Паскаль Брюкнер

Триумф домашних тапочек

Об отречении от мира

Перевод с французского

Натальи Мавлевич

Издательство Ивана Лимбаха

Санкт-Петербург

2024

Pascal Bruckner

Le sacre des pantoufles

Du renoncement au monde

Éditions Grasset & Fasquelle

Paris

2022

© Éditions Grasset & Fasquelle, 2022

© Н. С. Мавлевич, перевод, 2024

© Клим Гречка, оформление обложки, 2024

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

Эрику и его маленьким бандитам

Домашних тапок тихий шелк

Сильнее грохота сапог.

Макс Фриш

Пролог. Случай Обломова

Обломов — помещик, живший в середине XIX века в своем имении под Санкт-Петербургом. Человек прямой и честный, он от рождения был наделен несчастной склонностью к апатии. И пребывал не столько в имении, сколько на своем диване, не столько на диване, сколько в просторном восточном халате и не столько в халате, сколько в домашних туфлях, «длинных, мягких и широких». У него было рыхлое тело, пухлые руки, движения смягчались «не лишенной грации ленью», большую часть времени проводил он в постели. Ходьба или стояние были для него лишь промежуточными стадиями между лежанием на кровати или же на диване. «Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной». Обломов — классический образец безвольного человека, которого тяготит само намерение что-то сделать. «Он как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага». Написание одного-единственного письма занимает у него недели или даже месяцы и превращается в сложную церемонию. Каждое решение требует огромных психологических затрат. Слуга его Захар прикидывается покорным, а сам отлынивает от работы и запустил дом до полного безобразия. В иные дни Обломов забывает встать, продирает глаза к четырем часам пополудни и думает, что другой на его месте уже переделал бы уйму дел. Только представит себе такое — чувствует утомление и снова засыпает. В детстве Обломов был этаким ангелочком, родители баловали его и лелеяли, как нежный цветок. Впрочем, жизнь его «началась с погасания». С первой минуты, как он «сознал себя», он почувствовал, что он «уже гаснет!»

Когда Штольц, друг Обломова, знакомит его с молодой девушкой, того охватывает паника. Одна мысль о том, чтобы жениться, выходить на люди, читать газеты, жить в обществе, ужасает его. Он влюбляется в прелестную Ольгу, которой поручено следить за тем, чтобы он не спал днем, подолгу гуляет с ней, но решиться на то, чтобы довести эти отношения до логического конца, не может. Она подтрунивает над ним, пытается отучить от привычки к дневному сну, упрекает в малодушии и лени. Называет его трусом и, в конце концов, отчаивается чего-либо добиться от человека, похожего на «ветхий изношенный кафтан». Обломов, не выдержав ее понуканий и нагрузки от кучи мелких дел, которые не в силах доделать, оставляет ее. В тридцать лет он «всё собирался и готовился начать жизнь». Такова его болезнь: безволие, сонливость и прокрастинация.

«Когда не знаешь, для чего живешь, так живешь как-нибудь, день за днем; радуешься, что день прошел, что ночь прошла, и во сне погрузишь скучный вопрос о том, зачем жил этот день, зачем будешь жить завтра». Неспособный любить, что-то предпринимать, куда-то ехать, он перестает выходить из дома и зарывается в подушки. Его управляющий, окружающие его люди бесстыдно его обирают, крадут его довольно скудные доходы от продажи урожая. Он перебирается на квартиру поплоше, влюбляется в домохозяйку и позволяет ее брату облапошивать себя.

В «Обломове» много забавного, комического, но это лишь оболочка, по сути же перед нами трагическое описание полной атрофии жизненных сил. Чем дольше герой спит, тем больше нуждается в отдыхе. Он лишил себя подлинных радостей, зато избежал больших горестей. В нем «был заперт свет, который искал выхода, но только жег свою тюрьму, не вырвался на волю и угас». У него было желание, но не было сил, он никогда не мог идти вперед, потому что «идти вперед — это значит вдруг сбросить широкий халат не только с плеч, но и с души, с ума». Под конец жизни «он тихо и постепенно укладывался в простой и широкий гроб остального своего существования, сделанный собственными руками».

Глава 1. Четыре всадника Апокалипсиса

Почему вдруг мы вспомнили Обломова в 2022 году? Да потому что он — герой эпохи ковидного локдауна, Нетфликса и интернета и, вполне вероятно, станет героем постковидной эпохи. Лежащие на диване мужчины и женщины — такими были мы, такими были вы, вынужденные два года находиться в каким-то межеумочном состоянии. Пандемия сыграла двоякую роль: она обусловила и ускорила кристаллизацию исторического процесса, который начался задолго до ее наступления, благодаря ей утвердился всеобщий страх и парадоксальное удовольствие от жизни взаперти. А самоизоляция, вынужденная или добровольная, стала доступным для каждого способом существования, убежищем для хрупких душ. Роман Гончарова — быть может, не столько характеристика русской души, как с сожалением утверждал Ленин, сколько пророчество, адресованное всему человечеству, не столько развлекательное чтение, сколько предостережение. Великие книги бесконечно читают и перечитывают, потому что они проливают свет на события, которые, кажется, стали явными много позже, чем эти книги были написаны. И существует, по меньшей мере, две русских литературы: одна — литература сопротивления гнёту, это Борис Пастернак, Василий Гроссман, Варлам Шаламов, Александр Солженицын, Светлана Алексиевич; другая — литература отчаяния и фатализма, причем обе зеркально отражают друг друга. Та и другая дают примеры неимоверного мужества перед лицом зла и покорности судьбе, даже любви к рабству (гению Достоевского удалось в равной степени передать обе тенденции). И обе они обладают несравненной провидческой силой.

Помимо того, что пандемия с ее санитарными мерами стала затянувшейся трагедией для миллиардов людей, она еще породила яростный спор между осторожностью и смелостью, между бродягами и домоседами, между покорителями новых земель и кабинетными исследователями. XXI век, начавшийся взрывами 11 сентября 2001 года, продолжается, принося в мир угрозу климатической катастрофы, непрекращающееся наступление коронавируса и, наконец, военные действия в Украине, затрагивающие всю Европу. Cтолько бедствий, обусловивших то, что можно назвать Великим Откатом. Для молодого поколения, которое выросло в сладостное мирное время, сулившее прочное благополучие (по крайне мере, так было в Западной Европе), и совершенно не подготовлено к лишениям, такая лавина несчастий оказалась затяжной травмой. Конец ХХ века — время, когда мир распахнулся в смысле нравов и путешествий. А потом это время закончилось: ни тебе свободного общения, ни свободного перемещения, всех заперли на замок. Миллиардерам предлагают космический туризм, но пересечь границу и просто выйти из дому еще недавно было совсем не просто. Ковид зловещей кометой ворвался в западный мир, который перестал верить в будущее и предвидит, что его крушение продлится еще не один десяток лет. Коронавирус стал венцом этих тревожных ожиданий, скрепил их страшной печатью грозящей смерти. Но на самом деле он лишь проявил некоторые черты нашего мировоззрения.

Сегодня в Европе доминируют два идейных течения: с одной стороны, теория упадка цивилизации, с другой — теория катастроф, и у них есть общая точка: поиски способа выживания. Мы наблюдаем конкуренцию жутких сценариев, каждый из которых навязывает себя как единственно верный, а также конкуренцию вариантов конца света, причем они не отрицают, а дополняют друг друга; перед нами богатый выбор: смерть от болезни, от перегрева, от терактов или вражеских бомбардировок. Пародируя высказывание Черчилля о Балканах[1], можно сказать, что мы вот уже двадцать лет выдерживаем больший натиск истории, чем способны переварить. Может, это захватывающее время, но уж очень у него болезненная хватка.

Сколько людей на этом фоне восприняли возврат к нормальности как шок? Запреты сковывали их, а отмена запретов приводит в отчаяние. Не станут ли они жалеть об ужасе затворничества, которое искренне проклинали, пока их к нему принуждали? Они словно узники, которых выпустили из-за решетки: свобода тяготит их, она им горька. И они жаждут под любым предлогом снова уйти в затвор. Потому что технически оборудованная комната или дом — самодостаточный микрокосм. Но куда страшнее вынужденного локдауна добровольная самоизоляция от полного опасностей мира. Камера, которую мы выбрали сами, где нет ни стен, ни стражи, ни цепей. Тюремщик сидит у нас в голове. Такая жизнь в замедленном темпе чудесным образом ослабляет бремя обязанностей, которые налагает жизнь в обществе: ограниченные контакты, выход на улицу по лимиту, укороченные вечера, работа из дома без всякого начальства, жизнь в пеньюаре или в пижаме, дозволенная расхлябанность, приятная деградация. Нет больше никого, кто нас подталкивает извне и искушает, этот внешний Некто теперь далеко. Для многих сидение взаперти было удовольствием: комендантский час, маска-намордник, санитарные меры, полутораметровая дистанция — все это связывало нас, но также и предохраняло. От клаустрофобии, боязни замкнутого помещения, мы перешли к агорафобии, боязни открытого пространства. Пандемия встревожила нас, но она же освободила нас от еще большей тревоги — от забот, с которыми связана свобода. Пройдет несколько лет, и свобода, возможно, приобретет для нас терпкий вкус воспоминания или иллюзии.

Кто мог предположить, что значительная частьнаших современников будет с умилением оглядываться на этот опыт жизни в четырех стенах как на длинные каникулы![2] Многие высказались за, так сказать, периодический локдаун или условное снятие ограничений. Огромное количество людей во Франции и во всей Европе не хотят возвращаться в офисы и предпочитают простую жизнь на природе, вдали от суеты большого города и превратностей Истории. С концом безмятежного существования восторжествовал дух отрицания. Люди ощутили тягу к сокращению: меньше потреблять, меньше тратить, меньше передвигаться; к негативным характеристикам: мы антиваксеры, антимасочники, антимясоеды, антиизбиратели, мы против атомной энергетики, против автомобилей, против санитарных пропусков. Впрочем, в медицинском контексте слово «отрицательный», то есть не зараженный СПИДом или ковидом, означает «здоровый», а слово «положительный» связано с грозящими недугами. Мир агонизировал еще до ковида, мы просто этого не знали. Да, толпы людей, сгорая от нетерпения, осаждают бары и рестораны, жаждут вернуться к жизни; туристы, одержимые страстью к перемене мест, рвутся в путешествия, наводняя вокзалы и аэропорты; народы выражают солидарность с жертвами войны, и это прекрасно. Жизнь бьет ключом, жизнь хлещет через край, иначе это не жизнь. Однако набравшее силу во время пандемии стремление изолироваться приобрело стратегическое преимущество. И наше будущее зависит от напряжения между этими полюсами.

Наши противники — озлобленные славянофилы, радикальные исламисты, китайские коммунисты — кричат об упадке Европы, видя его признаки в засилье меньшинств, разнузданном материализме и растущей безрелигиозности. К диагнозу упадка уже давно склоняются и многие из нас, но симптомы видят в другом. Ни признание прав женщин и гомосексуалов, ни ослабление слепой веры, ни привычка к определенному комфорту сами по себе не являются факторами упадка, напротив, это скорее признаки цивилизации. Можно критиковать эксцессы эмансипации (такие, как воукизм), не отказываясь от нее самой. Кому хочется жить на Святой Руси Владимира Путина или по законам шариата в какой-нибудь арабо-мусульманской стране, не говоря о тоталитарном Китае Си Цзиньпина? Зато гарантированная законом защищенность, к которой привыкли граждане Западной Европы и особенно Франции, часто перерождается в хроническое недовольство и негодование: что бы ни сделало государство, этого всегда мало, какую бы помощь ни предоставило нам, это лишь способствует нашей слабости, заставляет нас путать неудобства с трагедией. Параллельно с увеличением прав снижаются обязанности, и нашим требованиям нет предела. Мне все всё должны, а я в ответ никому ничего не должен. Посмотрите на протесты и даже бунты строптивцев во время пандемии. Во имя свободы они отстаивали свое право делать, что и когда они хотят, и в то же время требовали от

властей, чтобы в случае опасности те о них позаботились. Отвяжитесь от меня, когда все хорошо, бегите на помощь, когда мне плохо. Сегодняшний больной больно нетерпелив, он возмущается, что медицина не всесильна («неизлечимый» — единственное неприличное слово в нашем лексиконе), и в то же время подозревает ее то в злом умысле, то в тайной корысти. Чем быстрее наука шагает вперед, тем яростнее ее ругают за несовершенство и отсталость: раз она лечит от стольких болезней, то почему не от всех? Нет никакого разумного объяснения, почему такое количество граждан со страшной силой воспротивилось как раз тому, что должно было если не спасти, то, во всяком случае, предохранить их, — вакцинации; обвиняло медиков во всех смертных грехах и чуть ли не грозило им расправой. Самые упертые продолжали проклинать вакцину, уже умирая на больничной койке от того, что не сделали вовремя спасительную прививку. Лучше смерть, чем прививка!

Судя по тому, как бранят «прошлую жизнь», можно подумать, что многие считают пандемию неким испытанием, моральным очищением. Некоторые круги общества, склонные к аскетизму и даже пуританизму, нашли в этом испытании подтверждение своих предрассудков. Конечно, никуда не денутся людные улицы, набитые поезда, всегда найдутся люди, движимые страстью к открытиям, к новым горизонтам. Но если возобладает гидра страха, то может победить другая тенденция: затворничества, изоляции. Когда чувствуешь себя безоружным перед тем, что происходит в мире, велико искушение забиться в свою нору. Стакан мой невелик, но пью я из него[3] — гласила мелкобуржуазная премудрость еще в XIX веке. Пандемия не исчезнет, она просто нормализуется, пополнит собой список обыкновенных бедствий. Болезнь останется достаточно опасной, чтобы пугать слишком нервных, и не такой смертельной, чтобы тревожить беспечных. Но она не единственная в перечне наших невзгод, за ней следует целая мрачная свита несчастий.

Конец света близок — таково настроение человека нашего времени: на фоне вооруженных конфликтов и природных катастроф все призывает нас не трогаться с места, замкнуться в маленьких сообществах и ждать, когда опустится занавес. На все эти реальные — нелепо отрицать! — проблемы следует один-единственный и неизменный ответ: уединение и страх. В этом смысле показательны слова организаторши коллективного ужаса Греты Тунберг: «Мне не нужна ваша надежда, не нужен ваш оптимизм, я хочу, чтобы вас охватила паника, чтобы вы почувствовали страх, который мучит меня каждый день» (Давос, 2019). Адепты Заката и Апокалипсиса хотят сковать нас ужасом, чтобы мы сидели по домам, и завладеть вниманием молодежи. Верен диагноз или нет, не важно, в любом случае, это признак состояния умов — таким оно было еще до пандемии, и она его лишь упрочила. Каком cтанет мир после пандемии? Это будет — точнее уже есть — мир ухода в себя, таково вероятное наследие вируса-шутника, который то затихает, то возвращается, и так без конца. Cтоит ослабить защитные меры, как с неотвратимостью рока вспыхивает новая инфекция, поднимается новая волна, которая, в свою очередь, требует новых ограничительных мер, и так два года подряд. Закрыться внутри — таков припев — со знаком минус — наших дней, возврат к матрице дома-крепости, дома-колыбели, внутриутробного убежища. Этот вирус — не только ковид (который выступил лишь акушером), а пренатальная аллергия на внешний мир. Мы прожили два года посреди разных толков и слухов, устрашающих и ослабляющих волю. И чему же мы научились? Мыть руки. Огромное достижение, несомненно, но все же не бог весть что.

Глава 2. Банкротство Эроса?

Сорок лет назад СПИД сделал предохранение жизненно необходимой защитой от заражения. А со слюны сняли всякие обвинения, признали ее безобидным выделением, смешение которой символизирует счастливое слияние тел. Презерватив обеспечивал безопасную близость. Элементарная предосторожность спасла не одно поколение. С ковидом ничего похожего: вирус витает в воздухе и настигает вас где и как угодно. Ваш супруг мог подхватить его на улице от натужно дышащего бегуна или в супермаркете от чихнувшего, распылившего роковые частицы покупателя. И пошло-поехало, проклятие заработало, вся ваша жизнь зависит от приговора ватного тампончика с мазком из ноздри. Cлово pneuma означало у греков божественное дыхание, дающее жизнь, изначальное дуновение, в христианстве ставшее Святым Духом. Теперь же дыхание стало потенциально смертоносным: теплый влажный выдыхаемый воздух может убить. Вдыхать запах любимого существа было наслаждением, а стало приговором. Это мгновенно охлаждает любовный пыл. Испытание ковидом показало, как же мы, сами того не сознавая, были счастливы прежде, каким невероятным было то, что представлялось нам самым обыкновенным.

Мы утратили беспечное отношение к простому насморку, к неизбежной зимней простуде. Запершит ли в горле, потечет ли из носу — о ужас! Вдруг это что-то серьезное? Стоит кому-нибудь рядом с нами кашлянуть — мы, бросив все дела, шарахаемся от него, как от прокаженного.

Появится ли новая эротика на расстоянии, этакая «коронасутра» с разработанными медиками позициями? Познаем ли мы тактильный голод и удовольствие с экрана, как в «Барбарелле», допотопном фильме Роже Вадима (1968), где героиня занималась любовью, касаясь партнера кончиками пальцев? Теперь, когда желанное или соблазнительное существо снимает маску, мы возбуждаемся так, будто он или она начинает обнажаться. При этом есть риск, что открывшиеся лица разочаруют смотрящих, которых завораживали таинственный взгляд и чистый лоб. В публичных местах люди теперь не общаются, не беседуют, а лишь опасаются друг друга. От необходимых мер предосторожности (вакцины, пропуска, дезинфекция) до отказа от всяких контактов один шаг. Ковид воскресил две величайшие фобии современности: паранойю, боязнь другого, и ипохондрию, боязнь самого себя, уверенность в том, что наше тело несет в себе смертельную заразу или недуг.

Есть культуры, где вошло в норму воздержание от тесных контактов: в Азии в знак приветствия люди кланяются, сложив ладони, у них выработалась привычка жить кучно, и это не наш стадный конформизм, а искусство находиться в большой, в десятки миллионов общности. Эти людские потоки, то разлитые широким половодьем, то обмелевшие, имеют свой смысл, свою логику, можно сказать, свой этикет. В Северной Америке люди обмениваются приветствиями, чтобы успешно избегать друг друга. Улыбаются не для того, чтобы завязать беседу, а чтобы дать знак: оставайся на своем месте. Я тебя заметил, и ты имей в виду, что вот он я, да иди своей дорогой. Попробуйте-ка там по-нашему, по-французски, чмокнуть женщину, которую вам представляют. Она передернется, будто ее лизнула жаба, и только из снисхождения к варварским обычаям чужестранца не подаст на вас в суд. Что до тамошнего hug[4], то это вовсе не жаркое объятие, а протокольный, чисто символический жест: обниматься надо, вжав живот и избегая соприкосновений. Правда, и у нас традиционные поцелуйчики выходят из моды к большому облегчению тех, кому противно ощущать на щеке чужие слюнявые губы и слышать двух-трех-четырехкратное чмоканье над ухом. Этот обычай сохранится в кругу семьи и между близкими друзьями и станет чем-то вроде ценности, которую забыли включить в список культурного наследия ЮНЕСКО. В этой области, как и во всех прочих, первенство переходит к мизантропам и пуританам.

Но для людей с латинским средиземноморским темпераментом что это за жизнь, когда ни к кому не прикоснись и никого толком не обними? У нас в Европе цивилизация городская, а городская среда — своего рода театр, где все мы попеременно то актеры на сцене, то зрители в зале. Публичная жизнь едва ли не сводится к тому, что все разглядывают и оценивают друг друга. Сидеть на террасе кафе и глазеть на прохожих — упоительное занятие! На этой огромной сцене, где представлены все расы, все слои, все возрасты, что ни день разыгрывается та же, но всегда другая пьеса, захватывающая, но и утомительная. Толпа дивится самой себе в калейдоскопе лиц. Во что превратится это чудесное городское представление, если мы так и будем, чуть что, загораживаться козырьками, напяливать тряпичные намордники и хирургические перчатки? Какой будет физиономия города, населенного безликими людьми, похожими на статистов дешевого сериала про врачей? Тематический маскарад — приемный покой под открытым небом. Ведь маска испокон веков служила для коллективной игры на балах и карнавалах. А теперь вот уже два года, хотя в последнее время немного реже, она прикрывает рот, будто он стал каким-то неприличным органом. И наоборот, голое лицо на фоне масочников бросается в глаза как нечто неподобающее. Как, вы все еще не прячете лицо? В середине двадцатого века тело получило право обнажаться. Теперь оно прикрывается: началось лет тридцать тому назад с презервативов, а сегодня вот вам маски, перчатки, козырьки, халаты, стерильные фартуки и шапочки, не считая хиджабов и буркини.

Дальше — больше. Уже давно все шло к тому, чтобы физическое влечение стало предосудительным, так называемый сильный пол — подозрительным, и «ошибочный принцип презумпции виновности стал слишком часто применяться в делах о сексуальных домогательствах», как говорится в петиции, подписанной сотней женщин — адвокатов по уголовному праву, убежденных феминисток, напоминающих о таких понятиях, как презумпция невиновности и срок давности[5]. Ничего удивительного, что рождаемость резко сократилась в 2020 году (с тех пор она несколько повысилась) и что сама тяга к сексу значительно ослабела — еще бы, раз любой телесный контакт, с одной стороны, чреват судебным преследованием, а с другой, грозит страшными последствиями для здоровья. Правильно и хорошо, что женщины заговорили открыто. Но когда санитарные ограничения сочетаются с директивами #MeToo, наступает время, когда все эротическое вызывает недоверие. Особенно мужское желание, априорно объявленное чем-то негативным, подразумевающим агрессию и насилие. Если каждый мужчина отягощен врожденной виной как обладатель пениса, каждый мальчик нуждается не просто в воспитании, а в перевоспитании, чтобы исправить этот природный изъян, если каждой девушке следует внушить, что любые гетеросексуальные отношения — это замаскированное потенциальное изнасилование, то неудивительно, что молодежь cклоняется к воздержанию и целомудрию.

Сегодня фильм Франсуа Трюффо «Украденные поцелуи» (1968) был бы переименован в «Попытку домогательства». Поехать в лифте наедине с женщиной, коснуться ее спины, просто задержать на ней взгляд — все это может приравниваться к оскорблениям (у американцев это rape look). Насколько оправданна борьба с насилием, настолько вредно и неестественно объявлять преступным простой флирт и удовольствие от ласк. Не стоит также забывать, как действует на подростков порнография, эта напористая училка, которая своей эффектной хореографией обесценивает неловкие попытки дебютантов и заставляет их довольствоваться онанизмом. Сегодня в любовной сфере господствуют разглагольствования с пеной у рта — удовольствие приносит не взаимность, а раздор, нападки на мужчин, на патриархат, на капитализм, на несогласных с нами. Наслаждение не в том, чтобы разделить с кем-то миг счастья, а в том, чтобы направить воинственное острие на весь мир. За последние полвека сложился широкий спектр сторонников разных видов любви, даже многобуквенное сообщество LGBTQI+++{1} превратилось в поле битвы всех против всех: геи против лесбиянок, лесбиянки против трансгендеров, и в этой битве в ход идут проклятия, суды, угрозы смерти. Cовременный либертинаж — это бочка меда с ложкой дегтя, культ тела вернулся, украшенный маской омерзительного догматизма. Развелся целый легион сексуальных инквизиторов разных убеждений, с разными credo. Занимайтесь любовью, а не войной — говорили в шестидесятые годы. Сегодня заниматься любовью значит вступить в войну всех против всех. Представление, что можно получать удовольствие от простого контакта кожных покровов, устарело. Секс — больше не сладостное занятие, это дубина, чтобы разить противников. В результате общепризнанная тенденция нашего времени заключается вовсе не в разнузданной чувственности, а в ее полном банкротстве[6]. Увидим ли мы нашествие таких небывалых персонажей, как добровольные девственницы и воинствующие евнухи, прозелиты активной абстиненции, антисексуальности? Неожиданный исход революции, которая начиналась так пламенно, а закончилась вялым разочарованием. И риском утратить само представление о плотских радостях. Эрос остается жизненной силой, соединяющий раздельные сущности, он — единственный универсальный язык, которым владеют все, вспышка короткого замыкания, швыряющая наши тела друг к другу.

Отношения между двумя половинами человечества не улучшились, а усложнились: раскрепощение — вовсе не синоним спокойствия. Проще эти отношения не стали, зато хотя бы стали интереснее, поскольку в противоборство входят две равные (почти что) силы. Нет никакой уверенности в том, что мужчины и женщины, благодаря определенным уступкам и законам, смогут помириться и строить гармоничную жизнь на основе республиканских принципов; разделение функций, неизбежная анатомическая данность, профессиональное неравенство не позволят достичь этого идиллического согласия. Сексизм, сколько ни преследуй его по закону, не исчезнет: каждый из двух полов остается непостижимым для другого, не настолько отличным от него и не настолько близким, как думается; вечно пугающим и вечно восхищающим. Из-за чего любой союз ведет к парадоксальному сплетению страха и влечения. Сегодня так же, как вчера, отношения между мужчинами и женщинами сотканы из прописных истин, в равной степени справедливых и опровергнутых, которые составляют арсенал как взаимной враждебности, так и взаимной тяги. Мы не доживем до конца распри между полами (и между меньшинствами), но в наших силах не давать ей перерасти в вечную битву и сдерживать фанатиков с обеих сторон. Невзирая на нарочитую глухоту и неприятные инциденты, надо всеми силами сохранять ту атмосферу дружбы в любви и эротике, которое отличает Европу как высокоцивилизованное сообщество.

Новое неприятие сексуальности — симптом аллергии на другого. Перестать любить и вожделеть, исчерпать до дна волшебный двойной источник, который питает наше существование, было бы настоящей трагедией. Противоположность либидо — не воздержание, а усталость от жизни.

Глава 3. Сидеть на месте?

«Главная беда человека — в его неспособности к спокойному существованию, к домоседству», — говорил Паскаль[7]. И продолжал: «Вот почему люди так любят шум и суету, вот почему им так невыносимо тюремное заключение и так непонятны радости одиночества». Можно возразить ему, что в будущем, возможно, главной бедой станет нежелание человека выходить из дома. Причем не столько вирус будет ему грозить, сколько пассивность, не столько тяжелая болезнь, сколько смертельная скука. Не в обиду Паскалю будь сказано, развлечение, суетность, путешествия — все это существенно, важно и необходимо; без этих прерывающих будничную волынку антрактов наша жизнь превратилась бы в сплошное наказание; помимо размышления о ничтожестве человека без Бога и о развлечении, есть еще нечто третье, неведомое Паскалю как человеку старого режима: действие и работа.

Нынешнюю нашу ситуацию характеризуют два слова: затруднение и усложнение. Зачем делать просто, если можно сделать сложно? Что было легко, стало трудно, что было трудно, стало невозможно. Чтобы выпить кофе у стойки или на террасе кафе, еще недавно нужно было получить пропуск, чтобы купить багет — надеть маску, чтобы запастись продуктами — отстоять длинную очередь, как в СССР времен холодной войны. Поездка за границу связана с тысячью препятствий, если не соблюдены все формальности, не говоря о получении паспорта. Перемещения пассажиров происходят в суровых условиях, которые все усугубляются. Область запретов постоянно расширяется, и непонятно, как можно будет повернуть процесс в обратную сторону. Прибавьте к этому разного рода анкеты онлайн, справки, все еще обязательные тесты и бесчисленные QR-коды. Ковид — это, по всей вероятности, лишь один этап на пути ужесточения контроля за повседневной жизнью и передвижением людей. Что бы мы ни делали, нас в любой момент могут засечь. Два года подряд Франция проявляла феноменальное шутовское рвение, создавая бюрократический лабиринт из запретов, ограничений, ограниченных разрешений и факультативных предписаний, и демонстрируя, на радость лингвистам, лексическую продуктивность и виртуозность в обогащении жаргона. В этом бреде она была не одинока, мало какая страна избежала дикого административного ража, а Китай довел его до недосягаемой степени гнусности. Мы в конце концов не скатились в диктатуру, как несколько преждевременно провозгласили некоторые горячие головы, нас только встряхнуло на ухабах ее слабого подобия, и в этом смысле демократии, несмотря ни на что, доказали свою гибкость и свое превосходство над автократиями. Но доказано было и то, что народы согласны пожертвовать некоторыми свободами ради безопасности. Единственный разумный выход в такой ситуации — сидеть дома. Всегда найдется множество предлогов, чтобы убедить мужчин и женщин забиться в угол и отдаться под милостивое покровительство государства: десять казней египетских обрушиваются на слишком боязливых северян и слишком бедных южан. Открыть дверь значит совершить чрезвычайно опасный поступок, в котором проявляется двойное предназначение замка: его открывают поворотом ключа снаружи, возвращаясь домой после дневных трудов, и закрывают на два поворота изнутри, чтобы не впустить в дом внешний мир. Домашнее пространство расширяется до бесконечности, в то время как публичное сжимается. А потому нам скоро придется ограничить свои потребности, амбиции и передвижения: человек будущего сократится настолько же, насколько увеличится виртуальная реальность. Чтобы жить, придется скрываться. В первом локдауне было своеобразное обаяние новизны, в его строгости — какая-то экзотика. Казалось, он будет недолгим. В следующих виделось уже некое пророчество самовоспроизведения. Что если теперь так будет всегда, что если всё это — картина завтрашнего мира: маска, дистанция, осторожность, жесткие правила? Вот уже два года, как мы уподобились «Платону в домашнем халате» (слова Левинаса об Обломове) и разглагольствуем об эффективности вакцин, «заговоре» крупных лабораторий, лживости властей, опасностях скопления людей. В затворничестве есть своя прелесть, в аскетической жизни — своя сладость, напоминающая, как мы увидим, многовековую традицию западного монашества: замкнутая келья, никаких социальных сетей. Эти улиточные радости вернулись к нам, приукрашенные добродетелями борьбы за сохранение климата, безопасности, противостояния всем мировым угрозам. Жизнь внутри кокона вместо внутренней жизни. Отныне непреложный долг каждого — пребывать в растительной неподвижности, чтобы не подвергаться никакому риску и не нарушать углеродный баланс. Планета становится, как встарь, гигантским недоступным пространством. А наш мир сворачивается, кругосветное путешествие автостопом с рюкзаком за спиной — отныне утопия. В локдаун пространство у нас сильно убавилось, а времени прибавилось. В постлокдаун произошло обратное: расстояния увеличиваются по экспоненте. Уже само по себе пересечение границы — настоящий подвиг, изнурительный бег с препятствиями. Близкое стало далеким, далекое — недостижимым.

Есть такое понятие, введенное в обиход зелеными активистами, — flygskam, то есть «стыд летать» по-шведски. Надо понимать так, что больше не следует летать на самолетах, чтобы выделяемые их двигателями газы не усугубляли парниковый эффект. При том что, по данным Всемирной организации гражданской авиации, вклад этой отрасли в загрязнение атмосферы составляет не более трех процентов. Но все равно есть люди, для которых бороться с глобальным потеплением не так важно, как наказывать все человечество. Пригвоздить его к земле, чтобы хорошенько усвоило урок! Вместо того чтобы предлагать гражданам Земли конкретные меры: сажать миллионы деревьев, восстанавливать почвы пустынных зон, улучшать теплоизоляцию жилищ, постепенно отказываться от ископаемого топлива, которое обогащает диктаторские режимы (Россию, Катар, Саудовскую Аравию, Алжир), — вместо всего этого такие люди мечут направо-налево анафемы, клеймят несогласных. Изменить жизнь теперь означает насколько возможно урезать ее. Борьба между сторонниками разных взглядов происходила во все времена, но сегодня многие хотели бы захлопнуть горизонт, вернуть нас к пещерной морали. Одно дело отстаивать принцип умеренного потребления, другое — осуждать передвижение и объявлять преступной езду в автомобиле. А немало занимающих высокие посты зеленых уже высказываются в том духе, что было бы ошибкой вернуться к классическому туризму, загубленному собственным успехом. Вот, пожалуйста: мэр-экологистка города Пуатье Леонора Монкудьи сочла, что ради блага планеты следует прекратить финансирование ассоциации «Детские мечты», которая позволяет детям-инвалидам принять воздушное крещение. С ее точки зрения, «дети больше не должны мечтать о воздушных полетах» (16 марта 2021 г.). Всем рекомендуется не рыпаться и не отрываться от земли. Оспаривается право на существование автомобилей, самолетов, автобусов, теплоходов, танкеров, а в Париже даже скутеров и мотоциклов. Все положения новейших националистов и экологистов сводятся к призывам закуклиться. Остается только составить траурный перечень всего, что нам запрещено ради блага планеты, ради гигиены или защиты укрепленных стенами, рвами и подъемными мостами границ. Свобода стала бременем, от которого можно избавиться, только сидя в загоне.

Гражданам-суркам велено не вылезать из своих нор, то есть лежать себе смирно и послушно. Любая вылазка, любое нарушение — и вот уже страдает углеродный баланс, мы нанесли урон здоровью планеты, и она оправится нескоро. Так родилась идея установить квоты индивидуального потребления, чтобы минимизировать загрязнение среды. Из антиуглекислых чемпионов сформируется новая аристократия, новая элита, на которую придется равняться остальным. Сказал ведь недавно по радио один представитель госструктуры, что мужчинам и женщинам следовало бы соблазнять друг друга, демонстрируя не роскошные автомобили и украшения, а низкий показатель углеродного баланса. Этакий экологический ключ к сердцам. И скоро каждому из нас вручат свой экометр, что-то вроде экологического термометра, измеряющего наш ежедневный пагубный вклад. Вот же придумали во Франции новую игру «Безотходное семейство», цель которой приучить детей к экологическому мышлению. Прекрасная, бесспорно, инициатива. Но сможет ли эпопея сбора и сортировки мусора заменить детишкам захватывающие «Клуэдо» и «Тривиал персьют»? Если желать значит хотеть распространиться за пределы своего «я» (Теннесси Уильямс), то что останется от желания, если ему предпишут курс похудения? Народы, семьи, отдельные личности — все охвачены «комплексом конфетти»: занимать как можно меньше места, каждому забиться в свою нишу. Угрюмые толпы, марширующие по Елисейским полям в защиту климата и подобные средневековым флагеллантам, — это скорее шествие искупительных жертв, а не политических активистов. Они не столько протестуют, сколько стонут, вопят, рыдают и демонстрируют свою безоружность. Легко можно представить себе, что для поколения, выросшего в предвкушении катастрофы, с молоком матери впитавшего страх и ужас и убежденного в том, что они пасынки Истории, любой выход наружу из кокона чреват огромной затратой энергии.

Возможно также, что в недалеком будущем мы станем свидетелями того, как по мере повсеместного распространения удаленной работы и обучения с малолетства сократится трудовая жизнь; а «Право на леность», провозглашенное Полем Лафаргом, зятем Карла Маркса, в конце XIX века в книге, предвосхищающей идеал общества потребления с его обязательными развлечениями, станет девизом большинства. И это повлечет за собой двоякие последствия: большая часть населения, неимущая и пассивная, будет вынуждена денно и нощно забавляться, прилипнув к экранам, и погрузится в кошмар непрошеного досуга. Кипучая деятельность, лучшее успокоительное лекарство для современных людей, станет привилегией избранных, а праздность — бременем нищих. Вывернутое наизнанку относящееся к труду старинное проклятие: самые богатые будут чудовищно заняты, перегружены работой, а все остальные окажутся на грани безработицы, будут жить на пособие, иметь минимальный доход. Работа скоро может стать, особенно во Франции с ее низкими зарплатами, редкой роскошью, доступной самым обеспеченным, тогда как плебс будет развлекаться сколько влезет, и пандемия только ускорит дело. Разве уже сейчас мы не замечаем, что в каталогах готовой одежды homewear, домашняя одежда преобладает над офисной? А работа на удалении, когда служащие и начальники разбросаны по всей стране, в конце концов разрушит энергичный, кипящий живым общением и человеческими связями улей, каким, несмотря ни на что, все-таки были разные предприятия и конторы.

Для нашего времени симптоматично, что никто больше не говорит о переменах, нет, только о сохранении и спасении: надо спасать планету, спасать Францию, спасать Европу, спасать белых медведей, спасать левых или правых. Сохранение — это нечто абсолютное, безальтернативное, зачеркивающее все промежуточные решения, такие как смерть или восстановление. Но для сохранения (ландшафта, памятника, языка, страны) иногда требуется обновление, разрушение старого. Прежде человек за свою жизнь просто проделывал путь от рождения до смерти. Теперь же мы все пребываем в переходном состоянии: от детства к зрелости, от минерального топлива к возобновляемому, от врожденного пола к избранному, мы постоянно в процессе, как грудничок, у которого прорезываются зубы. Но чего ради? Сказать, что ты переходишь из одного состояния в другое, назвать свою ориентацию небинарной, флюидной, собственно, и значит определить таким образом свою идентичность, то есть снова принять ограниченную позицию. Свободе можно научиться, но легко можно и разучиться, причем, чтобы потерять к ней вкус, достаточно одного поколения. Свобода — это способность создавать что-то новое на этом свете и возможность каждому человеку жить по собственному усмотрению, чувствовать себя уникальным. Ковид не только убил миллионы людей, учинил хаос на всей планете, разорил средний класс, рассорил друзей, разрушил браки, породил всплеск домашнего насилия, спровоцировал повальное ожирение, расплодил домашних животных, особенно собак, он еще и освободил нас от тяги к свободе как к высшему благу. Раз грядущие дни несут нам одни неприятности, замедлим день сегодняшний, притормозим, обуздаем табун дионисийских желаний. Превратимся в стоячую, ничем не возмутимую воду.

Для современного человека ареной всей жизни стал диван, оснащенный экраном, это его единственная защита от ужасов мира, которые проникают к нему через фильтр картинок и только укрепляют в желании не выходить из дома. Так человечество повсюду, от Лос-Анджелеса до Пекина, отбивается от происходящего. Каждый в своем флигеле, в своем доме, в своей квартире, в своем саду, в своей юрте и в своем бункере. Во все время локдауна мы были заточены в четырех стенах собственной гостиной и вынуждены перемещаться только в эфире, только с помощью глаз, физически оставаясь в тесном пространстве жилища. Пижама стала таким же «политическим предметом» (Жан-Клод Кауфман[8]), как булыжник в руке бунтаря или бюллетень в руке избирателя. Мы выдерживали осаду жестокого внешнего мира в халате и домашних тапочках. Но к нашим тапочкам приложены компьютер, айпад, смартфон, Всемирная сеть, это тапочки космические, галактические. Достаточно ли этого? Можем ли мы удовольствоваться ролью «рыбы-меча в домашней ванне» (Ален Сушон), когда единственное, что в наших силах, — это поменять в этой ванне воду?

И вот мы сняли маски, но, кажется, не выплюнули кляп. И в результате с самыми лучшими намерениями приговорили себя к экзистенциальному затвору. То, что некоторые называли санитарной тиранией, заменилось тиранией стационарной. Не шевелитесь, замрите на месте. Неудивительно, что по обе стороны Атлантики больше всего возмущались гигиеническими ограничениями люди подвижных профессий: автомобилисты, дальнобойщики, как, например, желтые жилеты во Франции в 2018 году. Появляется новый антропологический тип: человек скукоженный и гиперсетевой, которому больше не нужны ни внешний мир, ни другие люди. Современные технологии, якобы способствующие открытости, на самом деле поощряют затворничество. Вполне естественно, что людям, годами терпевшим муки городского транспорта, офисную суету, распоряжения начальства, понравилось сидеть дома и работать дистанционно. Знаменитую фразу Рембо «Подлинной жизни нет»[9] можно несколько изменить: «Подлинной жизни в жизни нет». Для тех, в ком еще сохранились исследовательский дух, тяга к людям, это двойной удар: мало того что от 18 до 20 миллионов умерло от вируса, так еще нам же и кара в виде этой бледной немочи.

Не так давно вера в разум убеждала нас, что вся природа, весь мир в нашей власти. «От закрытого мира к бесконечной вселенной», — писал в шестидесятые годы историк Александр Куаре, характеризуя переход от средневекового закрытого космоса к ренессансному — расширяющемуся. Пять веков спустя мы переживаем обратный процесс: наши знания и технические возможности кажутся бесконечными, но мы ограничиваем свое пространство порогом дома. Мы все, одиночки и семьи, забаррикадировавшись у себя в спальне или гостиной и находясь под постоянным обстрелом панической информации, видим во всем, что находится Вовне, средоточие всяческих опасностей. Но опасности подстерегают нас и Внутри: одиночество, обыденность, безысходная скука, усталость от жизни, душевные расстройства. Всё или почти стало доступным на дому: питание, развлечения, театр-кино-концерты по подписке на разных платформах, сеансы фитнеса с цифровым тренером, работа онлайн, видеоигры, временные партнеры через Тиндер, Грайндр и т. д. В принципе возможен даже safe sex на расстоянии c помощью датчиков и присосок. Все дело в этом «почти». Это почти ничего или то, без чего не обойтись?

Глава 4. Какой смысл в обыденности?

Повседневная жизнь не всегда считалась чем-то важным, за ее мнимой простотой кроется тайна. Это понятие ввела и прославила фламандская живопись XVII века. Подчеркнутое предпочтение, которое эта школа отдавала сюжетам в интерьере — женщина на кухне, мужчина, пишущий письмо, кормящая младенца мать, уснувшие солдаты, погруженная в книгу чтица, — означало решительный поворот: она выставляла на первый план бытовую сторону жизни, которой до тех пор пренебрегала как жанровая, так и религиозная или батальная живопись, в которой фигурировали сплошь святые и герои. В том, что рядовые люди отныне стали считаться достойными изображения, заключалась великая новизна (Цветан Тодоров[10]). Еще Гегель считал величайшей заслугой протестантизма то, что он заставил верующих обратиться к обычной жизни. Снаружи — хаос, внутри — мир, покой, благостные человеческие чувства. В этих картинах нет ничего незначительного — все изображенные на них вещи хороши, поскольку они существуют. Купцы, крестьяне, ремесленники, солдаты, проститутки — все представляют интерес как реальные типы. Это настоящая революция как в искусстве, так и в мышлении: возвышение обыденного и приземление возвышенного. Самые простые занятия — такие, как чистка овощей, игра на флейте, починка стульев, туалет перед зеркалом — ничуть не менее важны, чем коронация монарха или подвиги античных героев. Уважение к частной жизни — рамка, в которую вписывается любой человек со своими близкими: счастье домашнего очага, семейные радости достойны восхваления. Художник проливает свет на пеструю, разностороннюю повседневность. Обычный человек оттесняет личностей исключительных. Этот первоначальный реализм был проникнут, по выражению Фромантена, неповторимым «благоговением перед достоверностью». Он прозревал в обыденности апофеоз человека. На какое-то время снимал проклятие с материальности.

Но здоровое обаяние повседневной жизни продержалось недолго. В последующие века она стала одновременно предметом презрения и вожделения. Французский натуралистический роман с его дотошной документальной точностью намеренно cтал душераздирающим; описывая что-либо, он выносил приговор, порицая то, что выходило из-под пера, и все писатели, от Золя до Гюисманса, питали страсть к грязным деталям. В шестидесятые годы имели огромный успех работы ныне почти забытого американского скульптора Дуэйна Хансона, он делал куклы самых обычных горожан из стекловолокна и смолы и расставлял их повсюду в публичных местах; все они были неотличимы от живых людей: кассирши из супермаркета, туристы в бермудах, газонокосильщик, подвыпившие парочки. Любой прохожий мог наткнуться на улице или в парке на своего двойника и чуть ли не поздороваться с ним. Поборник гиперреализма, Дуэйн Хансон создал нечто вроде музея Гревен[11] среднего американца, символом которого могла послужить Supermarket Lady — домохозяйка в тапочках, с бигуди на голове, катящая по торговому центру тележку с покупками. Сходство моделей из этой обширной коллекции человеческих типов с оригиналами было поразительным, чтобы не сказать пугающим. Эти куклы так похожи на нас, почти от нас неотличимы. Глаза лишены всякого выражения, как у инопланетных существ. Бездонная пустота угадывается в них, в каждой позе читается безысходная тоска. У них нет имени, они могут быть кем угодно: мной, вами, вашими соседями, любыми мужчинами и женщинами. (Именно это делает музей Гревен со знаменитостями: отлитые в воске, словно вмерзшие в лед, они растворяются в музейной безликости.) Зеркальность превращается в гримасу.

Классическое христианское учение противопоставляло мирское и священное, град земной и град небесный. Сегодня эту оппозицию заменила другая: пустота и полнота, потусторонний мир утратил власть над здешним. С тех пор, как наша жизнь перешла в подчинение к календарю и дням зарплаты, она стала плоской, и весь наш путь до самого конца измеряется месяцами, неделями и платежными ведомостями. Обыденность существовала испокон веков, но наше время, отрезав себя от духовного измерения, обнажило ее, как кость. В прошлом мир был на что-то нацелен: обреченная на мимолетность жизнь мечтала о спасении души, возможном после искупления первородного греха. Смерть представлялась не концом, а дверью, открытой в неизвестность, страшную или блаженную. Начиная с эпохи Возрождения жажду вечности мало-помалу заменяет стремление к счастью. Преходящие блага, порицаемые христианскими моралистами, такими как Боссюэ или Паскаль, приобретают новую ценность, тем более что благодаря успехам медицины и сельского хозяйства срок жизни увеличивается. А поскольку со времен Французской революции основой законов вместо Бога стал человек, его повседневная жизнь получила некоторую независимость. Ее смысл не предопределен заранее. И мы вольны придумывать, что хотим — от нас и только от нас зависит, будет ли наше существование иметь какую-либо направленность[12]. Оно может быть свободной импровизацией, а может повторяться, бесконечно прокручивать одно и то же. Чередование одинаковых дней похоже на заикание. Так и рождается обыденность, болезнь времени, которое топчется на месте, как пластинка, которую заело. Все это дорого нам обходится, донимает, утомляет нас. Чем однообразнее жизнь, тем эта болезнь мучительнее. Парадоксальным образом она опустошает нас своей пустотой. Нас изматывают бесконечные повторы. Каждый день — копия вчерашнего и завтрашнего, а в результате стресс, невидимая война на истощение, состоящая из мелких помех и хлопот. «Пока живешь, — писал Сартр в „Тошноте“, — никаких приключений не бывает. Меняются декорации, люди приходят и уходят — вот и всё. Никогда никакого начала. Дни прибавляются друг к другу без всякого смысла, бесконечно и однообразно»[13].

Эта шарманка порождает особый современный прозаический вид усталости — когда устаешь не от каких-то великих подвигов, а от мельтешения одних и тех же обстоятельств. Регулярность — необходимое условие плодотворной долговременной работы, но, с другой стороны, мы теряемся в ней, как в тумане. И вот мы, можно сказать, измождены от ничегонеделанья, мы страдаем от натиска стихии, особенно жестокой из-за того, что она выглядит совершенно безобидно. Усмирение жизни — это непрекращающаяся битва. Мелкие неудобства, легкие треволнения, всяческая суета — словом, сущие пустяки, но и этого более чем достаточно. Да в придачу еще одно бремя: изволь быть самим собой[14], то есть вести себя как свободная, независимая личность. Житейская обыденность сама по себе слишком бурная, она изматывает нас своими требованиями и удручает своей монотонностью. Скука не просто скучна, она еще и страшно изнурительна. Повседневность норовит все сгладить, затушевывает контрасты, растворяет в мутном тумане любовь, страсть, гнев, надежду. Еще с XIX века в литературе сложилась традиция жаловаться на бег по кругу, однообразный и тягостный, который и раздражает, и отупляет нас. Такова картина современности. Жизнь без ярких событий не так уж безобидна: время, обычное, текущее час за часом время, забирает свою дань, незаметно нас разрушает. За жизнь приходится платить. Даже жизнь по инерции остается напряженной и безжалостной.

Эту медленную коррозию, подспудную войну с собственными нервами нам хотелось бы возвести в ранг трагедии. Ее не назовешь судьбой, это просто череда никому не интересных обстоятельств. Она порождают общую усталость, это особенное чувство, когда устаешь не оттого, что перетрудился, а от рутины. Ничего не происходит, но это ничего почти не уступает в силе агрессивному нападению и отнимает не меньше сил, чем самое захватывающее приключение. Как говорится, все в мире идет слишком быстро; лучший пример тому — цифровизация простейших услуг. Ничего не упростив, она только все усложнила, а результат не изменился. Но главное, сам мир не идет никуда, поэтому ускорение не имеет смысла. Мы, как Алиса с шахматной Королевой в Зазеркалье, вынуждены «бежать со всех ног, чтобы остаться на том же месте»[15]. Инерция наносит непоправимый вред: она подтачивает наш дух, вытягивает энергию. «Такое случается только со мной, — сказал человек, с которым ничего не случается» (Жак Превер). В повседневной жизни нет саспенса, которым привлекает нас вымысел. В ней с пугающей предсказуемостью повторяются одни и те же события, всё крутится и крутится шарманка. На вопрос: «Что нового?» — неизменно следует ответ: «Ничего особенного». Все снова и снова начинается сначала, хотя никакого начала по-настоящему не было. Это отлично выражают некоторые картины Эдварда Хоппера (1882–1967), написанные на городские темы и наполненные тревожным ожиданием: женщина смотрит на улицу из окна[16] в ожидании неизвестно чего; какие-то люди, чуть склонившись над стойкой за витриной кафе, отчаянно ждут несбыточных перемен.

Жизнь современных людей, говорил Ницше, — сплошное истощение и переутомление. Мы вечно сражаемся с призраками, то есть с мертвым временем, и истекаем кровью в этой битве; ведь требуется столько сил, чтобы поддерживать хилый огонек повседневности. Мы разбрасываемся во все стороны и только страдаем от этого, не получая никакого стоящего развлечения взамен. Вот эта вялая жизнь ползком, когда никак не можешь выпрямиться, и называется повседневностью. Многочисленные гуру предлагают нам целый арсенал эмоционального буддизма — дзен, медитация, пофигизм — в качестве костыля на нашем постылом пути. А образцом спокойствия должна служить блаженная отрешенность. И чем это, в конце концов, плохо? Да тем, что замедляет и без того медленный жизненный ход. Чтобы справиться со стрессом, нам нужен не покой, а реальное действие вовне, за пределами своего «я». Непреодолимая тяга к транквилизаторам и релаксантам вызвана самым обычным страхом перед жизнью, создающим напряженность без всякого напряжения. Расслабление — лекарство для влачащих тишайшее существование, кому любое, самое ничтожное волнение представляется штормом. Ускорение времени дает иллюзию полноты, но этот вихрь порождает пустоту, мелкая суета не пробивает житейскую броню. Странное дело: современные люди посреди своего оцепенелого существования чувствуют себя так, будто они подхвачены вихрем, который надо, забросив все дела, остановить. Обороняясь от натиска серых будней, они воздвигают плотины из медитаций, психотропных препаратов, медицинских предписаний, вместо того чтобы обратиться к бурной деятельности, сильным эмоциям. Нам нужно не благоразумие, а легкое безумство, полезно не врачевать душу, а повалять дурака. Локдаун силком окунул нас в нудную прозу быта, а вынужденное безделье поселило в нас глухое раздражение. Поль Валери сказал, что жизнь — по большей части однообразное занятие, суть которого в том, что все повторяется, все известно заранее. Однако от повторения нас укачивает, мы погружаемся в спячку, поддаемся энтропии.

В прошлом основным вопросом религии было: есть ли жизнь после смерти? Основной вопрос светского общества обратный: есть ли хоть какая-то жизнь прежде смерти? Достаточно ли мы любили, дарили, расточали, целовали? Ведь наша жизнь — не гонка на выносливость, где требуется как можно дольше продержаться, не попадая под удары, жизнь скорее определяется полнотой и добротностью наших привязанностей, эмоций, обязательств. Так не теряет ли она всякий смысл, если сводится к сидению в глухом панцире, тупому просмотру видеоигр и сериалов или маниакальным покупкам? Хотим ли мы замедлять или ускорять время, избегать опасностей или нарываться на них, в любом случае что-то должно коснуться нашей души, перевернуть ее. Чтобы остро ощутить изменение, надо бы сначала сбросить с себя дремоту одноцветных дней, проникнуться мощью обновления, но в ватном коконе это невозможно.

Глава 5. Боваризм мобильных телефонов

Если муки совести происходят, по Бодлеру, от невозможности переделать совершённое, от неисправимости преступления или ошибки, то банальность — это, напротив, невозможность что-либо совершить, пробить брешь в монотонной череде одинаковых часов. Левинас писал по поводу Обломова, что лень — это «невозможность к чему-либо приступить», и сам Обломов говорил, что слишком ленив для жизни. Где же ему было взять столько героизма, чтобы встать, столько безумного мужества, чтобы вылезти из постели навстречу новому дню, спустить ноги на пол, отбросить одеяло, войти в свой век! Нехитрый мирок повседневности не лишен обаяния для тех, кто не прочь просто плыть по течению дней: с утра до вечера, с вечера до ночи. Это отупляющий кайф, когда функционируешь в почти автоматическом режиме, и именно такой опыт, для кого страшный, для кого прекрасный, довелось пережить миллиардам жителей планеты между 2020-м и 2022-м годом.

Слово «лень» можно понимать в простом бытовом смысле — как отвращение к работе, а можно в более метафизическом — как подавленность, апатию перед «бременем бытия» (Левинас[17]). В первом случае это нежелание терять время на то, чтобы обеспечивать свою жизнь, во втором — полнейший от нее отказ, невозможность существования. Поскольку жить вообще тяжкий труд, то решение спрятаться в свой кокон — способ не чувствовать этой тяжести, рискуя при этом утратить всякое желание, всякий интерес. В этом двусмысленность наших домашних Гуантанамо: мы наслаждаемся ими, пока в какой-то момент все не оборачивается нам во вред и они не душат нас, как спрут. И тогда праздность, вечная суббота сами превращаются в гнет. В этом смысле гениальным изобретением стал появившийся в конце ХХ века мобильный телефон. Эта маленькая коробочка не только соединяет нас со всеми в любое время дня и ночи и категорически запрещает не отвечать на звонки немедленно, она еще имеет свойство устранять то, что сама же нам дает. Мобильник доставляет на дом целый мир, письма, новости, музыку — прогресс огромный и неоспоримый. Но он также делает мир излишним: зачем, раз вот он у меня на ладони. Мне не нужно больше идти в мир, мир сам ко мне приходит. Мир делается еще и бесполезным, потому что мобильник всегда будет потенциально превосходить то, что должно со мной случиться. Мобильник — вселенская агора, благодаря ему мы можем, не сходя с места, общаться с друзьями на других континентах. Мы сотни раз в день заглядываем в него, точно в электронный молитвенник, но не для того, чтобы получить совет или моральное наставление, а потому что он дает нам ощутить трепетную реальность, избавляя от необходимости прикасаться к ней. Мы сжимаем его в кармане или в ладони и твердо уверены, что мы живы и со всеми связаны.

В моем смартфоне всегда что-нибудь происходит, в нем полно интересных новостей, сюрпризов, игр, приложений, лишь он один способен придать остроту пресным будням, внести в них что-то неожиданное. Впрочем, он не столько приправа, сколько вечное развлечение. Этот дребезжащий зверек — настоящее электронное лассо, я мчусь к нему, едва он пикнет, послушно отвечаю на каждый зов. Свести все чаяния к электронному экранчику значит отказаться от жизни в пользу инструмента, которому мы передали свои желания и страсти. Он должен был оставаться простым механическим подспорьем, а вместо этого мы сами ему служим. Сколько бы мы ни устраивали сеансов дезинтоксикации, ни выключали его на целый день, ни выкладывали из кармана на время рабочих собраний, ни оставляли намеренно дома, но, обретая его вновь, испытываем радость, сравнимую с чувством влюбленных после разлуки. Мы возлагаем на него все ожидания — это какой-то повальный боваризм, безумная надежда, а вслед за ней черное разочарование. Мы бы хотели, чтобы он возвестил нам или вызвал какое-нибудь потрясающее событие. Сама возможность ежеминутно связываться с любимым человеком, где бы он ни был, делает нестерпимым ожидание, отсутствие мгновенного ответа. Почему он (она) не звонит? Списываешь всё на капризного божка технических неполадок, на севшую батарею, недоступную зону, на кражу, но жестокая правда в том, что с тобой не хотят говорить.

Скажи, скажи мне, о мобильник, что со мной приключится что-то великолепное. Удиви, порази меня — восклицают про себя миллионы фанатов, заглядывая в телефон в любое время дня и ночи, в автобусе и в метро, в самолете и в поезде, вцепляясь в него, стоит ему только пикнуть. Однако лучший из мобильников может дать лишь то, что имеет, то есть обширную систему коммуникаций; ни дружбу, ни любовь, ни судьбу он не создаст. Печально видеть всюду — в поездах, самолетах, автобусах — столько уткнувшихся в телефон рабов: они играют, смотрят сериалы, вместо того чтобы разговаривать друг с другом, любоваться видами за окном, читать книгу, которая проведет их по лабиринту истории, расширит их кругозор. Перенасыщенность экрана оборачивается пустотой. Зависимость, которую он вызывает, объясняется тем, что, ничего не проживая сам, ты получаешь всё через его посредство. Когда в твоей жизни ничего не происходит, сойдет и мнимая реальность. Но саму плоть события ему ни за что не донести. В призрачном мире он позволяет нам дрожать вдали от опасности, помогает заполнять пустоту. Но это изобилие обманчиво. Мобильник стал для огромной части человечества чем-то вроде нового органа, который, возможно, скоро будет, как протез, вмонтирован нам в ухо или в глаз. Цифровая эпоха знаменует победу развлечения над увлечением[18]. Мы потеряли контроль над собой, каждую минуту жаждем новой дозы, и этот самообман настолько же силен, насколько беден наш житейский опыт. Многие ли из нас еще могут спокойно беседовать или сидеть за столом с другом или супругой, не хватаясь лихорадочно за телефон? Он требует, чтобы мы незамедлительно отвечали на сообщения, не то случится что-то ужасное. Отвлекает нас от всего, включая себя самих, упаси бог пропустить эсэмэску или звонок. Мобильная связь придумана, чтобы людям было легче общаться друг с другом на расстоянии, но с теми, кто рядом, она общаться мешает, нить беседы то и дело обрывается, провисает. В вагоне, в автобусе, в магазине вы неминуемо сталкиваетесь с субъектами, которые громко разговаривают, бесстыдно посвящая вас в свою личную жизнь. Мужчины и женщины новейшей формации с такими вживленными протезами готовы всегда, даже вскочив с любовного ложа, выхватить из кармана телефон, словно шпагу из ножен, они вечно на страже: не упустят ни одного звонка, ни одного сообщения, ни одной горячей новости. Одержимые чувством, которое на одомашненном английском называется FOMO: fear of missing out, страх что-нибудь пропустить. Мобильник заставляет нас клевать на самый свежий соблазн, самое свежее известие, и если они валят лавиной или даже извергаются, как из жерла вулкана, это будоражит и интересует нас больше, чем личности тех, от кого они исходят.

Не исключено, что вскоре появятся специальные заведения по избавлению от зависимости, тамошние клиенты будут платить большие деньги за то, чтобы у них на много дней отнимали компьютеры и мобильные телефоны, спать в комнатах, где нет ни радио, ни телевизоров, и сохранять связь с миром только с помощью стационарного телефона, по старинке сиротливо стоящего на столике. Если захотят, они смогут по старинке читать бумажные газеты или изданные по старинке книги в картонных переплетах, а разговаривать друг с другом должны будут только живьем, глядя в глаза собеседнику. Это будут курсы лечения прошлым ради того, чтобы выносить настоящее.

Глава 6. Пещера, келья, комната

Платон, рассказывая свой миф о пещере, создал образ, который до сих пор живет в европейском сознании. Скованные люди сидят в пещере лицом к стене и не могут обернуться. Они видят только отблески зажженного где-то за их спинами, далеко в вышине огня и тени других людей, проходящих мимо по дороге. Узники принимают эти тени за единственную реальность и считают их более реальными, чем свет, благодаря которому они их видят[19]. Если кого-нибудь из них силой заставят посмотреть на свет, узнать истину, он зажмурится или даже ослепнет и захочет поскорее вернуться в пещеру, в успокоительный полумрак. Лишь самые отважные, самые дерзкие способны отвернуться от иллюзорных видений пещеры и созерцать звездное небо, луну и солнце. Но после этого они уже не смогут вернуться и жить дальше, как другие узники, разделять их заблуждения, снова привыкнуть к темноте. Для Сократа, который рассказывает этот миф Главкону, пещера означает чувственный мир, находящийся в плену обмана, а небо воплощает умопостигаемый мир Добра и Красоты. Тому, кто от созерцания божественного спустится в низменный человеческий мир, будет трудно объясняться с грубыми, закосневшими в заблуждении людьми. Сократ делает вывод, что для того, чтобы узники постепенно могли приобщаться к знаниям и созерцанию чистых Идей, они нуждаются в воспитании. Немногие избранные, сумевшие разглядеть Истину и Добро, должны вернуться к заключенным в пещере и учить их добродетели. Эти избранные существа — философы, которые возвращаются в «прежнее жилище», чтобы просвещать своих сограждан. Все человечество живет в сумраке, и лишь философия может приобщить его к свету, области подлинного Бытия.

Аллегория, послужившая основой идеализма в европейской философии, интересна нам еще и своей богатой символикой. Трудно не заметить, как перевернулся этот миф. За истекшее время мы оборудовали свои пещеры всеми атрибутами современного комфорта. Превратили мрачную темницу в надежное, благотворное для здоровья место. Теперь вместилищем подлинной реальности стала пещера, а внешний мир, чьи отражения бесконечной чередой скользят по нашим экранам, представляется сплошным варварством и насилием. Начиная с XVIII века область частной жизни стала в Европе священной, здесь современный человек формирует себя, предается радостному общению с родными и друзьями, строит собственную судьбу. Теперь мы противопоставляем не мир преходящих феноменов миру незыблемых сущностей, а публичную и частную сферы. В разные времена взаимоотношения их определялись по-разному, но само разделение остается неизменным. Чтобы жить в мире, человек должен иметь пристанище, место, где он в безопасности, где можно отдохнуть, куда можно укрыться. Иммануилу Канту, жившему в весьма неспокойные времена, принадлежит трагическое высказывание: «Дом, домашний очаг — это единственная защита от ужаса небытия, тьмы и неизвестности: в домашних стенах хранится все, что человечество терпеливо накопило за многие века <…> Людская свобода расцветает в прочности и замкнутости, а не в открытости и беспредельности. Пребывая у себя дома, мы познаем неспешность жизни и радость неподвижного созерцания <…> Человек по сути своей домашнее существо, а бесприютный революционер, у которого нет ни кола ни двора и для которого нет ни божеского, ни человеческого закона, являет собой средоточие скитальчества и смуты»[20].

В каком-то смысле Платон за много веков до нашего времени обрисовал современное жилище: пещера плюс электричество и социальные сети. А в промежутке между Древней Грецией и XXI веком на заре христианства образовался еще один человеческий тип — монах в своей келье. Чего хочет человек, удалившийся от мира, как описанный Шатобрианом аббат Рансе[21], добровольно затворившийся в обители Ла-Трапп[22], как не доказать существование внутри монашеского ордена еще одного, личного? Монашество, начало которому положила буддийская школа Тхеравада двадцать пять веков тому назад, приняло особый характер в средневековой Европе. Монастырский устав, разработанный святым Бенедиктом в VI веке, с его строгим режимом дня, в котором много часов отводится на медитацию и молитву, — прообраз нашего нынешнего мирского времяпрепровождения. Монахи и монахини отказываются от всех статей гражданского состояния, у них остается только имя; кроме того, они, так же как мы, повинуются загадочной и мощной силе под названием повседневность, — силе, которая может привести их к Богу или отвратить от Него. Вероятно, именно тут, в глухой тени монастырей, Европа пристрастилась к доскональному расписанию суток по часам и минутам. Уходя в затвор, люди стремятся не столько к лишениям, сколько к регулярному, строго хронометрированному существованию; вручить себя Богу значит подчиниться строгому распорядку, освобождающему нас от неотвязной заботы о том, чем занять время. «Идеальная жизнь монахов» (Николя Диа[23]) заключается в ежедневном воспроизведении одного и того же, в равновесии между молитвой, безмолвием, словом и работой. Верность Господу — это, прежде всего, верность установленным часам встреч с Ним. В этом основное предназначение колоколов: они отмечают время, сообразуясь с правилами и особым языком, по-разному в полдень и полночь, возвещая радостные или горестные события. Колокол — музыкальный вестник, он распространяет информацию, отмеряет время — как работы, так и отдыха, служит ориентиром заплутавшему в ненастье путнику[24]. Есть два способа удаляться от мира: светскому человеку достаточно короткого перерыва для размышлений и медитации; для монаха же затвор — это вся жизнь, в которую вкрапляются часы полевых работ, посещения больных или умирающих.

Протестанты молитву заменили работой, работа для них имеет почти религиозный смысл, и они осуждают монахов за то, что те живут паразитами, жиреют за счет верующих и погрязли в разврате. Бог всюду, говорил Эразм, весь христианский мир — единый монастырь, а «все люди — каноники и братья одного ордена»[25]. Можно сказать, что монах в некотором роде живет в состоянии постоянной перегрузки, и уж точно неумолимый календарь не дает ему передохнуть. Как и каждый из нас, когда ослабевает пыл, он вынужден «нести свою ношу» (Владимир Янкелевич), тянуть урочную лямку будней. Пока его одушевляет вера, он дорожит каждым часом, который может посвятить служению Богу и спасению души. Но иногда в сердце монахов проникает опасный яд — акедия (греческое слово, значение которого безразличие или тоска); этот страшный недуг отвращает аскетов от Господа, погружает их в уныние. Когда человек, который посвятил свою жизнь благочестию и молитве, внезапно устает молиться и охладевает к спасению, Церковь бессильна перед такой губительной усталостью. «Овладев душой инока, это чувство порождает в нем ненависть к обители, отвращение к келье, презрение к живущим рядом или в отдалении братьям, которых он теперь считает тупыми и ничтожными. Оно делает его безвольным, отбивает охоту к келейным занятиям, к прилежному чтению и гонит из кельи прочь. В итоге он решает, что, оставаясь здесь, не достигнет спасения и что ему следует как можно скорее выйти из затвора, иначе он погибнет»[26]. Казалось бы, в монастырских стенах должно царить усердие и благоговение, однако скука все расстраивает, смутная хмарь заползает в обитель радости, отравляет всё, язвит сердца, гасит порывы, подменяет вечное преходящим.

Вот почему возникает необходимость занимать монаха круглые сутки, предписывать строгий график его уму, загружать его разными делами, столь же обязательными, сколь и бесполезными, чтобы помешать лукавому заразить его малодушием. Инок, аскет, отшельник — первые жертвы обыденности. Ее действие, как и в нашем случае, проявляется в двух внешне противоположных друг другу феноменах: колоссальной усталости и уравновешивающей ее деловитости — лихорадочной жажде ритуалов (коленопреклонений, богослужений, песнопений). А поскольку жизнь монаха посвящена непрерывному взыванию к Отсутствующему, а это божество не отзывается, он особенно уязвим для праздности, особенно чувствителен к ядовитой атмосфере долгого принудительного общежития. Брат, испуганный тем, что его прямая связь с Богом прервана, ощущает внутри себя пустоту. Отметим, что монашеский аскетизм стал лозунгом новейшего капитализма, достаточно взглянуть, к примеру, на Стива Джобса, который фотографируется в своем калифорнийском доме сидящим на полу с чашкой чая в руке посреди огромной пустой комнаты, вся обстановка которой — лампа и проигрыватель — свидетельство нарочитого минимализма[27]. Все служащие компании «Эппл» должны были в то время соблюдать во всем строжайшую умеренность и носить униформу. Монастырь, где жизнь всецело подчинена жестким правилам, стал прообразом завода, конторы, школы, больницы, тюрьмы, матрицей наших учреждений.

Что такое «внутренний человек»? Это метафора. Кто погружается в себя, чтобы познать свою суть, находит лишь некую полость. Блаженный Августин первым в христианском мире описал это внутреннее пространство как подлежащее отчуждению: внутри земного человека лишь потемки и неопределенность — пространство, ключом от которого владеет высшая сила. «Я» не принадлежит мне самому, потому что в глубине моего существа живет некая абсолютная инаковость, божественное первоначало, которому следует уступить место, отстранившись от всех земных дел. Искать внутреннего человека значит искать встречу с Богом, который есть «жизнь жизни моей»[28], с Богом в душе. «Я» остается иллюзией, пока душа не обратится к Всевышнему, — позднее это подтвердят Майстер Экхарт, Паскаль, Франциск Сальский. А через тысячу лет формулировку изменит Руссо: «Нет ничего, более несхожего со мною, чем я сам», — но причину этого несходства увидит не в величии Божием, а в жестокости света, злостной клевете. Между Августином, говорившим о внутреннем пространстве как о наибольшем расстоянии между собой и собой, и Руссо, говорившим о личном как о вытеснении своего «я» кем-то чужим, прошло тринадцать веков, Европа за это время изрядно секуляризировалась. Была реабилитирована земная жизнь. Но внутри у нас каждый раз живет некий Другой: в случае Августина это Господь Бог, священный оккупант глубин души, а в случае Руссо — глумящиеся люди. Еще позднее психология, фрейдизм, литература c разных сторон изучали камеру обскуру нашего сознания, эту шкатулку с секретом, в которой то пусто, то полным-полно семейных портретов и ключ от которой безнадежно потерян. Гордиться богатым внутренним миром — привилегия узников ГУЛАГа или нацистских концлагерей, которые были способны, живя в этом аду, читать своим товарищам стихи наизусть. Размышлять, молиться, вспоминать всегда значит говорить с каким-нибудь далеким собеседником, без которого наша душа — пустой склеп.

Дом — то самое место, где можно сосредоточиться: антитезы «небо и земля», «высокое и низкое» заменила другая: «свой дом и внешний мир». Любое публичное действие зарождается в этой исходной ячейке — в комнате, квартире или доме. Однако убежать от мира и отстраниться от него — не одно и то же. Запереться в четырех стенах не значит покинуть внешний мир, это значит временно от него отрешиться, чтобы потом вернуться обогащенным. Если же дом становится казематом, он не оставляет возможности увлекательного поединка с реальностью, из жилища превращается в бункер или крепость.

Глава 7. Домашние радости

Личная жизнь — тоже сравнительно недавнее изобретение, это понятие появилось в конце XVIII века в среде выходящей на историческую сцену буржуазии и связано с тем, что брак стал сплетаться с любовью. Долгое время во Франции и во всей Европе как у богатых, так и у неимущих, как в городе, так и в деревне жилье было общим для всех. Никто не принадлежал себе, и сама мысль об отдельной жизни, скрытой от глаз других людей, представлялась нелепой (это и до сих пор так в традиционалистских обществах, например в Индии, где каждый человек — собственность своей касты, семьи, деревни). В бедных домах родители и дети спали вместе, часто в одной постели, супругам негде было уединиться. Но и у знати, включая королевскую особу, по крайней мере во Франции, условия в этом плане, по нынешним критериям, были не лучше: все жизненные функции, включая физиологические отправления, выполнялись прилюдно; достаточно вспомнить вошедшее в обиход в эпоху Возрождения «кресло с отверстием», которое для многих стало знаком отличия и пренебрежительного отношения к окружающим (у Сен-Симона есть знаменитое описание того, как герцог Вандомский, великий полководец, с самого утра усаживался на этот «не слишком королевский трон», без малейшего смущения принимал придворных и родственников, справляя нужду и приказывая опустошать наполнившееся судно у всех на виду и под носом). Опочивальня Людовика XIV, как рассказывает женщина-историк Мишель Перро, была неким космическим пространством, воплощением вселенной, пульсирующим сердцем монархии, а стало быть, всей нации, и одновременно — театральной сценой. При пробуждении и при отходе ко сну придворные толпились у изголовья королевской постели, чтобы увидеть монарха и произнести ритуальные, предписанные строгим этикетом слова[29]. Посетители кланялись его ложу, даже когда оно было пусто, как крестятся в церкви перед алтарем. (Возвращаясь в наше время, можно привести рассказ Клемана Россе о том, что обожатели Лакана являлись на его семинар на улице Ульм, даже когда его самого там не было, чтобы выразить почтение Учителю и его духу.) Целая свита слуг, в основном мужского пола, доставляла его ночные рубашки, камзолы, штаны и башмаки, осмотренные «главным камергером». Слово «спальня» появилось только в конце XVIII века. Монарх всегда, за исключением времени, когда он посещает любовниц или законную супругу, — собственность своего двора, так как в его персоне совмещаются мистическое и физическое тело, вечность королевской власти и ее преходящее воплощение. «Монарху не хватает лишь одного — радостей частной жизни»[30], — тонко заметил Лабрюйер.

Частная жизнь cуществует в латентном виде по меньшей мере со времен Возрождения, сопутствуя процессу цивилизации (по Норберту Элиасу), и проявляется сначала в виде стыдливости — не плеваться, не испражняться, не совокупляться прилюдно — и обычая проделывать скрытно то, что раньше делалось публично. Эта потребность в потаенности личного появляется и у всей нации, по мере того как в обществе, где нарастает культ индивидуальности, вынужденные условия коллективной жизни становятся тягостными. Свобода Нового времени стремится выбиться из матрицы стада, социального положения, предопределенной происхождением судьбы. Чтобы отгородить супругов от неприятной скученности общежития (которая до сих пор сохраняется в пансионах, казармах или каких-нибудь горных приютах), постепенно появляются кровати с занавесками, — Пьер-Жакез Хелиас[31] уже во второй половине ХХ века назовет их «спальными сейфами». Так возникает своего рода личное пространство, но не у бедняков, продолжающих спать в общих комнатах, где неминуемы всяческие издевательства, изнасилования и инцест. Самые неимущие спят прямо на полу, на соломенных тюфяках, кишащих насекомыми, иногда на матрасах; те, кто побогаче, могут обзавестись высокой кроватью, на которую надо взбираться с приставной ступеньки, и уж совсем роскошь — кровать с балдахином. Спальня, особенно супружеская, место отдыха и интимных ласк, мало-помалу становится чем-то неприкосновенным, и люди, не принадлежащие к семейному кругу, входят туда на цыпочках и только спросив позволения.

Ну а понятие комфорта появляется в Англии на исходе XVIII века. Замки феодалов были громоздкими и холодными, лачуги вилланов убогими и грязными. Философ-утилитарист Джереми Бентам (1748–1832), рассуждавший о благах и горестях, как и Джон Локк (1632–1704), либеральный мыслитель и защитник частной собственности, ставили благоустройство выше пышной роскоши неотесанных аристократов. На первый план выходят бытовые ценности, такие как проветренные помещения, удобные ложа и сидения, чистые отхожие места, хорошее отопление. Благодаря материально-техническому прогрессу вкупе с архитектурными и декоративными изысками земная юдоль слез превращалась в долину роз. В стремлении смягчить условия существования проявлялось желание сделать счастье новым, естественным состоянием человека, так чтобы прекрасное земное отечество заменило ему предполагаемое отечество небесное. Удовольствие перестает считаться смертельным грехом, от которого надо шарахаться в ужасе, и превращается в дар, который следует благожелательно принимать и который является признаком человеческой природы. Выяснилось, что приятное и радостное могут сопутствовать благочестию. Тело больше не рассматривается как недолговечная и обременительная оболочка души, оно восстановлено в правах; тело — наш единственный челн в земных странствиях, наш друг, его нужно беречь, ухаживать за ним по всем правилам гигиены и медицины. Для его ублажения придумывают кресла с обивкой и толстые матрасы, согласуют изгибы мебели с его формами, чтобы нежно их обнимать. В дело идет все, что позволяет мягко сидеть и удобно лежать. Домашний внутренний мир так изукрашивают, что в нем живется лучше, чем во внешнем.

Спальня, еще не ставшая местом затвора, — отвоеванное, надежное личное укрытие. К примеру, беженец не имеет крыши над головой, его где-то приютили, он зависит от милостей чужого общества, то есть от настроения хозяев. Еще и теперь в некоторых крупных городах владеть собственным чуланчиком или даже шкафом — нереальное дело. Жилое пространство сжимается, как шагреневая кожа, и цена квадратного метра в Лондоне, Нью-Йорке или Париже — серьезный политический вопрос. Демократизация жилых помещений стала важной задачей начиная с XIX века, когда встал вопрос о том, чтобы побороть алкоголизм среди рабочих и предоставить им здоровые, гигиеничные условия жизни. Переводя разговор в семейную плоскость, можно посмотреть на ребенка: пока он мал, его бранят и отсылают спать к себе, а он хочет оставаться «с большими», но отыграется, когда станет подростком и будет требовать уважения к личному пространству, которое готов отставать, как крепость. Нельзя без стука входить в его комнатушку, она — часть его самого, вторгнуться туда без спроса значит совершить надругательство, едва ли не насилие. Спальня — убежище, где можно расслабиться, поразмышлять, набраться сил жить дальше, можно обдумывать планы, тайно предаваться любви. Однако это пространство, так высоко ценимое художниками и писателями — Марсель Пруст сочинял по ночам, исписывая листок за листком в комнате, обитой пробкой, чтобы ему не мешал шум, — также и место заточения. Здесь, за закрытыми дверями, упиваются друг другом любовники, нежатся на супружеском ложе супруги, на этом ложе мы появляемся на свет, на нем же — его покидаем. Сидеть взаперти вынуждены больные, старики, калеки, не говоря уже о заключенных. Право на отдельную комнату долго отстаивали женщины. Знаменитая книга-манифест Вирджинии Вулф так и называлась — «Своя комната»: «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната»[32]. В этом памфлете, полном едкой иронии, она напоминает: чтобы не зависеть от мужчин, женщины должны, в первую очередь, добиться экономической независимости от них (это чрезвычайно заботило еще Джейн Остин).

Первым о необходимости уединенного уголка для размышлений и работы заговорил Монтень. «Нужно приберечь для себя какую-нибудь клетушку, которая была бы целиком наша, всегда к нашим услугам, где мы располагали бы полной свободой, где было бы главное наше прибежище, где мы могли бы уединяться»[33]. Испокон веку мужчина, завоеватель, действовал во внешнем мире, а женщина была прикована к дому, обречена заниматься лишь хозяйством и воспитанием детей, таково и ныне ее положение чуть ли не в большинстве современных стран. Гениальное произведение Вирджинии Вулф, само название которого звучит как девиз, перевернуло всё — превратило место заточения в место освобождения: своя комната, помимо супружеской спальни, — это первый шаг к свободе, к независимости от мужа, в это отдельное пространство ни он, ни дети не имеют права заходить без особого разрешения. Здесь может уединяться женщина-писатель или женщина-художник, чтобы затем просиять публично. Кто желает творить в одиночестве, тот нуждается в башне из слоновой кости. И это желанное уединение взамен навязанного общения. Ремесло писателя, художника, любого, кто занимается творческим трудом, прежде всего, связано с добровольной изоляцией, дающей возможность думать и работать, даже если потом ему выпадает в награду признание публики.

Глава 8. Горечь и сладость жизни взаперти

Словом, свой дом — большое счастье: социальные барьеры неприступны и отчужденность — норма, он остается единственным местом, где живы тепло и нежность, объятия и ласковые слова. Но это место двусмысленное, как у Бодлера: с одной стороны, восточные чертоги, дворец с кисейными занавесками, где «душа окунается в лень», в сладострастный сон, а с другой — дрянная меблирашка, где «веет прогорклым отчаянием»[34] и куда заявляется судебный пристав требовать платы за жилье под страхом выселения. Комната может оказаться как преддверием независимой жизни, так и тесной, удушливой конурой. Для начинающих взрослеть молодых людей переезд из родительского дома в студию или совместно со сверстниками снятую квартиру означает признание их права на свободу. Они хотят иметь свой угол, вне семейного очага, место, где они будут сами себе хозяева. В 20 лет свой ключ, своя кровать, свой шкаф, свой стол и туалет — роскошь, даже если столовую и кухню приходится делить с другими. Это пространство минимальной свободы: свободы быть наедине с собой, развесить на стенах все, что тебе мило, обзавестись книгами, компьютером, холодильником, постерами, гардеробом с кучей одежек, уходить и приходить, когда захочешь. Дом обладает гравитационным полем, ты обживаешься в нем, расставляешь и раскладываешь вещи, намереваясь обустроить настоящее и подготовить будущее. Но от благоденствия до заточения — один шаг: братья, мужья или врачи часто запирали в комнате непокорных сестер и жен[35]. Территория личной жизни — чудесное завоевание, которое, однако, может обернуться против счастливчиков.

Жилищем может быть что угодно: раковина или крепость, шалаш (символ лесной идиллии), палатка, погреб, хижина, иглу и даже целая деревня или лагерь экоактивистов. А также бомбоубежище, подвал, канализация, метро — все это из лексикона Второй мировой и холодной войны, воскрешенного военными действиями России в Украине и движением выживальщиков в Америке и Европе. Жилище — прежде всего, некое геометрически ограниченное пространство, в противоположность внешней безграничности. Вот Руссо, открывший для себя остров Сен-Пьер на Бильском озере в Швейцарии, укрытие в укрытии, где наслаждался «счастьем человека, любящего уединение», бежал туда от людей, от «недругов» и мечтал, чтобы этот приют сделали ему вечной тюрьмой и заточили там на всю жизнь. Лежа на дне лодки, которая скользит по озеру, он наполнялся радостным чувством того, что существует, «счастьем совершенным и полным, не оставляющим в душе никакой пустоты»[36]. Вот Флобер, рассуждая о призвании и чуть ли не священном долге писателя, говорит в одном из своих писем: «Надо закрыть окна и двери, свернуться клубком, как еж, разжечь в камине яркий огонь (потому что на дворе холодно), вызвать в сердце какую-нибудь великую идею»[37]. А вот Башляр представляет себе идеальный домик на берегу речки: «Мне также нужно было узкое окно, ведь чем меньше окно, тем дальше видит этот глаз дома, тем более он зорок» («Право на грезу»)[38]. Сегодня закрыться у себя дома означает еще и развернуться на манер радара, который ловит передачи со всего земного шара, для этого достаточно двух рук на клавиатуре, телевизионного пульта и смартфона. Наш образ жизни — общение онлайн с помощью цифровых кодов. Забавно, раньше в школе нас заставляли в наказание решать после уроков столбики цифр-примеров. Теперь такие столбики связывают нас с миром. С тех пор как появилась эта виртуальная агора, можно беседовать со всеми, не вставая с места. Каждый из нас — актер и зритель вселенского театра на дому. Аристотель различал vita active и vita contemplativa[39]. Для современности понадобился бы третий термин — vita virtualis[40], жизнь, превращающая дом, квартиру в микрокосм, который поглощает макрокосм и делает его ненужным, в единое хранилище всех сокровищ. Сидя в теплой пещере, укрытые от ненастья мы смотрим на образы, приходящие издалека, но видим не отблески идей, а мельканье случайных теней.

Въехать в новую квартиру значит, прежде всего, наложить на нее отпечаток, внести что-то свое, расколдовать ее, прежде безликую, изгнать духи предыдущих владельцев. Привидения, как мы знаем из готических романов, водятся в каждом доме, и, чтобы сделать его полностью своим, надо развеять чары. Этот обряд приручения необходим даже для совершенно одинаковых, неотличимых друг от друга гостиничных номеров. Любое жилье обладает своей атмосферой, которая или притягивает, или отталкивает. А дальше предстоит нелегкая задача «раскутаться», как сказал Андре Жид применительно к Монтеню. Однако завоевание того или иного помещения может обернуться проклятием. Это напоминает историю знаменитого феминистского лозунга шестидесятых годов: «Мое тело принадлежит мне». Всё верно, ничего не возразишь. Но, если мое тело принадлежит только мне, если никому больше оно не нужно, никто не хочет рассмотреть его, похвалить, разделить со мной эту эксклюзивную собственность, она становится мне в тягость. Анни Эрно, рассказывая, как однажды в большом парижском универмаге ее, 43-летнюю женщину, пытался обокрасть карманник, в чьей небрежной наглости ей даже померещилось какое-то обаяние, призналась, что больше всего почувствовала себя униженной не от самой кражи, а от другого: «…столько мастерства, ловкости, вожделения — и всё ради моей сумочки, а не меня самой»[41]. «Мой дом!» — но если я в нем один, если в нем нет ни гостей, ни друзей, ни детей, выходит, в этих четырех стенах нет ничего, кроме моего сиротства. Святилище превращается в узилище. Я на каждом шагу натыкаюсь на самого себя. Когда во время пандемии нас приговорили оставаться внутри своих домов, это было ужасно мучительно, особенно для стариков и для запертых на карантине. Без внешней жизни нет и внутренней, само понятие «внутри» теряет смысл, становится чем-то плоским, не имеющим объема и изнанки. Если прерывается постоянное снование туда и обратно, наружу и внутрь, то пересыхают каналы, по которым в нас проникал ток живого человеческого общения, чудесного удивления. Физическое заточение оказалось, прежде всего, заточением моральным.

В последние годы американские студенческие кампусы, средоточие всех модных патологий, породили явление, которое можно назвать своеобразным буллингом. Женщины или представители разных меньшинств испытывают потребность общаться друг с другом только в зонах безопасности, в «safe spaces»[42], закрытых для посторонних. Никаких вылазок, никакого расширения кругозора, отныне надлежит заботиться лишь о самозащите. Малейший намек на пережитые травмы, на имевшие место в прошлом рабство, эксплуатацию, мачизм повергает хрупкие молодые души в отчаяние. Их надо нежить в тепле, не дай бог, простудятся на свежем воздухе! Точно так же общинная замкнутость, на которую политики делают электоральную ставку, способствует тому, чтобы люди общались только с членами своего клана, своей конфессии, своей этнической группы, избегая таким образом всякой возможности столкнуться с чужими нравами и обычаями. Cхожим образом «безмятежные города»[43], за которые ратуют многие мэры в Европе, рискуют превратиться из крупных агломераций в некрополи, стерильные пространства: чтобы быть привлекательным, большой город должен быть трепетным, оживленным. Комната или дом могут служить легкими, если сообщаются с наружным воздухом, только тогда они могут расширяться и обеспечивать кровообращение. Если двери и окна задраены, легкие дышат спертым воздухом и атрофируются. Так и появляются патологии, какие мы видим сейчас у тех украинцев, кого называют «люди-кусты», — они корнями вросли в свое жилье и даже посреди войны отказываются его покидать. Надо бы приучать себя так сказать, к «метафизике приоткрытости» (Гастон Башляр) — она всегда подразумевает возможность какой-то другой жизни, какой-то благотворной случайности. Жить — значит постоянно жить на пороге, на паперти, так что всегда есть возможность уйти и вернуться. Дом, квартира расширяют наше внутреннее «я», когда сообщаются с окрестностью: кварталом, улицей, деревней. Тогда они как околица, как око или ухо открыты тому, что находится вне их самих, открыты новым поворотам судьбы. Образ «комнаты-мира» (Эмманюэль Кочча) — скорее всего, утопия, обман: ни один, даже самый роскошный дом не может стать планетой, не может ее заменить по той простой причине, что там нет других людей[44]. И наоборот, мы знаем, что, по выражению Сюпервьеля (он сказал это об аргентинской пампе), «когда пространства слишком много, мы задыхаемся еще сильнее, чем если бы его было мало». Степные или океанские просторы, смыкающиеся с «недвижным горизонтом», тоже могут стать тюрьмой. Безграничная ширь угнетает так же, как узкий застенок. В России узники заключены в бесконечное пространство, ГУЛАГ страшен огромной протяженностью не меньше, чем жестокостью тюремщиков.

Ну а призыв вернуться в сельскую идиллию — общее место в литературе, начиная с XVIII века, с тех пор как Руссо уполномочил Природу исправить вред, причиненный культурой. Вспомним хотя бы, как Бувар, получив скромное наследство, воскликнул: «Мы удалимся в деревню!», — и они с Пекюше перебрали все провинции в поисках, где бы обосноваться, пока не остановились на Нормандии. Там друзья заделались земледельцами, столь же старательными, сколь некомпетентными[45]. В тоталитарных режимах — Мао Цзедуна или красных кхмеров — ссылка на сельскохозяйственные работы была ужасным наказанием, так перевоспитывали людей, не желавших наслаждаться коммунистическим раем. Природа, призванная морально возрождать нового человека, самых хрупких убивает. У нас, в демократических странах, уход в зеленые кущи не столь радикален: это скорее шаг в сторону, подальше от мегаполисов, — мягкая альтернатива, не требующая ниспровержения установившегося порядка вещей. Этакий затвор вовне. Люди вырываются из шумных городов, погружаются в спокойную жизнь, в охотку занимаются садом-огородом, выгораживают для себя убежище на черный день. Но сад — это кокон со свежим воздухом, который заточает вас, как и любой другой, и к тому же может наскучить. Еще в 1880 году Жорис-Карл Гюисманс развеял миф об идиллической загородной жизни в романе «У пристани»: супруги-парижане, утомленные городской жизнью, нашли пристанище в поместье в местечке Бри, по соседству с кузенами-крестьянами. Но деревенская жизнь оказывается неприглядной: то льют дожди, то клещи донимают, а соседи — ушлые мерзавцы. В городских домах тоже бывают садики-огородики, внутренние, растут себе под лампами дневного света фасоль да редиска в гостиной, фруктовые деревца на террасе, — целое карманное агрохозяйство. Свой дом — империя, которая аннексирует и бесцеремонно поглощает все, что вовне. Это напоминает башни из фантастических романов, где на разных этажах размещены все ландшафты мира: саванна, пустыня, джунгли, леса, — все простирается не вширь, а ввысь.

Глава 9. Царство сна. Гипнос и Танатос

Колыбель и могила, уютное гнездо забвения и покоя, обитель всех начинаний и всех отрешений, постель — то место, где по необходимости временно прекращаются дневные труды, отменяются нормы приличия. Сон, как и смерть, уравнивает все сословия: спят как король, так и нищий, только для первого сон — величественный отдых, для второго — забвение тягостной жизни. «Спать, только спать — вот единственное мое желание. Мерзкое и недостойное, но искреннее» (Бодлер)[46]. Сон — это регулярный провал в бездну, малая смерть, которая, в отличие от большой, не пожирает нас, а восстанавливает. Мы плотно закутываемся в сон, как в другую кожу, и ищем в нем блаженного отдохновения. «Проводя в постели половину своей жизни, мы забываем несчастья, которые приключились с нами в течение другой половины», — говорил в конце XVIII века Ксавье де Местр. В то время еще существовал обычай укладывать случайных гостей на семейное ложе. А в 1976 году фотограф Софи Каль предлагала друзьям и незнакомым людям поспать в ее постели, чтобы их там фотографировать. Ложе снова становится жизненным пространством, где можно сообща с другими затевать что-нибудь особенное. Кровать, предмет интимного назначения, может выполнять социальную функцию, превратившись в место, где принимают гостей, завтракают, обедают и ужинают, она способна заменить стол, стул и кафедру. Помнится, Джон Леннон и Йоко Оно 25 марта 1969 года, протестуя против войны во Вьетнаме, принимали журналистов со всего мира и заявляли о своей пацифистской позиции в амстердамском отеле «Хилтон», сидя в постели. Постель была для них символом согласия, пьедесталом, трибуной. Cпать с кем-нибудь в одной постели — это больше, чем заниматься любовью, это прелюдия к полному взаимному доверию, полному слиянию.

Постель предназначена для отдыха, но нас все время настигает там то бессонница, то гиперсонливость. С годами первая образует жизненный фон, к которому приходится приспосабливаться. В крайних формах бессонница становится тотальным состоянием, без права на передышку, в котором сменяются две фазы: паника и новое воодушевление. Сон нейдет к нам, когда мы его ищем, и настигает, парализует нас, когда нужно бодрствовать. В предрассветные часы ночь удручает нас, как не подлежащий обжалованию приговор. Малейшая неприятность непомерно разрастается в сознании, мы чувствуем себя беспомощными, раздавленными грудой непосильных задач. Лежащий человек безоружен, ночь отдает его на растерзание стихиям страха и ужаса. Это уязвимое положение. А поскольку спим мы почти нагими, то, когда нас застают в таком виде, мы особенно слабы. Мы словно прикованы к своему злосчастному ложу. Бывает, однако, и бессонница от избытка энергии, когда тебя так распирает, что не до сна. Вскакиваешь не то чтобы посвежевшим, но жаждущим действовать. Бессонница — это невозможность забыться, расслабиться, когда ты устал, даже изнеможен. Тебе безумно хочется спать, нет сил, ты измотан и знаешь, что завтра тоже будет трудный день, но, сколько не ворочайся, не ищи удобную позу, заснуть не получается. В голове часами крутится одна и та же фраза или мысль. С парадоксальной бдительностью поджидаешь, когда же бдение сменится сном, и от этого становится только хуже. Ты сам себе становишься помехой.

Мучение кончается лишь с наступлением дня, когда сквозь щели в ставнях пробивается свет, когда вдруг слышишь бой башенных часов, гудок автомобиля, когда твое жилище встряхивается, точно зверек после спячки, дом оживает мышиной возней, всплеском птичьих крыл. Свет, по-зимнему бледный или по-летнему ликующий, является союзником и вызволяет безвольно лежащих из плена жаркой постели. Долгожданное избавление для того, кто, как ему казалось, был на краю бездны, но все же остался живым и невредимым. Откроешь глаза и припомнишь совет Сенеки: когда проснешься, возблагодари богов за то, что позволили нам покуда оставаться в этом мире. Встав, отвоевываешь равновесие у страха. Достаточно подняться, чтобы к тебе вернулись силы. Мы оживаем после каменной оцепенелости. Проходит злость, утихают терзания. Работа прогоняет усталость. Бессонница может быть и полезной: во время этих холостых часов, бывает, отшлифуется фраза, подыщутся хлесткие ответы кому-то, кто вас унизил, пылкие слова тому, от кого вы без ума, найдется решение какой-нибудь проблемы. А иногда и вовсе свершится чудо: в ночной тишине вдруг осенит вас идея, вдруг что-то важное родится во взбудораженном мозгу, вдруг просияет единственно верное слово. Но это редкая благодать, прах и пепел, побочный продукт мятущегося разума. Чаще подобные творческие озарения бессонного ума оказываются такими же пустышками, как всплески псевдогениальности под действием наркотиков или миражей виртуального мира: сознание не расширяется, а распухает, и это вздутие лопается, как мыльный пузырь на солнце. Мы знаем еще от древних, что сон — не какой-то забавный фокус, а свидетельство полноценного существования; знаем, что толкование сновидений восходит к старой, как мир, магической традиции. Самое неприятное, что может случиться с жалующимся на бессонницу, это обнаружить, что в итоге он отлично выспался и больше спать не хочет. Бывает и такое временами повторяющееся чудо детства, когда мы падаем как подкошенные в постель и вырубаемся на несколько оборотов часовой стрелки. Изобретение теплого одеяла в средневековой Северной Европе и пружинного матраса в Англии в 1826 году, как и татами и футона в Азии, — одна из тех невидимых революций, что изменяют ход истории. Украинцы придумали спать на ульях, считая, что пчелиный гул способствует спокойному долгому сну (Андрей Курков).

Довольствоваться теми часами, когда мы спим по-настоящему, должно быть первым и главным домашним искусством. Бывает сон, восстанавливающий силы, который с возрастом сокращается, а бывает сон-убежище, сон-бездна, который не дает отдыха. Если верить историкам медицины, пунктирный сон — вовсе не симптом какого-нибудь новомодного расстройства; в старину он считался нормой[47]. Когда-то в городах вроде Лондона в три часа ночи жизнь уже била ключом. А есть такие люди, которые всю жизнь спят, а живут только во сне, как будто он и есть реальность, постель для них — предвосхищение савана. Таков сюжет романа Жоржа Перека «Человек, который спит» (1967). Это фрагментарный монолог студента, которого привязывает к жизни лишь сон, полная отрешенность, без прошлого и будущего, и редкие ночные прогулки по Парижу. «Ты сидишь, и тебе хочется только ждать, ждать лишь того момента, когда ждать будет уже нечего»[48]. Растворяется представление о времени, стирается граница между ночью и днем, отмирает общение с себе подобными. Спать ради сна значит приобщаться к абсолютной пустоте. А просыпаясь, возвращаешься в мир, сплетаешь заново тысячи ниточек, которые нас с ним связывают. Главное — встать с нужной ноги, почать новый день с хорошим настроением и аппетитом. Нам необходимы здоровый сон и восстановительная сиеста, чтобы делать перерывы в вечной занятости и перезаряжать мозги.

Куда переносятся спящие ночью? В свои сны: бегут, карабкаются, трахаются, убивают. Как знать, не кроются ли под закрытыми веками кровавые картинки, непристойные желания? Верить ли предсказаниям снов или не обращать на них внимания? Тоталитарные государства всегда хотели управлять снами граждан, — об этом замечательная книга Исмаила Кадаре «Дворец сновидений». В Империи существует тайное учреждение, которое собирает и сортирует сновидения подданных, чтобы найти главные, вещие сны, позволяющие разгадывать будущее, предотвращать государственные перевороты, войны и измены. Кошмар — дурное предзнаменование или, наоборот, защита от зла? Как отыскать в этом «море ужаса» важные знаки? Эта жажда читать и контролировать сны так велика, что наверняка ближайшей целью GAFAM[49] cтанет создание онирических облаков, чтобы надежнее держать нас в узде. В жизни влюбленных погружение в сон — уловка, с помощью которой можно обмануть бдительность партнера. Ревнивый любовник, глядя на спящую подругу, чувствует, что она от него ускользает: Альбертина у Пруста (в «Пленнице») многолика, и, возможно, сейчас, тогда как лицо ее так безмятежно, она изменяет повествователю с женщиной. Пленница — на самом деле беглянка, которая старается не дать тюремщику полностью себя подчинить. «Я чувствовал, что прикасаюсь только к ненарушенной оболочке некоего существа, изнутри простирающегося в бесконечность». Он осыпает ее подарками, покупает ей дорогие наряды, чтобы еще крепче связать этими драгоценными шелками. Но ревность гложет его, не стихает. Кажется, что спящая во власти смотрящего, но это ложная покорность, чреватая скорым побегом. «Обхватив ее взглядом и руками, я чувствовал, будто она вся целиком моя; когда она не спала, этого чувства у меня не было»[50]. На лице погруженной в сон словно читались запретные вожделения, опасные желания. И он опасался не зря: однажды утром Альбертина убежала, покинув его навсегда. Это похоже и одновременно не похоже на повесть Кавабаты «Спящие красавицы»: там старики за деньги наслаждаются видом опоенных снотворным нагих девушек, предаваясь воспоминаниям, и это волнующее зрелище придает им сил. А наш Обломов в детстве наблюдал, как сонная болезнь захватывает дом: слуги вповалку спят в людской, собаки забились в свои конуры, и все имение оглашается храпением на все лады.

Глава 10. Цифровые чудеса или повальное отупение?

Альберт Хиршман в свое время описывал колебания между публичным и частным как чередование увлечения и разочарования: отдельный гражданин, пресытившись бесплодным консюмеризмом, ударяется в политическую деятельность и занимается ею до тех пор, пока не устанет от активной борьбы; тогда он снова замыкается в частной жизни, пока ему снова не придет охота к общественным делам, и так далее, наподобие маятника [51]. В истории было множество откатов, за которыми следовали подъемы воодушевления. Термин cocoonig [52] был придуман Фейт Попкорн (псевдоним), прозванной «Нострадамусом маркетинга» и осмеянной в прессе. Но начало самой концепции положил английский писатель Эдвард Фостер в своем рассказе «Машина останавливается» (1909): он изобразил мир людей-монад, живущих каждый в своей ячейке и общающихся между собой посредством электронных устройств. Сегодня невозможно сказать, движемся мы к сосуществованию множества разобщенных одиночек или к коллективному пробуждению, к новой Европе, воспрянувшей после ужасов ковида и войны в Украине. С начала XXI века произошло два больших изменения: во-первых, возникла в мировом масштабе поддерживаемая ООН и различными НКО политика страха — именно страх и цель ее, и инструмент, — страха перед климатической катастрофой, терроризмом и пандемией, из-за чего люди на всем земном шаре почувствовали себя под угрозой. А во-вторых, и это главное, повсеместно внедрились универсальные средства связи, открылась новая, головокружительная бесконечность, произошла поистине коперниканская революция, которая предположительно расширяет внутренний мир человека до вселенского размера. Но это неоднозначная широта: интернет как бы ставит Другого в скобки, Другой присутствует не во плоти, а только как изображение. В этом, например, подвох сайтов знакомств: реальному, а значит, несовершенному и не идеальному человеку присылают авантажный фотопортрет возможного партнера. Всемирная сеть претендует на то, чтобы разрешить противоречие между абстрактным человеком и человеком живым, между человечеством в целом и человеческими индивидами. Ее убежденность в своей мессианской роли, в том, что она спасет мир, сделает общедоступной сокровищницу мировой культуры, будет способствовать развитию толерантности и солидарности, разбилась о новое препятствие: пользователи социальных сетей так же, как в реальной жизни, замыкаются в кланы, клубы и группы по интересам. По идее, моя скромная персона приобретает вселенский масштаб, на самом же деле я остаюсь замкнутым в самом себе, так как внутри этой системы существуют только люди, похожие на меня. Центр ее тяжести — мы сами, все остальное вращается вокруг нас. Девочка с пальчик (Мишель Серр) это, как правило, Девочка в тапочках [53].

Все мы за последние два десятка лет, как ни смешно, превратились в горе-шпионов, вечно у нас пароли, коды доступов, обновления данных, а бытовые дела стали походить на сложную слежку: оплатить счет за свет, снять деньги в банке, записаться на прием к врачу — все это требует оснащения, достойного спецслужб. Каждый потребитель — тайный агент поневоле и в то же время — подозреваемый, который постоянно должен оправдываться. И горе ему, если не сможет: его сурово отчитают, а то и просто вычеркнут алгоритмы. Странно видеть, как много манифестантов вышло вчера протестовать против санитарных пропусков (самые радикальные протестующие называют их нацистскими), тогда как те же самые люди зарегистрированы в Инстаграме{2}, Фейсбуке, ТикТоке, то есть их частная жизнь в малейших деталях может отслеживается GAFAM или BATX [54], которые готовы надзирать за ними, а при желании цензурировать их. Сами того не понимая, они пылкие сторонники общества тотального контроля. Остается виртуальное измерение, где можно, как в видеоиграх, странствовать по запредельному пространству, которого, по сути, нет, проживать в разных аватарах головокружительные приключения, можно быть пиратом, сорвиголовой, наемником, уголовником, гангстером, нахлобучив шлем и уйдя в иную реальность. (Вопрос юридический: несу ли я ответственность за преступления, совершенные в Меtaverse моим двойником или двойниками? Кто виноват? Я сам или мои расплодившиеся копии? Уже подаются жалобы на сексуальную агрессию в этом фиктивном мире: одна пользовательница утверждает, что в декабре 2021 она подверглась насилию в виртуальном пространстве Horizon Worlds.) Люди изобретают себе другие личности и, как во «Второй жизни» (игра и социальная сеть, придуманная в 2003 году), переносятся на множество воображаемых планет благодаря специальным платформам (в их числе Roblox). Это параллельная жизнь, иногда вполне разумная, а иногда безумная, очень любимая подростками, в ней можно выйти на сцену, попробовать свои способности, испытать новых партнеров.

Это еще и место, где разные фирмы ведут активную торговлю. Тут, на виртуальной площадке, можно приобрести и оплатить криптовалютой собственность, можно примерить онлайн в 3D шикарную одежду или протестировать новый автомобиль, и все это вам потом доставят в реальном мире. Возможности, несомненно, прекрасные, но разве это расширение своего «я», а не простое удвоение повседневной деятельности? Вспоминается фильм-предостережение «Матрица» (1999), где показано человечество, порабощенное машинами и управляемое Матрицей; машины заставляют людей принимать то, что они видят, за реальность и верить, что у них есть свобода выбора. И даже если под маркой «Матрицы» появилось нечто вроде саги о летучих ниндзя, уснащенной метафизическими рассуждениями, фильм «Матрица 1» остается великим образцом гностицизма, философского учения, считающего земной мир иллюзией, созданной злым демиургом. Чтобы отвратить людей от грешной земли, достаточно сказать, как делает большинство религий, что она — ад или симулякр, от которого надо любыми средствами очнуться.

Прежде путешественники садились на корабль и отправлялись в море. Теперь они берут джойстик или надевают очки виртуальной реальности и ложатся на диван. Что бы ни было у них на ногах — кроссовки, сандалии или туфли, — они поворотом рычажка надевают семимильные сапоги и странствуют по параллельным вселенным. По этому образцу можно представить себе миллионы индивидов, погруженных в боксы сенсорной изоляции и вибрирующих от посылаемых им извне импульсов. Великие путешествия, великие чувства — все будет проживаться в шезлонге. Чему мы обучаемся в виртуальной реальности? Жить сидя или лежа. Жить без движения. Для обездвиженного общества нужны неподвижные тела, чтобы они не рыпались, сидели дома и было легче отбирать у них мозги. Любой экран — настоящий бальзам для глаз; он ничего не запрещает, ничего не приказывает, но делает бесполезным все, кроме него самого, и отвлекает от всего, в том числе от него самого. С этой точки зрения символом постковидной цивилизации, возможно, станет не космическая ракета, не небоскреб, не ядерный реактор, а нечто куда более скромное — кресло-гибрид шезлонга и кровати с откидной спинкой и подсоединенными к нему проводами. Каким будет гражданин XXI века? Человеком, покоящимся в своей клетке сенсорной изоляции, снабженным дополнительными аудио- и видеоорганами, которые обеспечивают ему множество развлечений. У него будут цифровые двойники, проживающие за него все, чего он больше не дает себе проживать. И он будет чувствовать себя страшно одиноким.

Известный всем крайний случай — японские подростки-отшельники хикокомори; они день и ночь сидят перед экранами, бледные, одичавшие, а кормятся готовой едой в самолетных упаковках, которую им просовывают под дверь. Всецело во власти своей ненасытной страсти-зависимости, они пребывают в так называемом «интерактивном одиночестве». Реальным миром для них стал компьютер, физическая же реальность превратилась в какой-то ненужный придаток. В шлемах дополненной реальности экран совсем приблизился к глазам и окончательно вытеснил реальность основную. Обратная сторона этой неестественной сидячей жизни — избыточный вес, повсеместная болезнь, которой страдают чрезмерно упитанные дети. Реклама пищевых продуктов, которую показывают между двумя мультиками, — одна из причин повышенного давления и переедания. Для этого даже название придумали: «инфожирение», которое наступает от поглощения новостей, картинок и пищи превратившимися в роботов людьми. Непрерывно развлекающийся мир — это мир пресыщенный: все только и делают, что обжираются разными играми и программами. За время пандемии из-за рекордно усилившейся страсти что-нибудь погрызть и налетов на холодильники французы, как и другие народы, здорово поправились. Деятельность насильно обездвиженных тел свелась к органическим функциям: еде, пищеварению, сну, они впали в мускульную и физиологическую каталепсию. Актеры и актрисы, снимавшиеся в сериалах за эти два года, полнеют от сезона к сезону, и это тоже следствие локдауна. Кажется, повторился сценарий мультфильма «Wall-E» (2008), зловещей антиутопии — там люди, изгнанные на далекую планету, разжирели так, что разучились ходить ногами. Свободные от капкана работы и надзора начальства, сидя дома со всеми удобствами, мы держим связь с целым миром при помощи компьютерной мыши и пульта.

В конце ХХ века американцы придумали выражение couch potato, обозначающее этакого нового мутанта: он валяется на диване и лопает чипсы, большой ребенок, вечно глазеющий и жующий, которого надо поить из сосочки. Телевизор и видеоигры уже давно служат электронными бэби-ситтерами; они приклеивают к экранам и детей, и родителей, обреченных на компульсивное телепереедание. Этот гипноз силен еще и тем, что позволяет слушать, не вникая: можно оставить устройства включенными и делать что-нибудь другое, но они приковывают нас к дому, и с возрастом, по мере того, как теряем возможность жить самостоятельно, мы проводим с ними все больше времени. Это успокоительные для пациентов хосписов, очень удобные компаньонки, которых можно в любой момент позвать и отослать и которые наполняют дни звуками и красками. А есть еще новейшие подключенные машины умного дома — говорящие ласковыми голосами роботы-пылесосы, миксеры, кофеварки последнего поколения, — они дадут вам иллюзию приятного общения, а заодно будут за вами шпионить.

Попадая в цифровую вселенную, мы думаем, что впускаем в себя бесконечность, а попадаем в пустоту, одуревшие, с головой, набитой разными вздорными картинками и историями: «душа мира» оказывается огромным пузырем, в котором нет ничего, кроме зияния. Можно, глядя на своего двойника, находящегося в чем-то вроде виртуального детского садика, тешиться ощущением полной безопасности. Разрастание человеческого «я» сводится к медленной утечке собственной личности через глаза.

Расширенная реальность, говорите? Но это расширение очень уж смахивает на ампутацию. Классический вымысел мог служить убежищем от жестокого времени. Он врачевал какие-то разочарования, но и делал более привлекательным реальный мир с его красотой, его парадоксами. Литература так же, как кино и театр, позволяет проживать множество жизней, каких мы иначе не могли бы узнать. С виртуальностью не проживешь и одной, вместо этого получишь 3D-артефакт. Разница в том, что тут мы получаем иллюзию действия, тренировки, борьбы, мы считаем, что действительно сражаемся на войне, путешествуем по какой-то стране, а чтение приводит в действие только воображение. В видеоигре мы испытываем реальные, физические чувства, тогда как чтение, любование картинами, слушание музыки активируют другие зоны мозга. В первом случае нас втягивают в действие при помощи устройств дополненной реальности, во втором же мы физически остаемся снаружи. Классическая художественная книга может стать основой визуального ряда. К тексту можно, воскрешая жанр «книги, где герой — ты сам» [55], прибавить музыку, образы, движение. Но Сеть сама по себе — уже не отправная точка или некий осадок, она охватывает все, что имеется Вовне, всю материальную вселенную. Мы в ней и не в ней, везде и нигде. Но привыкание становится непреодолимым, и возвращаться в реальное время все труднее.

Просто сходить в кино и то становится проблематичным — зачем куда-то идти, сидеть в темноте рядом с незнакомыми людьми, смотреть какой-то фильм, который, может, мне и не понравится, когда к моим услугам неограниченный выбор разных зрелищ на моем собственном экране (во Франции в 2022 году посещаемость театров и кинотеатров уже снизилась почти на 40 %)? Настоящий рай на дому. Общение с новыми людьми из удовольствия превратилось в тягость. Постепенно отпадают такие традиционные вещи, как хождение в гости, вечеринки, торжественные сборища, все это становится заочным. Все, что можно сделать, не вставая с дивана, сегодня в основном именно так и делается: смотрятся фильмы и спектакли, слушаются концерты. Еду, а при желании и сексуальных партнеров, выбирают на свой вкус и заказывают с доставкой. Даже певцы могут давать виртуальные концерты на платформах видеоигр, а зрители — присутствовать в виде своих аватаров. Мы можем украшать стены своих виртуальных жилищ полотнами Делакруа, Мане или Ван Гога, путешествовать, не вставая со стула, хоть в пустыню, хоть в полярные льды. Перемещаться не только в пространстве, но и во времени, посещая то поселение викингов, то космическую станцию будущего (будущим называется все то, что устареет послезавтра). Интернет не только буквально врастил нас в кресло, он дал нашему частному мирку способность поглотить весь безграничный внешний мир. Бесспорно, новые коммерческие удобства очень важны, однако не оборачивается ли это чудо пшиком? Оттого что у меня имеется цифровой аватар и кошелек с криптовалютой, моя обыденная жизнь не становится более интересной. Весь мир отныне стал большой квартирой, похожей на кукольные домики или детскую игру. Это пристанище, тихая гавань, где можно укрыться от слишком тягостной реальности.

Между домом, где мы живем, и домом мечты (Гастон Башляр), будь то хижина, усадьба или дворец, всегда существуют противоречия, но ни один из них не может гарантировать нам одновременно и безопасность, и острые ощущения. Переступив порог, мы вступаем во внешний мир, а там неизвестность, страх и риск. Ханна Арендт сказала как-то о «тупой, убогой частной жизни, у которой нет иной цели, кроме самой себя». Сеть присовокупила к этому убожеству визуальный карманный театрик, столь же обширный, сколь поверхностный. Ты думаешь, что расширяешь свое пространство, но это самообман. Ты сидишь, прилипнув задом к креслу, со стаканом в руке и пялишься в экран — смотришь сериалы, полные крови и насилия, трясешься, ужасаешься, а потом спокойненько ложишься спать. Таким образом страдаешь вдвойне: от неподвижности и от пассивности.

Иммануил Кант говорил, что задача школы — приучить детей сидеть на месте. Этот урок был отлично усвоен, и ученики, давно вышедшие из школьного возраста, не забыли его, даже когда школа как таковая потускнела. В конце прошлого века два французских художника, Кабю (в серии альбомов «Большой Дюдюш») и Клер Бретеше (в серии «Разочарованные»), зафиксировали физиологическое изменение человечества: люди с детства стали ходить согнувшись. Этот новый антропологический тип Homo erectus, который утратил способность держать спину прямо, воплотили, с одной стороны, подросток-экоактивист, пацифист и антимилитарист, скрючившийся в своем кресле, с другой — взрослые из богемно-буржуазной среды, поколение, пережившее 68-й год, депрессивные леваки, валяющиеся на диване. Народы богатых стран поразил своего рода ментальный сколиоз. Сегодня к этой антропологической сутулости добавился еще один существенный признак в цифровом пространстве. В 1998 году в Вашингтоне одна молодая женщина создала в интернете сайт, позволяющий постоянно, все 24 часа в сутки, следить, как она живет в своей квартире, как занимается самыми мелкими делами, и это было первое, пока не слишком сильное потрясение в визуальном мире. Апогеем же такого вуайеризма во Франции стало начавшееся в апреле 2001 года реалити-шоу Loft Story (аналог американской передачи Big Brother), круглосуточно показывавшее жизнь одиннадцати одиночек, запертых в лофте; камеры снимали их в каждой точке квартиры, за исключением туалета. Гвоздем программы стала эротическая сцена между Лоаной и Жаном-Эдуаром в открытом бассейне. С тех пор процесс распространился на Инстаграм, Фейсбук или ТикТок, где развелось великое множество таких бытовых свидетельств в стиле live, где видно все, от душа до обеда, не исключая любовных объятий.

Помимо желания покрасоваться, такие проекты диктуются безумной мечтой: заснять свою жизнь значит придать ей значимость полнометражного фильма, создать самому себе иллюзию того, что участвуешь в чем-то захватывающе интересном. Какое зрелище — варка яйца всмятку, какое чудо — пятислойный гамбургер на тарелке! Все это достойно быть запечатленным с помощью селфи-палки, это надо общелкать со всех сторон и показать всему миру по зуму. Кадры семейного уюта удостоверяют благополучие. Моя жизнь полна необычайных событий: вот я ем завтрак, окунаюсь в бассейн, вот первый зуб моей деточки; и каждый раз сотни лайков, я — повелитель мира, хозяин своей судьбы. Прежде в свой дом забирались, чтобы укрыться от глаз посторонних, теперь же мы запираемся дома, чтобы лучше выставить себя напоказ, раскидывать себя по социальным сетям. Ютуберы, инфлюенсеры, блогеры собирают кругленькие суммы за свои советы по части моды и косметики. Я — герой необычайной истории, которую я сам рассказываю о себе и для себя, а вас зову повосхищаться мною, — так подросток где-нибудь на кухне трясется над своим ТикТоком, не имея возможности поплясать на дискотеке вместе с толпой ровесников. Видеоролики и социальные сети заменили популярные когда-то личные дневники, но, если для записей вольно или невольно что-то отбирают и не вынуждают читателя читать подряд, страницу за страницей, камера фиксирует все подряд: как наполняется мусорное ведро, как опорожняется ванна, как растет салат, как ревет пылесос, и тут же, разумеется, восходы и закаты под восторженное пыхтение в микрофон. Видеонаблюдение за самим собой не так важно, как полная прозрачность для других. Когда личная сфера приобретает непомерную важность, все, что раньше оставалось потаенным: житейские мелочи и подробности, какие прежде были интересны только супругам, — возвышается до публичного уровня.

Тайного больше не существует, скажут пессимисты. Нет, существует, но распахнутое настежь, общее со всеми. И по нему сверяют как свое сходство с ними, так и свою оригинальность. Самое странное при этом, что таким пустякам придается большое значение, такая чепуха воспринимается как что-то серьезное. Наши серые будни сильно отдают отшельничеством, но это отшельничество коллективное. Быть может, смысл столь точного воспроизведения каждого часа и каждой недели в том, чтобы молодые убедились: их жизнь имеет ценность, поскольку все мы из одного теста. Но интернет — еще и общий соглядатай, он шпионит за всеми, кто им охвачен; благодаря глумливой болтовне любовников он разоблачает интимные вожделения, запретные связи и, как советские спецслужбы во времена своего процветания, позорит уличенных в непристойном поведении. Чего не мог предусмотреть Кафка в рассказе «Нора» — о человеке, который зарылся в землю, как крот, и спасается от подстерегающих его хищников, — так это того, что благодаря интернету и социальным сетям самое сокровенное станет самым незащищенным. Превратится, с нашего согласия, в театральную сцену, доступную всеобщему обозрению, и в этом театре зрители и актеры будут взаимопроницаемы. Личное полностью обобществилось, святая святых стала проходным двором, чему мы нисколько не противились. «Внутри себя я существую только внешне. Я живая сцена, по которой проходят разные актеры, играющие разные пьесы» (Пессоа) [56].

«Каждый избранный человек, — писал Ницше, — инстинктивно стремится к своему замку и тайному убежищу, где он избавляется от толпы, от многих, от большинства, где он вправе забыть правило „человек“, будучи исключением из него» [57]. Но когда это желание обособиться становится коллективным, когда оно само становится признаком стадности, то «избранный человек» должен от него отказаться из страха уподобиться презренной толпе. Если уже в нынешнем веке пространство частное восторжествует над публичным, каждому придется создать у себя дома заменители всего на свете. Станет великой радостью заменить происшествия их атмосферой, приключения — видеопрогулками (с перерывами на путешествие пешком от кресла до дивана или от кровати до ванной комнаты). А переход из комнаты на кухню и обратно будет считаться переменой мест. Что такое свобода, которая не знает препятствий и не рискует выйти за порог, как не жалкий суррогат? Суждено ли великому театру мира исчезнуть, поглотит ли его экранное окошко? Прежде частная жизнь нуждалась во внешнем мире, не замыкалась в себе, в чем и было ее преимущество. Теперь же, благодаря вездесущей Сети, она ударилась в солипсизм и упивается собой, любуется тенями, которые принимает за реальность.

Глава 11. Домашний халат Дидро

Приоритет частной жизни ознаменовался возродившимся интересом к бытовой технике и обращением мужчин к делам, которыми, как считалось до сих пор, пристало заниматься женам и служанкам. По этой же причине появились новые решения жилых помещений и кухни, приобрели особое значение привычные, но увиденные заново предметы быта. Уже в XVIII веке некоторые упрямцы порицали все это, называли «безделицами» (Руссо), «нелепой суетой» (Робеспьер), «вздором и пустяками» (Адам Смит). Веком позже Бодлер обрушится на «одержимых домашней утварью», а Флобер во времена Второй империи воскликнет: «Будем вопить против полушелковых перчаток, против канцелярских кресел, против макинтошей (плащей из непромокаемой ткани. — П. Б.), против экономических печей, против поддельных материй, поддельной роскоши, ложной гордости! Индустриализм развил уродливое в чудовищных размерах!»[58] Счастье стряпать у себя на кухне, колдовать над кастрюлями, сковородками и сотейниками, превращать овощи, мясо и крупы в сложные блюда, управляться с невероятными современными приборами, которые чистят, варят, измельчают, обогревают, прислуживают вам да еще и разговаривают, изобретать космические смеси на своей плите, начищать все в доме до блеска, гладить, стирать, хозяйничать — это, бесспорно, прогресс, поскольку все это перестало быть уделом женщин, и теперь этим занимаются все. Кто-то воспринимает включение мужчин в домашнее хозяйство как наказание, утрату привилегий, кто-то наоборот — как развитие, расширение своих возможностей. Любители теперь способны вникать в мельчайшие детали. Бытовая техника, возможно, не освободила женщин, но значительно облегчила им жизнь. Никто из нас не может обойтись без дурацких, но полезных услуг этих машин, которые еще Борис Виан перечислял в знаменитой песенке «Баллада о прогрессе», всех этих «рюшкоутюжек, атомиксеров, курошкуродралок». Мы немеем перед сложными домашними роботами, осветительными приборами, электронными машинами, — чтобы только прочесть инструкцию к ним, требуется высокий коэффициент интеллекта, и орудуем шваброй, тряпкой и молотком, как наши предки — шпагой или алебардой. Уход за домом — это в некотором роде уход за своим душевным здоровьем. Когда в квартире порядок, наш ум тоже может упорядоченно действовать и здраво рассуждать.

Особую значимость при возврате в личное пространство обретают плед, халат и домашние туфли — ведь что такое домашние туфли? Это умиротворяющая смена ботинок или сапог, превращение ног шагающих в отдыхающие: атрибут движения стал атрибутом неподвижности. Это кокон, округлое мягкое гнездышко. Летучая стопа и та, окунувшись в войлок и шерсть, соглашается остаться навсегда и расслабиться в теплой пушистой норке. Неудивительно, что в пандемию торговля домашней обувью побила все рекорды, так что, как в случае со многими другими товарами, возник дефицит и перебои в поставках сырья[59]. Шлепанцы стали синонимами уюта и покоя. Трудно представить себе деятельных и воинственных героев в шлепанцах. Жизнь в мягких тапочках заведомо более мирная, чем жизнь в городских туфлях или кроссовках, которые навязывают нам динамичный ритм[60]. Застать какого-нибудь кумира публики, великого художника, великого писателя, выдающегося артиста в шлепанцах значит принизить его неприглядным прозаизмом. Можно сколько угодно повторять вслед за Гегелем: «Для лакея нет героя не потому, что герой — не герой, а потому, что лакей — это лакей»[61], — и тем не менее. Мы в самом деле живем в постгероические времена, мало приспособленные для могучих действий, когда неприкосновенность жертвы для всех превыше великих подвигов. Те, кто выходит на пробежку в cандалиях, сланцах или тапках, всем своим видом говорят: мы существа, лишь ненадолго выбравшиеся из дома-крепости наружу. Что же до халата, это легкая шкурка, в которую мы влезаем, встав с постели, и быстро меняем на цивильный костюм. Но удовольствоваться этой одежкой — все равно что перестать заботиться о приличном виде и думать только о непритязательном удобстве. Тапочные кондотьеры, амазонки в ночных рубашках во весь голос кричат, что довольны собой и своим образом жизни, пусть даже есть в нем примесь небрежности. Но ведь свобода — это, прежде всего, бодрая выправка, тонус, хорошая форма?

Халат, этот домашний наряд, сначала исключительно мужской и довольно затейливый, который позднее переняли дамы, чтобы надевать поверх ночной рубашки, не мерзнуть и скрывать наготу, во все времена оставался весьма популярной вещью. Известная байка из литературной жизни: Дидро имел обыкновение писать статьи для «Энциклопедии» в синем халате, но некая госпожа Жоффрен, его благодетельница, хозяйка модного салона, как-то раз, между 1747-м и 1765-м годами, в его отсутствие распорядилась перекрасить у него дома стены, сменить кое-какую мебель, а старый халат выбросить и заменить его новым, роскошным, из дорогого шелка. Дени неохотно его надевал, но не переставал оплакивать старый, поношенный, и всячески превозносить его достоинства. «Почему я не сохранил его? Он приспособился ко мне; я приспособился к нему. Он облегал все изгибы моего тела, не стесняя его; я был живописен и красив. Новый халат, тугой, накрахмаленный, превращает меня в манекен. <…> Запылилась ли книга, — его пола спешила вытереть ее. Отказывались ли густые чернила стекать с моего пера, — он подставлял свой бок. Длинные черные полосы на нем свидетельствовали о многочисленных услугах, оказанных мне. Эти длинные полосы изобличали литератора, писателя, трудящегося человека. А теперь я похожу на богатого тунеядца; не поймешь — кто я такой! <…> Мой старый халат вполне гармонировал с окружавшим меня хламом. Вся гармония нарушена. Никакой цельности, никакого единства, никакой красоты»[62]. Нашествие роскоши расстраивает его, все это богатство разрушает слаженность обстановки его дома, не вяжется со старым плетеным стулом, деревянным столом, еловым полом. Халат Дидро был не просто домашней одеждой, а инструментом, униформой труженика, чье ремесло — писать и кто по ходу работы марает и одеяние, и руки. Дидро носил этот халат и когда был моложе и энергичнее. Таким образом он показывает, что в фигуре Художника нет ничего сакрального, что это человек обыкновенный, скромный, который не строит из себя невесть что и не стесняется своей комнатной жизни. В писателе нет ничего священного: халат Дидро, как и «Ночной колпак» Луи-Себастьяна Мерсье (1740–1814, ныне забытый талантливый графоман эпохи Просвещения), плед Шерлока Холмса, мягкие туфли Обломова — атрибуты обычных людей, ничего общего не имеющие с обличьем романтического поэта или прóклятого художника — никаких фраков, кружевных жабо и галстуков-бантов. Для них эти предметы — что-то вроде плюшевых мишек для взрослых, «переходные объекты» в терминологии Винникота[63], которые помогают им осваивать мир. Сегодня Дидро писал бы в cпортивном костюме или в шортах. Как бы то ни было, фетишизм по отношению к халату не помешал ему предпринимать по тем временам весьма далекие путешествия, например в Москву к императрице Екатерине, и исследовать обширный мир с азартом и оптимизмом, которые мы утратили. А вот пример из более близкого времени: в течение всей Второй мировой войны Уинстон Черчилль управлял Великобританией из постели, являя собой смесь «эксцентричности и бесстрашия»[64]. Его красный с золотом домашний халат, в котором он был похож на китайского мандарина, стал символом сопротивления премьер-министра нацистским варварам.

«Историю лежачего человечества» уже написали. Когда-нибудь напишут и историю сидячего — то есть историю нового вида живых существ, сидящих растянувшись или согнувшись в шезлонгах или креслах, в положении между лежанием и прямостоянием. В классическом понимании, чтобы пойти на работу или на прогулку, надо подготовиться, соответственно одеться. «Самые тонкие социальные отношения проявляются в их формах» (Левинас). Появляться на людях во всем домашнем — признак неряшливости, нежелания подумать о других: показывая себя таким, каков ты у себя дома, ты снимаешь оборону, тебе плевать на то, что о тебе подумают. «Приходите как есть» — гласит реклама МакДональдса. Какие есть, такие есть, без церемоний. Выходя из дома, мы как бы выходим из самих себя — переодеваемся, даем себе труд подумать о других. Камель Дауд, беседуя с Реймоном Депардоном о своей родине Алжире, видит его как «замкнутую страну, страну для своих, где все ходят в домашних тапках и пижаме»[65]. Отваживают подданных от политической деятельности, перекрывают им доступ в большой мир и даже приучают пренебрегать одеждой диктаторские режимы. Но когда и демократии заболевают, распущенность, привычка к неглиже становится нормой. Чем это чревато? Тем, что по окончании пандемии частная жизнь займет место общественной и все начнут повсюду щеголять в шлепанцах, шортах и майках, наплевав на правила и не боясь, что их осудят. Так же, как некоторые выходят в воскресенье за свежими круассанами в пижаме, — маленькое воскресное отступление от нормы будней. Спортивный костюм, как известно, долгое время носили любители футбола и регби, в нем валялись на диване, грызли орешки и попивали пивко. Такая минимальная солидарность с игроками, которые носились по полю. Приятно чувствовать себя вольготно, но цивилизации от такой расслабленности толку нет. И вероятно, в ближайшие годы наступит мощная реакция на такую расхлябанность в виде ужесточения условностей, увлечения дендизмом, увеличения спроса на шикарную одежду, чтобы компенсировать повальную халатность.

Глава 12. Дезертирство из современности

Как не вспомнить, наблюдая наши беды, одно малоизвестное литературное течение XIX века, которое отвергало как пафос романтиков, так и консерватизм элит! Вскоре после Французской революции в Европе столкнулись два лагеря: с одной стороны — коммерсанты и предприниматели, — они работали, наживали богатство и во всем руководствовались строгим расчетом. С другой — бунтари, в свою очередь, делившиеся на богему и революционеров, те и другие восставали против новых капиталистических порядков, на дух не выносили посредственность буржуазии и ее деспотичные нормы. У анархистов, республиканцев, социалистов протест носил политический характер, у художников, больших и малых, — эстетический. Но, помимо этих двух, был еще немногочисленный третий лагерь тех, кто дезертировал из жизни. Эти упрямцы не трудились и не бунтовали. Они отвергали свой век каждый по-своему, объявляли забастовку самой жизни. Если романтики, обвиненные в том, что они обманчиво золотят фасад эксплуататорского строя, прибиваются в 1830 году к левым, то эти, третьи, никуда не идут. Дезертиру равно противен как буржуа, так и антибуржуа. Лежачая жизнь для него равноценна жизни несостоявшейся. Эти неблагодарные дети революционной бури хотят не зачинать, а стерилизовать будущее. У них нет какой-либо идеи или школы, но некая тенденция прослеживается во многих их произведениях на протяжении двух столетий, от Ксавье де Местра[66] до Перека, включая Достоевского, Сартра, Беккета, Кафку (хотя ни один из перечисленных не сводится к ней). Единственная их страсть — убивать всякую страсть, единственное желание — подавлять все желания. Пресная жизнь мелких буржуа представляется им слишком судорожной — эти разночинцы жаждут полнейшего покоя. Само их стремление остудить накал, хотя они обходятся без деклараций и демонстраций, — идеальный антидот от безумств современного мира. Эти активисты обыденности отстаивают правоту бездействия, величие неподвижности, «существование на низкой высоте» (Мишель Уэльбек).

Первым во французской литературе жизнь в четырех стенах восславил Ксавье де Местр в «Путешествии вокруг моей комнаты» (1795). Книга написана во время его пребывания под арестом в Турине (за дуэль с одним пьемонтским дворянином) в противоположность рассказам о дальних странствиях и героических подвигах. Де Местр — это такой анти-Робеспьер, неутомимый любитель прогулок, обошедший пешком немалую часть Европы. Вынужденный по приговору суда безвылазно сидеть в роскошной комнате и довольствоваться обществом слуги, он в 42 главах перечисляет все прелести комнатной жизни: описывает кровать, платяной шкаф, собаку Розину и слугу Жоанетти, обширную библиотеку и эстампы на стенах. Комната становится подлинным героем книги, показывает автору все свои сокровища, и каждый предмет обстановки становится темой размышлений и фантазий (позднее это повлияет на Гюго, когда он будет писать «Последний день приговоренного к смерти»). Неподвижное путешествие — реакция на язвы Истории, вызванные Французской революцией. Подобно героям «Декамерона» Боккаччо, молодым людям, которые спрятались за городом от черной чумы, свирепствовавшей во Флоренции в 1348 г., и рассказывали друг другу озорные любовные истории (счетом сто), Ксавье де Местр воспевает благотворное заточение, которое защищает его от мерзостей окружающего мира. Оставаясь заключенным, он понимает, что даже самое горемычное существо, если у него есть свое укрытие, свой уголок, может с помощью чтения, воображения, мечтаний совершить бегство и не чувствовать себя несчастным и обездоленным. Преимущество такого путешествия на месте в том, что оно ничего не стоит, не представляет никакого риска для путешественника и подходит даже самым бедным, трусливым и ленивым: «Пусть дружно поднимутся все лентяи» и никуда не пойдут. Камерный маршрут, пролегающий от кровати к креслу, от кресла к вестибюлю и предпочитающий окольные пути прямому, однообразен, но занимателен. «Жаркий очаг, книги, перья — сколько средств против скуки. А какое удовольствие, позабыв о книгах и перьях, мешать в очаге угли, предаваясь сладостному размышлению или складывая рифмы на потеху друзьям. И протекают мимо вас часы, и оседают в вечности, и вас не тяготит их ход»[67]. Автор мысленно переносится в самые необыкновенные края, не покидая теплой постели. Листая книгу, не можешь избавиться от впечатления, что читаешь разные «дневники изоляции», которые в изобилии появились в 2020 году. Комната — отправная точка множества потенциальных перемещений, которых никогда не случится в реальности. Де Местр умиляется преданности своего слуги и верности своего пса, разглядывает портрет некой красавицы-герцогини, благодаря которой душа его может «в один миг преодолеть сто миллионов лье». Он мысленно беседует со знаменитыми учеными, великими мужами древности, в том числе с Платоном. Хотя весь рассказ сдобрен юмором и повествование постоянно пародирует само себя, однако в целом книга пронизана ложным восторгом и поддельным удивлением. Сквозь похвалу затворнической жизни проступает томительное желание убежать, чувствуется, что де Местр изо всех сил старается не поддаваться отчаянию[68]. Вдохновлявшийся «Сентиментальным путешествием» Стерна, он, в свою очередь, стал основателем нового литературного направления — внутренней автобиографии. Это ироническое произведение впоследствии породило тысячу пародий, в 1798 году появилось даже «Путешествие по моему карману».

Вот и нас, очутившихся перед лицом страшных конвульсий Истории, так и тянет запереться в небольшом пространстве, каждый квадратный метр которого был бы в нашей власти. Тот, кого мир страшит, воображает себя столпником на утесе или отшельником в затворе со всеми удобствами. И он готов воскликнуть вслед за Ксавье де Местром, что комната — это «счастливая страна, где собраны все блага и богатства мира». Воображаемые миры затворника и заключенного схожи, хотя живут они в совсем разных условиях. Известно, что многие бывшие узники, выйдя на свободу, несут тюрьму в себе, настолько они свыклись, срослись с нею. Нередко они даже вспоминают о ней с удовольствием, как об утерянном рае: взять хоть Жана Жене — вот уж кто умел превратить жуликов и бандитов, с которыми сидел в Централе, в принцев крови, аристократов, наделял их тонкими поэтическими натурами. Шлюхи, развратники и попрошайки стали под его пером новой знатью и заговорили, как Франсуа Вийон или принцесса Клевская. А есть еще романы из жизни санаториев, эту литературу освятило имя Томаса Манна, написавшего «Волшебную гору», книгу, рассказывающую о любовных перипетиях, идейных дебатах в шезлонгах, но также выносящую приговор внешнему миру, который вскоре пошатнется под мощным ударом войны (действие происходит накануне Первой мировой). В санатории кипят интриги и споры, общение между больными обусловлено состоянием их легких и качеством кашля, так что пациенты делятся на гордых обреченных, чьи тела вскоре вывезут тайком, и выживших, которые борются и свидетельствуют.

Не будем отрицать, что существует некое извращенное удовольствие в том, чтобы вязнуть в обыденности, как в песках пустыни. Загадку «как жить, не живя?» многие разгадали на свой лад и в соответствии со своим временем и темпераментом. Лучше, чем кто бы то ни было, пожалуй, воплощает наше событийно скудное существование швейцарский писатель Анри-Фредерик Амьель (1821–1881). В огромнейшем (более 17 000 страниц) дневнике, который этот профессор эстетики и словесности Женевского университета вел на протяжении всей жизни, он скрупулезно описывает мельчайшие детали каждого дня, при том что ничего или почти ничего в этот и все прочие дни не происходило, разве что менялась погода. Прелесть сменяющих друг друга дней заключается в маленькой, чисто номинальной разнице между вчера и сегодня или между сегодня и завтра. Все вещи непрестанно повторяются, но крохотное отличие делает каждую уникальной. Однообразное течение времени с биологической регулярностью прерывается трапезами, «Дневник» же отмечает, помимо этого, еще и некоторые непредусмотренные перерывы. Анри-Фредерик Амьель был человеком разносторонним: настоящий эрудит, всеми почитаемый профессор словесности в Женеве, он, по существу, вел двойную жизнь, официальную и вымышленную. В этой второй жизни он воображал, какие книги мог бы написать, на каких женщинах мог бы жениться (на деле он довольствовался в эмоциональном плане общепринятой нормой), какие путешествия предпринять. Заядлый мечтатель, одержимый идеей о «бесконечной изменчивости возможного», он всегда старался оставаться за кулисами активной жизни, и только «Дневник», который он прилежно вел, давал ему иллюзию проживания некой судьбы. На свете было и есть множество других авторов дневников, но только он неукоснительно оставался верным серой будничности, за что и получил титул короля пассивности.

Амьель поднял апологию незначительного на недосягаемый дотоле уровень, превзойдя воина и путешественника де Местра. В данном контексте «незначительное» — не синоним «неинтересного» или «пустячного», «незначительное» — это что-то, смысл чего еще не раскрыт. Происходит исследование мелочей с заведомой целью извлечь художественное содержание из ничего. «Дневник» Амьеля — бумажный храм нового божества, культ которого утвердится в автобиографическом жанре, — культ ничтожности, то есть мельчайших деталей, которые он тщательно воспроизводит на страницах книги. Мелкие происшествия, перепады настроения, мигрени, расстройства пищеварения, одышка, резь в глазах от солнца на озере Леман, разнообразные болячки — весь этот вздор, составляющий мелкую прозу жизни, складывается в одно большое приключение. Пунктик автора — составлять расписания, помещать будущее за решетку календаря. Трудно чем-то занять долгие часы, зато можно заранее расписать их по минутам: «Составление расписания моих занятий на эту зиму заняло почти восемь часов», — пишет он. И это не только порочная идея обустроить жизнь так, чтобы не жить, но еще и способ ускользнуть от насущного настоящего, мечтая упорядочить будущее. Запихивая недели в жесткий корсет определенной программы, убеждаешь себя, что для тебя там, в будущем, есть место, тебя там ждут, и никаких неприятных сюрпризов не будет. В наши дни у Амьеля появился серьезный последователь — норвежец Карл Уве Кнаусгор, автор длинной, в четыре с лишним тысячи страниц, исповеди «Моя борьба», написанной с предельным реализмом. Ошеломительный успех книги свидетельствует о господствующем ныне предпочтении документального вымышленному.

Посмотрите еще на героя «Бартлби» Мелвилла (1853), этого старательного переписчика бумаг, который превращается в угрюмую улитку. Писарь — тип отрицательного героя XIX века, наследник средневековых монахов, и если он, подобно Бувару и Пекюше, вознамерившимся собрать все научные знания того времени, восстает против своей участи, то в результате все равно возвращается к своему чернильному ремеслу. Бартлби работал в конторе на Уолл-стрит, но в какой-то момент стал отвечать на требования начальника репликой: «I would prefer not to…» — я предпочел бы не… Странное утвердительное отрицание, над которым ломали головы многие поколения философов и писателей: этот писец, сидевший у окошка с видом на глухую стену и в конце концов угодивший в тюрьму, — своего рода лилипутский колосс. Бледный, как мертвец, Бартлби, в отличие от Бувара с Пекюше, не одержим жаждой знаний, он прирос к своей конторке и к своему немудрящему делу. «Бартлби» — роман об агрессивной пассивности, его герой доводит начальников и коллег своим упрямством, хмурой спесью и до самой развязки упорствует в чрезвычайной заурядности. Этот переписчик, ранее служивший в отделе невостребованных писем в Вашингтоне, лишь копирует жизнь, но сам не живет. Как говорит Жиль Делёз, он «пережевывает написанное другими»[69], но вскоре ему надоедает эта вторичная деятельность, он перестает писать и отказывается покидать помещение конторы. Цепляется за него, пока его не выдворяют силой. Когда-то этим делом — переписывать, сверять и выдавать документы — занимались в своих обителях монахи, спасая от забвения тысячи греко-латинских текстов. Мир Бартлби — помесь платоновской пещеры (но без светотеней) с монашеской кельей в пыльной конторе XIX века, в наши дни он был бы программистом какого-нибудь open space или flex office, расположенных в стандартном офисном здании. Бартлби «тихо, угрюмо, механически» переписывает бумаги и на все просьбы коллег или начальников отвечает единственной формулой, которая их бесит: «Я предпочел бы не…». Все вокруг возмущаются, пытаются его урезонить. Мало-помалу этот «бастующий душой» (Жан-Луи Бори) отказывается от всякого действия, его выгоняют из конторы, и он попадает в тюрьму. Предпочитать НЕ значит отвергать и принятие, и отказ, говорить «нет», смягчая, но не отменяя его. В этом последнем слове — отрицание всех остальных, произнеся его, Бартлби замолчал навсегда. Эта «великая маленькая книга» (по удачному определению Жака Деррида) — не единственное произведение Мелвилла, он также автор гигантской морской эпопеи о белом ките Моби Дике; как все писатели, он открывал новые континенты как в бесконечно большом, так и в бесконечно малом, а в «Бартлби» исследовал неисчерпаемость ничтожного, губительного даже в пассивности.

Глава 13. Озабоченность погодой

Считается, что это Анри-Фредерик Амьель вслед за Жан-Жаком Руссо и Мен де Бираном[70] изобрел то, что станет лейтмотивом следующих веков: озабоченность состоянием погоды и тем, как она связана с нашим настроением. Еще античные авторы, а затем Монтескье исследовали влияние климата на политические режимы. Амьель систематически начинает каждую запись «Дневника» указанием на погоду, как будто ему нужно было взглянуть на небо, чтобы понять, как себя чувствовать: «Пасмурно, жара, кажется, спала»; «Небо серое и холодное, ни проблеска света, ни капли любви, оно похоже на безотрадную жизнь человека, который так и не осмелился протянуть руку женщине и сказать ей: „Хотите ли вы, да хранит вас Господь, соединить свою жизнь с моей и клятвенно скрепить эти узы?“» «Небо затянуто серыми слоистыми облаками, дальние горы в тумане; природа полна печали, с деревьев облетают листья, так слезы неизлечимой скорби смывают последние иллюзии юности. <…> И только ель бодра и стойко зеленеет посреди этого чахоточного пейзажа». Или: «Яркое солнце заливает мою комнату, природа ликует, улыбается осень. И я, как могу, откликаюсь на радостный зов»[71].

Погода действует на нас двояко: либо гармонирует с нашим настроением, либо противоречит ему. Действует как регулятор или усилитель, диктует, что нам делать: манит из дому или отговаривает пускаться в дорогу или в море. На рубеже XVIII и XIX веков прогноз погоды становится достоянием не только моряков и земледельцев, но входит в быт каждого человека, сказывается на нашем настроении. Ведь что такое настроение, как не отношение между нами и внешним миром, сопоставляющее нас, существ непостоянных, беспомощных, и вечно изменчивую природу? Приучая нас к небольшим колебаниям температуры и оттенкам неба, метеосводка преподает нам урок разнообразия: пусть с нами ничего не происходит, но кое-что произойдет непременно — пойдет дождь, поднимется ветер или выглянет солнце. Она — то минимальное приключение, которое достается каждому. Прелесть погодных явлений в их внезапности, калейдоскопической подвижности и пестроте. Погода обостряет нашу чуткость, учит улавливать оттенки и полутона. Погода — воспитательница восприимчивости. Переход от тепла к холоду, чередование времен года доказывают нам, что мы существуем, так что погода возрождает греческую идею космоса, единства природных стихий и человеческой души, которого нам так не хватает, чтобы почувствовать себя частью огромного целого.

Однако это единство с начала нынешнего века дало трещину: теорию климатических зон сменила теория климатического разлада. В XVIII веке энциклопедисты cвято верили в географический детерминизм, считали, что климат жарких стран действует расслабляюще и развивает в тамошних жителях чувственность и лень, а суровые условия холодных способствуют трудолюбию и добродетели. Мы давно отказались от этих воззрений. Сегодняшний климат — результат того, что натворили ненасытные люди, органическая связь между человеком и природой, микро- и макрокосмом распалась. Сводка погоды перестала быть барометром души, теперь она термометр человеческого неразумия, метеорология стала индикатором тревоги или даже катастрофы. Ни минуты покоя: дождь или вёдро, погода неумолимо сулит надвигающиеся угрозы. Начиная с пятидесятых годов устойчивая метеосводка соединяла большие планеты внешнего мира с малыми, внутренними и была гедонистским символом развитых стран: лето означало пляж, зима — снег. Теперь же за улыбкой теледикторш таится опасность. Возможность таяния ледниковой шапки, небывалая жара на Аляске и в Гренландии в июле и августе, полярный холод снежные бури в Техасе — словом, глобальное нарушение климата отражает нашу общечеловеческую смуту. Мир сорвался с петель. Амьель, наравне с Руссо, — один из величайших летописцев метеочувствительности, и ему принадлежит знаменитое высказывание: «Каждый пейзаж — зеркало души». Наша душа в расстройстве.

Чтение газеты, как сказал Гегель, заменяет нам утреннюю молитву. Телепрогноз погоды — молитва дневная и вечерняя. В большинстве стран его возвещают женщины, обычно молодые, сопровождающие добрые или дурные предсказания красноречивой мимикой. Печальная гримаска — дождливо и пасмурно. Улыбка — тепло и солнечно. Идеальная погода должна сочетать умеренность и контрастность. Когда надолго устанавливаются дожди и холода, журналисты становятся дурными вестниками, и мы их проклинаем. В начале века в некоторых странах Восточной Европы красотки мисс-метеосводки с приближением лета раздевались на экране, суля легкость и удовольствие. Прогноз в любом случае предполагает пророческую весомость и предусмотрительную заботливость: не забудьте тепло одеться в снег и гололед, захватить зонтик, если едете в Северную Европу, шерстяной свитер — в Скандинавию. Вот только ребячливый тон классических прогнозов теперь недопустим. Климат — это война, и беззаботность в этой области граничит с преступностью. Любое объявление должно произноситься со всей серьезностью, иначе диктора объявят безответственным. Заставка прогноза погоды — все равно что погребальный звон. Раньше погодные отклонения и катаклизмы были редкими явлениями. Теперь же все расшаталось, времена года взбесились, так что в Греции снегопады, а в Калифорнии «зимняя жара» в феврале с температурой под 30 градусов, которую метеорологи окрестили «дивным кошмаром» (delightmare). Нынче солнышко, ласкающее вас на каникулах, того гляди обернется засухой или адским зноем. Небесная синева обманчива, в ней затаилаcь климатическая бомба, готовая взорваться и принести опустошительные пожары, ураганы, наводнения. От опасности не укрыться нигде, и уж точно не во Франции.

Погода — как бы внешний покров нашего мира, то изначальное одеяние, та шкура, в которую я влезаю каждое утро, и в этой шкуре мне почти всегда не по себе. Нервные системы многих людей чувствительны к любым феноменам в атмосфере, как к электрическому току, самая незначительная облачность или влажность вызывает у них бурную реакцию; согласно новой, введенной в 1987 году номенклатуре заболеваний DSM-II (Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам Американской психиатрической ассоциации), SAD, Seasonal affective disorder[72] входит в число циклических депрессивных расстройств. Метеорологии понадобились века, чтобы отделаться от суеверий, приписывающих наводнения, извержения вулканов и землетрясения гневу богов[73]. Человеческие организмы включены в огромное тело-космос, участвуют в его дыхании, дрожи, возбуждении, страдают, когда оно недужит, и процветают, когда оно в полном здравии. И вот теперь это огромное тело больно. Современная цивилизация нарушила изначально царившее в природе равновесие, и природа мстит нам за такое пренебрежение. Если солнечный свет наполняет нас радостью, а серо-свинцовое небо действует угнетающе, то раз-лаженный климат внушает: сидите по домам и по мере возможности не увеличивайте накопление углерода своими передвижениями. Замените путешествия «мобильностью» — вот отличное слово-жвачка, которое велит вам не выходить за определенный периметр. Погодные катаклизмы всегда были точечными бедствиями, нынешние же климатические сбои — причина трагедии всего человечества. Оно обречено, дни его сочтены, молодежь охвачена «экотревожностью». Эта катастрофа напрямую связана с конвульсиями агонизирующей планеты. Наш маленький космический шарик стонет, и это значит, что нам больше нет места на планете Земля, мы сами разрушили среду своего обитания, сами себя уничтожили. О том, что человечество устарело, говорил еще немецкий философ ХХ века Гюнтер Андерс[74], от эпохи революций мы перешли в эпоху катастроф. Забыта наивная беспечность «славного тридцатилетия», остались далеко позади счастливые времена.

На смену старинным ритуалам с их умиротворяющим действием пришли ритуалы светские, нагнетающие тревогу, драматизирующие нынешнее положение вещей и заставляющие нас жить в страхе перед грандиозным катаклизмом. Стихийные бедствия учащаются, сумеем ли мы и другие населяющие землю народы образумиться, глядя на это, или по-прежнему будем во всем полагаться на государство: ждать, чтобы оно нас утешало, направляло, гладило по головке и кормило из сосочки? Климатические катаклизмы случались всегда. Но их списывали на гнев богов. Сегодня нам хорошо известно, что причина их — антропоцен[75], человеческая тупость. Глобальное потепление cтало универсальным ответом на множество вопросов. Им объясняется всё: ураганы и голод, бунты и терроризм; его, как и Господа Бога, можно приплетать по любому поводу. Оно фигурирует как в ученых диспутах, так и в обывательских страхах и предрассудках. Прогноз погоды, ставший чуть ли не наукой, превратился в ежедневную проповедь, назидание, пророчество Gaia[76], он наказывает нас за наши излишества чудовищными катастрофами. Его устами неумолимая Немезида карает каждого из нас за грехи всего человечества.

Ненасытность наших индустриальных обществ порождает циклоны, эпидемии, цунами, тайфуны (которым дают поочередно то женские, то мужские имена, чтобы никому не было обидно). Не сказала ли бывший министр экологии в марте 2020 года, что ковид — последнее предостережение природы утратившему чувство меры человечеству перед заключительной карой?[77] За внешней обыденностью синоптических прогнозов кроется месть и ярость. В ежедневных сводках, по сути, содержится приговор, это вести о неминуемой расплате. Остается только гадать — и это главная проблема антропоцена, — удастся ли нам ценой лишений и самобичеваний несколько замедлить ход глобального потепления. Допустим, к середине века мы восстановим углеродный баланс, однако, скорее всего, климатический кризис продолжится просто-напросто по инерции. Сможем ли мы управлять всей планетой, раз не способны вызвать по своему желанию снег или дождь? Политическая экология до сих пор с гордыней этакого Прометея представляет себе мир, в котором раскаяние сочетается с манией величия. Будто бы достаточно захотеть, чтобы смочь. Тогда как, скорее всего, наше бессилие прямо сейчас остановить далеко зашедший процесс и наша склонность переоценивать свое могущество лишь еще больше раздразнят и разгневают воинов Апокалипсиса. Так не разумнее ли, коль скоро мы больше не хозяева ни климату, ни самим себе, уйти в затвор?

Глава 14. Принципиальное капитулянтство

В современном мире полно чемпионов самоустранения и спячки, которые накапливают невероятную силу инерции, возводят летаргию и лень в абсолютные ценности. Существование для них — это сплошное вычитание. А настоящая жизнь с жаждой бурь и острых ощущений, как и излюбленные слоганы рекламщиков вроде «Ты должен изменить жизнь» — пустые химеры. И пока в течение всего Нового времени, от романтизма до ситуационизма, включая Рембо, непрерывно нарастает накал страстей, в стане «замедлителей» поют на другой лад, воспевают принципиальную капитуляцию. Выбирая отказ от жизни, они сдирают блестящий лак с идола счастья. Они отвергают позы пророка и бунтаря и объявляют себя проповедниками малой малости, добровольного бездействия. Это не рыцари света с их бешеной энергией, а бродячая труппа театра небытия, сторонники добровольной летаргии. В конечном счете и, быть может, ненамеренно они создают некую романтику убывания, тщательно разрабатывая основную идею: перестать существовать. Возможно, в будущем, если возобладают соблазны жизни в коконе, эта программа отключения станет всеобщей или, во всяком случае, принятой какой-то частью общества. Любопытный переворот происходит и в литературе с появлением жанра автофикшн, изобретенного профессором Сержем Дубровски[78] в 70-е годы ХХ века: это когда писатель не рассказывает о своей жизни, а пишет лишь для того, чтобы убедить себя в том, что он жив. Рассказывает о себе, чтобы наполнить себя хоть каким-то содержимым, и удивляется тому, какие неисчерпаемые богатства открываются в самом, казалось бы, посредственном существовании. Личный дневник-микроскоп заменяет ему целый мир. Он придумывает себе читателя, cобрата по бессодержательности. Неделю за неделей накапливать жалкие порции наблюдений, день за днем обозревать весь свой обыденный диапазон — довольно смелая задача. Это значит питаться самим собой, ежеминутно противостоять потоку аморфных часов, грозящему растворить в себе личность автора. Я бездонный, говорил еще Анри-Фредерик Амьель, я проживаю 365 дней в год, 365 разных жизней. Прожитый день как бесконечная человеческая драма — одна из основных тем современного романа от Джеймса Джойса до Вирджинии Вульф, включая Кэтрин Менсфилд и уже в наши дни — Анни Эрно и Маргерит Дюрас. Наш швейцарский профессор устал от жизни? Но это сверхдеятельная усталость, изнуренный профессор развивает бешеную энергию, чтобы с ним ничего не происходило. Погружаясь в головокружительный микрокосмос собственной пустоты, он открывает, что она безгранична. Я не властен даже над этой малой территорией, я в ней теряюсь. НЕ жить — титаническая работа. Фанатики лилипутства своей ничтожностью посрамляют труды гигантов. Умаление — огромная страсть.

Но только настоящая страсть помогает выносить тягость однообразных дней, ведь затворник чаще, чем другие, становится жертвой скуки, этого страшного божества. Оно обладает огромной силой эрозии, которая притупляет и поглощает все яркие события нашей жизни. Напрашивающиеся метафоры скуки: трясина, тормоз, клей; у Бодлера и По — судно, навеки застывшее в ледовом плену, у Флобера — болото, у Малларме — парализующий птицу бесплодный ледник, у Верлена и Чехова — унылая снежная равнина, у Моравиа — известковый налет, забивающий канализацию, у Сартра в «Тошноте» — липкая, вязкая явь. Скучать значит намертво, так, что не убежишь, слипаться с самим собой. Как будто попадаешь из бытия в какое-то полубытие и чувствуешь приторно-тягучее течение времени, лишенного смысла[79]. Cкука — это, как правило, болезнь, развивающаяся в щелях, она густой слизью заползает в зияющие моменты, так что жизнь застывает; она гасит любые порывы, обволакивает клетки мозга. Она превращает жизнь в промежуток между одним и другим небытием, а социальные сети усиливают это чувство виртуальной пустоты, разлитое по всему миру.

Долгое время во Франции, как в России, провинция была некой метафизической категорией, олицетворением скуки. Она была синонимом той бесконечной спячки, той тусклой, бесцветной, но чем-то притягательной жизни, которую мастерски изображали великие писатели (от Чехова до Сартра). В период всемирного локдауна эта жизнь, скудная, серая, безликая, воспроизведенная в стенах квартиры, на некоторое время стала всеобщим уделом. Мы не вылезали из старых башмаков и спортивных костюмов, не выбирались за границы дозволенной зоны прогулок, нам было велено отказаться от всего нового, неизведанного, удивительного, что есть на земном шаре. И несмотря на то, что слово «провинция» давно устарело и возникает только в старомодных нападках на Париж, теперь вдруг сам Париж и другие крупные города на несколько месяцев стали провинциальными, превратились в гробницы под открытым небом, в заброшенные декорации для киносъемок. Обыденность, как мы уже видели, имеет свойство делать всё никаким, стирать всё яркое, это такая мутная стихия, в которой, как в сером студне, тонут любовь, ненависть и все прочие чувства. И тогда возникает сильное искушение еще и утрировать, подчеркивать эту бесформенность, чтобы перещеголять, обыграть ее.

Есть своя прелесть в том, чтобы жить как придется, бездумно плыть по течению; размеренная круговерть, что в обычной жизни, что в поэзии, действует гипнотически, множественные повторы завораживают: часы и дни похожи друг на друга и если отличаются, то едва-едва. Но это «едва» само по себе огромно, в нем заключен волнующий диссонанс. На что мне куча происшествий, раз я знаю, что начинающийся день расскажет мне ту же историю, что и все предыдущие, не считая каких-то мелочей? Мы знаем ее наизусть, как детскую сказку, но не устаем от повторения. Особенно если государство по доброте своей гарантирует нам, когда придет время, универсальный доход. Поэтому мы перекладываем заботу о своих делах и своем досуге на череду календарных дат и времен года. Рутина дает нам отраду и успокоение, она превращает в необходимость то, что поначалу казалось чем-то произвольным. Мы действуем по ее указаниям автоматически и даже охотно, так как в ней предусмотрено трехразовое питание и ее разнообразят звонки с мобильника, видеоконференции и телепрограммы на плазменных экранах. Чем меньше событий в нашей жизни, тем более значительным становится каждое, и мы воспринимаем эти редкие случаи как чудесные дары фортуны.

Романтики культивировали скуку в пику деловитости буржуа и суетливости рабочих. Болезнь века, воспетая Мюссе, — этакая смесь дерзости с пассивным бунтом. Жить позёвывая значило отличаться от плебса, будь то рабочие или буржуа c их унизительной работой, причислять себя к избранным, к happy few[80]. Страдание приравнивалось к непокорности. Пока богач наслаждался довольством, поэт своей праздностью демонстрировал инакомыслие и страдание. Cплин ограждал happy few от мира кипучей работы и наживы. Нарочитая скука была их фирменным знаком и, называя вещи своими именами, формой истерики. Малейший интерес к миру, где царят нормы приличия и хороших манер, расценивался бы как сговор с врагом. Бледный измученный лик художника и драматурга говорил: я не принадлежу вашему суетному миру, я другой.

В 2022 году мы реагируем на ощетинившийся угрозами мир своеобразным новым дендизмом: «cool» против стресса, негромкий, но эффективный способ отмежеваться. Мы отстраняемся, уходим, но куда? Замыкаемся в повседневном, житейском, это наша уловка: мы ни при чем, нам все равно. Мы переживаем всемирную трагедию, не проявляя ни паники, ни участия и маскируя таким образом депрессию и страх. «Сool, круто» — этими словечками мы вроде бы и одобряем какие-то положительные стороны жизни, в то же время не придавая им особого значения. Изощряясь в искусстве все чувства приправлять небрежностью. Вокруг полно таких псевдопофигистов, они кичатся своей отстраненностью, ведут себя как короли индифферентности и независимости. Их флегма — образец современного усеченного стоицизма. Можно подумать, они сами себе прописали терапию равнодушием и отказались от напыщенности старших, поколения бумеров, охочего до буйных страстей и всяческих эскапад. Эти предпочитают странствовать, не выходя из дома, убегать, оставаясь на месте, прикидываются беспечными, даже если прилагают немалые усилия. Перерабатывают свою тревогу в деланное спокойствие.

Даже многочисленные экоактивисты, вроде Сандрины Руссо[81], заламывающие руки и рассыпающие проклятия, в конечном счете призывают всех сидеть дома, воздерживаясь от передвижений и пренебрегая нововведениями. То есть какими бы ни были заявленные предлоги, результат один. Дом, семья, коммуна, «защитная зона»[82] — разные вариации на тему домоседства, междусобойчика с друзьями и близкими, — и всё это ради того, чтобы улизнуть от непредсказуемого будущего. Парадокс такого бегства в рутину заключается в том, что чем упорядоченнее жизнь людей, тем яснее они слышат лейтмотив опасности. Сознание обреченности доставляет нам какое-то извращенное удовольствие. Толпы бездельников разглагольствуют о закате европейской цивилизации, вместо того чтобы искать способы помочь этой беде. Капитулянтство — удобное запасное жилище для привилегированных наций, горестный вздох мурлыкающего в тепле и уюте кота. Алармистские речи, по идее, должны нас разбудить, на деле же они нас усыпляют. Природные катаклизмы, тайфуны, вулканы, разные бедствия и теракты внезапно потрясают наше безмятежное существование. Враг среди нас, он только и ждет случая, чтобы воспользоваться малейшей нашей слабиной. И мы стремимся еще больше укрепить порядок и покой. Просыпаемся лишь для того, чтобы еще глубже погрузиться в спячку, высовываемся из скорлупы обыденности, чтобы потребовать еще большей безопасности и изоляции. Бить тревогу значит заново отстаивать привычное, ратовать, ссылаясь на неминуемую катастрофу, за превращение мира в большую казарму. Последний аргумент — всегда призыв к пассивности. Но когда война, настоящая война подступает к нашим границам, как в феврале 2022-го, мы уже не можем отделываться словами, никакие отговорки больше не спасут, стократно предсказанный апокалипсис здесь, у нашего порога, и мы должны или начать действовать, или смириться с гибелью.

Глава 15. Рутинный экстремизм

В XIX и XX веках одни писатели рассказывали о богатстве и разнообразии жизни, тогда как другие все больше напирали на ее серость и пошлость и коварно сводили к тусклой повседневности. Ярые приверженцы ничтожности, они применяют тактику отступления, побеждающего систему его же логикой. Воевать с пустым местом — тонкое, изощренное искусство, особенно когда эту пустоту надо превзойти, чтобы уничтожить то немногое, что в ней еще содержится. Диковинная форма счастья наизнанку: без-жизненность как аскеза. Поток пустословия и густо концентрированная скука раздувают жалкую жизнь до неимоверных размеров. Если для классического героя, живущего напряженной жизнью, обыденность лишь заполняет промежутки между подвигами, то для героя эпопеи такого рода жизнь — это острова мертвого времени в океане пустоты. У этих писателей есть многочисленные потомки, в том числе и в наши дни, среди врагов прогресса, хотя это родство не бросается в глаза. Например, в Берлингтоне (штат Вермонт, США) есть библиотека имени Бротигана, названная в честь писателя контркультуры Ричарда Бротигана, который покончил с собой в 1984 году в возрасте 49 лет, — так вот эта библиотека состоит исключительно из рукописей на английском языке, отвергнутых издателями[83]. (Теперь она перебралась в штат Вашингтон и оцифрована.) Эти тихие упрямцы не стали во всеуслышание отрекаться от мира, не встали в позу гордого отказа. Они перекочевали в другое русло и занимают важное место в истории отрицательных искусств. Их даже нельзя зачислить в суровые бухгалтеры современного ада. Отстранение от жизни принимает разную форму: одни отказываются от любви, другие — от славы, третьи — от дружбы. Удивительно то, что члены этого мало или совсем не известного литературного направления, эти летописцы мелочей сегодня привлекают наше внимание, потому что они, пусть устаревшим языком, говорят нам о том, что мы в новых условиях переживаем вот уже два года и что, как знать, возможно, будем вынуждены переживать еще не раз, если нагрянет очередная эпидемия. Эти рутинные экстремисты не мифологизируют ни отрицание, ни молчание, — в свое время Жюльен Грак резко выступал против мифологизации молчания Рембо, напоминая, что обет молчания давал в старину мирянин, уходя в монастырь, чтобы умереть вдали от людской суеты. Нет, они, наоборот, ведут себя скромно. Жизни бурной, бравурной и интересной предпочитая бесцветную, незаметную и пресную.

Это не неудачники — что было бы утешительно для нас, стремящихся к успеху, — а рыцари умолчания, поклонники недосказанного. Они придерживаются «морали устранения» (Флоранс Лоттери), отслеживают мельчайшие факты, но не обожествляют их (это у сюрреалистов была болезненная мания коллекционировать, как бабочек на булавках, ничтожные чудеса и восславлять их как знаменательные случайности). На свете есть два вида счастья (а видов несчастья — сколько угодно): одно рвется наружу, хочет распахнуть все окна, другое съеживается, хочет окна закрыть и вкушать спокойствие, которое то первое счастье сочтет унылым и однообразным. Одно ищет дивные радости в обширном мире, другое довольствуется домашним мирком. С одной стороны восторг перед простором, с другой — мелкие утехи привычного. Большинство людей располагаются между этими двумя крайностями: между теми, кто стремится вовне, и теми, кто уходит внутрь, — не принадлежа целиком ни к одной из них. И никогда битва между духом странствий и духом затворничества не была такой ожесточенной, как сегодня.

От Анри-Фредерика Амьеля до Мишеля Уэльбека работает все тот же смехотворный сейсмограф европейской страсти к микроскопичности вкупе с жаждой абсолюта; спустя 170 лет мы наблюдаем то же самое: неверие в то, что жизнь имеет смысл; целое поколение переутомившихся от сверхактивности, которых отличает пониженное душевное давление. И это антидот от безумств современного мира и старых бредней о революциях и техническом прогрессе. Вместо того чтобы колебаться между избытком энергии и тягой к небытию, как неизбежно делают все, поколение новых разочарованных твердо держится партии минималистов, провозглашает эру пустоты (Жиль Липовецки). Если дом превращается в нору, как у Кафки[84], то все время уходит на то, чтобы закапываться глубже, укреплять свое логово, свою «дыру для спасения жизни». Безопасность, сопряженная со скукой, или свобода, сопряженная с риском. Вся жизнь в норе заключается в том, чтобы обеспечивать ее обитателю полнейший благостный покой, который способна нарушить мельчайшая песчинка. Затыкать ходы, заделывать дыры — и так каждый день. Послышится ли долгий шум или легкий шелест — паника! Что это: обвал или скребется какая-то мелюзга? Главная площадка укреплена на случай осады, — а в осаде она всегда по определению, ей всегда угрожают враги. Обитатель норы превратился в землеройку. «Приближается старость, и хорошо иметь такой вот дом, знать, что у тебя есть крыша над головой, когда наступит осень». Внешний враг не дремлет, надо все время держать оборону. И в наши дни нора — распространенное, но ложное решение проблемы.

Взять, к примеру, загадочную книжицу «Теория Блума»[85] — это анонимное произведение, близкое по духу к Невидимому комитету, крошечной пижонской ультралевой группке, демонстрирует родство с Обломовым и с антигероем романа Джеймса Джойса «Улисс» Леопольдом Блумом. Теория Блума говорит о цивилизации, которая терпит крушение и тешится «чередованием коротких выкриков в припадке технофильской истерики и длинными приступами созерцательной астении». Или вспомнить о странном ритуале, участники которого с 1982 по 1991 год каждый год съезжались на маленькую станцию Фад в Коррезе на «баналитический конгресс»[86]. Их коронной фишкой были заседания, на которых решительно ничего не происходило и цель которых — прочувствовать «скучную реальность». Единственным развлечением было встречать каждый поезд, на котором могли приехать участники конгресса, и на дрезине отвозить их к другим участникам, ждавшим коллег на перроне, а затем провожать их по одиночке в обратный путь. Никаких осложнений и отклонений, которые могли бы нарушить торжественную серьезность этого пустейшего действа, не допускалось. С каждым годом прибавлялись новые церемонии: банкеты с тостами и даже возложение монеток на рельсы, символизирующее пошлость денег. Там, где общественная норма предписывает развивать активность, баналитики изо всех сил медлят, тормозят, еле тащатся, имитируя обыденную инерцию, чтобы ее разрушить.

Всем известно, что проклятие старости — это потеря самостоятельности, причина которой атрофия мозга. Погасить в себе жизнь — титаническая работа, такая же, какую проделывал «мастер голода» из рассказа того же Кафки[87], который голодал перед безразличной публикой, запертый в клетку, под надзором сторожей, и которого выпускали, когда он доходил до полного истощения. Раз нам не дано познать сильных эмоций, надо быть предельно тривиальным, следить за тем, чтобы малейшая шероховатость не внесла в наше существование хоть каплю интереса. Эмиль Чоран с присущим ему талантом бичевал «искушение существованием»[88]. Cколько гордыни в попытке не существовать, возвыситься до небытия, сказать «да» отрицанию, ощущать пустоту как уверенность. Отречение от страстей превращается в страсть отречения. «Я боюсь умереть, не живши ни одной минуты»[89], — сказал моралист Шамфор. «Надеюсь умереть, ни минуты не живши», — могли бы ему ответить активисты малой малости. Окостенение — трудная наука.

Заключение. Падение или возрождение?

Вы не можете пригласить ветер, но вы можете оставить окно открытым.

Кришнамурти

Возрождение и Просвещение провозгласили начало продуктивного времени, движимого верой в прогресс. С конца XX века мы вошли в бесплодную эпоху и видим, что множество сил пытаются принудить человечество к регрессу. Жизнерадостность, любознательность по отношению к другим, отличным от нашего мирам, путешествия ради интереса — все это стало подозрительным. Молодежь день за днем упорно убеждают в безысходности. Разные лагеря ожесточенно спорят о приоритетах: что важнее — бороться против глобального потепления или против эпидемий, бороться с терроризмом или с войной? Эффект всех этих деклараций одинаковый: они внушают нам страх и желание укрыться от исторических катаклизмов. Поэтому ничего удивительного в том, что молодые поколения, мучимые кошмарами, потеряли веру в будущее, ждут конца света и спешат зарыться в норы. Потребность в полной безопасности может заглушить все, вплоть до тяги к другим людям. Конец света — это, прежде всего, конец внешнего мира, когда теряет привлекательность любая форма общения. Ничего не осталось от жажды жизни шестидесятых годов — теперь другая мода: остудить пыл, умерить амбиции, соблазнить всех разгулом убожества. Желание наслаждаться всем, что есть в жизни прекрасного, запрещено и даже предано анафеме как преступление против планеты, нации, прошлого, нравственности, меньшинств. Cколько ученых зануд и негодяев подвизалось в эфире Франции в 2020–2022 годах, и все читали нам мораль, обещали страшную кару: мы беспечно наслаждались, теперь надо платить!

Нам предлагают замкнуться в себе, потому что там, снаружи, — пропасть. Благоразумие путают с инерцией. Человечество надо накрыть колпаком. Никто не может долго находиться посреди вселенской трагедии, нужны лазейки и увертки. И вот великое завоевание, свобода, право на личную жизнь оборачивается отказом от всякой публичности. Бенжамен Констан еще в 1819 году заметил, что в понимании его современников свобода была возможностью «жить в свое удовольствие» ценой массового отказа от участия в политике. И Алексис де Токвиль в знаменитом отрывке из «Демократии в Америке» выражал опасение, как бы демократические страны не захватил этакий мягкий деспотизм: «…гигантская охранительная власть <…> желала бы, чтобы граждане получали удовольствие и чтобы не думали ни о чем другом. Она охотно работает для общего блага, но при этом желает быть единственным уполномоченным и арбитром; она заботится о безопасности граждан, предусматривает и обеспечивает их потребности, облегчает им получение удовольствий, берет на себя руководство их основными делами, управляет их промышленностью, регулирует права наследования и занимается дележом их наследства. Отчего бы ей совсем не лишить их беспокойной необходимости мыслить и жить на этом свете?»[90]

Нормальное соотношение между внешним и внутренним бывает тогда, когда двери и окна приоткрыты и позволяют свободно перемещаться в обе стороны (то же самое можно сказать о границах, которые отделяют людей друг от друга, чтобы лучше соединять их). Место парализующего страха должен занять бодрящий осознанный риск. Чтобы набраться сил, надо не бежать, а смотреть в лицо невзгодам. Принципиальной открытости или принципиальной закрытости лучше бы предпочесть своего рода пористую проницаемость, оставляющую должный интервал между умеренностью и отвагой, как раз такой, какой необходим для творческого импульса. Вкус к жизни особенно остро чувствуешь, когда оказываешься на стыке разных граней. «Мне надо было что-то сказать, когда я очутился между молотом и наковальней, и, признаюсь, это придало моему голосу особую звучность» (Виктор Сегален[91]).

Только большой талант и оптимизм помогут нам жить в согласии со своими собратьями, отогнав свору нытиков и флагеллантов. Европейским народам понадобится настоящее возрождение, на которое, как казалось до самого недавнего времени, они уже не способны. Военные действия между Россией и Украиной застали Европу врасплох. Европа выдохлась после пандемии и вообще была уверена, что мир стал нормой для всех, а не исключением для западных стран; и все же она оказалась единодушной в своей реакции. Не прогнулась. Ожидаемого Мюнхена не случилось, возник коллективный Черчилль. Спящая красавица за несколько дней пробудилась от сна, в котором пребывала с тех пор, как рухнула Берлинская стена. Народы могут долго дремать, но могут и проснуться и со славой выйти из самых страшных испытаний, чудесным образом воскреснуть. Мы сильнее, чем думаем. А наши враги слабее, чем воображают. И это опровергает причитания тех, кто воспевает сумерки цивилизации, упивается тем, как низко мы пали, и пророчит близкую гибель.

Будем, однако, начеку. Война и болезни — учителя неоднозначные и могут как разбудить, так и усыпить. Необычайная солидарность, которую проявила Европа, может не выдержать испытания временем, повышением цен на нефть и газ, скачущей инфляцией, множеством житейских сложностей, страхом перед ядерной угрозой. Домашние тапочки — комфорт и тепло. А дело дошло до того, что, вопреки идеалу бережного потребления, снова открыли угольные шахты. Что останется от этой волны горячего сочувствия, когда уляжется энтузиазм? Велико будет искушение принудить Украину к миру любой ценой, лишь бы избежать крупномасштабного конфликта; такой мир тираны сочтут капитуляцией цивилизованного мира. Цена свободы часто оказывается слишком высокой, особенно для жителей богатых стран, им претит сама мысль о войне, но война настигает их, накрывает, как страшный сон. Это война на разных фронтах, и она вырабатывает терпение и упорство. Ставка в игре проста и чрезвычайно велика: как и в 1939 году, как и во времена холодной войны. Склонятся демократии под натиском силы или восстанут против варварства?

Возможно также, что Обломов вернется к себе на родину в Россию, пораженную цинизмом и насилием. Возможно, запуганный и бессильный народ, за исключением горстки замечательных диссидентов, забьется в нору, подтверждая ужасное заключение маркиза де Кюстина, к которому он пришел в 1839 году: «Можно сказать, что все русские, от мала до велика, пьяны от рабства». Не исключено, что в один прекрасный день к власти придет более миролюбивая команда, которая если не отменит извечный российский абсолютизм, то положит конец войне.

Кто победит там и тут: сторонники капитуляции или сопротивления? Будем надеяться на молодых. Да, есть молодежь, которая льет слезы и смиряется с ролью жертвы, но есть и другая, которая борется и хочет сама созидать свое будущее, а не принимать то, что ей навяжут.

Последнее слово еще не сказано.

Но если сдаться, мы погибли.

Выходные данные

Паскаль Брюкнер

Триумф домашних тапочек

Об отречении от мира

Редактор И. Г. Кравцова

Корректор И. М. Харитонова

Компьютерная верстка С. А. Бондаренко

Подписано к печати 25.10.2024.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

e-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания

1

«Балканы производят больше истории, чем способны потреблять». Примеч. пер.

2

«Ces jeunes actifs qui regrettent déjàle confinement» [ «Активные молодые люди уже сожалеют о локдауне»] // Les Echos. 2020. 22 mai. Примеч. автора.

3

Цитата из драматической поэмы Альфреда де Мюссе «Уста и чаша». Перевод А. Мысовской. Примеч. пер.

4

Обнимание (англ).

5

Петиция инициирована Дельфиной Мейе и Мари Доз. См.: Le Monde. 2020. 8 mars. Примеч. автора.

6

Во время первого локдауна эротическая жизнь французов пришла в упадок, у них отпала охота к интимным отношениям. См.: Kaufmann J.-C. C’est fatigant, la liberté… P. 46. Остается гадать, вернется ли эта охота… Примеч. автора.

7

Перевод Э. Линецкой. Примеч. пер.

8

Kaufmann J.-K. «C’est fatigant, la liberté…» [Кауфман Ж.-К. «Свобода — это утомительно…»] // Editions de l’Observatoire. 2021. Примеч. автора.

9

Артюр Рембо. «Лето в аду». Примеч. пер.

10

Об этом подробно писал Цветан Тодоров в книге «Похвала обыденному. Эссе о голландской живописи XVII века» (Todorov Tz. Eloge du quotidien, essai sur la peinture hollandaise du XVIIe siècle. Paris: Seuil, 2009). Примеч. автора.

11

Парижский музей восковых фигур, где выставлены скульптурные изображения знаменитостей. Примеч. пер.

12

Я развиваю здесь мысль, высказанную ранее в книге «Вечная эйфория. Эссе о принудительном счастье» (Grasset, 2000). Примеч. автора.

13

Перевод Ю. Яхниной. Примеч. пер.

14

См.: Bruckner P. La Tentation de l’innocence [Брюкнер П. Искушение невинности]. Grasset, 1995; Erhenberg A. La Fatigue d’être soi [Эренберг А. Бремя быть собой]. Odile Jacob, 1998. Примеч. автора.

15

Перевод Н. Демуровой. Примеч. пер.

16

Джойс Кэрол Оутс вдохновлялась этой картиной, когда писала новеллу «Женщина в окне»: двое любовников должны встретиться в номере отеля, оба друг друга ненавидят, и каждый готовится убить другого. Примеч. автора.

17

Levinas E. De l’existence à l’existan [Левинас Э. От существования к существующему]. Vrin, 1981. P. 38. Примеч. автора.

18

См.: Postman N. Se distraire à en mourir. Fayard, 1985 pour l’édition française [Постман Н. Развлекаемся до смерти]; Patino B. La Civilisation du Poisson rouge [Патино Б. Цивилизация золотой рыбки]. Grasset, 2019. Примеч. автора.

19

См.: Платон. «Республика». Книга VII. Примеч. автора.

20

Цит. по: Edelman B. La Maison de Kant [Эдельман Б. Дом Канта] Payot, 1984. P. 25–26; Сhristian Bourgois, 1995. Примеч. автора.

21

Шатобриан. «Жизнь де Рансе». Парадокс этой книги, извлеченной на свет после смерти автора: она, как антифраза, является одновременно самым суровым приговором монашеской жизни и самой пылкой похвалой жизни светской. Примеч. автора.

22

«Жизнь де Рансе» — биография Армана Жана ле Бутилье де Рансе, французского аристократа XVII века, который удалился от общества, чтобы стать основателем монашеского ордена траппистов. Примеч. пер.

23

Так называлась статья французского писателя Николя Диа (Nicolas Diat) о жизни современных монахов в старинном бенедиктинском монастыре, опубликованная в 2020 г. в газете «Фигаро». Примеч. пер.

24

Sutter E. Code et langage des sonneries de cloches en Occident [Сюттер Э. Код и язык колокольных звонов на Западе]. SFC, 2006. Примеч. автора.

25

Цит. по: Todorov Tz. Op. cit. P. 29. Примеч. автора.

26

Св. Иоанн Кассиан. «Устав иноческого общежития». Цит. по: Bouchez M. L’Ennui, de Sénèque à Moravia [Буше М. Скука, от Сенеки до Маравиа]. Bordas, 1973. P. 34). Примеч. автора.

27

Aureli P. V. Less is enough [Аурели П. В. Меньше значит достаточно]. Strelka Press, 2013). Примеч. автора.

28

Блаженный Августин. Исповедь. Книга 10, 10. Перевод М. Сергиенко. Примеч. пер.

29

Perrot M. Histoire des chambres [Перро М. История спален]. Seuil, 2009. P. 27. Примеч. автора.

30

Жан де Лабрюйер. «О монархе или о государстве». Перевод Ю. Корнеева и Э. Линецкой. Примеч. пер.

31

Пьер-Жакез Хелиас (1914–1995) — бретонский журналист, писатель, драматург, автор мемуаров о жизни в Бретани. Примеч. пер.

32

Перевод Н. И. Рейнгольд. Примеч. пер.

33

Мишель Монтень. «Опыты». Книга 1, гл. XXXIX. Перевод А. С. Бобовича. Примеч. пер.

34

Шарль Бодлер. «Стихотворения в прозе. Двусмысленная комната». Перевод Е. Баевской. Примеч. пер.

35

Perrot M. Op. cit. P. 374–375. Примеч. автора.

36

Жан-Жак Руссо. «Прогулки одинокого мечтателя». Прогулка пятая. Перевод Д. Горбова. Примеч. пер.

37

Гюстав Флобер. Письмо Морису Шлезингеру. Париж, конец марта 1857. Перевод Нины Кулиш. В кн: Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма, статьи: В 2 т. Т. 1. С. 389. Примеч. пер.

38

Башляр Г. Право на грезу // Башляр Г. Избранное. Поэтика прозы. М.: РОССПЭН, 2009. С. 309. Перевод В. Большакова. Примеч. пер.

39

Жизнь активная и жизнь созерцательная (лат.). Примеч. пер.

40

Жизнь виртуальная (лат.). Примеч. пер.

41

Анни Эрно. «Дневник улиц». Перевод М. Красовицкой. Примеч. пер.

42

В безопасных местах (англ.). Примеч. пер.

43

Города, в которых ограничено или запрещено передвижение на автомобилях и мотоциклах. Примеч. пер.

44

Coccia E. Philosophie de la maison [Кочча Э. Философия дома]. Rivages, 2021. P. 186. Примеч. автора.

45

См.: Гюстав Флобер. «Бувар и Пекюше». Примеч. пер.

46

Из плана Предисловия к 2-му изданию «Цветов зла». Примеч. пер.

47

Garnier G. L’Oubli des peines [Гарнье Г. Забвенье бед. История сна]. Une histoire du Sommeil. Presses Universitaires de Rennes, 2013). Эмманюэль Ле Руа Ладюри (Emmanuel Leroy-Ladurie) в своей работе (1975) об окситанской деревне Монтайю (Montaillou, village occitan de 1294 à 1324) пишет о «часе первого сна» и о привычке крестьян дробить ночь на несколько фрагментов. Примеч. автора.

48

Перевод В. Кислова. Примеч. пер.

49

GAFAM — аббревиатура пяти крупнейших мировых веб-компаний: Google, Apple, Facebook (запрещен на территории РФ. Ред.), Amazon и Microsoft. Примеч. пер.

50

Обе цитаты из «Пленницы» Марселя Пруста в переводе Е. Баевской. Примеч. пер.

51

Hirschman A. Private interest and public action [Хиршман А. Частная жизнь и общественное действие]. Примеч. автора.

52

Буквально: закукливание (англ). Примеч. пер.

53

«Девочка с пальчик» — название очерка французского философа и писателя Мишеля Серра (1930–2019) о поколении молодых людей, умеющих с помощью пальца и смартфона перемещаться во времени и пространстве. Примеч. пер.

54

BATX — аббревиатура, обозначающая Baidu, Alibaba, Tencent и Xiaomi, четыре крупнейшие китайские технологические фирмы. Примеч. пер.

55

Так называлась коллекция интерактивных игровых книг для подростков издательства «Галлимар». Читатель такой книги может сам выбирать варианты развития сюжета и ставить себя на место главного героя. Примеч. пер.

56

Фернандо Пессоа. «Книга непокоя». Перевод А. Дунаева. Примеч. пер.

57

Фридрих Ницше. «По ту сторону добра и зла». Перевод Н. Полилова. Примеч. пер.

58

Гюстав Флобер. Из письма Луизе Коле 29 января 1854 г. Перевод Т. Ириновой. Примеч. пер.

59

«Tout le monde n’aura pas sa charentaise sous le sapin» [ «Не каждый найдет пару мягких тапочек под елкой»] (Le Monde. 3 décembre 2021). Примеч. автора.

60

См. чудесный маленький роман: Fouassier L.-M. Les Pantoufles [Фуассье Л.-М. Тапочки]. Folio; Gallimard, 2020, получивший Премию книготорговцев. Примеч. автора.

61

Цитата из «Философии права» Гегеля. Примеч. пер.

62

Дени Дидро. «Сожаление о старом халате». Перевод Г. Ярхо. Примеч. пер.

63

Переходный объект — предмет, который создает у детей чувство психологического комфорта перед сном, чаще всего такими объектом становится мягкая игрушка. Термин введен британским детским психоаналитиком Дональдом Вудсом Винникоттом (1896–1971). Примеч. пер.

64

Faganabd B., Durrani N. What We Did in Bed: A Horizontal History [Фейган Б., Дурранти Н. История лежачего человечества]. Примеч. автора.

65

Raymond Depardon et Kamel Daoud à l’Institut du monde arabe, l’Histoire algérienne en noir et blanc // La Croix. 4 mars 2022. Примеч. автора.

66

Франсуа-Ксавье де Местр (1763–1852) — фигура крайне любопытная. Сардинский дворянин и офицер, воевавший против наполеоновской армии и лишившийся всего имущества, он большую часть жизни провел в России, участвовал в походах Суворова, в кавказских войнах, в войне 1812 года и получил за проявленную доблесть боевые награды и чин генерал-майора. Помимо этого, был неплохим художником и писателем, какое-то время заведовал Морским музеем в Петербурге. Жена Ксавье де Местра София Ивановна Загряжская приходилась теткой Наталье Николаевне Гончаровой, сам он был хорошо знаком с родителями Пушкина, написал известный портрет его матери, в 1800-е годы часто бывал в салоне Пушкиных, читал там свои стихи, которые, по свидетельству сестры Пушкина Ольги Павлищевой, пробудили поэтический дар мальчика. Примеч. пер.

67

Ксавье де Местр. «Путешествие вокруг моей комнаты». Примеч. пер.

68

Beigbeider F. Bibliothèque de survie [Бегбедер Ф. Библиотека выживания]. L’Observatoire, 2021. P. 125–126. Примеч. автора.

69

Жиль Делёз. «Бартлби, или Формула», 1993. Примеч. пер.

70

Мен де Биран (1766–1824) — французский философ-спиритуалист, один из основателей метода самонаблюдения в психологии. Примеч. пер.

71

Цитаты из 12-го тома «Дневника». Примеч. автора.

72

Сезонное аффективное расстройство (англ.). Примеч. пер.

73

Vasak A. Grandes Emotions météorologiques collectives [Васак А. Великие коллективные страсти о погоде] // Corbin A. Histoire des Еmotions. T. 2. Seuil Histoire, 2016. P. 115–116. Примеч. автора.

74

Имеется в виду книга Гюнтера Андерса (1902–1992) «Устарелость человечества» (Die Antiquiertheit des Menschen, 1956). Примеч. пер.

75

Антропоцен — термин, означающий период в истории Земли, начавшийся около ста лет тому назад и характеризующийся истреблением дикой природы и разрушением экосистемы в результате человеческой деятельности. Примеч. пер.

76

Gaia (Global Astrometric Interferometer for Astrophysics) — космический телескоп Европейского космического агентства, запущенный на орбиту в декабре 2013 г. Примеч. пер.

77

Имеются в виду высказывания Сеголен Руаяль, министра экологии Франции (2014–2017). Примеч. пер.

78

Жюльен Серж Дубровски (1928–2017) — французский писатель и литературный критик, который ввел в употребление термин «автофикшн» (автохудожественный вымысел). Примеч. пер.

79

См.: Bouchez M. L’Ennui, de Sénèque à Moravia [Буше М. Скука. От Сенеки до Моравиа]. PUF; Bordas, 1973. Примеч. автора.

80

Немногие счастливчики (англ.). Примеч. пер.

81

Сандрина Руссо (род. 1972) — одна из лидеров французских «зеленых». Примеч. пер.

82

ZAD — zone à défendre, защитная зона — термин, означающий активные действия группы активистов против тех или иных проектов, реализация которых наносит вред окружающей среде или устоявшемуся образу жизни (строительству крупных предприятий, аэродромов, торговых центров и т. п. Примеч. пер.

83

Vila-Matas E. Bartleby et Co. [Вилла-Матас Э. Бартлби и компания]. Christian Bourgois, 2000. P. 53–54. Примеч. автора.

84

Франц Кафка. «Нора». Перевод Д. Боровика. Примеч. пер.

85

Théorie du Bloom. La Fabrique Editions, 2004. Примеч. автора.

86

Банализ — просуществовавшее 10 лет движение, основанное Пьером Базантеем и Ивом Элиасом в пику царящему в обществе прагматизму и культу потребления. Место для ежегодных конгрессов баналитиков, станция Фад, было выбрано не случайно: fade по-французски значит «пресный», «банальный». Примеч. пер.

87

Франц Кафка. «Голодарь». Примеч. автора.

88

Так называлось произведение румынского и французского писателя-эссеиста Эмиля Чорана (1911–1995). Примеч. пер.

89

Перевод Василия Жуковского. Примеч. пер.

90

А. де Токвиль. «Демократия в Америке». Т. 2. Ч. 4, гл. 6. Перевод Б. Ворожцова. Примеч. пер.

91

Виктор Сегален (1878–1919) — французский поэт-символист. Примеч. пер.

Примечания редакции

1

30 ноября 2023 года Верховный суд удовлетворил иск Минюста и признал экстремистским «международное общественное движение ЛГБТ». Деятельность этого «движения» в России запрещена. Ред.

2

Социальная сеть, запрещенная на территории РФ. Ред.

Content

Паскаль Брюкнер
Триумф домашних тапочек
Об отречении от мира

Пролог. Случай Обломова

Глава 1. Четыре всадника Апокалипсиса

Глава 2. Банкротство Эроса?

Глава 3. Сидеть на месте?

Глава 4. Какой смысл в обыденности?

Глава 5. Боваризм мобильных телефонов

Глава 6. Пещера, келья, комната

Глава 7. Домашние радости

Глава 8. Горечь и сладость жизни взаперти

Глава 9. Царство сна. Гипнос и Танатос

Глава 10. Цифровые чудеса или повальное отупение?

Глава 11. Домашний халат Дидро

Глава 12. Дезертирство из современности

Глава 13. Озабоченность погодой

Глава 14. Принципиальное капитулянтство

Глава 15. Рутинный экстремизм

Заключение. Падение или возрождение?

Выходные данные

Примечания

Примечания редакции