даты консультаций. Все это нагоняет еще большую тоску, чем мысли о мертвых, сны о Кричащей Башне и душные разговоры с Ваней. Вываливаться из черной тоски в серые будни — что может быть хуже? Я в отчаянии смотрю на список экзаменационных вопросов по экономической теории и понимаю, что не знаю об этой дисциплине ровным счетом ни-че-го. То же самое могу сказать о высшей математике — втором и последнем предстоящем экзамене.

Мне хочется выть от безысходности.

* * *

Не могла она покончить с собой.

Аринка.

Она этого не делала.

Мысль, которая до сего дня казалась призрачной и зыбкой, вдруг обретает бетонную тяжесть. Все это время с момента ее смерти я думала: а вдруг могла? Может, и правда не было никакого убийства? Вдруг все просто, лежит на поверхности, как всегда бывает: простые ответы — самые верные? Она поссорилась с Максом, поняла, что с Радмиром тоже ничего не выгорит, что она осталась одна, у разбитого корыта, и в отчаянии, не понимая, что делает, перелезла через кирпичный заслон того балкона и нырнула вниз?

Но сейчас я вдруг понимаю: нет. Этого не было. Она бы ни за что не прыгнула. Слишком счастливой ходила в последние дни своей жизни. И это не просто мое эфемерное ощущение. Я вспоминаю конкретные моменты наших с ней последних дней.

Она буквально сияла. Светилась от счастья. Возможно, кому-то это сияние неприятно резало глаз, заставляя морщиться. Казалось, Аринку ничего не могло расстроить, я впервые видела ее такой оптимистичной. Поставили дополнительную пару? — да ладно, все равно домой неохота! Препод сделал замечание? — вот дурачок, значит, будем теперь втихаря над ним хихикать! У Лебедевой новое платье? — да плевать, мы тоже скоро по магазинам пойдем, найдем еще круче!

Вот! Я выхватываю эту мысль, словно бродячий пес — шуструю блоху. Вот с чем было связано Аринкино бесконечное веселье! Она перестала париться о деньгах.

Начинаю беспокойно ерзать, лежа на диване, взволнованная собиранием этой головоломки. Да, точно! Но этому тоже есть разумное объяснение: вон сколько денег она умудрилась скопить! Да, но она собирала эту сумму постепенно, урывая то тут, то там: «заняв» у Ваньки, продав Чуркиной должность старосты и прочим мелким промыслом. Но вдруг я ошибаюсь? Может, она сорвала какой-то внезапный куш?

В мысли врывается воспоминание о наших — буквально! — последних днях: пятнице и субботе. В ночь воскресенья Аринка умерла. Вспоминая, как мы смеялись тогда, я даже представить не могла, что жизнь в ней скоро погаснет — боги, да она была живее всех живых!

Предновогодняя эйфория уже полностью захватила нас всех, и никаким страхам перед сессией, экзаменам и зубрежкой было ее не победить. В пятницу все пары мы прохихикали над всякой ерундой, нас чуть не выгнали с лекции по статистике, а Лебедева вся раздулась, как жаба, глядя на наше веселье.

— Каракатица, — брякнула Аринка, и мы снова смеялись, как одержимые.

После пар она сказала, что ей надо к Мазитову.

— Зачем?

— За шкафом, — ответила она, улыбнувшись, но тут же сделалась серьезной и даже слегка вздохнула. Мне показалось, что она нервничает.

— Сам тебя вызвал? — спросила я, хоть и видела, что Аринка не намерена вдаваться в подробности — по крайней мере, пока. Она качнула головой, мол, нет. Мне вдруг стало любопытно и даже тревожно.

— Решила с ним поговорить о переводе?

Я помнила наш разговор о том, что Аринка хочет переводиться на бюджет с помощью Мазитова. Услышав вопрос, она бросила на меня насмешливый взгляд:

— Ну ты прямо следователь!

После чего пошла к лестнице. На площадке второго этажа мы попрощались — она направилась на административный этаж, а я — вниз, к гардеробу.

Вечер пятницы я провела дома. Иногда поглядывала на телефон, проверяя, нет ли сообщений от Аринки, потом решила ей позвонить, но она не ответила. Аринка появилась лишь в субботу, да и то ближе к вечеру:

— Сластена! Чем маешься?

Не выслушав до конца моего ответа, она сразу заявила:

— Короче, родители и Дашка укатили в Кумер, их не будет до завтра! Срочно собирайся и приезжай ко мне! Гуляем! Сейчас Макс с Ванькой приедут, обещали текилы привезти!

Услышав о Ваньке, я почувствовала, как сердечко внутри сладко замерло и секунду спустя забилось веселее.

Когда я приехала к Аринке, вечеринка уже началась. Подруга открыла мне дверь, сияя улыбкой:

— А вот и моя Настя!

Из-за ее спины неслись музыка — последний попсячий хит — и гул разговоров. Пока я раздевалась, Аринка быстро ввела меня в курс дела:

— Макс притащил каких-то своих друзей — гопников тупорылых, не обращай внимания. Вроде дружелюбные. Если вдруг что не так — мигом вылетят все отсюда. Во главе с Максом.

Я постеснялась спросить, приехал ли Ванька. Мимоходом поправив волосы у зеркала в прихожей, я прошла вглубь квартиры.

В зале на маленьком журнальном столике разместилась нехитрая снедь: чипсы, яблоки, нарезанные дольками, разломанная шоколадка, мисочка с оливками. В центре гордо, словно подбоченясь, стояла литровая бутылка текилы, на полу рядом со столиком — пара баллонов пива.

Ванька был здесь. Новая синяя футболка — машинально отметила я — так ему идет этот цвет! Кроме него, за столом два незнакомых парня и девчонка — она, кажется, учится в нашем вузе, на том же факультете, что и Макс с Ваней. Полноватая, с тяжелой грудью и хилым хвостом волос, доведенных перекисью до соломенного цвета.

— Так, все раздвинули жопки, моя Настена приехала! — завопила Аринка. Все дружно принялись двигаться, Аринка притащила стул, усадив меня между собой и Максом. Последнему это вряд ли понравилось. Я пыталась поймать взгляд Ваньки, но он мало обращал на меня внимание, увлеченно рассказывая что-то сисястой девице. Настроение тут же упало.

Аринка же была само радушие. Даже Макс в конце концов оттаял под шквальным огнем ее улыбок и комплиментов. Мне захотелось остаться с Аринкой наедине и узнать наконец, какому поводу мы обязаны этим праздником, как прошла встреча с Мазитовым и что вообще происходит. А может быть, в действительности мне было все равно и я просто хотела прекратить наконец наблюдать за Ванькой и девицей, увлеченными разговором.

Я отказалась от текилы. Знаю я эту кактусовую водку и свою реакцию на нее. Через три рюмки буду прыгать, как Тигра из «Винни-Пуха», вопить «и-ха!» и требовать, чтоб включили La bamba. Поэтому мне налили дешевое и крепкое пиво из баллона, которое я едва цедила из стакана, делая вид, что пью вместе со всеми.

Наконец Аринка пошла на кухню — поискать, что еще можно поставить в качестве закуси, и я отправилась за ней.

— Уф, надоели! — ворчала Аринка. — У меня что тут, ресторан? Я предоставляю хату, так будьте добры сами организовать себе поляну!

Она заглянула в холодильник, окинула взглядом содержимое и возмущенно захлопнула дверцу.

— Сказала бы мне, я бы что-нибудь прихватила из дома.

— Да ты-то ладно, речь не о тебе, а об этих троглодитах. Ты — член моей семьи. А они вообще-то в гостях.

Аринка рылась в буфете, пока я решалась начать расспросы.

— По какому поводу праздник?

— Свободная хата, суббота, скоро Новый год, прошедший День Конституции — выбирай, что нравится!

— Успешные переговоры с Мазитовым… — дополнила я список причин. Аринка замерла, но тут же рассмеялась. Повернувшись ко мне с пакетиком крекеров в руках, она засияла:

— Ну, если честно — да!

— Он согласился?

— А куда ему деваться? — весело ответила она, высыпая печеньки в миску. — Он мне так-то многим обязан, нет?

Я не ответила, задумчиво наблюдая за подругой. Как же, блин, ловко ей всегда удается добиваться своего, а? Мне бы хоть толику ее упорства и целеустремленности! А то я только и делаю, что скулю, жалуясь на судьбу, и ищу виноватых.

— Так и быть, пожертвую сервелатом, — проворчала Аринка, поглядев на скудную горсть крекеров, и полезла в недра холодильника. — Скажу маме, что приглашала девочек и нам захотелось бутербродов. Нарежь хлеб, а?

В пластмассовой хлебнице нашлось полбатона, который я принялась нарезать, пока Аринка возилась с колбасой. Мысль о Мазитове и провернутом дельце не давала покоя.

— Блин, это круто — то, что ты придумала. Ну, с бюджетом и чтоб эти деньги копить. Отец, конечно, оплату напрямую на счет вуза переводил, но можно что-то придумать, чтоб он перевел матери, а она — отдала мне…

Рассуждая вслух, я даже не заметила, как замерла Аринка, услышав мои слова. Она развернула меня к себе, резко схватив за рукав.

— Даже не думай об этом, поняла?

— Почему? — Я была потрясена видом подруги: хмурая, даже злая — будто солнце закрыли густые грозовые тучи. — Я же не прошу тебя договариваться, но мы могли бы что-то вместе придумать, чтоб Мазитов и меня перевел!

— Думаешь, мне для тебя бюджетого места жалко? Да не в этом дело! Просто… короче, держись подальше от Мазитова, ладно? Без меня никаких дел с ним чтоб не имела!

Мне стало обидно:

— Что за тон? Да не подойду я к твоему Мазитову, не волнуйся!

— Настя… — Она примирительно взяла меня за руки, но договорить не успела: в кухню зашел Макс.

— Ой, простите, помешал двум голубкам. Может, хватит тут шушукаться? У тебя гости, вообще-то!

— Ты видишь, чем мы заняты? На, неси в зал! — Аринка сунула ему миску с крекерами и тарелку с бутербродами. Макс еще помялся у порога, глядя на нас возмущенно, но все-таки ушел.

— Придурок, — прошипела вслед Аринка. — Ладно, поговорим позже, о’кей? Не нужен тебе этот бюджет, поверь мне!

Это было сказано таким горьким тоном, что мое нутро похолодело, словно желудок наполнился льдом. Я почувствовала жалость к Аринке и… тревогу?

— Так он тебя переводит или нет?

Она вымученно улыбнулась:

— Ну, можно и так сказать. Самое главное, что у меня будут деньги!

Мы вернулись в комнату и расселись у столика.

Вечеринка набирала обороты. В какой-то момент девица (Ася, если память мне не изменяет), прибавив музыку, принялась танцевать возле стола, то и дело поглядывая на Ваньку, который наблюдал за ее дерганием. Один из парней, уткнувшись в ноутбук, начал менять одну мелодию за другой, девица принялась делано возмущаться, требуя поставить наконец какую-нибудь «нормальную песню». Макс, уже решительно опьяневший, увлеченно обсуждал что-то со вторым одногруппником, а мы с Аринкой уселись рядышком на диване. Верхний свет был выключен, мигала новогодняя гирлянда, развешенная на окне, и на столике горела лампа. Мне надоело цедить мерзкое пиво, наблюдать за обтянутой джинсами жопой, крутящейся прямо напротив Ванькиных глаз, и я попросила Аринку налить мне текилы.

— Ну наконец-то! — ответила Аринка и заорала, перекрикивая музыку: — Макс! А ну налей-ка нам с Настеной!

Макс, увлеченный разговором, быстро оформил нам две рюмки и вернулся к пьяному спору с товарищем. Я была рада, что мы с Аринкой наконец можем похихикать вдвоем.

Мы выпили. Аринка залихватски стукнула рюмкой по столику.

— Как в фильме Тарантино, помнишь? — засмеялась она. Мне было лень занудствовать и говорить, что режиссер там вообще-то Родригес, я чувствовала, как текила на краткий миг обожгла горло и тут же пронзила меня возбуждающей дрожью — всю, до кончиков пальцев. Мне вдруг захотелось встать и врезать этой Асе.

— Жаба, — пробормотала я, глядя на нее. Аринка услышала и захохотала:

— Да, меня тоже бесит. И чё Ванька в ней нашел? Весь вечер прямо не отлипают друг от друга.

От этих слов меня еще сильнее тряхануло.

— Они вместе, что ли, типа? — хрипло спросила я, отчаянно надеясь, что голос звучит равнодушно, а скользящий по Ваньке взгляд кажется просто любопытствующим.

— Да навряд ли, — отмахивается Аринка. — Она ж потасканная, совсем не его фасон. Не знаю, что у него за интерес, может, трахнуть хочет. Не в первый раз ее вижу, она периодически за ними таскается. Делает вид, что ей нравится дружить с мальчишками и она, типа, свой в доску парень, а на самом деле запала на кого-то из них. Знаю я таких. Шлюх.

Злобные слова подруги пролились как бальзам на душу. Аринка вдруг усмехнулась:

— Помнишь, как мы придумали, чтоб ты соблазнила Макса? Сегодняшний вечер бы идеально подошел.

Я посмотрела на Аринку с опаской. Я надеялась, что она давно забыла об этой глупой затее. Хотя сейчас мне, утопающей в потоке ревности, даже интересно стало — а повелся бы Макс? И как отреагировал бы Ванька?

— Это ты придумала, а не мы. Я была против.

— Да не парься, не буду я тебя заставлять соблазнять Макса. Если с Радмиром все выгорит, я этого спортсмена фигова просто брошу, и все, без всяких декораций. И плевать мне, кто там что подумает.

Я внутренне выдохнула.

— Как там, кстати, дела с Радмиром?

Аринка пожала плечами:

— Не знаю. Он, конечно, классный, но… мутный какой-то. Не пойму, что ему от меня нужно.

— Да ясно уж, что — запал! — сказала я, надеясь, что голос звучит искренне.

— Вот именно, что не похоже. Он и добрый, и внимательный, но… не влюбленный. Мне кажется, ему даже секса от меня не надо. — Аринка размышляла, погруженная в свои мысли. — Но с другой стороны, зачем тогда названивать, написывать, тратить время и деньги на все эти ужины и свидания?

— Да по-любому запал, просто решил не показывать, чтоб ты не просекла! Может, в тебе не уверен…

Но Аринку так просто не купить. Словно не слыша моих слов, она продолжала:

— Да и перспектива с ним какая-то… никакая.

— В смысле? — Я даже обиделась на секунду, что мой названый братец — такой крутой и на большой тачке — может показаться кому-то не очень-то и перспективным. Но она ведь права! Аринкина чуйка, конечно, достойна восхищения.

— Не знаю я, Насть! До сих пор неясно, чем он зарабатывает, да и зарабатывает ли вообще! Кроме машины, у него, по-моему, ни хрена и нет. Так, пыль в глаза. Квартира где-то на окраине, не знаю даже, его — не его. Ладно, война план покажет. Завтра, кстати, на свидание с ним иду!

Это я знала, но сделала вид, что очень удивлена. И вдруг поняла, что, возможно, это их свидание — мой последний шанс. Если она окончательно остынет к Радмиру, то снова будет искать варианты, и Ванька, скорее всего, окажется первым в списке. Да уж, не думала я, что все это произойдет так скоро. Чертов Радмир! Не мог, что ли, играть понатуральнее? Чем Аринка хуже Женечки, что даже никакой заинтересованности у него не вызвала? Надо будет ему позвонить.

Завтра, ох уж это завтра! Нужно хоть что-то сделать, иначе вся моя шаткая интрига так и развеется по ветру, не дав никаких плодов.

Но сейчас грузить себя тревожными мыслями не хотелось, и я подставила Аринке пустую рюмку.

— Ма-а-а-акс! — тут же заорала она. — Давай еще!

Вскоре Ванька вдруг засобирался домой. Музыку убавили, включили свет. Аринка принялась вяло прибирать со стола, я ей помогала. Ребята — и Ася громче всех — дружно уговаривали Ваньку остаться. Я с грустью подумала, что за весь вечер мы с ним и словом не перемолвились. Сгрузив пустые тарелки в раковину, возле которой уже стояла Аринка, я развернулась, чтобы идти в зал за новой партией. Но замерла в маленьком коридорчике, отделявшем кухню от прихожей.

— Ну останься, — томным голосом просила Ася. Я услышала мерзкое причмокивание и поняла, что они целуются.

— Ну блин, мне правда пора, — вскоре ответил невидимый мне Ванька. — Отец в командировке, я обещал матери помочь с елкой.

— Боже, какой ты ми-и-и-илый, — просипела Ася прокуренным голосом. — Маме помогаешь…

Снова эти звуки. Я не могла прятаться бесконечно — просто сил не хватило бы слушать это дальше. Зачем-то встряхнув руки, я негромко кашлянула и решительно прошла через прихожую в зал. Услышав меня, они тут же отпрянули друг от друга, по крайней мере, Ванька. Руки Аси продолжали нагло обвивать его шею.

— Вот пытаюсь уговорить, чтоб остался! — захихикала она мне. Я ответила ледяным взглядом и вошла в комнату. В следующую секунду почувствовала, как меня схватили за руку. Обернувшись, я увидела Ваньку.

— Насть…

Свет в зале снова был приглушен, один из парней, так же согнувшись над ноутом, дергался под какой-то дурацкий трек, Макс с друганом замахивали рюмки. Краем глаза я видела кислую мину Аси, все еще торчащей возле входной двери. Она смотрела на нас с Ванькой с нескрываемой ревностью. Боги мои, надеюсь, секунду назад я не выглядела так же. Это ужасно.

Ванька держал меня за руку чуть выше локтя.

— Что? — Я напустила на себя холодность, хотя внутри меня кипела лава.

— Не знаю! — Он выглядел смущенным и даже испуганным. — Между нами ничего нет.

Между нами — это между кем? Между ним и Асей или между нами? Я секунду смотрела в его глаза, пытаясь прочесть внятный ответ. Если я тебе нравлюсь, если я рядом, зачем ты весь вечер давал ей надежду и поощрял этот коровий флирт? В один миг мне показалось, что своим взглядом он просит у меня разрешения на лобызание с Асей.

— Да мне-то что! — грубо ответила я и выдернула руку. Повернувшись к столу, я принялась машинально собирать мятые салфетки, косточки от оливок и огрызки бутербродов. Когда я повернулась в следующий раз, ни Ваньки, ни Аси в прихожей не было. Позже я поняла, что она уехала вместе с ним. По крайней мере, с Аринкиной вечеринки.

На следующий день, перед тем как уйти в гости к тетке, я создала несуществующий аккаунт в соцсети, написала анонимку Максу, слив имена и явки. Подумав, отправила похожие письма Жене и Эмке. Не поверит Макс, придет Женя, не придет Женя, спалит Эмка и доложит Максу — она же в него влюблена? Пусть все заинтересованные лица будут в курсе.

Я уже не знала, делала я это ради Ваньки или ради того, чтобы больше никогда его не видеть. Мне просто хотелось, чтобы этот узел наконец был разрублен, Аринка рассталась с Максом, отдалилась от Ваньки, а я получила бы шанс начать наши отношения с нуля.

Если я ему нужна, он сможет найти ко мне дорогу.

* * *

Я лежу на диване и не могу уснуть. Мысли о Ваньке отвлекают меня от самого главного — поведения Аринки и ее слов. Я ведь совсем забыла потом, когда мы с ним уже стали типа парой, спросить, что в итоге было с этой Асей? И чем она вообще так его привлекла? Может, оно и к лучшему, что не спросила. Настоящая леди подобных вопросов не задает.

Я тихонько хмыкаю. Слышу, как мать сопит на своей тахте, как тикают настенные часы.

А что касается Аринки — только дурак поверит в то, что она покончила с собой. Тот, кто близко ее знает, сроду не поведется на версию самоубийства. У нее были грандиозные планы, которые начинали реализовываться. Интересно, что в итоге пообещал ей Мазитов? Как бы это выведать? Втереться, что ли, к нему в доверие? Но голос Аринки в моих мыслях тут же строго заявил:

— Держись подальше от Мазитова, ладно?

Глава 25

Осознаю, что новогодние праздники и в самом деле окончились, когда я впервые с прошлого года вхожу в институтское фойе. Сегодня консультация перед первым экзаменом, который, собственно, предстоит в понедельник. Пятница. Последние пару дней я не выходила из дома и не отвечала на звонки — строго говоря, отвечать особо было некому: пара вялых сообщений от Ваньки в духе «привет-как-дела», звонок от Чуркиной, наверняка прознавшей про смерть Ритки и жаждущей подробностей, и даже с Радмиром я не захотела разговаривать — настолько мне надоело объясняться. Понимаю, что звонок от него стоило бы принять — возможно, его вызвали на допрос, он хотел обсудить со мной подробности, но в тот момент мне было все равно — глобально, на весь мир. Я решительно оккупировала кухню, бесконечно варила кофе и читала учебник. И даже умудрилась мало-мальски подготовиться к экзамену.

Забегаю в аудиторию, стыдливо кивнув преподавателю, который придержал для меня дверь и вошел следом. Хвала богам, я избавлена от необходимости трепаться с Марькой и одногруппниками. Плюхаюсь на свободную парту, достаю из сумки тетрадку, где записывала что-то вроде ключевых терминов к билетам, и даже распечатанный листок с вопросами — весь исчирканный приписками и пометками.

Консультация заканчивается через двадцать пять минут, все тусят в аудитории, не спеша расходиться, я верчу башкой, пытаясь понять, можно ли идти, или, может, сегодня еще какое мероприятие запланировано, о котором я не знаю?

— Эй, Чуркина! — решаю не церемониться и спросить напрямую. — Это все на сегодня? Можно по домам?

Марька возмущенно закатывает глаза:

— Нет, ты представляешь? Я троллейбус дольше ждала, чем этот козел вел консультацию!

Видя ее миролюбивый настрой — ко мне, не к преподу, разумеется! — я даже улыбаюсь в ответ:

— Не говори!

Этого достаточно. Вся чуркинская кодла моментально оккупирует мою и впередистоящую парту.

— Как дела? Ну и праздники у тебя выдались, да?

Мне максимально лениво — и уходить от расспросов, и водить их за длинные любопытные носы туманными ответами, поэтому я быстро рассказываю, что произошло в новогоднюю ночь, и тут же перевожу тему на предстоящий экзамен, почесывая брюхо Марькиному самомнению — мол, мне кое-то непонятно в том и в этом вот вопросе.

— Везет же этим дурацким технологам! — говорит вдруг Аксенова Юля. — У них только через неделю экзамены начинаются!

— Да потому что на первом курсе много общих предметов, которые все сдают — на всех факультетах! Что ж преподам, разорваться? — покровительственно объясняет Марька.

В следующую минуту я отказываюсь от ее предложения попить кофе и поболтать в буфете. Лучше уж я домой, снова нырну в учебник по экономике — поглубже, чтоб не слышать окружающий мир.

Но не дохожу до фойе и гардероба. Слова Юли о технологическом факультете засели в мыслях. На технологическом учится Эмка, моя давняя заклятая подруга. В последний раз я видела ее перед Новым годом, Ритка была еще жива… Сама не зная зачем, я поворачиваю к переходу в технологический корпус. Может, у них тоже сегодня какая-нибудь консультация? Когда я разговаривала с ней в последний раз, смерть Аринки выглядела самоубийством, Женечки — нелепым совпадением, но теперь, когда погибла еще и Ритка… Наверное, стоит сказать Эмке, чтоб не торчала возле Башни. А может, она что-то видела?

Чем больше я об этом думаю, тем скорее прибавляю шаг. Я не знаю, где она живет, у меня нет ее номера телефона, разве что в соцсетях могу ее найти. Может, повезет и она сегодня тоже в институте.

Расписание Эмкиного факультета рушит мои надежды. Ни одной консультации раньше следующей недели не предвидится. Нечего Эмке здесь торчать. Все еще не желая сдаваться, прохожусь по коридору, заглядывая в пустые аудитории. Останавливаюсь возле одной. Тут все еще стоят портреты — те самые, нарисованные на конкурс в начале октября. Захожу внутрь, там — никого. Нахожу портрет Макса и замираю перед ним, разглядывая.

Странное лицо, конечно. Вроде и похоже на него, но совсем не он. Как если бы у Макса был брат — более мягкий и романтичный. Или сестра. С пронзительным взглядом и смущенной улыбкой. Вот если Максу на портрете добавить длинные пряди волос, представить, что они обрамляют лицо…

— Что ты здесь забыла?

Вздрагиваю так сильно, что аж подпрыгиваю. Испуганно оглянувшись, вижу чертову Эмку, вошедшую в аудиторию. Она быстро пробирается мимо мольбертов ко мне.

— Что нужно? — требовательно говорит она, вставая рядом со своим портретом. Перевожу взгляд с автора на картину и обратно.

— Похоже! — наконец отвечаю я, кивая на нарисованное лицо. — «Взгляд сквозь», значит? Хитро.

— Что ты здесь делаешь? — Эмка явно нервничает, повышая тон.

— Знаешь, — не спеша отвечаю я, делая длинные паузы. — Она бы никогда тебя не полюбила.

Перевожу взгляд на Эмку и наслаждаюсь ее ошеломленным видом.

— Ты себя нарисовала на этом портрете, не Макса. Его физиономия поверх твоей — это так, прикрытие. Ты надеялась, что она поймет. Увидит, что ты на него чем-то похожа: темные волосы, карие глаза. Но такие тонкие намеки Аринку не пронимали. Она в тебе видела очередного фрика, которым можно попользоваться.

Эмка молчит, а я продолжаю вслух проговаривать ход своих мыслей:

— Ты и в клуб пришла ради нее, тебе этот Макс на фиг не нужен был. Так, прикрытие. Ты думала, она в конце концов заметит тебя. Но этого не произошло. Ты и дальше собиралась делать вид, что тебе нужен Макс, когда она планировала вас сводить за деньги, да? Лишь бы быть к Аринке ближе, проводить с ней время… Она бы никогда не обратила на тебя внимание.

Эмка вдруг начинает рыдать. Отталкивает меня и, схватив свой автопортрет за верхний край, резко сдирает его с мольберта. В ее руках повисают две широкие рваные полосы. Я на всякий случай отхожу к двери.

— Мне жаль, — говорю я громче. — И слушай, хватит таскаться к Башне. Это сейчас самое опасное место в городе. Держись-ка ты лучше от нее подальше.

Эмка стоит ко мне спиной, все еще сжимая в руках обрывки картины. Поворачивается ко мне и бубнит сквозь слезы:

— Ты не заслуживала ее. Ты ее никогда не любила по-настоящему. Я видела.

Пожимаю плечами и иду вон. Подобные разоблачающие фразы из ее уст звучат так часто, что уже не задевают меня.

Забрав куртку, одеваюсь перед зеркалом, звонит телефон. Дилька.

— Алло?

— Привет! Что делаешь?

— Да ничего, в институте была, домой вот собираюсь.

— Как настроение? Есть новости?

— Да, в общем-то, нет. У тебя что?

Диля вздыхает и говорит, что у нее тоже все по-старому. Потом неожиданно добавляет:

— Не хочешь побухать сегодня? Знакомые мальчишки зовут на хату. Обещают пивасик и песни под гитару.

В первую секунду хочу отказаться, но почему-то говорю:

— Ну давай.

— Супер! Тогда встретимся на «Колледже» в девять вечера, идет? Они, короче, в общаге живут.

Третья общага, недалеко от моего дома.

— Ладно, — отвечаю я.

* * *

Интересно, это дно или можно пасть еще ниже? Украдкой озираюсь, грея в ладони граненый стакан с горьким пивом, разлитым из двухлитрового баллона.

Мы в одной из множества общаговских комнат, тут две двухъярусные кровати, поэтому народу в ней буквально до потолка. От скуки пытаюсь считать по головам — получается десять человек, но это все равно примерная цифра, потому что постоянно кто-то выходит, кто-то заходит, и всякий раз при появлении нового или возвращении старого гостя раздается дружный шик:

— Тихо! Воспитка спалит! Закрывай быстрее!

Можно подумать, закрытая дверь не пропустит густого гогота и унылого треньканья на гитаре. Кроме нас с Дилей, девчонок нет, посему мы пользуемся просто бешеной популярностью. Мне постоянно норовят подлить, сунуть под нос раскрытую пачку сухариков, каждый осведомился, не желаю ли я покурить, и даже когда я десять раз ответила, что нет, то все равно нашлись охотники проводить меня до местной курилки.

Зачем-то представляю, что вот-вот откроется дверь, войдет Ванька, увидит меня посреди этой компании полуголых торсов и синих треников, и меня накрывает чувство стыда. Согласившись пойти с Дилей, я ожидала чего-то наподобие наших с Аринкой квартирных вечеринок — там, по крайней мере, всегда было как минимум два вида выпивки!

* * *

Поверить не могу, что мы проникли сюда через окно. На второй этаж. Чужих в общагу не пускают, а после одиннадцати вечера сюда и вовсе никому не попасть, даже своим, парадная дверь закрывается, окна первого этажа закрыты витиеватыми решетками, все до единого.

Когда мы, обойдя общаговский фасад, оказались во внутреннем дворе, я решила, что Дилькины мальчишки откроют нам дверь черного хода. У меня глаза на лоб полезли, когда Дилька, точно кошка, начала карабкаться по решетке одного из окон первого этажа. И вскоре исчезла в темноте.

— Давай за мной! — шепнула она откуда-то сверху.

В последние дни на меня много всякого дерьма свалилось, но еще ни разу я не чувствовала себя до такой степени растерянной, как сейчас.

— Я не смогу, — ответила я темноте надо мной.

— По решетке! Да это легко! — Мне показалось, что Дилька хихикает. В наш диалог вдруг вторгся мужской голос, который тоже попытался приободрить меня, заявив, что «это легко». Нас уже ждали там, наверху, и я не знала, с какой стороны я буду выглядеть глупее: повиснув на окне, точно мартышка, или разнывшись, будто ребенок.

— Быстрее, Насть! — Дилька перешла с шепота на полный голос, и он звучал тревожно. — Не торчи там, как столб, вдруг спалят!

Я решилась, перекинула сумочку через плечо и полезла вверх, ухватившись за тонкие прутья. Интересно, люди в этой комнате, по окну которой я сейчас лезла, — они что, глухие и слепые? Окно было темным, я не могла увидеть, что там внутри. Вскоре решетка закончилась, и я, вытянув руки, нашарила металлический скат верхнего окна и вцепилась в него. В тот же момент чьи-то крепкие руки буквально подняли меня, затащив внутрь комнаты. На секунду я запереживала, что порву куртку, но вроде все обошлось — и я, и куртка были целы.

В комнате горел крошечный светильник, едва разгоняя мрак. Сначала я увидела парня, который меня втащил, — прыщеватый улыбчивый башкир. Он похвалил мою ловкость, представился и помог слезть с подоконника. Диля торопила нас, стоя у двери. Тут я заметила двух девчонок, молча таращившихся из угла.

— Спасибо, девочки, спокойной ночи! — сказал парень и потянул меня за дверь.

— Куда мы идем? — спросила я, будучи уже в коридоре.

— В нашу комнату! — ответил Мурат. — Под ихней комнатой тренажерка, на ночь ее закрывают. Поэтому через ихнюю комнату лучше залазить, чтоб не спалиться.

— А назад как? — с опаской спросила я. Внизу не будет Мурата, который меня подхватит. Он рассмеялся:

— Через дверь. Вахтерша часов в двенадцать уйдет дрыхнуть, выйдете тихонечко. Мы за вами закроем.

Ну слава богам. Пройдя в другой конец коридора, Мурат распахнул дверь одной из комнат, где нас уже ждал с десяток таких вот простецких муратов — евойных друзей.

* * *

Заунывная песня Цоя никак не заканчивается, как и разговоры о разборках, чьих-то отношениях и других местных сплетнях. Аринка всегда с презрением относилась к общаговским: мол, колхоз и деревня, я же всегда высмеивала ее ханжество, давя на то, что провинциальный городишко вроде Арслана недалеко ушел от близлежащих к нему колхозов. Нет, не все ребята из общаги похожи на тех, с кем я сейчас выпиваю, это специфика конкретного отбора, но приходится признавать, что по большому счету Аринка была права.

Наблюдаю за Дилей. Она, ясное дело, чувствует себя здесь как рыба в воде, флиртует, пьет маленькими глоточками и хихикает по поводу и без. С грустью думаю, что рано я зачислила ее в ряды потенциальных подруг. Я ведь и правда невольно начала выделять ее, мне понравилось ее здравомыслие, да и смерть Аринки и Жени нас сблизила. Но нет, не моего полета птица, в моей стае снова пустые места.

Слушаю болтовню и от скуки пытаюсь понять, знакомы ли мне обсуждаемые люди. Стоит задать уточняющий вопрос, как со всех сторон начинают услужливо подсказывать:

— На третьем курсе!

— У него еще шрам вот здесь!

— Одно время с Катькой гонял, первашка с технологического!

— Не с Катькой, баран, а с Анькой Цуркан! Они просто в одной комнате живут.

Эти имя и фамилия заставляют меня замереть. Перед глазами мелькает воспоминание — Аня, выходящая из кафе Ключницы, прячущая в карман ключик на тоненькой цепочке, и давнее воспоминание — Аня, накидывающаяся на Аринку прямо в коридоре института.

«Ты тварь! Я пойду в полицию, ясно?»

А затем память услужливо подсказывает голосом одногруппницы:

«Везет же технологам! У них экзамены только на следующей неделе начинаются!»

— О, я знаю Аню Цуркан! — говорю я непринужденным тоном. — Сто лет с ней не болтала, она в какой комнате живет?

— В 301-й, это на третьем. Но их нет, они еще дома. Может, завтра приедут.

Мило улыбаюсь и говорю, что мне нужно в туалет, с ходу отсекая любые попытки меня проводить.

Выхожу из комнаты — коридор пуст, время близится к полуночи. Сомневаюсь, что тут ложатся спать по команде «отбой», видимо, дело в каникулах и сессии — многие еще не приехали из дома, и общага стоит полупустая. Стараясь не шуметь, прохожу по коридору к лестнице. Я пока точно не знаю, что собираюсь делать. Просто осторожно гляну, на месте ли вахтерша.

Лестница заканчивается маленьким пятачком, ведущим в фойе на первом этаже. Осторожно выглядываю. Горит только конура вахтерши, фойе, как и коридор первого этажа, тонет во мраке. Крадусь на цыпочках ближе. Конура пуста. Видимо, вахтерша, закрыв двери, ушла спать, даже не дождавшись полуночи. Открываю дверь и захожу внутрь. Не знаю зачем. Просто посмотрю, а вдруг получится.

Стенд с ключами висит прямо под окошком. Под какими-то номерами гвоздики пусты. «Вряд ли мне повезет», — думаю я и вижу аккуратный серебристый ключик. Прямо под цифрой 301. Нежно снимаю его и спокойно выхожу в фойе, шаг за шагом приближаясь к лестнице. На первых же ступенях меня охватывает мандраж. Неужели я сделаю это? Боги, потом точно попрошу проводить меня в курилку! Мне навстречу спускаются местные девицы в халатах и шлепанцах, громко обсуждая какого-то Рустика. Увидев меня, они замолкают, окидывают оценивающими взглядами и проходят мимо.

Прохожу мимо второго этажа, где сидит наша компания, прямиком до третьего. Поворачиваю и едва не тыкаюсь носом в заветные цифры. Комната Ани Цуркан — первая от лестницы — ну да, это же логично! Замираю на секунду — а вдруг там все же кто-то есть? Вдруг Аня или ее соседка приехали раньше? Осторожно стучусь, так, чтоб услышали внутри, но не услышали соседи. Тишина. В дальнем конце коридора кто-то выходит из туалета и тут же скрывается за дверью одной из комнат. Я остаюсь незамеченной.

Вставляю ключ, поворачиваю и захожу внутрь, закрыв за собой дверь. В комнате очень темно. Пытаюсь светить телефоном, но понимаю, что так я тут долго буду тыкаться по углам. Решаю включить свет и быстро все проверить. Люстра под потолком взрывает мрак комнаты неожиданно ярким светом, я на миг жмурюсь, мне кажется, что сейчас по общаге прокатится сигнал пожарной тревоги: внимание, в комнате триста один наглый взломщик, срочно ловите!

— Никто не увидит этот свет, успокойся, — шепчу сама себе, и это срабатывает. Я оглядываюсь. Комната меньше мальчишеской, тут всего две кровати и никаких вторых ярусов. Возле каждой — по тумбочке, у окна — комод с длинными ящиками. Слева — небольшой шкаф с одеждой, справа — стол и посудный шкафчик. Начинаю с тумбочек. Подхожу ближе и замечаю на одной из них небольшую рамку с фоткой — Цуркан в обнимку с рыжим котом. Выдвигаю ящик. Блокнот (быстро пролистываю, похоже, дневник), расческа, тоненькая книжка (что-то по психологии) и коробка из-под рафаэлок. Открываю ее. Браслеты, сережки, кольца — куча всякой бижутерии, огромные кулоны в виде ловцов снов, серьги с перьями, массивные угловатые камни в колечках. В отчаянии пытаюсь разгрести эту кучу, но безуспешно — все побрякушки плотно спутались между собой. Наконец высыпаю все на кровать.

Вот он.

Маленький ключик на серебряной цепочке, охраняемый клубком змей из браслетов и подвесок. Осторожно высвобождаю его, не веря в реальность происходящего. Кладу в карман, как когда-то Аринкин. Быстро скидываю все остальное обратно в коробку, ставлю ее в ящик и иду к двери. Оглядываюсь напоследок и не вижу никаких следов моего пребывания. Выключаю свет, прислушиваюсь — но в коридоре тихо. Выхожу, закрываю комнату, оставляю ключ в замочной скважине — не буду испытывать удачу и нести его обратно на вахту, вдруг везение, отмеренное мне на сегодня, закончилось? — и спускаюсь на второй этаж. Найти бы теперь комнату с муратами! Мне становится нервически весело, и я с трудом сдерживаю гиенский хохот.

* * *

Если бы было можно, то я сразу же помчалась бы к Ключнице в надежде, что кафе в парке еще открыто. Схватила бы сумку, куртку, попрощалась и адью — плевать, что подумает Дилька и ее друзья. Но здравый смысл подсказывает, что это может вызвать лишние подозрения и слухи, потому что Цуркан наверняка заметит пропажу, а вахтерша — отсутствие ключа, начнется локальное расследование, кто-то из муратов вспомнит, что я спрашивала про Цуркан, долго искала туалет, а после и вовсе быстро смоталась.

Так что я спокойно возвращаюсь в комнату, приветливо всем улыбаюсь, попиваю пиво, незаметно убираю ключик на цепочке в сумочку и сижу еще добрых полчаса, прежде чем закидываю удочку со словами, мол, так не хочется, но нужно домой, мама отпускает меня только до полуночи, а тут еще идти минут пятнадцать…

Дилька пожимает плечами и говорит, что еще рано. Мне пофиг, я даже не злюсь, наоборот, мне хочется ее обнять — настолько классными получились посиделки. Мурат — настоящий, тот, который принимал меня на подоконнике, вызывается провожатым. Я не против, даже за: идти ночью по дворам, где в любом темном углу может притаиться фигура в розовом пуховике…

Когда мы выходим в фойе, каморка вахтерши по-прежнему пуста. Мы осторожно подходим к огромным воротам — двойным дверям главного входа, Мурат поворачивает собачку замка, и мы выскальзываем наружу. Другой парень тут же закрывает за нами дверь.

Мы идем по проспекту — в отличие от сонной пустоты общаги, на улице пока еще оживленно: пятница, город не спит. Мурат пытается вести беседу, расспрашивая меня об учебе, моей семье и дружбе с Дилей. Отвечаю лаконично и без встречных вопросов. Чем мы ближе к дому, тем меньше его ценность. Это, наверное, ужасно, пользоваться людьми, но мне совершенно не стыдно.

Возле подъезда он смущенно просит оставить телефончик. Диктую номер, в последнюю секунду отметая мысль перепутать парочку цифр — и правильно, потому что он, естественно, тут же делает дозвон.

— О’кей, сохраняю, — говорю я, тыча пальцами в экран и кидая его номер в блок. — Пока!

Он переминается с ноги на ногу, словно не решаясь прощаться, но я решительно захожу внутрь и поднимаюсь к себе. Мать давно спит, а я, стараясь не шуметь, еще долго сижу на кухне, обдумывая происходящее.

* * *

Едва дождавшись утра, собираюсь на выход.

— Куда тебя понесло в такую рань? — Мать валяется на тахте, поглядывая то в телефон, то в телик. Показывают новогодний фильм — отголоски праздничных дней, давно оставшихся позади и вызывающих теперь не трепетное ожидание чуда, а раздражение и горечь — от внезапно свалившихся будней, разочарования и несбывшихся надежд. Жизнь продолжается.

— Да в институт сгоняю, возьму еще пару учебников в читалке, — отвечаю я и, подумав, добавляю: — Может, там посижу немного, вдруг на дом не дадут. Не теряй.

— Отличница моя! — говорит мать и бросает на меня одобрительный взгляд. Я никогда не проявляла особого рвения в учебе, и она приятно удивлена.

Уже на улице я вдруг ловлю себя на мысли: а здорово было бы и правда пойти в институтскую читалку — в субботу там наверняка мало народу, тихо и умиротворенно, захватить кофеек в бумажном стаканчике, полистать учебники, подготовить пару билетов… Ну почему грядущий экзамен — не единственная моя проблема? Да я бы с радостью ухватилась за нее, благодаря небеса, что все в моей жизни решатся так просто!

Выйдя на Ленина, с тоской смотрю вправо — там институт, и большие окна читального зала, и кофейный автомат! — и поворачиваю налево, к заброшенному парку, где стоит кафе Ключницы.

Через пятнадцать минут прохожу под аркой угрюмо нависших ворот. Отмечаю, что даже парк, всегда казавшийся мне таинственным и мистическим, сегодня выглядит на редкость серо и скучно. Обычное заброшенное место, которое никак не тревожит душу, вызывая лишь грусть.

Когда я захожу в кафе, Ключницы нигде не видно, и я какое-то время болтаюсь у стойки, но, к счастью, никто из немногочисленных посетителей не обращает на меня внимание. Начинаю волноваться — вдруг она скажет, что по ворованным ключам вещи не отдают? Вдруг засмеется и заявит, что сейчас позвонит настоящей хозяйке ключа? Но я не успеваю нагнать мрачных мыслей, как Ключница появляется из подсобки. Отмечаю даже некое подобие улыбки на ее обычно равнодушном лице.

— Приветствую, — говорит она. — Ты теперь здесь частая гостья.

— Не по своей воле, — отвечаю я и тут же понимаю, что это звучит грубо. — То есть я хочу сказать…

Но она смеется и прерывает мои неуклюжие извинения жестом руки.

— Не волнуйся, я все понимаю. Ты что-то хотела?

Молча выкладываю на стойку Анин ключик. Ключница не берет его, только смотрит на меня выжидающе. Пауза затягивается, и я наконец спохватываюсь:

— Мне эспрессо без сахара.

Она кивает, забирает ключ и уходит обратно в подсобку.

Я с нетерпением жду, что же она вынесет? Коробку, похожую на Аринкину? Может, целый сундук секретов? Толстенную тетрадь, полную обид и обвинений?

Ключница возвращается и кладет передо мной конверт. Обычный, почтовый. Но довольно пухлый, видимо, внутри два или три листа. Я быстро (пока Ключница не передумала или не начала задавать вопросы) убираю конверт в карман куртки.

— Это все? — на всякий случай уточняю я.

— Да, — кивает она. — С тебя пятьдесят рублей за кофе.

После она отворачивается к кофейному автомату, а я лихорадочно шарю по карманам. К счастью, в одном из них завалялась мелочь. Выкладываю все что есть. Не считая, Ключница сгребает монеты и ставит передо мной черную жижу в бумажном стаканчике. У меня нет желания обидеть хозяйку этого странного места, так что я решаю выбросить кофе на улице. Забрав стаканчик, уже собираюсь удалиться, как Ключница говорит:

— Ты вовремя. Первого февраля я должна была отправить это письмо в полицию.

Я замираю на месте.

— И ты отправила бы?

Ключница пожимает плечами, улыбаясь:

— Я не работаю почтальоном. Но, возможно — при хорошем настроении! — я и исполнила бы просьбу клиента.

— Хорошего дня, — говорю я. — Спасибо за кофе.

— Удачи.

Но сегодня уйти из кафе так просто не получается. Стоит мне повернуться и направиться к выходу, как дверь открывается, запуская Суханкина. Я не видела его с той встречи в продуктовом, еще до Нового года.

Он смотрит на меня так удивленно, что я сразу отметаю мысль, уж не следил ли он за мной.

— Привет, — бормочет он, стягивает шапку и озирается.

Я лихорадочно придумываю ответ на вопрос, что я тут делаю. Суханкин непременно его задаст.

— Значит, это правда… — говорит он, подходя ближе. Выставляю перед собой стаканчик с кофе, будто щит. — Что это за место? Что ты тут делаешь?

— Да так, с однокурсницами обсуждали кое-какие вопросы по экзамену. Они только ушли, а я вот кофе захотела, — стараюсь отвечать как можно непринужденнее. — А ты что?

Он подходит еще ближе и внимательно смотрит на меня, прежде чем ответить:

— Иду по Аринкиным следам.

— Что?

— Она часто здесь бывала? Кто такая Ключница?

То, что такой примитивно мыслящий тип, как Суханкин, в курсе прозвища таинственной барменши, кажется мне кощунством.

— Вообще не понимаю, о чем ты. Я сама тут впервые. С чего ты взял, что Аринка тут была?

— Ну я же веду расследование, — важно отвечает он. Мы все еще стоим посреди зала, в проходе между столиков.

— Ведешь расследование? Как именно?

Он кривит губы и вздыхает:

— Ну, пока в основном методом тотальных расспросов.

Я же слышу — «настырного приставания к людям».

— Запостил у себя на странице в интернете объяву, мол, кто знает хоть какую-то информацию об Арине Авзаловой и обстоятельствах ее смерти — пишите, готов даже оплатить. Мою объяву разместил паблик «Подслушано в Арслане» — там почти десять тысяч подписчиков! Ну вот, кое-кто откликнулся…

Мне хотелось вцепиться в рыжие вихры и хорошенько оттаскать, швыряя его щуплую тушку по стенам и полу. Так, чтоб эту наглую рожу залило густой красной кровью.

— Тебе не кажется, что ты лезешь не в свое дело? — Я невольно повышаю голос. Я нервничаю, мне хочется, чтоб эта прилипчивая навозная муха сдохла. Попросить, что ли, Радмира его припугнуть? Или Макса? Или Ваньку? Или всех троих?

— Не кажется! — с вызовом отвечает он. — А чье это, по-твоему, дело? Ты же не хочешь ничего рассказывать.

— Еще чего!

Мы вот-вот поругаемся, а мне этого не хочется. Мне хочется узнать, что он выяснил.

— Это дурацкий метод, — говорю я запальчиво. — Наверняка добрые жители нашего города накидали тебе всякой грязи про Аринку. Что, приятно было читать?

Он никнет, опускает взгляд и отвечает примирительно:

— Нет. Не приятно. Ты же знаешь, как я отношусь к Аришке. Ты права, много всякого дерьма я о ней начитался, но я взял себя в руки, отсеял всякую чушь вроде того, что она устраивала сатанинские оргии. — Дима горько усмехается, а я думаю: ну, как посмотреть, конечно.

— Короче, два сообщения показались мне похожими на правду. Одна девочка написала, мол, сходи в кафе Саммертайм и спроси у Ключницы. Ты не знаешь, кого тут так называют? Прозвище какой-то официантки, что ли, или хозяйки?

Я пропускаю вопрос мимо ушей.

— А второе?

— Второе? Их было несколько, этих сообщений. Общий вывод один. Что она спала с одним из ваших преподов, с Мазитовым.

— Это неправда! — возмущенно кричу я.

— Возможно. Но какая-то связь между ними точно была. Хочу вот и его навестить.

Навести, навести. Надеюсь, он так выразительно тебя пошлет, что надолго отобьет охоту выведывать что-то про Аринку.

— Пойду спрошу у барменши, — говорит вдруг Дима и, шустро обогнув меня, направляется к барной стойке.

Я даже не успеваю сообразить, как ему помешать. Ничего не остается, как броситься за ним.

— Я ищу некую Ключницу, — говорит он, когда я подхожу.

Ключница смотрит на него с равнодушием и пожимает плечами. Я внутренне ликую. Видимо, тут нельзя просто прийти и расспрашивать, мол, а не вы ли Ключница, а чем вы тут занимаетесь?

— Тут еще кто-то работает, кроме вас?

Она отвечает, что нет. Очевидно, что Ключница вовсе не настроена на долгую беседу, и мне хочется обнять ее — так я рада, что Суханкин ломает свои боевые рога!

— Вы знаете ее? Это Арина Авзалова.

Ни хрена себе, у него и фотка с собой! Ну точно детективный сериал! Ключница смотрит на фотографию Аринки, выложенную на стойку из кармана Суханкина, не дольше пяти секунд. А я в это время молю всех богов, чтобы она не бросила выразительный взгляд на меня, мол, вот кто ее точно знает, чего ты ко мне-то пристал? Но она не смотрит в мою сторону.

— Знаю, — отвечает. — Кто ж ее не знает? У нас маленький город, а эта девушка была яркой его частью. Но лично мы не знакомы.

Какая умница! Ведь действительно, тут все друг друга знают, а в последние дни Аринкино лицо и в телике мелькало, в местных новостях, и в газетах. Было бы подозрительно, если бы Ключница и тут сказала «нет».

— Она сюда приходила? — настаивает Суханкин.

Ключница снова пожимает плечами:

— Не помню. Возможно. Тут в основном студенты толкутся.

Зацепиться не за что, и Суханкин отходит от стойки, пряча фото в карман. Я иду за ним, все еще сжимая стаканчик с кофе.

В парке молча идем к выходу. В какой-то момент Суханкин что-то тихо говорит, но я не слышу из-за шуршания снега под ногами. Наконец вылавливаю.

— Я не сдамся, не сдамся! Все равно все узнаю, все о ней узнаю!

— Дим… — зову я, слишком потрясенная, чтоб промолчать. — Ты это, не слишком ли утонул в этом… этой ситуации? Неужели Дашке или тете Наташе это нужно? Они тебя просят об этом?

— Нет! Я сам! Я должен разобраться!..

Внезапно он останавливается и поворачивается ко мне, будто только сейчас осознал, что я иду рядом.

— Насть, ты сама-то как?

Он вдруг приобнимает меня, кладя ладонь на плечо. Я, признаться, в легком шоке от такого жеста, настолько он кажется неуместным и неожиданным.

— Ты все еще с тем парнем из института? Что-то одна ходишь, без него, без подруг… Такая одинокая.

Одно дело — пребывать в своем одиночестве как в естественной среде и другое — слышать об этом от другого человека. Мне становится грустно, когда я представляю, как выгляжу со стороны: брожу по заброшенному парку с несчастным стаканчиком дешевого кофе в руке… Мысленно топаю ногой, расшугивая тоскливые мысли, словно стайку наглых белок, и осторожно убираю его руку.

— Все нормально. В смысле, у меня все хорошо…

— Звучит неубедительно, — говорит он, глядя на меня проникновенным взглядом, говорящим: «Ты можешь доверять мне, я все понимаю, я же такой понимающий».

«Это ты звучишь неубедительно», — думаю я.

— Ты же помнишь, что всегда можешь позвонить мне? В любую минуту — и я сразу прилечу на помощь?

Точно ангел, на крыльях любви. Он между тем продолжает ломать комедию:

— В прошлый раз у тебя дома, ты же помнишь, что я сказал? Ничего не изменилось в моих чувствах…

Зачем он пытается меня в этом убедить? Это же откровенная ложь! И в прошлый раз это тоже было ложью! Минуту назад он был одержим мыслями об Аринке, а потом вдруг спохватился, что пока я рядом, нужно строить из себя влюбленного? На ум приходят слова Дашки, что Суханкин влюблен в нее — точно не помню — с детства? И слова Ритки, как он убивался по Аринке. Вот Ритка, похоже, не врала. Вот где истина. Дашку он пытается убедить — и успешно! — что влюблен в нее, меня — что в меня, но на самом деле по-прежнему любит только Аринку. Мне вдруг становится его жаль.

— Слушай, Дим.

Мы останавливаемся, подойдя к воротам парка. В нескольких шагах лениво шумит улица.

— Ты бы отвлекся немного от Аринкиной смерти. Встретился бы с друзьями, сходил в кино… Мне кажется, и Авзаловым, и особенно Дашке, тоже не помешает начать отвлекаться. Ты постоянно ездишь к ним, напоминаешь о случившимся, с Дашкой только об этом и разговариваете…

Он бросает на меня злобный взгляд. Всю влюбленность как рукой сняло.

— Если нравится — отвлекайся! А мы вот так просто не можем, как ты! Тоже мне, лучшая подруга!

Он разворачивается и быстро уходит, лишая меня неловкого момента прощания и отмазок от предложения подвезти. На секунду к горлу подкрадывается ком обиды, но я быстро его сглатываю. Еще не хватало расстраиваться из-за мнения какого-то придурка! Озираюсь в поисках урны, куда можно было бы скинуть окончательно остывший кофе.

И вижу ее. В конце главной аллеи, там, где из-под снега все еще торчит бортик фонтана. Призрак в розовой куртке с белыми волосами. Она стоит, не двигаясь, пока я не могу решиться — броситься ли мне к ней или вон из парка. Я делаю несколько шагов по направлению к фонтану, изо всех сил вглядываясь в силуэт, но в следующий миг он исчезает. Я жмурюсь, пытаюсь выхватить его снова — меж деревьев, на фоне застывших каруселей… Но она исчезла. Пытаясь убедить себя, что это был просто обман зрения, я выхожу за ворота.

Глава 26

Я сижу у окна в кухне, на своем любимом месте.

У матери сегодня выходной, тетка пригласила нас в гости на обед, мол, праздник же, Рождество! Мне, однако, удалось убедить мать, что готовиться к экзамену гораздо важнее, чем есть куриный пирог и слушать теткины поучения. Но мать явно обрадовалась приглашению, поэтому ушла одна.

Конверт лежит передо мной, все еще не распечатанный, я жду, когда сварится кофе. Мне очень тоскливо и не хочется погружаться в воспоминания, которые хранит это письмо. Я хорошо знаю, о чем там написано. Но все равно должна прочитать, увидеть, как все было, ее глазами — глазами жертвы, которую мы принесли на алтарь Аринкиного корыстолюбия.

Кофе — насыщенный и крепкий, не то что в кафе Ключницы! — наконец вздымается густой пеной, и я выключаю газ. Наливаю себе огромную кружку, добавляю сливки и сахар. Хочется как-то подсластить пилюлю, которую я собираюсь проглотить. Усаживаюсь поудобнее, поджав под себя ногу, раскрываю конверт и достаю несколько листков, вырванных из тетради в клетку.

«Я, Цуркан Анна Васильевна, 19 мая 199* года рождения хочу заявить, что 28 ноября 201* года меня изнасиловали в квартире по адресу Полевая, 6 — 12, которая принадлежит Мазитову Ринату Амировичу, нашему заместителю декана по воспитательной части…»

Начало сумбурное, но она явно старалась — горько усмехаюсь я и делаю глоток кофе.

«Это преступление совершено им же, Мазитовым Э. А. Соучастницами преступления являются студентки моего вуза, учащиеся первого курса экономического факультета Авзалова Арина и Нагаева Анастасия, которые обманом заманили меня в квартиру Мазитова».

На этих строках чувствую, как под мышками выступает холодный пот.

«27 ноября, в пятницу, Авзалова подошла ко мне на перемене, специально дождавшись меня возле аудитории, где у нас должна была начаться пара. Я не знаю, почему она выбрала именно меня, я никогда не вела себя вызывающе, старалась хорошо учиться, ведь я всего лишь на первом курсе. Очень жаль, что я не могу спросить у нее, почему именно я, почему она так безжалостно решила бросить меня в клетку льва на растерзание…»

Нехитрый пафос, но в глазах у меня начинает двоиться. Смаргиваю слезы и читаю дальше.

«Авзалова спросила, не хочу ли я подработать сегодня вечером. Я действительно постоянно в поиске подработок и даже давала объявления, что ищу место няни, уборщицы или что-то типа того. Мои родители — пенсионеры и не могут давать мне достаточно денег. Сложно прожить в чужом городе на две тысячи в месяц. Наверное, Авзалова узнала об этом, может, увидела мое объявление или кто-то ей сказал. В общем, она сказала, что вечером нужно будет помочь обслуживать одну, как она выразилась, “частную вечеринку”, которая будет проходить на квартире. Нужно будет мыть посуду, менять тарелки и после все убрать, помыть полы. За несколько часов работы она предложила мне пять тысяч. Это очень хорошие деньги. Даже слишком. Мне следовало бы насторожиться, но я думала только про заработок и очень радовалась. Как позже выяснится, зря.

В восемь вечера я вышла на остановке “Полевая”, где меня должна была ждать Авзалова. Она была с Настей Нагаевой, своей одногруппницей. Все вместе мы пошли на квартиру».

Сложно читать письмо о себе и абстрагироваться от собственных воспоминаний. Я помню, в тот день Аринка с самого утра была странной. Во-первых, она опоздала на первую пару, во-вторых, была злая как черт. Когда она, прошмыгнув под недовольным взглядом препода, плюхнулась рядом, я тут же шепнула:

— Где тебя носит?

— Да Мазитов, придурок!.. — жарко зашептала она в ответ. — Достал! Я ему кто, девочка на посылках? И главное сам для меня особо не разбежался! Или он думает, я за его красивые поросячьи глазки должна…

— Так, на третьей парте! — осадил нас препод. — Потише! Опоздали, так молча сядьте и включайтесь в лекцию, будьте добры!

На перемене я продолжила расспросы. Не знаю, почему мне так интересны дела Аринки, связанные с Мазитовым? Он как дом с привидениями или заброшенная психбольница — страшно, но любопытно до дрожи в коленях.

— Так что ему от тебя на сей раз надо?

Мы сидели за партой, дожидаясь начала следующей пары.

— Да бесит! То кофе ему купи по дороге, то папки разбери! Нашел личную ассистентку! И сам, главное, молчит — ни бюджета, ни экзаменов! Попросила, чтоб за пару зачетов договорился, так такую рожу скривил! Урод. Пусть только переведет меня, а уж потом я его пошлю подальше с его кофе и гулянками!

— Какими гулянками?

— Ой, да вечеринки он устраивает для друзей своих — или кто они там ему. Старперы какие-то, зато профессора, члены аттестационной комиссии. Он их поит-кормит, девок им заказывает, подлизывается, короче…

— Погоди, а ты тут при чем? Ты что, ходила на эти вечеринки?

— Один раз.

— Ты что, совсем того?! Что там было?

— Да ничего особенного, меня туда в качестве посудомойки позвали! Думаешь, им нужна малолетка какая-то? Там знаешь, какие лощеные девки с ними сидели! У него огромная квартира, кухня как вся твоя хрущевка, наверное! А на клининге экономит! Зачем, раз есть Арина? — саркастически заключила она. Помолчав, добавила: — Короче, сегодня еще одна такая туса намечается, но мне помощь нужна. Пойдешь со мной?

Сказать по правде, перспектива не представлялась радужной. Но причин для отказа я придумать не смогла. Аринка бы сразу просекла неубедительную отмазку, обид потом не оберешься.

— Ну ладно…

Подруга бросилась меня обнимать:

— Спасибо огромное, ты супер! Люблю тебя, Настька!

В какой момент она выцепила Цуркан, я не знаю. Но она бегала куда-то все перемены и задержалась после пар, сказав, что встретимся на месте. Когда я приехала, она ждала меня на остановке и заявила, что будет еще одна девочка. Когда я спросила зачем, то не получила никакого внятного ответа. Просто так надо. Вдруг не справимся, помощь не помешает.

* * *

Оторвав взгляд от пейзажа за окном, снова принимаюсь читать.

«Я узнала, что вечеринка будет проходить в квартире Мазитова, только когда он открыл нам дверь и впустил внутрь. Он ничего у меня не ведет, так как я учусь на технологическом факультете, а он замдекана на экономе. Но я слышала, что он добрый и забавный, и некоторые девчонки даже флиртуют с ним. Действительно, он встретил нас очень дружелюбно и несколько раз поблагодарил за то, что мы согласились помочь. Потом он дал указания, обращаясь к Авзаловой, насчет того, что должны привезти еду из ресторана и ее нужно будет разложить по тарелкам и выставить на стол. Играла музыка, я слышала голоса, в том числе женский смех. Это окончательно меня успокоило.

Мы прошли на кухню. Квартира у него шикарная, очень большая. Кухня тоже большая. Поначалу делать было особо нечего. Мы с Настей протерли бокалы, сложили салфетки. Привезли еду, мы разложили ее по тарелкам и вынесли на стол. Гостей было семь человек, включая Мазитова. Три мужика и три девицы, сразу видно — какие-то шлюхи. Ярко накрашены и вызывающе одеты, а мужики были очень взрослые, старше Мазитова. Они тоже были дружелюбны, постоянно улыбались и благодарили, но я удивилась, что гостей так мало, а нас, помощниц, так много. Они бы и вдвоем справились. Но я пока еще не чувствовала никакого подвоха».

Да, я помню, что тоже не чувствовала. Особого напряга не было — Аринка деловито скакала от гостиной в кухню, периодически ходила на перекуры с Мазитовым, а мы с Цуркан сидели на кухне, иногда выдавая новые салфетки, или лишнюю вилку, или новую бутылку шампанского из холодильника. Я помню, что тоже особо не понимала, зачем Мазитов попросил Аринку взять с собой целых двух помощниц. Может, придут еще гости или эти напьются и будут вести себя как свинтусы — раскидывать еду и поливать друг друга шампанским? Но ничего такого не происходило. Примерно через час, после очередного перекура, Аринка пришла на кухню и заявила с горящими глазами:

— Девочки, предлагаю выпить! Амирыч пожаловал нам бутылочку вина!

Не дожидаясь нашего ответа, прошла к холодильнику и склонилась, заглядывая внутрь.

— Что выберем? Красное, белое? Или, может, шампусика? Тут и вискарик есть!

— Ты уверена, что стоит? — с сомнением произнесла я. — Нам так-то еще убираться.

— Ой, да что там убираться! Всего-то шесть человек! Может, и полы мыть не придется. Давайте, а то совсем что-то скука!

Она достала вино — красное — откупорила бутылку и налила в бокалы. Я посмотрела на Цуркан, та пожала плечами и взяла протянутый фужер.

— Ну, за приятный вечер! — сказала Аринка, подняв бокал. Мы неловко чокнулись и пригубили вино. Вино было дорогим и вкусным, это отметила не только я. Все трое довольно быстро допили первый бокал, а потом и бутылку.

Я чувствовала, как запылали щеки, мне стало жарко. Сознание немного помутилось, звуки и краски вдруг стали ярче. Мы обмякли и расслабились, Цуркан уже вовсю хихикала над Аринкиными комментариями, да и я ощутила эту пьяненькую легкость.

В кухню вошел Мазитов и ласково спросил, не устали ли мы. Мы, перекрикивая друг друга, заверили его, что беспокоиться не о чем. Он похвалил нас за выпитую бутылку и предложил выпить еще, с ним вместе. Сам выбрал вино и откупорил, ловко орудуя штопором. Я попыталась поймать Аринкин взгляд, думая о том, что мне уже хватит, иначе развезет и толку тогда от меня будет мало. Аринка улыбалась и никак не реагировала на мои вопросительные взгляды. Я посмотрела на Аню, она наблюдала за Мазитовым, слегка нахмурившись, я поняла, что она тоже не в восторге от перспективы надраться.

«Выпью буквально глоток, чтоб не обидеть Амирыча, — подумала я. — А девчонки уж как хотят».

Однако Мазитов не настаивал, чтоб мы пили много. Чокнувшись с нами и пригубив вино, он сказал, что еще вернется, и ушел в гостиную.

— Так, отдохнули — теперь можно и поработать! — возвестила Аринка, хлопнув в ладоши. — Ань, достань из холодильника остатки винограда и хорошенько помой. Чтоб, если что, не возиться с ним, готовый уже подать, и все. А мы с тобой, — она повернулась ко мне, — пойдем и приберем со стола.

Цуркан тут же нырнула в дебри холодильника, целиком скрывшись за распахнутой дверцей, я покорно кивнула и вышла, Аринка замешкалась, догнала меня уже в коридоре, резко потянув за рукав. От неожиданности я аж вскрикнула.

— Тихо! — зашипела Аринка. В полумраке прихожей я видела, как сверкают ее глаза. — Телефон в сумке? — Она потрясла перед носом моей сумочкой, которую я повесила на спинку стула в кухне. — Никаких вещей не оставила?

Я потрясенно покачала головой.

— Тогда валим!

— Куда? Так еще же… Что случилось?

— Тихо!

Она подтолкнула меня к входной двери, на ходу снимая с вешалки наши куртки. Сунув ноги в сапоги, не застегивая молнию, она уже открывала дверь. Я едва успела найти свою обувь, как Аринка — уже из подъезда — выволокла меня наружу.

— Да что случилось-то? — воскликнула я, чувствуя, как начинаю психовать от того, что по непонятной причине стою на лестничной клетке в одних носках. Аринка — с нашими куртками и сумками в объятиях — уже жала кнопку лифта.

— Да сейчас расскажу, давай сначала свалим, а? Обувайся быстрее! — Она начала ржать, и меня тут же заразил ее нервический хохот. Кое-как натянув обувь, я шмыгнула в лифт. Куртку напяливала уже на улице. Едва поспевая за Аринкой, вынеслась со двора Мазитова дома.

— Стой!

Мы обе замедлились на небольшой аллейке, бегущей вдоль проезжей части улицы, и плюхнулись на скамейку. Я понимала, что было довольно поздно — десятый час, аллея была безлюдной, фонари горели через раз, и мне вдруг стало жутко.

— А Аня? — спросила я, отдышавшись. — Почему мы убежали? Надо было и ее взять.

Аринка пожала плечами, и светлые чуть закрученные пряди волос коснулись щек. Потом достала сигарету — прямо из кармана, не вынимая пачки, — и прикурила.

— Ее проблемы. Деньги я отдала, как и обещала. Я не говорила, что буду за всем присматривать, и за ней в том числе.

— Но… ты сказала ей, что мы уходим?

Аринка посмотрела на меня как на дурочку.

— Ты до сих пор понять не можешь? Насть, вроде, по твоим рассказам, ты в своем городе в какой-то крутой тусовке вращалась…

— Да, так и было! И я там не таскалась по хатам учителей, чтобы за пару тысяч посуду помыть, — буркнула я. Не люблю, когда кто-то обесценивает мое светлое прошлое.

— Короче, объясняю для тупых. Цуркан там не для того, чтоб посуду мыть. Она для Мазитова.

Я соображала секунды две, потом вроде поняла, но пазл в голове никак не складывался.

— А для кого тогда весь этот спектакль? На хрена мы там тусили полтора часа? Нельзя было просто ей адрес сказать?

— Для Цуркан этот спектакль, ясно?

Я замолчала, приводя мысли в порядок.

— Значит, она не знает, — тупо отрезюмировала я. — Ты обманула ее, заманив в квартиру Мазитова, подпоила, и теперь она осталась там одна, с этой толпой пьяных мужиков и шлюх, и Мазитов ее…

— Трахнет, да, — спокойно закончила Аринка, когда я замялась, подбирая слова.

— Ну ты и тварь, — процедила я, чувствуя, как леденеют руки.

Аринка посмотрела на меня — не с обидой, не с возмущением, а со своей неизменной полуулыбочкой — и ответила:

— Правда? А ведь он хотел тебя. И на месте Цуркан могла бы быть ты.

— А-а-а-а, какое благородство! Ты спасла меня, ну-ну!

— Да. Он сразу на тебя запал. Фетиш у него такой — худенькие, томные, темноволосые…Чем моложе на вид, тем лучше. Педофил херов. Его бы воля — пятнадцатилетних бы совращал! Но, сука, боится. На школьниц-то он давления не имеет.

— А сесть за изнасилование он не боится?

— А кто заявит? Он же отчислением пригрозит. Я про что и говорю…

— И давно ты ему девочек поставляешь, мадам Тарабайкина?

Я чувствовала себя грязной, мерзкой и опустошенной. И я знала, что Аринка тоже так себя чувствует.

— Второй раз. Да эти девки общаговские — они рады-радешеньки переспать с замдекана, уж не переживай за Цуркан! Еще и спасибо скажет.

— Прошлая сказала? Та, первая?

Аринка горько вздохнула:

— Нет. Не знаю, где она, давно в институте не появлялась. А этому, — она скривилась на слове «этому», — разнообразие подавай! Урод моральный… Короче, утром заявил, что снова намечается вечеринка и нужно будет помочь «как в прошлый раз». Я говорю, мол, та девушка давно не появлялась в институте, и я не знаю, где ее искать. Он такой: а ее и не нужно, приводи свою куклу Настю! И так губами своими кривит и шлепает, будто уже тебя пробует на вкус!

— Фу! — Я аж дернулась в сторону.

— Вот именно! Ладно, говорю, попробую. Само собой, я бы тебя к нему не повела. Я эту Цуркан давно приметила, она на тебя чем-то похожа. Внешне, имею в виду. Я знала, что ему тоже понравится. Так и вышло.

Мы помолчали.

— Мне ее жалко, — наконец сказала я.

— Может, отобьется, — сказала Аринка. От этих слов во мне поднялась новая волна возмущения. Подскочив со скамейки, я заявила:

— Пошли вернемся за ней! Арин, идем, пожалуйста! Нельзя так!

Она тоже встала:

— Слушай, успокойся уже. Все, поздно. Волки сыты, овцы целы — по крайней мере, две овцы из трех изначальных. Не убьет же он ее, в самом деле. Сука! Насть, пусть только переведет меня на бюджет, слышишь? Потом я его так пошлю, что он охренеет! Вот правда! Думаешь, мне это нравится?

— Не верю, что ты с этого ничего не имеешь, — холодно ответила я. — Деньги для Ани по-любому от него, и ты себе явно тоже закроила.

— Ну закроила! Имею право.

— Я тоже имею право! — взъелась вдруг я. — Делись давай!

Моему возмущению не было предела. Аринка, как всегда, втянула меня в свои делишки, сама вышла вся в белом да еще и при бабле, а я чувствую себя оплеванной, и даже без компенсации. Но когда дело касалось денег, Аринка превращалась в фурию.

— Да щас, разбежалась! — Голос подруги зазвенел на всю аллейку — от поворота до остановки. — С какой стати? У тебя папаша — богатенький буратинка, уж не бросит доченьку! А мне вот рассчитывать не на кого!

И Аринка уверенно зашагала к остановке. Мне ничего не оставалось, как пойти за ней. Ну класс, сравнивая наши нынешние жизни, она мне еще и завидует! Поглощенная этими мыслями, я даже забыла о Цуркан.

* * *

В реальности я уже не могу плюнуть на Аринку и вернуться в ту квартиру сама. Сейчас я бы побежала обратно, ворвалась внутрь и, послав всех к чертовой матери, нашла бы Аню — куда бы этот жирный паук ее ни затащил! — и вытащила оттуда.

Но уже поздно. Все, что мне остается, — это только дочитать письмо.

«Я не сразу поняла, что девчонки ушли. Авзалова сказала мне помыть фрукты и виноград, и я возилась довольно долго, стараясь промыть каждую виноградинку. Я думала, они застряли в гостиной — может, гости там что-то разлили или еще что. Наконец, когда прошло примерно с полчаса, я поняла, что что-то не так. Я вышла из кухни и незаметно заглянула в гостиную. Девчонок там не было. Я стояла в темном коридоре и думала, куда они могли деться. Тут кто-то сзади крепко обхватил меня за талию и потащил куда-то в темноту. От удивления я даже не закричала и не испугалась, но начала вырываться, говорила, чтоб убрали руки!

— Да ладно тебе, я просто пошутил! — сказал этот человек, и я поняла, что это Ринат Амирович. — Решил испугать! Что ты там стояла — никак подслушивала? — Он говорил по-доброму и шутливо, я вроде как успокоилась, хотя и подумала, что он какой-то странный. Я уже решила, что, если еще раз замечу за ним такую же странность, тут же уйду.

— Я потеряла девочек, где они? — сказала я. Он ответил, что отправил их в магазин и они скоро вернутся. Мне стало очень не по себе, внутри все похолодело. Я поняла, что осталась одна с этими взрослыми пьяными людьми.

— Пошли, поможешь мне. Хочу красивую посуду из шкафа достать, — сказал Мазитов и за руку потащил меня в одну из комнат. Кажется, я уже тогда поняла, что происходит что-то нехорошее, и никакую посуду он доставать не собирается и что мне нужно вырваться, кричать и бежать. Но я все еще до конца не верила, что подобное может произойти со мной. Произойти по-настоящему. В тот момент мне казалось, что я смотрю кино.

Он не включил в комнате свет и быстро закрыл дверь, так что я не могу описать, как она выглядела, эта комната. Наверное, это плохо для следствия, что я не знаю, как выглядело место преступления. Кажется, там было большое зеркало, я помню, что в нем отражался свет с улицы, а окно выходило на дорогу, а не во двор, потому что постоянно мелькали фары машин и слышался шум.

Он сразу же прижал меня к себе и впился в мои губы, пытаясь затолкнуть в рот свой мерзкий язык. Я металась и пыталась вырваться. Он буквально протащил меня через всю комнату и повалил на кровать. Тут он оторвался от моих губ, и я смогла закричать — точно не помню, что именно. Вроде бы “помогите” и “отстань от меня”. Но я только услышала, как гости в зале прибавили музыку. Тогда Мазитов рассмеялся, прижимая меня к кровати своим весом.

Я то отбивалась с ненавистью, то умоляла его, плача и говоря, что не надо меня трогать, я еще девственница, что мне очень страшно. Но ему было все равно. Я даже пыталась звать на помощь Авзалову или Настю, надеясь, что они правда ушли в магазин и, может быть, вернулись и помогут мне. Но никто не пришел.

Я в ужасе чувствовала, что он умудрился расстегнуть молнию на моих джинсах и стягивает их, а я никак не могу его остановить, сил отбиваться уже не было. Я чувствовала, как его руки пролезли под свитер, сдвинули лифчик и хозяйничают на моей груди. Кажется, я даже отключилась на секунду, запыхавшись от крика, тяжести его веса и попыток высвободиться.

Я не знаю, нужно ли подробно рассказывать, что было дальше. Думаю, и так понятно. Я чувствовала, как он буквально ломится в меня, и начала орать как резаная, что ему даже все-таки пришлось закрыть мне рот. Он все шептал, что если я успокоюсь, то все будет хорошо, и я почему-то подумала, может, и правда смириться? В следующую секунду меня просто разорвало от боли. Я не могу дальше писать все подробно, и так заставляю себя через силу. Помню, как он ослабил хватку, но мне было уже все равно, я просто беззвучно плакала и смотрела, как на потолке мелькают огоньки фар проезжающих мимо машин. Когда все кончилось, он снова пытался меня поцеловать, но я закрыла лицо руками и замотала головой. Он усмехнулся, погладил меня по голове, но я рыдала и старалась отвернуться от его рук. Наконец он встал и сказал, чтоб я привела себя в порядок в ванной, говорил что-то про полотенца и что я могу сесть с ними за стол, поесть и выпить, если мне захочется. После он вышел из комнаты и громко, перекрикивая музыку, позвал кого-то курить на балкон.

Я судорожно натянула одежду, трясясь, как одержимая, я боялась, что он вернется и все повторится. В каком-то тумане я забежала в кухню, схватила сумку и бросилась к выходу. Мне казалось, я вечность не могла найти свою куртку, что сейчас меня заметят и насильно вернут в комнату. Но никто не вышел в коридор, никто по-прежнему не обращал на меня внимания. Наконец я нашла куртку, взяла обувь и, кое-как справившись с дверным замком, выбежала в подъезд.

Не помню, как доехала до общаги. Я не могла прийти в себя несколько недель. Просто сидела в комнате и никуда не выходила, даже на пары. Я не знала, что мне делать. Если бы я пошла в полицию, то вдруг мне бы не поверили? Кто я и кто Мазитов? Если меня отчислят, то родители этого просто не переживут. Но потом начались убийства.

Теперь, когда я пишу это письмо, Авзалова уже мертва. Возможно, это как-то связано, и я боюсь за свою жизнь. Может, кто-то роет компромат на Мазитова, и он убирает свидетелей. В общем, если со мной что-то случится или я исчезну, это письмо будет доставлено в полицию. Я об этом позаботилась. Надеюсь, этого хватит для возбуждения уголовного дела. В крайнем случае, спросите Настю Нагаеву. Если она к тому времени будет жива, конечно».

Я сворачиваю прочитанное письмо и заботливо убираю в конверт. Жаль, что нельзя вот так же засунуть и убрать туда мои собственные воспоминания.

Несколько дней после этой чертовой вечеринки я не знала, как поднять голову во время пребывания в институте — боялась столкнуться с Мазитовым, Цуркан, даже с Аринкой! Мне было страшно перед первым, стыдно перед второй и обидно перед третьей. Я чувствовала, что меня использовали и подставили, а вовсе не спасли, как утверждала Аринка. Не будь у нее видов на Мазитова, меня вообще не пришлось бы ни от кого спасать.

Я очень хорошо помню ту встречу Аринки и Ани — после выходных, в понедельник. Она налетела на нас в фойе — пары закончились, и мы спустились на выход. Полвуза на нас таращилось, кто-то охал, кто-то ржал, кто-то даже пытался на телефон снимать! Мертвенно-бледная Аня все налетала на Аринку, как щуплый бойцовый петушок, и кричала ей в лицо какие-то обзывательства. Никаких связных обвинений, только ругань: сука, тварь, чтоб ты сдохла и так далее. Но в конце, когда подоспевшие дежурные и мимо проходящие преподы уже оттаскивали Аню, она бросила:

— Скажи своему другу, что я пойду в полицию! В полицию, ясно тебе?

Честно признаюсь, после этих слов я похолодела. Как в тумане, плелась за Аринкой с поля боя и думала только о том, что проблем с полицией мне сейчас вот очень не хватает!

— Да перестань! — отмахнулась Аринка уже на улице. — Какая полиция? И что дальше, за что нас привлекут? Это Мазитов ее трахнул, с него и спрос!

Прошло несколько дней, Цуркан не появлялась, полиция тоже, и я немного успокоилась. В пятницу, спустя ровно неделю после этой жуткой вечеринки, Аринка вновь опоздала на первую пару, и я испытала тяжелое дежавю, когда она торопливо скользнула за парту спустя добрых десять минут после звонка.

— Ты где была?

— Пиво пила! — огрызнулась она и принялась копаться в сумке. Спустя минуту, чуть успокоившись, она зашептала:

— Мазитов, видите ли, на кофий пригласил!

— Что? — Я едва успела опомниться и снизить тон. — Только не говори, что ему снова нужно…

— Не знаю я, что ему нужно, все выяснял, как там Цуркан и нет ли у нас с ней проблем.

— А ты?

— Рассказала, как она налетела на нас в понедельник!

Не на нас, а на тебя.

— Он бы все равно узнал, — добавила Аринка, словно оправдываясь.

— И что он сказал?

Аринка замолчала, задумчиво листая тетрадку, наконец она подняла голову и посмотрела на меня, улыбнувшись. От этой ледяной улыбки у меня по рукам побежали мурашки.

— Он испугался. До чертиков. Орал на меня.

— И чему ты улыбаешься?

Она снова помолчала, глядя на меня как на идиотку.

— Не бери в голову. Настроение какое-то истерическое. Не к добру. — Аринка захихикала и отвернулась.

Глава 27

Вечер застигает меня все на том же месте — в кухне у окна. Пытаюсь читать учебник, но мысли постоянно улетают прочь от экономической теории. Между страницами лежит письмо Ани, я прочитала его раз пять и то и дело переворачиваю стопку страниц, чтобы взглянуть на конверт.

Понятно, что оно не должно попасть в полицию, но с другой стороны, увидев, что ключ пропал, что помешает Цуркан написать новое? И откуда эта дата — первое февраля? Что тогда произойдет? До первого февраля почти месяц, и мне даже не верится, что все мы когда-нибудь выберемся из этой бесконечной темной зимы.

Воскресенье я провела сидя на кухне над учебником экономики. Впервые за время сессии я порадовалась, что она есть. Иногда очень полезно сосредоточиться на решении маленьких задач — отвлекает от больших проблем.

Просыпаюсь задолго до будильника и иду варить кофе. Настолько мне необходимо было отвлечься от тяжелых мыслей, что я даже продумала наряд и приготовила одежду с вечера. Ловлю себя на мысли, что мне это нравится — быть собранной и подготовленной. Я понимаю, что почти не волнуюсь перед первым в жизни экзаменом.

Поставив кофеварку на огонь, иду умываться. Заканчиваю как раз вовремя — кофейная шапка уже поднимается над краями. Выключаю газ, наливаю кофе в чашку и иду с ней в комнату. Мать уже поднялась и ушла на смену: когда она работает с утра, то уходит в шесть.

Устраиваюсь в старом кресле, включаю телик, нахожу музыкальный канал. Пью кофе и листаю новости в соцсетях, постепенно просыпаясь. Радует, что в голове легкие мысли ни о чем. Времени у меня вагон, так что решаю даже позавтракать. Вторую кружку кофе выпиваю, заедая глазуньей.

После завтрака облачаюсь в черное платье-футляр. Вроде строгое и простое, но сидит идеально, обнажает стройные ножки в темных капроновых колготках и заманчиво оттеняет белизну шеи и лица. У платья короткие рукава, открывающие локти, но в институте обычно довольно тепло.

В восемь выхожу из дома. Мысли только об экзамене — прогоняю в голове список вопросов, тут же отвечаю на них списком тезисов. Сама не замечаю, как дохожу до института. Сдаю куртку и иду на третий, к аудитории, где у нас будет проходить экзамен. До него еще целых полчаса, но возле двустворчатых дверей кабинета уже толпится почти вся группа. Здороваюсь и встаю возле стены. Я не взяла с собой ни учебника, ни конспектов — не хочу сейчас судорожно листать тетрадь или книжку, присев на корточки посреди коридора, хотя многие так и делают. Глупость, перед смертью не надышишься.

— О, Настя! — замечает меня госпожа Староста. — Не передумала в первой пятерке заходить? А то тут есть желающие!

Мы распределили очередь накануне в общем чате.

— Нет, — отвечаю.

Марька стоит с букетом цветов, верные помощницы держат коробки с тортом и конфетами — дары для препода в попытке его задобрить.

Наконец экзамен начинается.

Билет мне достается средней паршивости: если первый вопрос я помню хорошо, то второй — почти не знаю. Но когда подходит моя очередь отвечать, мне удается выкрутиться, добавив в свой ответ отвлеченные от билетного вопроса сведения и термины. Препод ставит мне пятерку — на такое я даже в смелых мечтах не рассчитывала. На выходе ловлю удивленный взгляд Марьки. Слушайте, а успевать в учебе не так-то и скучно. Надо будет и к следующему экзамену хорошенько подготовиться.

В коридоре налетают одногруппники: всем интересно, какой билет попался, какие вопросы мне задали, самые предприимчивые даже вычеркивают мои вопросы из общего списка, надеясь таким образом к своему заходу ограничить круг возможных билетов.

Кто-то вытягивает меня из толпы — незнакомая девчонка, кажется, со старших курсов.

— Нагаева? Зайди к Ринат Амирычу. Он тебя ждет.

Что совсем не радует. Кивнув в ответ, делаю вид, что направляюсь в сторону лестницы, но, отойдя на пару шагов от толпы студентов, останавливаюсь.

Итак, буквально два дня назад снова всплыла история Цуркан — по крайней мере, в моей памяти! — как виновник торжества тут как тут. Совпадение? Не думаю. В какую-то секунду подумываю плюнуть и идти домой, проигнорировать посланника, посланницу и их послание. Но потом любопытство все же берет верх.

Спускаюсь на этаж ниже и захожу в деканат. В приемной никого нет, секретаршу где-то носит. Стучусь в правую дверь, выжидаю пару секунд и захожу.

Мазитов стоит у окна, но сразу поворачивается на шум открывшийся двери.

— Здравствуйте, — говорю я. — Вызывали?

— Закрой дверь! — бросает он грубо.

Немного помешкав, подчиняюсь. Начинаю жалеть, что я не послала всех к чертям и не уехала домой.

— Ближе подойди, — говорит он чуть тише и, как мне показалось, ласковей.

Тревога нарастает. Делаю пару шагов от двери к центру кабинета. Он обходит стол и оказывается передо мной. В следующее мгновение хватает меня за плечи и толкает — теперь я прижата к стене, а он нависает сверху, вцепившись в меня, точно коршун в мышь.

— Чего ты добиваешься, а? Чего добиваешься?

— Ничего, — бормочу я, понимая, как внутри нарастает паника.

— Тоже вздумала меня шантажировать? Как твоя Авзалова? Тоже на бюджет захотелось, а?

— Н-нет…

— Ну я ей быстро крылья подрезал, хочешь так же?

— Ринат Амирович, я не знаю, о чем вы! Я никого не шантажирую!

— Приходил твой дружок! Расспрашивать меня вздумал, сученыш! Сказал, что это ты дала информацию и ко мне отправила!

— Какой дружок?

Мазитов не ослаблял хватки, и я чувствовала, что от страха, запаха пота и резких духов вот-вот грохнусь в обморок.

— Не знаешь, кого ко мне отправила? Рыжий заморыш!

Ах ты гад, Суханкин! Ну ты мне за это ответишь!

— Никого я не отправляла! Вы о Диме Суханкине говорите, так он сам собирает всякие сплетни про Аринку, ходит и всех расспрашивает! Я тут ни при чем. Пустите меня!

Он какое-то время изучает меня взглядом, прищурив глаза и скривив губы. Более мерзкой рожи я в жизни не видела. Потом он наклоняется и шепчет мне в ухо:

— А про вечеринки у меня дома и про девочек кто ему рассказал? А? Кто?

Вот это Суханкин! Я явно его недооценивала. Ведь и правда, своими топорными методами практически распутал весь клубок!

Я чувствую дыхание Мазитова на своей шее и боюсь, что он ее вот-вот перекусит.

— Я… я не говорила, — бормочу я, но мне кажется, ему все равно. Его рука отпускает мое плечо и спускается вниз — сжимает грудь, ползет ниже и останавливается на бедре. От неожиданности я даже не пытаюсь вырваться.

— Девочки, девочки, — продолжает шептать он. — Я ведь предупреждал. Я ведь говорил твоей Авзаловой — не вздумайте использовать то, что знаете. Авзалова не послушалась, ты не послушалась… Но я ее наказал. Показать как?

Рука начинает пробираться под платье, и я прихожу в себя.

— Нет! — кричу я и отталкиваю его, но эффект от моего толчка незначительный — это как толкать огромный куль с мукой. — Пустите!

Извиваюсь, пытаясь вырваться, и в какой-то момент мне это удается, но он тут же перехватывает меня за талию и наваливается сзади так, что я под его весом двигаюсь вперед, к столу. Визжу, но визг получается коротким — он зажимает рот ладонью. В фильмах обычно в этот момент жертвы кусают руку, но я, сколько ни щелкаю зубами, не могу добраться до мякоти его мерзкой ладони.

Под давлением его туши падаю лицом на стол, больно ударившись о столешницу. Он прижимает ладонью мой затылок, но рот свободен, и я кричу.

— Помогите! Помогите! Отстань от меня!

В ужасе чувствую, как он раздвигает мне ноги, и понимаю, что я совершенно, абсолютно беспомощна и, сколько ни ори, ни бейся в его руках, вот-вот случится неизбежное.

И тут я вижу кое-что на столе. Из стопки папок выглядывает фиолетовый край ежедневника — яркий, настырный, притягивающий взгляд. Я вижу и черные пружины, которыми он скреплен, и даже хвост золотой рыбки, которая на нем изображена. Аринкин дневник.

В следующую секунду понимаю, что он стаскивает с меня колготки. В панике барахтаюсь, лягаюсь, но хватка не ослабевает. Левой рукой дотягиваюсь до настольной лампы на тяжелой металлической подставке и, собрав силы, бью наугад, закидывая руку за голову.

Он вскрикивает и отшатывается, я тут же взвиваюсь, как пружина, и наконец поворачиваюсь. Мазитов стоит, согнувшись и держась за голову. Бью снова, удар приходится по спине, швыряю лампу и бегу прочь из кабинета.

Уже возле двери чуть не падаю от страха, что она может быть заперта, но нет. Кажется, что вожусь с ручкой нестерпимо долго, но буквально через секунду я уже в приемной. Со всех сил бегу из пустой приемной в коридор, по лестнице, в фойе.

Внизу немного успокаиваюсь, понимая, что вряд ли он будет меня преследовать и тащить обратно прямо посреди института. Но фойе выглядит пустым и страх от пережитого слишком велик. Понимаю, что моя сумочка вместе с номерком и телефоном осталась в кабинете Мазитова, валяется на полу, после того как выпала у меня из рук.

Но у меня нет времени на раздумья. Он может пойти за мной, может приставить мне нож или пистолет к боку — так, чтоб окружающие не заметили, и заставить идти за ним. Заставил же он как-то Ритку выйти из подъезда и пойти на крышу Башни.

Я захожу в гардеробную и иду к куртке, не обращая внимания на вопли технички.

— Я потеряла бирку, потом заплачу за нее.

Она хватает меня за руку, но я резко вырываюсь и бегу из института, одеваясь на ходу.

* * *

Морозный воздух немного отрезвляет, но я все еще чувствую, как внутри плещется огромная волна страха. Спускаюсь с крыльца, еле перебирая дрожащими ногами, точно младенец, который едва научился ходить.

Мысли в голове мечутся, как рой ос в потревоженном улье. Пытаюсь сформулировать выводы, но не могу уцепиться ни за одну ниточку, все мои инстинкты — в том числе и инстинкт познания! — направлены сейчас на одну цель — убежать подальше от опасности. Оглядываюсь, проверяя, не идет ли он за мной. Проходя через крошечную институтовскую парковку, слышу, как меня окликают, но я слишком возбуждена, чтобы останавливаться. Мое имя кричат громче, слышу скрип шагов по снегу и останавливаюсь.

Суханкин.

Десять минут назад я мечтала ему врезать, но сейчас даже рада, что он попался на моем пути.

Он между тем подходит ближе и внимательно меня разглядывает. Подозреваю, что сильно взлохмачена, а по щекам размазана тушь, хотя я даже не помню, в какой момент плакала.

— Что с тобой? Тебе плохо? Ты в порядке?

Я вытираю щеки и неожиданно — по крайней мере, осознанно! — начинаю реветь. Он обнимает меня, и, хотя это не вызывает во мне приятных эмоций, я его не отталкиваю.

— Отвезти в больницу? Тебе плохо?

— Все в порядке! Можешь до дома подбросить?

Высвобождаюсь из объятий, но позволяю придержать себя за руку и довести до машины. Как же я рада оказаться внутри старушки «Шкоды», которая домчит меня домой!

Дима садится на водительское кресло и заводит мотор. Ждет, пока машина прогреется.

— Что случилось-то?

За те пять минут, что я пробыла в кабинете Мазитова, я получила слишком много информации, чтобы она удержалась в моем сознании. Это все равно что пытаться унести сушеный горох в потрепанном мешке и не растерять половину.

К тому же Суханкину и так много чего известно, не к Ваньке же идти с этим и не к Радмиру!

— Кажется, это Мазитов.

Он смотрит на меня с непониманием.

— Ваш препод? Что он сделал?

— Убил девчонок! Да, я почти уверена, что это он.

Снова подкатывают слезы, и сколько ни пытаюсь их сдержать, парочка просачивается наружу. Суханкин разглядывает внимательно мое лицо и молчит несколько секунд. Потом опускает голову.

— Я так и знал! Прости, что не предупредил! Он тебя обидел?

— Обидел? Дима, ты слышишь, что я говорю? Он убийца! Я видела у него на столе дневник Аринки! Оттуда он выписывал все слова, копировал ее почерк в записках! Она его шантажировала из-за вечеринок, и он ее убил. Видимо, понравилось! Я читала, что такое бывает. Психопаты входят во вкус и уже не могут остановиться!

— Да, я знаю… Про эти вечеринки. Думаешь, Аринка его шантажировала?

— Уверена! Он мне сам сказал!

Дима не отвечает, трогается с места и выезжает с парковки в переулок, а затем на улицу Ленина. Но едет в противоположную от моего дома сторону. Заметив мой взгляд, говорит:

— Надо решить, что делать, прокатимся пока по городу. А что за записки?

Объясняю в двух словах.

— Какого черта ты сказал Мазитову, что это я тебя к нему отправила?

— Извини. — Он бросает виноватую улыбку. — Он настойчиво спрашивал, как я узнал, что Аринка с ним связана, и я брякнул первое, что пришло в голову.

— Как ты-то узнал про эти вечеринки?

— Они написали. Помнишь, я говорил про объявление в интернете? Обе девочки, которых он изнасиловал, написали мне. Аня Цуркан и вторая, вернее, первая. Наташа, кажется, зовут. Не помню. Козел паршивый! — Он стукает кулаком о руль так неожиданно, что я вздрагиваю. Но да, похоже на правду. Аня явно хотела рассказать о своей боли миру. Только почему просто не пойти в полицию?

— Кстати, я выяснил, что у Мазитова есть квартира в Башне. Там он их и поджидал.

Точно. Как я могла об этом забыть, мы с Ваней встретили его там, когда я нашла бусы. Точно! Все сходится, сомнений у меня больше нет.

— Надо ехать в полицию, — решаюсь я наконец. Суханкин отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня.

— Уверена?

Если честно, не особо. Мазитов — мразь, насильник, но психопатом и маньяком-убийцей он не выглядит. Слишком много пороков для одного флакона. Но как сомневаться, если я сама на себе все испытала? Слышала своими ушами?

И черт, я же своими глазами видела Аринкин дневник!

Дима болтает что-то про тварей преподов, которые почуяли власть и думают, что им все можно, но я пропускаю мимо ушей его спич.

Аринкин дневник. А как Мазитов его добыл? Не так-то просто преподавателю проникнуть в квартиру Аринки. Он мог зайти туда на похоронах, но ведь дневник пропал до! Предположим, что он спер его в институте, когда Аринка легкомысленно оставила его на парте или даже забыла в мазитовском кабинете. Но зачем он ему вообще сдался?

И странное место для хранения такой улики — в кабинете на рабочем столе, где его может заметить уйма народу.

Думаю, уткнувшись взглядом в окно.

— Эй, ты меня слушаешь?

— Да, прости. Просто, все это… странно. Куда мы едем?

Я понимаю, что мы проехали всю длиннющую улицу Худайбердина до автовокзала, сделали круг по кольцу и едем уже по проспекту в сторону центра. В сторону Кричащей Башни.

— Да никуда, говорю же, просто колесим.

— Вези меня к дому, у меня где-то лежит визитка следака. Свой телефон я у Мазитова посеяла, позвоним ему с твоего.

Дима не отвечает и прибавляет газ. Наблюдаю, как его рука переключает рычаг скорости. Возле рычага емкость под стакан, заполненная монетами, фантиками и картонными скидочными картами. Вернее, одной. Из свадебного салона.

Чуть поворачиваю голову, пытаясь прочитать.

«Скидка-сертификат на третью покупку». Третью.

Первое платье — Аринке.

Второе — мне. То платье, которое он поджег перед моими окнами. И дневник. Он был у Суханкина. Ему нахрен не нужна никакая информация от Мазитова — он и так все знал. Он просто хотел пробраться в кабинет и подбросить туда Аринкин дневник. Зачем? Чтобы я увидела и оговорила Мазитова?

Чувствую, как начинаю дрожать. Хватит ли смелости выбраться из машины на ближайшем светофоре? Отрываю взгляд от карточки и поднимаю на Диму в надежде, что он ничего не заметил.

Упираюсь прямо в его широкую улыбку. Приторную, зловещую улыбку Аринки-призрака.

— Наконец-то увидела! Насть, мы не едем домой. Мы едем в Башню. Не обижайся, ладно?

Он проносится на красный сигнал, не замедляя хода. У меня нет телефона, он в сумке в кабинете Мазитова. Я мчусь в машине с убийцей. Настоящим убийцей.

Глава 28

Недолгую дорогу до Башни Суханкин молчит, а я слушаю пустоту в своей голове. Пытаюсь припомнить, как спасались герои фильмов, попав в похожую ситуацию, но понимаю, что никаких идей у меня нет. Я не могу тайком набрать номер, написать сообщение, оставить след из хлебных крошек, заточить ногтем шпильку — да и обычной шпильки, не заточенной, у меня нет.

Башня встречает нас угрожающим безмолвием. Отчаянно пытаюсь увидеть хоть какого-нибудь одинокого бомжа у помойки или собачника, но вокруг безлюдно, словно проклятый дом выжигает все живое вокруг себя. Или Башня помогает Суханкину приносить жертвы к своему подножию?

Суханкин поворачивает во двор, и как только машина замедляет ход, я дергаю дверную ручку, но тут же получаю удар кулаком по уху. Звон в голове едва не лишает меня сознания, перед глазами все плывет, и я перестаю чувствовать ноги и руки.

Это дает моему похитителю возможность припарковаться, хоть и небрежно. Когда машина останавливается, я снова пытаюсь выбежать, дверь открывается, но в ту же секунду перед глазами мелькает лезвие ножа, которое через мгновение упирается мне в шею. Сердце начинает неприятно ныть, а по коже бегут мурашки. Я патологически боюсь лезвий, бритв и всего подобного. Инстинктивно пытаюсь отшатнуться, но Суханкин держит меня крепко.

— Двигайся! — командует он. — Только осторожно… Без резких движений, ладно, Насть?

Он переползает на мое сиденье и вместе со мной чуть ли не вываливается из машины.

— Дима, — бормочу я. — Отпусти меня, пожалуйста! Мне очень страшно! Не надо этого делать!

Он толкает меня к подъезду.

— Мне тоже страшно, Насть, — отвечает он, и я слышу в голосе неподдельные ноты сожаления. — Это очень страшный мир, правда? А без нашей Ариночки он и вовсе потерял всякое значение.

Да уж, абсолютно безумен. Мы заходим в подъезд, прижимаясь друг к другу, словно сладкая парочка, Суханкин чуть ли не повисает на мне, пытаясь не отрывать лезвие ножа от моей шеи.

Ни единой души — ни возле дома, ни внутри. Заходим в лифт и поднимаемся на двенадцатый. От панического, животного ужаса ноги меня не держат, но Суханкин резко дергает меня, как только я начинаю оседать.

«Господи, пожалуйста, пусть лифт застрянет и мы не доедем», — мысленно молю я и начинаю плакать. Лифт прибывает на верхний этаж издевательски быстро.

Реву и хватаюсь руками за проход, надеясь прожить еще хоть секунду.

— Дима, умоляю тебя! Я никому не расскажу! Позволь мне уйти! Я не хочу умирать!

Он смотрит на меня удивленно, отпускает и упирается руками в разъехавшиеся двери, чтобы они не закрылись.

— А как же Арина? Ты ее лучшая подруга и нужна ей! Она сама мне сказала! Идем!

Он вытаскивает меня из кабинки и, к моему удивлению, толкает не в сторону балкона, а к одной из дверей на площадке.

— Сейчас, потерпи минуточку, Насть. Скоро все кончится, обещаю! Просто все должно быть по правилам.

Он достает из кармана ключ и открывает дверь.

— Снял ее после Аришкиной смерти, — бросает он, вталкивая меня внутрь. — Так удобнее. После ее смерти меня все равно всегда тянуло в этот дом, так что проще было переехать сюда жить.

Он вдруг смеется:

— Ты не представляешь, за какие копейки тут сдают жилье! А вот Мазитов не сдает свою квартиру. Она ему нужна.

Суханкин проталкивает меня в комнату. Мы в обычной крошечной хрущевке, похожей на нашу — в зеркальном ее отражении. Из мебели — старый диван да стол у стены. Вся стена увешана Аринкиными фотками, на некоторых вижу и себя — рядом с Аринкой. На полу завядшие цветы, еловые ветки, грязные плюшевые игрушки — так вот куда переехал Эмкин алтарь!

— Зачем ты все это делаешь… — шепчу я, потрясенно разглядывая стену.

— Это не я, это Аринка. Для вас она умерла, да и для меня в какой-то степени тоже — я не могу ее обнять, прижать к себе… Но она хотя бы продолжает во мне жить и разговаривать со мной. Она просит меня доделать за нее кое-что. Эта ваша Лебедева, например, — она всегда ее бесила! Прочитал в Аринкином дневнике. Он лежал в ее комнате, и мне очень не хотелось, чтобы он попал в руки Дашки. Эта дура всегда завидовала Аринке, хотя сама и мизинца ее не стоит! Пустышка.

Я забрал дневник и читал его весь день — от корки до корки. А потом она со мной заговорила — я слышал ее голос, клянусь! К тебе она не приходила, не говорила с тобой? Рассказывала о вас всех — о тебе, Максе, Женечке-каракатице. Она просила меня помочь, и я сделал все, что она говорила. Купил себе такую же одежду, какая была на ней, парик, похожий на ее волосы, даже ее духи… Она проявлялась через меня, понимаешь? Хотела написать вам послания…

В день Аринкиных похорон я слонялся здесь, как раненый зверь, мне хотелось сидеть под Башней и выть от боли. Но я пришел сюда и увидел всех вас — вы бухали, ржали и слушали музыку, топча грязными ногами место ее смерти. Сначала мне хотелось просто всех напугать, разогнать. Прыгнуть с Башни вам на головы. И тут в моих мыслях заговорила она. Аринка. Думаю, она и до этого подсознательно мной руководила. Я поехал домой, а вернулся уже с ней. Будучи ей. Она заняла мое место. Мы встретили пьяную Лебедеву — не знаю, какого черта она таскалась возле Башни. Лепетала что-то, что ищет своего парня, которого мы увели. Затащить ее наверх и выбросить через перила было просто.

На следующий день я снял тут квартиру, и Аринка стала говорить со мной чаще. Она хотела видеть тебя, так переживала, что ты о ней забудешь! И не позволяла забыть, так?

Ей не понравилось, что Ритка хочет занять ее место. Мы это исправили. Она очень по тебе скучает. Мы хотели раньше тебя забрать, но тот парень, Ванька, помешал. Когда мы вышли из квартиры, он уже стоял рядом с тобой на балконе, пришлось вернуться назад. Но сегодня-то нам никто не помешает, правда?

— Если ты так любил ее, — решаюсь задать вопрос, который может стать для меня последним, — зачем тогда убил?

— Это не я! — кричит он раньше, чем я успеваю закончить фразу. — Нет! Она сама это сделала, после того как Мазитов ее изнасиловал! Она не выдержала такого пятна!

Он начинает хныкать, а я — посматривать на дверь. Кажется, кроме щеколды, изнутри она больше никак не закрывается.

— С чего ты взял, что она сама прыгнула? — Стоит попробовать заговорить ему зубы, надавить на больное место, выбить из колеи. — Я думаю, это все-таки ты сделал. Не выдержал, что она тебя отшивала все время…

— Это не я, говорю тебе! Это все из-за Мазитова! Он, можно сказать, ее убил! Как еще она здесь оказалась? Она пришла к нему, он изнасиловал ее, а потом она сбросилась с крыши. Потому что не могла жить, будучи такой грязной, опозоренной… Просто не имела права… Не могла… Она же ангел, а он отрезал ей крылья!

Удивленно понимаю, что слышала от Мазитова нечто похожее.

— Но он свое получит. Получит, не сомневайся. Я же подкинул ему этот дневник — главную улику, не так ли? Ты же рассказала следователю про записки? Вот и молодец! Скоро найдут твое тело, нас снова всех допросят, и я вспомню, что приходил к Мазитову и видел у него на столе блокнот, похожий на Аринкин. А кто-то из твоих одногруппников скажет, что сегодня, в день твоей смерти, Мазитов вызывал тебя к себе! Может, нам повезет, и он еще и от сумки твоей не успеет избавиться! На крайний случай покажу следаку, что мне написали те девочки, которых он изнасиловал. Их допросят, и все сойдется!

— Какая-то глупая подстава, тебе не кажется? Гардеробщица видела, что я вышла из института. Сумку он давно нашел и выбросил, как и ежедневник, возможно. Максимум, что ему предъявят, — изнасилования.

— Ты не знаешь нашу полицию? Им только повод дай, а козла отпущения они мигом оформят.

— Не знаю, сможешь ли ты остановиться после того, как обвинят Мазитова. Ты психопат, а это не лечится.

— Хватит! — Суханкин резко утирает рукавом слезы. — Я слышу ее. Она нас зовет. Подожди минуту.

Он выходит из комнаты и скрывается за дверью ванной. Я мчусь к двери, двигаю щеколду, но дверь не открывается. Видимо, она закрыта еще и на ключ. Озираюсь в поисках ключа, но квартира голая и прозрачная, как аквариум без рыбок. Бегу на кухню и ищу, чем бы выломать дверь или на крайняк вооружиться. Пара тарелок (разбить ему об голову?), пара ложек, алюминиевая кастрюлька. Пытаюсь открыть окно — не поддается, но получается открыть форточку.

— Помогите! — ору так, что сразу же срываю голос. — Спасите! Убивают! Люди!

— Насть, ну перестань.

Засовываюсь обратно в квартиру, сползаю с подоконника и поворачиваюсь.

Так и знала.

Суханкин стоит передо мной в образе Аринки: парик, розовая курточка, из-под которой торчит мини-юбка, даже макияж на лице! И как умудрился так быстро намазюкаться.

— Иди сюда, дурочка моя! Как же я соскучилась!

Он распахивает объятия, но я не двигаюсь с места, поглядывая на тарелки. Выглядят довольно тяжелыми. Но я и дернуться не успеваю, как Суханкин подлетает ко мне и сжимает в объятиях.

Мне страшно до тошноты.

— Идем, время пришло.

— Арин, — пытаюсь подыграть, но голос дрожит и звучит фальшиво. — Ты ненавидела Женьку — и, бог свидетель, было за что. Она была сукой, ты правильно сделала, что отомстила ей. А Ритка? Толстая тварь разинула рот на Макса! Размечталась, ага!

Лже-Аринка расплывается в улыбке, и от ужаса меня начинает трясти. Но я продолжаю:

— Так зачем же тебе убивать меня? Я не твой враг, я твоя лучшая подруга! И никогда не делала тебе ничего плохого.

Но Суханкин настырно тащит меня к выходу:

— Тем лучше для тебя — умирать будет легче.

Надежды не остается, я рвусь из объятий Аринки-призрака, Суханкина или их обоих, кричу, бью его по рукам, пытаюсь ударить в лицо, в какой-то миг мне даже удается вырваться, но он снова хватает меня и что есть силы прижимает к себе. Замечаю на рукаве куртки маленькую заколку-крокодильчик — тонкую, металлическую, видимо, такими он крепил парик. Незаметно хватаю заколку и сжимаю в кулаке. Так себе оружие, но другого у меня нет.

Перед тем как выйти в подъезд, Суханкин снова демонстрирует нож, прежде чем приставить его к моей шее.

Больше отсрочек не будет. Мы идем на общий балкон, и он почти тащит меня — ноги отказываются держать. Надо взять себя в руки, я не сдамся! Господи, неужели я таки разделю участь Аринки и девчонок? Как же им было страшно! Как же я понимаю теперь, что они чувствовали!

На балконе я едва не задыхаюсь от резкости морозного воздуха. Жмурюсь на свет, который кажется слишком ярким после темноты подъезда.

— Не надо… — хриплю я. Он убирает нож, разворачивает меня к себе лицом. Я стою, прижавшись к перилам, за моей спиной — пустота глубиной в двенадцать этажей. По позвоночнику бегут мурашки.

— Хочешь, сделаем это вместе? — говорит он, и в голосе слышится восторг от этой внезапной идеи.

— Ты первый, — отвечаю я, незаметно шаря рукой позади себя и думая, за что бы ухватиться, когда он начнет меня перекидывать.

— Я всегда любила твое чувство юмора! Даже твои шуточки записывала в дневник. Круто же будет, вместе прыгнуть? Ну не дуйся! Мы теперь неразрывно вместе, видишь! Я знаю, как ты меня любила…

— Ты не Аринка, не льсти себе. И она не говорит через тебя, это бред! Аринка бы не несла такой чуши!

Вижу, что он опешил и даже обиделся, слегка отодвинув от меня лицо.

— Что это ты имеешь в виду?

— Думаешь, ты весь такой Аринкин фанат и последователь? Но кое-чего ты о ней не знаешь!

Выиграть время, отвлечь, оттолкнуть, вырваться.

— Даже уверена, что многого, но кое-чего уж точно!

— Чего?

Приближаюсь к нему и говорю, глядя в глаза:

— Это я ее убила.

От неожиданности он ослабляет хватку и даже делает маленький шаг назад. С криком обрушиваюсь на него, зажав в руке заколку и целясь прямо в накрашенный глаз. Суханкин инстинктивно закрывает лицо рукой, так что я промазываю, но выигрываю желанные секунды и сантиметры — прочь от перил, от края, прочь с балкона!

Уже у выхода чувствую, как он тащит меня назад, вцепившись в край куртки. Скидываю, едва не запутавшись в рукавах, рвусь вперед и втыкаюсь в человека.

Мужик лет тридцати вваливается на балкон, за ним — еще один, по инерции они затаскивают обратно и меня.

— Не дергаться, ребята, полиция!

Второй прижимает Суханкина к бетонному полу, а я начинаю реветь, оседая на пол. Первый полицейский поднимает меня и неловко постукивает по плечу:

— Все в порядке, все позади, ну.

— Не зря неделю этот балкон пасли! — говорит второй. — А ну лежать! Нет, ты только посмотри на это чучело!

— Это она! — барахтается Суханкин. — Она убила Аришку, сама призналась!

— Рот закрой!

Медленно высвобождаюсь из объятий полицейского, тело окончательно размякает, я едва держусь на ногах. Мужик подталкивает меня к выходу.

— Не дайте ей уйти, это она убила! Сама призналась, вы что, не слышали?

Незаметно для ментов посылаю ему едва зримую улыбку.

Да кто теперь тебе поверит.

Глава 29

Мать ушла в ночную смену.

Я понимаю это, когда просыпаюсь от телефонного звонка и вижу на экране время — 23 : 07, а мать уходит на работу в ночь около десяти вечера. Мы вернулись от тетки, и я сразу легла на диван в своем углу, листала новостную ленту и не заметила, как уснула.

Теперь же, пытаясь выбраться из паутины сна, я сажусь, телефон продолжает звонить. Номер незнакомый, заканчивается на все пятерки, и человек, звонящий с этого номера, явно не собирается сдаваться.

Отвечаю.

— Ну ты что так долго трубку не брала? — возмущенно вопит Аринка.

— Заснула. Что с телефоном?

— Да зарядка села, попросила позвонить у прохожего.

— Ты не дома, что ли?

— Нет. Короче, я тебе такое расскажу! Сегодня не вечер, а откровение какое-то!

Чувствую, как волшебные силы сна сдаются под Аринкиным натиском, но сама я так просто сдаваться не собираюсь.

— Прямо сейчас расскажешь? Может, завтра в институте уж нормально поболтаем?

— Ну конечно, не по телефону же!

Я облегченно вздыхаю и прощаюсь.

— Погоди, — говорит Аринка. — До завтра я не доживу, так и распирает. Давай, одевайся, жду тебя в Башне на балконе.

— Ари-и-и-ин!

— Давай-давай! Кладу трубку и возвращаю телефон, так что тебе уже не отмазаться, все, давай кабанчиком, Сластена!

Через пятнадцать минут я уже шагаю по улице Ленина в сторону Свечки, торопясь изо всех сил. Не то чтобы я так спешила на встречу с Аринкой, просто идти по пустынной аллее, слушая скрипящее эхо собственных шагов, страшновато. На Аринку я зла, но не идти тоже не могу, иначе она неделю будет обижаться. Не хочу портить настроение перед Новым годом.

Возле Башни пустынно: сегодня воскресенье, выходные подошли к концу, никто не тусуется на парковке перед боулингом, а со стороны подъезда и вовсе темень и тишина. Прохожу этот отрезок пути чуть ли не бегом и с облегчением скрываюсь за дверью. Поднимаюсь на дребезжащем лифте до последнего этажа и иду на свет квадрата распахнутой двери.

— Наконец-то! — говорит Аринка вместо приветствия. — Я замерзла как собака. Ты не принесла ничего выпить или пожрать?

— Ты не просила, — отвечаю я, подходя к перилам и заглядывая вниз. Глубоко внизу белеет пустая парковка, вдали видна надпись на здании банка — а ведь банк стоит на другом конце проспекта! Вот это высота…

— Могла бы и догадаться, — ворчит Аринка и встает рядом. Закуривает.

Смотрю на ее лицо в свете огонька зажигалки и понимаю, что она плакала.

— Что произошло?

Она глубоко затягивается, выпускает дым и вздыхает:

— Ой, Сластена, много всего!

— Ты что, плакала? — осторожно спрашиваю я. К моему удивлению, Аринка как будто смущается, проводит ладонью по лицу, словно надеясь стереть следы слез, и тут же расплывается в фальшивой улыбке:

— Да, ерунда! Видишь, я уже счастлива!

— Как прошло свидание? — спрашиваю я. Радмир мне уже отчитался, но подруга-то об этом не знает.

— Да так, ни о чем. — Аринка машет рукой, и огонек сигареты описывает полукруг перед моим лицом. — Короче, Насть. Нет у меня других вариантов, кроме Ваньки.

Мне кажется, что в ту секунду, когда Аринка произнесла его имя, Башня слегка дрогнула. Но мне все же удается не подать виду. Я молча жду, что она еще скажет.

— Все, короче. Надо валить из этого города, и никто, кроме Ваньки, меня отсюда не увезет. Я не могу тут больше оставаться. Прямо завтра бы свалила, но так быстро, конечно, дело не сделается.

— Но как же Радмир? Он же круче, чем Ванька?

— Да какое круче! — Аринка аж голос повышает. — Вообще непонятный тип, и что ему от меня надо? Да и толку от него, как от козла молока, походу. Ни работы, ни жилья нормального. Так и сгниет в этом Арслане. Только пыль в глаза, куда он меня увезет?

Проницательность Аринки рушит мою многоуровневую интригу, как порыв ветра — карточный домик.

— А что с Максом? Как от него отделаешься?

Аринка звонко смеется и, подтянувшись, запрыгивает на перила, усаживается на них поудобнее — мне аж страшно становится. Позади нее — пустота и мрак. Она не в первый раз так сидит — мы уже приходили сюда покурить. Но уговаривать ее слезть бесполезно.

— Этот придурок сам себя подставил и упростил мне задачу. Козел.

Ясно, Макс облажался. Пока не знаю как, но Аринка явно уверена в том, что говорит.

— Можешь толком объяснить, что происходит?

Начинаю раздражаться, и Аринка тоже это чувствует. Поглядывает на меня с насмешкой с высоты своего насеста.

— Короче, Мазитов не переведет меня на бюджет, и денег я с него больше не получу.

— А ты получала?

— Ну… Всякое бывало. Теперь уже неважно. Не рассчитала я свои силы, Насть. — Слышу в ее голосе горечь и дрожь. Это не похоже на Аринку.

— Теперь уже поздно, — продолжает она, — и все, что мне остается, — свалить отсюда как можно быстрее. Я теперь для Мазитова как заложница, понимаешь? Будет крутить мной, как хочет. Думаешь, мне приятно девочек ему поставлять? Или еще хуже… Уф, короче! Радмир меня не спасет, Макс и подавно. Только Ванька остается. У меня есть кое-какие накопления, но для переезда этого мало…

— Он-то как тебя спасет? — перебиваю я, не услышав ничего после фразы о Ваньке.

— Он же рассказывал, что у его отца скоро контракт закончится, и они вернутся в Москву.

Я об этом не знала.

— Когда? — спрашиваю я помертвевшим голосом.

Аринка пожимает плечами:

— Точно не знаю, но он говорил, что меньше полугода осталось. Ванькин-то переезд под вопросом — он как-никак учится. Но я к тому времени смогу его переубедить. Они уедут и возьмут меня с собой, не оставят же тут невесту своего сына! В крайнем случае сама нагряну.

— И учебу бросишь?

— Ой, далась мне эта учеба! Великое образование — экономист какого-то вшивого арсланского вуза! Надеюсь, найду что получше.

Она снова смеется и покачивается, словно слышит музыку.

— Я же устроила Ваньке проверку. Позавчера. Позвонила, наплела, что у меня проблемы и мне срочно нужны деньги в долг. И что ты думаешь?

Я молчу.

— Примчался через пятнадцать минут и привез двадцатку! — победно отвечает Аринка, словно мы участницы викторины и она знает все правильные ответы. — Еще взяла с него обещание не говорить Максу. Посмотрим, насколько прочна их дружба. Сто процентов — не скажет!

Это все. Ванька уже в сети Аринкиных интриг, он уже чувствует себя ее рыцарем, спасителем, хранящим тайну. Он и опомниться не успеет, как будет летать по ее делам, решать ее проблемы и в конце концов окажется с ней в отношениях.

Когда отец оставил нас ради вот такой же блондинистой стервы, которая прикидывалась моей подружкой, я думала, мать что-нибудь предпримет. Найдет крутого адвоката и отсудит у отца все состояние, наймет киллера и закажет эту Анжелику, плеснет ей в рожу кислотой — что угодно! Но мать предпочла сложить лапки и отправиться ко дну.

Я, понадеявшись на мать, тоже ничего не предприняла. И сдохла в тот же день, как мы переехали в этот дремучий город, как переступили порог замызганной хрущевки. Но когда в моей жизни появился Ванька, я поняла, что начинаю оживать. Что и в моем темном и страшном мире может взойти солнце.

А теперь вторая блондинистая стерва сидит тут, качает ногами и собирается его забрать!

— Я люблю его.

Даже сразу не понимаю, что сказала это вслух. Аринка швыряет окурок за борт и наклоняется ко мне. Ее глаза смеются.

— Арин, не делай этого, я… влюбилась в Ваньку. Чуть ли не с первого дня. Если ты его уведешь, это меня добьет.

Она долго молчит, и я почти уверена, что сейчас она вздохнет, устало улыбнется и скажет что-то вроде: «Ладно, Сластена. Не могу же я разбить тебе сердце». Но вскоре ее лицо кривится презрением.

— Что, соскучилась по красивой жизни? Не терпится туда вернуться?

— Куда?

— В высшее общество! Ты же у нас оттуда? Деньги тянутся к деньгам и все такое! Но сейчас не та ситуация, дорогая! Ты уже не золотая молодежь с веером денег из карманов папаши! Будь ты прежней, вы с Ванькой наверняка бы уже состояли в отношениях, да? Классический расклад: капитан бейсбольной команды всегда встречается с главной чирлидершей! Но не тут-то было, солнце мое. Я тут главная чирлидерша. А ты можешь донашивать свои шмотки от Версаче и жрать вареную картошку в своей хрущевке!

— Я тебя не понимаю… Я не из-за бабла его выбрала, в отличие от некоторых.

— Ой, да ладно! Как только узнали, что он на «Тойоте», ты сразу и влюбилась!

— Да я тебе не говорила просто, он сразу мне понравился! Я же намекала, чтобы ты брала меня с собой, потому что хотела с Ванькой побыть!

— Короче! Хочешь за него посоревноваться? Давай! Это даже интересно! Посмотрим, кого он выберет!

Она снова закуривает, а я, чувствуя, как бетонный пол балкона уходит из-под ног, прислоняюсь к стене. Аринкин силуэт напротив меня кажется черной кляксой на фоне фиолетово-звездного декабрьского неба.

— Это ты все подстроила? — говорит она вдруг.

— Что? — бормочу я.

— Да-а-а, я теперь поняла! Это ты все подстроила! Ты одна знала, что я иду на свидание с Радмиром, и предупредила Макса, чтоб он нас спалил! Зачем? Хотела, чтоб он начал трепать, что, мол, я шлюха? Рассчитывала подорвать мою репутацию?

Аринка начинает смеяться — отчаянно, громко, заполняя своим смехом все пространство.

— Ну ты даешь, Насть, ничему тебя жизнь не учит. Разве можно положиться на Макса? Он так накосячил, что завтра же будет ползать у меня в ногах. А я буду выглядеть эдакой оскорбленной леди. Да ты, можно сказать, помогла мне, низкий поклон.

Мне хочется уйти, но ноги словно приросли к бетонному полу. Похоже, это конец. Вряд ли мы помиримся с Аринкой после такого. С этого момента я теряю и Ваньку, и Аринку, которая — что уж скрывать! — тоже была лучом света в моей нынешней жизни.

Мне страшно представить, во что она теперь превратится.

— Да уж, — продолжает Аринка, выдыхая сизый дым, — ну ты и тупанула. Придется отрабатывать, Сластена. У меня для тебя есть пара-тройка заданий. Хорошо выполнишь — может, и прощу. Ладно, свободна. Завтра поговорим. Кстати, первое задание — подарить мне свою шубку, принеси ее завтра, и вообще, готовься распрощаться…

И я толкаю ее.

Сама не понимаю, как я это делаю. Рычу в ярости, как дикая кошка, бросаюсь вперед и что есть силы толкаю обеими руками эту черную кляксу — Аринку, сидящую на балконных перилах.

Она громко и испуганно вскрикивает, цепляется за рукава моей куртки — крепко, отчаянно, так, что я оказываюсь прижатой к перилам и перевешиваюсь за борт под тяжестью ее тела.

Я вынужденно смотрю в ее лицо, искаженное ужасом. Секунду спустя пальцы соскальзывают, и она летит вниз — ее лицо стремительно отдаляется, исчезает, поглощенное темной бездной.

Что я вижу в ее глазах в тот последний миг?

Восхищение.

* * *

Первого февраля я сижу в любимом «Чемодане». Время уже шесть вечера, так что решаю, что можно позволить себе выпить, и заказываю виски с колой.

Предварительное следствие по делу Суханкина в самом разгаре, я езжу на допросы и следственные эксперименты чуть ли не через день и уже мечтаю, чтобы это поскорее закончилось. Его признали вменяемым, поэтому ему светит суд и реальный срок, скорее всего, пожизненное. Он отказывается от причастности к смерти Аринки так упрямо, что даже следаки засомневались. Но больше он не обвиняет меня. Словно забыл о моих словах.

На первом же допросе, когда меня прямо с Башни отвезли сначала в больницу, а потом — в кабинет следака, я рассказала обо всем, что случилось в тот день. Мазитова арестовали, но вскоре выпустили под домашний арест, от преподавательской деятельности его, разумеется, отстранили.

Официантка приносит коктейль, в большом стакане с темным напитком плавают кубики льда и долька лимона. Я с наслаждением делаю первый глоток.

Как и прежде, я хожу в институт и даже слыву примерной ученицей. Марька снова взяла меня под свое крыло и всячески оберегает от расспросов и лишних глаз. Прямо мой телохранитель, аж смешно.

Успеваю выпить половину коктейля, когда напротив меня садится Аня. Она опоздала на полчаса, но я этому даже рада. Успела еще раз перечитать ее письмо. Оно лежит сейчас на столе рядом со стаканом, и Аня, конечно, замечает его.

— Так вот кто выкупил его у Ключницы, — говорит она вместо приветствия.

— Я выкрала ключ у тебя в комнате, — отвечаю я и наблюдаю, как расширяются ее глаза.

— Ну ты та еще штучка! — говорит она наконец. — Что пьешь?

— Виски с колой.

— Я тоже буду.

Ждем, пока принесут ее заказ, и болтаем об институте.

— Ты собираешься возвращаться на учебу? — спрашиваю я, так как знаю, что Аня давно не ходит на пары, не сдала сессию и висит в списках на отчисление.

В ответ Цуркан качает головой — нет.

— Жалко, из общаги выселят. Но я все равно собираюсь валить из этого города.

Звучит знакомо.

— Почему?

Она оглядывается, словно собирается передать мне какую-то тайную информацию, наклоняется над столом и говорит:

— Думаешь, его посадят?

— Конечно! — отвечаю я не задумываясь. — Он же признался во всех убийствах.

— Я не про Суханкина. Про него.

Я смотрю на нее непонимающе, потом доходит:

— Про Мазитова? Не знаю. Но в институт он точно не вернется — кто его возьмет после такого скандала? Можешь не переживать.

— Ты думаешь, он просто так успокоится? Не будет нас искать, мстить? Та, первая девочка так и не призналась. Она боится. Знаю ее, живет в общаге. Ходит сейчас вся затюканная, носу из комнаты не показывает. Вдруг у него есть влиятельные друзья или родственники…

— Тебе кто-то угрожал?

— Пока нет.

— Чтобы он не дотянулся, надо его засадить, Ань. Ты же сама просила отправить это письмо в полицию.

— Да, но я-то планировала к этому дню свалить подальше из Арслана! Я думала, что когда Ключница отправит письмо, меня тут уже не будет! Но… Оказалось, что это не так-то просто! Нужны деньги, и немало.

— Если я дам тебе денег, ты дашь показания?

— В полиции?

— Ну да.

Аня долго раздумывает.

— Не знаю. Мне страшно.

Ну ясно, хочет просто убежать. Пожалуй, я ее понимаю.

— Думаю, это он убил твою Авзалову. Она слишком много знала, и он решил ее убрать.

Да, у следствия была такая версия. Когда на Мазитова надавили, он признался, что Аринка приходила к нему в тот день — в его квартиру, что о встрече они договорились еще накануне. Он сказал, что Авзалова шантажировала его и тогда он решил ее наказать. Он изнасиловал ее и припугнул, что с ним шутки плохи, никаких денег Аринка от него не увидит. Вспоминая наш с ней последний разговор, думаю, что он не только пригрозил, пытаясь остановить ее шантаж, но и заявил, что отныне она будет работать на него и на его вечеринки. Она позвонила мне с его телефона — это я потом выяснила, просмотрев номера преподов в списке Марьки. Поэтому я застала ее на балконе в таком смятении — то ли плачущей, то ли смеющейся. Но Мазитов наотрез отказывался взять на себя ее убийство. Он сказал, что она просто ушла, а он поехал в кабак в центре — нашлись и свидетели.

— Вряд ли, — осторожно отвечаю я. — Вроде у него алиби.

Цуркан пожимает плечами:

— Сама-то что планируешь делать?

— Ну, до конца следствия и суда мне деваться некуда, — отвечаю я. — Стараюсь отвлечься, сосредоточиться на учебе.

— Скукотища, — усмехается Аня.

— Предлагаешь рвануть вместе с тобой в Вегас? — усмехаюсь и я.

— Хотя бы в соседний город.

Так себе перспектива.

Открываю сумку и достаю стопку долларов — половину Аринкиной заначки. Демонстрирую Ане, сую в конверт и протягиваю через стол.

— Что это? — таращится она, не прикасаясь к конверту.

— Бери. Это тебе на Вегас. В конце концов, мы перед тобой в долгу — я и Аринка. Надеюсь, это хоть как-то компенсирует.

Она мешкает, но все же берет конверт. Мы долго молчим, допивая вискарь, наконец она заявляет:

— Когда все закончится и ты сможешь уехать, я уже обустроюсь там, найду жилье и работу. Так что имей в виду. Приезжай. Нам обеим нужно бояться его.

Его. Не Мазитов, а Волан-де-Морт какой-то! Только улыбаюсь в ответ, растроганная ее предложением.

— Ладно. Если что, позвоню.

Она уходит, не заплатив за свой коктейль, и я снова остаюсь одна. Достаю телефон и вижу пропущенный от Ваньки. Все это время он отчаянно пытается связаться со мной, поговорить, что-то выяснить. Макс мне тоже периодически и безуспешно названивает. Я игнорирую обоих.

Ванька. Солнце моей жизни, лучик надежды и теплоты. Как же сильно я разочаровалась в тебе, ты не стоил оплаченной цены. Почему я больше ничего не чувствую?

Думаю об Ане и о том, что она предлагает. Я вспоминаю, как видела призрак Аринки в парке — и это был не Суханкин, который в тот момент стоял рядом со мной. Бежать мне некуда.

Аринка продолжает жить — девушка, героически погибшая от рук маньяка. Я — существую в новостях, следственных протоколах и списках первокурсников нашего института. Но чувствую ли я себя живой?

Вряд ли.

Я достаю из сумки блокнот в черной обложке, перетянутый резинкой, и ручку. Открываю его, пробегаю взглядом по списку имен, переворачивая страницы. Вычеркиваю тех, кто уже не принесет пользы.

Потом добавляю в список новое имя.

Примечания

1

Инстаграм — проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Content

Минеева Любовь Кричащая Башня знает

Любовь Минеева Кричащая Башня знает

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания