Буркхард Билгер

Отечество

История о войне, семье и совести в нацистской Германии

Посвящается моей матери

Copyright © Burkhard Bilger, 2023

© М. Шер, перевод с английского, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum ®

Примечания от автора

Книга, которую вы держите в руках, представляет собой документальную повесть, своего рода исторический репортаж. В ее основе – первоисточники и рассказы непосредственных участников событий, записанные в беседах с разными людьми и найденные в архивах Франции и Германии. Места, где мне пришлось «маневрировать» между противоречившими друг другу свидетельствами, я постарался в тексте выделить особым образом. Лакуны, в которых мне недоставало деталей, я заполнил за счет современных источников. В некоторых случаях пришлось полностью довериться памяти людей – насколько ненадежной, настолько и цепкой.

Как и многие мужчины его поколения, мой дед не любил рассказывать о себе. Он не оставил ни дневника с душевными метаниями, ни завещания, ни воспоминаний о войне, отшлифованных и отполированных до состояния амулетов. Он хотел забыть, он не хотел помнить. Тем не менее, следы своего существования он оставил повсюду – в устных рассказах, воспоминаниях, письмах из тюрьмы, в судебных протоколах, школьных отчетах, полицейских рапортах. В книге я попытался проложить тропинку до этих источников: по этой тропинке моя мама бредет за своим отцом, он – за своим, а я – за всеми ними. Я постарался довести эту тропинку до самых истоков.

1

Подозреваемый

Человек, сидевший в комнате для допросов, по всем признакам походил на опасного фанатика: строгая осанка, костлявые плечи, сжатые губы[1]. Он носил очки с латунными дужками и круглой черепаховой оправой, голова была выбрита сзади и по бокам. Только на макушке оставалась копна каштановых волос, похожих на накладной парик. Пока он позировал для фото в профиль и анфас, в глаза бросалась странная асимметрия на его лице. Левый глаз выражал твердость и целеустремленность, но одновременно страх и мýку. Правый был стеклянным и безжизненным.

Перед ним взад-вперед вышагивал следователь – француз Отто Баумгартнер. «В октябре 1940 года вы переехали в Эльзас и задались целью обратить в национал-социализм жителей Бартенайма»[2], – начал он зачитывать с машинописного листа. «Вы получили должность ортсгруппенляйтера[3], рассчитывая стать полновластным хозяином города… Вы выполняли свои обязанности с беспримерным рвением и деспотическим задором! Во всем Мюлузском округе вас воспринимали как самого страшного и одиозного начальника!»

После каждого обвинительного пункта Баумгартнер делал паузу, чтобы дать арестанту ответить, другой следователь вел стенограмму допроса. Прошел уже почти год со дня капитуляции Германии, и эти люди успели наслушаться обличений и доносов. Регион бурлил, особенно в сельской глубинке: работали военные суды и гражданские ополченцы, по деревням бродили толпы линчевателей, чинивших стихийную расправу. Четыре года немецкой оккупации усугубили и без того мучительный внутренний раскол во Франции, натравили друг на друга соседей, столкнули лбами христиан и евреев. Пришло время сводить счеты. За пять послевоенных лет более девяти тысяч человек будут казнены за военные преступления и коллаборационизм, и это если не считать тех, на кого донесли и кого избили, а еще женщин, которых остригли, обрили и прогнали через города при стечении народа за то, что спали с немецкими солдатами. Французы называли те события «беспощадным очищением» – épuration sauvage.

Факты в деле сомнению не подлежали. Получены они были, казалось бы, от безупречного источника – капитана Луи Обрехта, заместителя начальника французской военной администрации и председателя местной фильтрационной комиссии. Обрехт – ветеран французской армии – какое-то время находился в плену. Когда в 1940 году немцы вторглись в Эльзас, он работал директором школы в городке Бартенхайм, где задержанный чуть позже станет ортсгруппенляйтером, то есть руководителем местной партийной организации. Четыре года, утверждал Обрехт, задержанный наводил ужас на Бартенхайм. «Но именно в последний год своего „правления“ он стал запугивать людей и угрожать им».

Обрехт обвинял бывшего функционера в самых разных преступлениях – от саботажа до использования французских детей для шпионажа. Но следователи сфокусировали внимание на одном случае – убийстве местного крестьянина Жоржа Баумана[4]. Утром 4 октября 1944 года – это была среда – начальник немецкой военной полиции Антон Акер приказал Бауману явиться на работу и приступить к сколачиванию деревянных поддонов для вермахта. Бауман отказался. Война к тому моменту уже складывалась не в пользу Германии; союзные армии были на подходе. Крестьянин сказал, что не собирается работать на «этих немецких свиней». Когда Акер попытался его арестовать, завязалась потасовка, и Бауману с родней удалось разоружить офицера.

Победа оказалась недолгой. Через час Акер вернулся с пятью полицейскими. Они арестовали Баумана, а чуть позже в тот же день поймали его жену и дочь; сыну же удалось скрыться в полях. Троих задержанных отвезли в полицейский участок, где всех сильно избили. К вечеру Бауман был полуживой. «Я обнаружил его на полу участка – без сознания; его волосы, щеки, лоб были в крови», – позже рассказал следователям местный врач. «У него был рассечен череп, несомненно от ударов прикладом, было пулевое ранение в живот с разрывом кишок и, вероятно, артерии». Вечером того же дня Бауман умер в больнице. К моменту смерти синяки от побоев начали появляться по всему телу.

2

Объект исследования

Семейная история – опасная штука, подобная тропинке в темном лесу. В этом лесу по ночам кричат, а тебе приходится бегать среди деревьев в тонких тапках и старом фланелевом халате, высвечивая себе путь карманным фонариком. У тебя перехватывает дыхание, ты бежишь назад, потом вдруг замираешь в оцепенении. Кто-то как будто кашлянул или сдавленно всхлипнул за спиной или померещилось? Там, кажется, что-то движется – какая-то сгорбленная фигура, она уходит в тень, но ты не в состоянии заставить себя за ней пойти. А когда утром идешь назад и видишь утоптанную землю, то теряешься в путанице следов, большинство из которых – твои собственные.

Я американец, родился в Оклахоме, меня учили не бояться истории и верить, что Бог на моей стороне или по крайней мере готов простить мне мои прегрешения. Но во мне течет немецкая кровь, так что я знаю, что прощение не всегда дается легко. В каждой стране свое темное прошлое, свой послужной список ошибок и преступлений. Так всегда говорила мне мама. Поскреби сегодняшних спокойных датчан, и ты увидишь, что в их венах по-прежнему течет кровь викингов. Швейцарцы, прежде чем начать считать приходные ордера в банках, слыли самыми опасными наемниками в Европе. А веселые голландцы с лицами, раскрасневшимися от выпитого пива, какими мы видим их на картинах, обязаны своим благосостоянием в основном работорговле. Еще мама говорила так: каждый из нас несет в себе семена жестокости и милосердия. Что именно возьмет верх, зависит в равной степени и от обстоятельств, и от характера человека.

Во многом ее мнение было продиктовано защитной реакцией. Мама родилась в 1935 году в предгорьях Шварцвальда на юго-западе Германии. Благодаря юному возрасту она не то что не служила Третьему рейху, но даже не попала в гитлеровский Союз немецких девушек, хотя ей очень нравились их нарядные белые блузки и черные галстуки. Впрочем, юный возраст не помешал ей увидеть и осознать ужасы войны. Она считала, что преступной при определенных обстоятельствах может стать любая страна и любой народ – не только потому, что внимательно изучала историю, но и потому что видела все эти ужасы своими глазами. Если ее соседи, да и собственный отец, стали нацистами, разве не могли ими стать и другие?

В детстве таких вопросов у меня вообще не возникало. Как и большинство немцев ее поколения, мама редко рассказывала о войне, а если и рассказывала, то так, как рассказывают какую-нибудь страшную сказку – в простых образах, черно-белых, с вкраплениями красного. Например, о чудесном спасении из логова ведьмы или об охотнике, пришедшем за ее сердцем. Когда она с мужем – моим отцом – в 1962 году переехала в Америку, все эти воспоминания будто оказались заброшены высоко на антресоли, как какие-то старопечатные книги в кожаном переплете с мрачным готическим шрифтом. Вроде и на виду, но лезть туда уже не хотелось.

Страна, из которой они уехали, осталась где-то далеко – сломленная, угрюмая, опустошенная, будто готовая принять следующий удар. Железные дороги восстановили, руины расчистили – всего вывезли около пяти миллиардов кубометров обломков. Люди же по-прежнему казались контуженными, полусонными. Там, где раньше сияла зловещая современность – автобаны, фольксвагены, двенадцатицилиндровые моторы, вермахт, – снова явилась миру «историческая родина». Больше половины молодых мужчин полегли на поле боя, города вбомбили в прошлый век. В католических деревнях юга Германии на улицах пахло угольной гарью и кислым молоком.

Моим родителям повезло больше других. Мама была учительницей начальных классов, как и ее родители. Вскоре после того, как в 1958 году она вышла замуж за моего отца, ей предложили работу в городке Инцлинген недалеко от ее родного Вайль-ам-Райна. Расположенный в глухом углу Баден-Вюртемберга, вплотную к швейцарской границе и с трех сторон окруженный нейтральной территорией, Инцлинген пережил войну будто под защитой какого-то силового поля. Местный замок, окруженный рвом с водой, – Wasserschloss – не пострадал. Когда ночью срабатывали сирены воздушной тревоги, люди по обе стороны границы гасили свет и опускали черные шторы. Из-за этого британским бомбардировщикам было сложно точно определить, где начинается нейтральная Швейцария, и они от греха подальше пролетали мимо. И все равно, заслышав гул самолетов, мама начинала нервничать, хотя война закончилась больше десятилетия назад.

К новой должности ей полагалась еще и трехкомнатная квартира в мансарде здания школы – редкая по тем временам роскошь. Другие молодые пары вынуждены были жить с родителями или делить жилье с беженцами со всей Европы. Они прибывали из Восточной Пруссии, Силезии, Восточной Померании и других бывших немецких территорий, из Судет, когда-то аннексированных нацистами, а теперь возвращенных Чехословакии, а также из Венгрии, Румынии, Югославии и других стран, которые просто не хотели больше видеть у себя немцев. Более тринадцати миллионов этнических немцев были депортированы из разных стран и расселены по всей Западной Германии. Беженцы и их новые хозяева говорили на разных диалектах немецкого, ели разную еду и по-разному молились Богу. Теперь они вынуждены были делить друг с другом печь, ванну и диван. В небольших городах, подобных Инцлингену, даже выходцу из соседней долины иногда требовались годы, чтобы стать своим. А еще здесь как будто под досками пола тек темный поток осознания – вытесненного, отрицаемого или внезапно и мучительно принятого – осознания того, что они сами всё это на себя навлекли.

Они видели фотографии из лагерей смерти Бухенвальд и Берген-Бельзен. Они слышали истории о принудительных абортах и экспериментах на людях. Они сознавали, что допустили весь этот ужас – впустили домой, а потом наблюдали, как ужас переходил из одного дома в другой, доносил на одного соседа, арестовывал другого, загонял обреченных на смерть матерей с детьми в вагоны для скота. И тем не менее они старались гнать от себя эти мысли. «Мы в Германии должны сообща разобраться в духовных вопросах», – говорил в 1946 году философ Карл Ясперс своим студентам в Гейдельбергском университете на лекции, которую позже напечатают в его книге «Вопрос о виновности»[5]. Ясперс считал, что эта задача не только для ума, но и для сердца, опасаясь при этом, что немцы настолько сломлены, что не смогут за нее взяться. «Люди не хотят слышать о виновности, о прошлом, их не заботит мировая история. Они хотят просто перестать страдать, хотят выкарабкаться из нищеты, хотят жить, а не размышлять»[6].

Избавиться от привычек войны было нелегко. Сдержанная речь, взаимная подозрительность и всепроникающий страх, что горсть пайковых талонов да сто грамм говяжьего жира – это и есть всё, что поможет твоей семье прожить еще неделю. В небольших магазинах, куда моя мама ходила за покупками каждый день после обеда, продукты по-прежнему взвешивали, заворачивали в бумагу и выдавали из-за прилавка, а мясо отрезали от туши по усмотрению мясника. Все расходы мама записывала в табачного цвета Haushaltsbuch[7]: Eier: 1 pfennig, Speck und Leberwurst: 2.90 mark, Brötchen: 50 pfennig[8]. Всю жизнь тогда измеряли в миллиграммах.

Я часто пытался представить себе все это, но так получалось, что она рассказывала о той жизни, когда мы сидели в комнате с ковровым покрытием и кондиционером. То время казалось гораздо дальше, чем лишь поколение назад: мансардная квартира без ванны и горячей воды, спальни без отопления во время долгой немецкой зимы. Мама вставала в 5:30 утра и на цыпочках спускалась в подвал в темноте, чтобы не разбудить моего старшего брата, спавшего в кроватке. Она наливала воду в большую черную кастрюлю и ставила ее на огонь; топить нужно было яйцевидными кусками угля – их называли Schwarze Eier[9]; когда вода закипала, мама сваливала в кастрюлю кучу пеленок. Выстирав их добела и развесив сушиться, она возвращалась наверх, чтобы покормить брата, а потом передавала его молодой вдове, чей муж погиб на войне; та сидела с мальчиком днем, пока мама вела уроки этажом ниже: в ее классе было пятьдесят первоклассников, из них несколько, кажется, постоянно стояли к ней в очереди, чтобы вырвать очередной шатающийся зуб. По субботам она кипятила еще больше воды, чтобы все члены семьи могли искупаться.

Глядя на нее, сложно было себе представить, что она такая двужильная. Выросшая на сале, картошке, обезжиренном молоке и сыре, она была маленького роста, с бледным, вечно настороженным лицом, круглым, как луна. Она так плохо видела, что носила очки толщиной с бутылочное стекло, а кожа ее местами почти просвечивала. Руки у нее были такие теплые – с венами, проходившими очень близко к поверхности, – что из-за их тепла хлебное тесто иногда начинало подниматься, пока она его еще месила. Деревенские дети говорили про нее – еще девочку, – что ее ярко-рыжие волосы – ведьминские. Но она скорее походила на застенчивое домашнее привидение, которое выходило из себя, только когда его загоняли в угол. Она рано научилась различать ситуации, когда надо драться, а когда – прятаться.

Они с моим отцом учились в одной школе и в одном выпускном классе из двадцати восьми человек. Оба были отличниками – лучшими в своей Oberschule[10], хотя тогда лишь немногие получали аттестат о полном среднем образовании. Ей доверили выступить с речью на выпускном, но в университет после школы поступил только он. Если бы мир был для нее открыт, она хотела бы изучать право. Стремление к справедливости сидело в ней глубже, чем что-то еще, и порой принимало довольно жесткие формы. Увы, высшее образование дочери было ее родителям не по карману. Она видела других девушек в городе, которые сами оплачивали учебу: плохо одетые, измученные, слишком измотанные работой, чтобы найти мужа, слишком бедные, чтобы купить пару приличных туфель.

Ей больше так жить не хотелось, так что, пока отец писал кандидатскую по физике в Швейцарии, она дергала зубы своим первоклашкам и родила за три года троих детей. Первенцем стал мой брат Мартин: он родился в 1959‐м. Потом появились на свет сестры Ева и Моника. Вечером, когда отец поездом из Базеля возвращался домой, пряча под плащом бутылку молока и жестяную банку кофе, в голове его еще крутились формулы из лаборатории. Пока мама готовила ужин, он ходил по кухне взад-вперед, размахивая руками и рассказывая о сигналах и шумах, гауссовых пучках и гравитационных волнах. Она молча слушала у плиты, изредка оборачиваясь, чтобы задать вопрос или указать на логическую ошибку, чем вызывала у отца очередной приступ анализа и махания руками. Ее познания в физике были в основном интуитивные, подкрепленные их ночными разговорами. Но он был рад ее подсказкам, а она жаждала любого разговора.

Это был подарок судьбы, а не жизнь, и она это прекрасно понимала. После воя сирен и оглушающего грохота снарядов даже кипятить пеленки казалось благословением. Но тьма все равно не давала покоя. На свадебных фотографиях родителей, сделанных в яблоневом саду в мамином городе, она прильнула к отцу. Он своими большими ушами и горящими глубоко посаженными глазами похож на молодого Кафку и смотрит в камеру так, будто не до конца ей доверяет. Ее волосы растрепаны ветром, а в глазах можно разглядеть едва уловимое удивление, словно она только сейчас поняла, как ей повезло. При этом платье на ней – из черного бархата, а его костюм – чуть ли не траурный. Чувствуется, что прошлое еще разлито в воздухе, что оно еще слишком близко, чтобы можно было спокойно выдохнуть.

Прошло два года после смерти ее матери от рака желудка и одиннадцать – с момента возвращения ее отца из Франции. Она знала, что он там отсидел больше двух лет, сначала в лагерях для военнопленных на востоке Франции после ареста в Эльзасе, затем в одиночной камере Страсбургской тюрьмы после повторного ареста по подозрению в военных преступлениях. Она помнила, как он надевал свою форму – она тогда была еще ребенком, – коричневую, с орлом на фуражке и черной свастикой на рукаве. Но она никогда не спрашивала его, что он делал во время войны. Поиски ответа на этот вопрос, который она не задавала, пока дед был в соседней комнате, начались много лет спустя, после того как мама с отцом пересекли океан и, казалось, оставили прошлое позади.

Они собирались пожить в Америке год-два. Постдок в США стал напоминать обряд посвящения для физиков из лаборатории моего отца и казался небольшим приключением перед тем, как жизнь перейдет в серьезное русло. Однажды вечером, когда родители еще жили в Германии, они решили выбросить кое-какие старые вещи – свалили их на тележку и потащили на деревенскую свалку. Внезапно отец остановился и показал на небо. Что там такое светится? Для звезды свет слишком яркий, для самолета слишком небольшая скорость. Яркая точка, похожая на болотный блуждающий огонек, двигалась вдоль горизонта. «Думаю, это русский спутник», – сказал он.

За последние годы Советы запустили в космос три спутника, вслед за ними на орбиту вышла и Америка. Американская ракетная программа давно была связана с Германией. Вернер фон Браун и его сотрудники, разработавшие ракету «Фау-2», в 1945‐м сдались союзникам и продолжили научную работу в американских лабораториях. Фон Браун теперь был директором Центра космических полетов имени Джорджа Маршалла, а немецких физиков хотели заполучить себе едва ли не в каждом техническом отделе и федеральной лаборатории в Америке. Все дороги на американский континент были перед ними открыты; вопрос был только в том, куда ехать.

Мой отец вырос в эпоху Эйнштейна и Гейзенберга, Нильса Бора, Поля Дирака и Ханса Бете, и все они уехали за океан, как фон Браун. Отец принадлежал уже к другому поколению, но его работа в моих глазах несла на себе отблеск их выдающихся достижений. Он рассказывал мне о них так же, как другим детям отцы рассказывали о Микки Мэнтле и Джонни Юнайтасе[11] – как о хитрых и дерзких гениях, обманувших законы физики. Теория относительности и квантовая теория, по словам отца, чем-то походили на подвиг Уилли Мейса, поймавшего мяч через плечо во время чемпионата по бейсболу 1954 года. «Представляешь!» – говорил он, поднимая указательный палец и выкатывая глаза. «Но потом Бор – безумец – доказал, что все эти придурки ошибались!»

Однако легенды, которыми его привлекала Америка, были иного рода. В детстве он был одержим Диким Западом и ковбойскими романами немецкого писателя Карла Мая. Списанные у Джеймса Фенимора Купера или придуманные на пустом месте – во время своей единственной поездки в Америку Май не заезжал дальше Ниагарского водопада, – книги Мая заставили несколько поколений немецких мальчишек в своем воображении скакать галопом по пыльным равнинам Америки. Гораздо больше, чем Эйнштейном или Бором, отец представлял себя «стариной Шаттерхендом» – немецким колонистом-первопроходцем, героем самых известных романов Мая. Как и старина Шаттерхенд, отец радовался, когда приходилось применять смекалку и что-то мастерить из подручных материалов. Он был не столько теоретиком, сколько инженером, и даже не столько инженером, сколько экспериментатором – самоучкой, который втайне собирал кольцевые лазеры и другие странные устройства. Ему в принципе хватило бы складного ножа и пакета с черным порохом. Так что, каким бы странным и бестолковым с точки зрения карьерных перспектив нам этот выбор потом ни казался, когда нужно было решить, где в Америке работать, он выбрал университет Оклахомы, хотя мог поехать куда угодно. Это было самое сердце Индейской территории[12], и Карл Май, конечно, упоминал ее в своих книгах.

Мама же лишь надеялась, что нам будет где жить. Если бы в Америке с жильем было так же туго, как в Германии, им пришлось бы вернуться домой. Собственный дворик, ванная с горячей водопроводной водой, продовольственный магазин рядом – мамины мечты были практического свойства. В Германии, казалось, всегда существовал только один правильный способ действий – как правильно перейти улицу, как правильно носить шляпу, как воспитывать ребенка, – и если вы осмеливались поступить иначе, кто-то обязательно вам на это указывал. В окнах мелькали любопытные лица. Ей хотелось не только приключений, но и сбежать куда подальше.

Перелетев через Атлантику, родители со старшими детьми ждали вечерней пересадки в аэропорту Айдлуайлд в Нью-Йорке[13], когда напротив них села женщина с фиолетовыми волосами. Мама бросила на нее косой взгляд – Mensch! [14]Неужели люди здесь все такие странные? Но ее сразу отвлекли мой брат с сестрами. Они растянулись на скамейке рядом с ней, измотанные долгим перелетом на винтовом самолете: Мартину было тогда три года, Еве – два, Монике – меньше года. (Моя младшая сестра Андреа и я родились позже, уже в Америке.) Суетящиеся и ноющие дети внезапно издали громкий вопль: мама подняла глаза и увидела, что перед ней стоит та женщина с фиолетовыми волосами. Она сходила до ближайшего торгового автомата – который сам по себе был чудом – и вернулась к ним с горстью конфет. Мама и трое детей уставились на нее, не понимая, как отнестись к этой таинственной незнакомке, принесшей дары. Дети схватили конфеты, сорвали обертку и, довольные, одну за другой съели. Это было 22 ноября 1962 года – в День благодарения.

Прошло всего семнадцать лет с момента окончания войны. Семнадцать лет с момента, когда американские солдаты освободили Дахау и Бухенвальд и увидели своими глазами последствия зверств в Ордруфе, Гунскирхене и Маутхаузене. На войне погибло почти полмиллиона американцев, домой, чтобы рассказать о ней, вернулось примерно пятнадцать миллионов ветеранов. Еще они видели потоки оборванных беженцев, разрушенные города, несчастные семьи и умирающих от голода детей на обочинах дорог. Они делились пайками и сигаретами с выжившими, танцевали линди-хоп с немецкими девушками и иногда забирали их с собой в Америку. Они знали на собственном опыте, как обманчива и лжива война и как часто переплетаются вина и невиновность.

Имена родителей были до смешного немецкими: Ханс и Эдельтраут Бильгер[15]. Акцент выдавал их с потрохами. Однако американцы показались им необычайно доброжелательными. Речь о войне заходила редко, а когда все же заходила, люди понимали, что родители были в то время еще детьми, поэтому разговор переходил на прадеда из Шлезвиг-Гольштейна или племянницу, учившуюся в Гейдельберге. Просто какое-то чудо.

К моменту, когда через полтора года на свет появился я, родители решили остаться в Америке навсегда. Оклахомский университет был в свое время создан за счет земельного гранта[16] федерального правительства, поэтому учили здесь самым практичным вещам – сельскому хозяйству, экономике, инженерному делу и американскому футболу, причем не всегда именно в этом порядке. Расположен он был в городке Стиллуотер[17] с населением двадцать пять тысяч душ, половина – студенты. Асфальт на улицах переходил в красную глину на приличном расстоянии до городской черты, а главная аллея университета шла через все четыре квартала, которые занимал городок. В зданиях на ней размещались в основном бильярдные залы и ковбойские бары, где наливали разбавленное 3,2-градусное пиво. Даже «Макдоналдса» и «Бургер-Шефа» здесь не было, не говоря уже о китайском ресторане – настолько мал был Стиллуотер. Но родителей это более чем устраивало.

На выцветших «кодахромах» тех лет кирпичи, из которых было сложено наше ранчо, еще сырые после обжига, на дворе нет деревьев и забора, а бермудская трава уже пожелтела от ветра и солнца. Сидя на террасе без тени, в окружении детей в ковбойских костюмах и летних платьях, родители улыбаются ясными улыбками и смотрят на нас беззаботными глазами людей, вырвавшихся из истории и разлетевшихся по континенту на своих переселенческих кибитках. Они вроде бы оказались максимально далеко от всего, что раньше знали, хотя, сказать по правде, было это не совсем так.

В Оклахоме своя история, напрямую связанная с тем, от чего они сбежали. В основе гитлеровских Нюрнбергских расовых законов лежали законы Джима Кроу[18], принятые в Соединенных Штатах после Гражданской войны и еще в целом действовавшие, когда в Америку приехали мои родители. Оклахома вообще стала первым штатом, где даже телефонные будки были разделены по расовому признаку. Четырьмя годами ранее белые погромщики в Талсе сожгли более тысячи двухсот домов, принадлежавших темнокожим, и убили около трехсот темнокожих жителей города. Смешанные браки между темнокожими и представителями других рас были по-прежнему вне закона, а в Стиллуотере граждане с темной кожей ютились к юго-востоку от центра в квартале одноэтажных бунгало, который постоянно затапливало[19]. Когда был принят Закон о гражданских правах[20], владельцы единственного в городе бассейна «Кристалл-Пландж» его продали – по слухам, испугались, что теперь их заставят пускать туда не только белых.

Едва ли мы тогда обращали на это внимание. Когда я вспоминаю Оклахому времен моего детства, то понимаю, что в памяти моей полно слепых зон. Мне никогда и в голову не приходило задаться вопросом, почему все мои соседи были белые. Единственное исключение – коллега отца, приехавший из Индии. При этом у меня в классе темнокожие ученики были. В школе я узнал о Дороге слез, когда шестнадцать тысяч чероки насильственно выселили из юго-восточных штатов в Оклахому, при этом четыре тысячи из них погибли в пути. Школьный рассказ, правда, заканчивался на том, как они прибыли в резервацию. Нам не рассказывали, что некоторые племена лишились большей части своих новых земель в результате принудительного распределения наделов. Никто нам не говорил, что представители народа осейджей после того, как в их резервации нашли нефть, стали богатейшими людьми на планете, но потом их начали систематически убивать и грабить нефтяные спекулянты, банкиры, «правоохранители» и прокуроры. Учителя упоминали только «пять цивилизованных племен», как они их называли, – чероки, чокто, маскогов, семинолов и чикасо, – как если бы остальные не до конца соответствовали этому «званию».

Мы жили на странном стыке между Америкой, какой ее представляли мои родители, и Германией, оставшейся в их памяти. Прошлое не уходило. Что-то в каждом из них не давало ему уйти. Они жили в Штатах по грин-картам, дома с нами говорили по-немецки, точнее на малопонятном для посторонних юго-западном алеманнском диалекте, и общались в основном только с другими немцами. (Лучшей подругой мамы была ее парикмахерша, лучшим другом отца – ее муж, бывший боксер, работавший бригадиром на сборочном предприятии.) Пока я учился в школе, отец два раза брал длинный творческий отпуск, и мы жили в Германии и во Франции, где он отдавал нас в школу, будто мы собирались там остаться надолго. Но мы все равно возвращались в Оклахому, хотя родители сохраняли немецкое гражданство – на всякий случай.

Наш дом в Стиллуотере всегда казался нам отдельным мирком, маленьким замкнутым княжеством со своими законами и невидимыми границами, эдаким Лихтенштейном в прериях. Мы ездили по тем же улицам, что и все остальные, и иногда говорили с ними на одном языке, но только для поддержания «дипломатических» отношений. По утрам в будни перед школой я смотрел выступления гитаристов и скрипачей, игравших блюграсс, на местном кабельном канале. Я не понимал, о чем они пели, но меня не покидало ощущение, что реальный мир принадлежал не нам, а им – мир проселочных дорог к востоку от города, мир арен для родео и кантри-дансингов, площадок для петушиных боев и бензоколонок, перестроенных в пятидесятнические церкви.

Мы же соблюдали свои обычаи. Мы ели Bratkartoffeln и Gurkensalat[21], играли в скат и слушали немецкие поп-хиты Хильдегард Кнеф и Александры. Папа ловил своим коротковолновым «Грюндигом» новости из Германии. Накануне Рождества мы с отцом срубали кедр на ближайшем пастбище и ставили скрюченное, иссохшее из-за безводной осени дерево в гостиной, украшая его свечами, как того требовали немецкие традиции. Ветки его были настолько сухие, что могли загореться от любой искры; иглы сыпались дождем на ковер. Но мы все равно зажигали свечи, и вся семья выстраивалась по комнате на изготовку – на случай, если кедр вдруг полыхнет.

Я больше всех в семье походил на ассимилировавшегося американца, хотя по моему тевтонскому имени вряд ли об этом можно было догадаться: Буркхард значит «твердыня». Имена брата и сестер звучали нейтральнее, они были как бы послевоенными, универсальными, почти скандинавскими: Мартин, Ева, Моника, Андреа. Никаких тебе Траутвиг и Эрминтруде, Дагобертов и Бальдемаров, никаких Эдельтраут, Гернотов, Зигмаров и Винфридов – так звали маму и ее братьев. Эти имена несли в себе слишком много мифологии и истории, семейственности и кровных уз. Слишком многие такие имена были вписаны в «арийские» аусвайсы.

Мне было двадцать восемь, когда мама впервые рассказала мне, что ее отец сидел в тюрьме как военный преступник. Сейчас я бы отдал почти что угодно, лишь бы поговорить с немецкими родственниками, которые тогда еще были живы, услышать от них, что они знали о той истории. Мамин старший брат Гернот отличался язвительным и острым умом и мог говорить о своем отце с горькой преданностью старшего сына. Зигмар – средний – оказался ближе всех к отцу после войны. С годами история моего деда становилась все более интересной и странной – круги от нее расходились, «как рябь на воде, когда камень бросишь», так говорила мама, – но я старался во все это не лезть. Германия была чем-то слишком личным.

Как и родители, свой третий десяток я провел в попытке отстроиться от всего, что раньше знал: учиться поехал на Восточное побережье, потом работал журналистом и редактором, писал репортажи из Африки, Южной Америки, Юго-Восточной Азии и Восточной Европы. Ни о Германии, ни о своей семейной истории я не писал ни разу. Коллективная память не особо умеет прощать. Чем события дальше от нас, тем больше мы их сглаживаем и упрощаем, пока история не станет просто серией поучительных сказок: преступление и наказание, герои и злодеи, кто-то плохо себя вел. Меня всегда трогала добрая воля, с которой моих родителей встретили американцы, когда они переехали. Но я знал, что война на самом деле никогда не уходила из памяти людей. Даже наоборот, их отношение к ней стало жестче. Я чувствовал это по голосам, когда упоминал о своих корнях. «А сколько лет вашим родителям?» – спрашивали меня, а затем молча отсчитывали время до 1939 года.

Стало понятно, что о моем происхождении лучше не распространяться. Во время переписи населения 2020 года около сорока миллионов американцев заявили, что в той или иной степени имеют немецкие корни[22], – их оказалось почти в два раза больше, чем американцев английского происхождения, больше, чем представителей любой другой этнической группы в стране[23]. Однако в культурном плане американцев немецкого происхождения давно не видно и не слышно. Не раз и не два друзья и студенты признавались мне, что далеко не сразу стали полностью мне доверять, учитывая, кто я и откуда. Им с детства внушали, что немцы чем-то отличаются от других, что есть в них что-то неизменно подозрительное.

Летом после окончания колледжа я был в числе сопровождающих группы старшеклассников во время их полуторамесячной поездки по Франции. Мы путешествовали уже почти месяц, когда одна из моих любимых учениц в группе – остроумная и бойкая пятнадцатилетняя девушка с огромной копной вьющихся волос – подошла ко мне после ужина. «Я пришла к выводу, что с вами все окей», – объявила она с вызывающей ухмылкой. А поначалу ей, видимо, так не казалось. Она выросла в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, в консервативной еврейской общине. По ее словам, ее всю жизнь учили опасаться немцев. Но последние недели она, как выяснилось, внимательно наблюдала за мной и пришла к выводу, что для меня сделает исключение.

Я немного опешил и рассмеялся. Оценив выданный мне вотум доверия, в то же время я внутренне вздрогнул от осознания, что в нем нуждался. Но, конечно, мне было понятно, откуда взялись ее сомнения на мой счет. Ужасы Освенцима и Хрустальной ночи всегда были в поле ее зрения – и в школе, и по телевизору. Мой народ для нее состоял из головорезов-убийц из «Выбора Софи», дневника Анны Франк и чопорных шутов из «Лагеря № 17». Немцы – воинственные, лишенные юмора, до ужаса методичные. Им нельзя доверять. «Трудно поверить, что обычные датчане или итальянцы действовали бы так же, как обычные немцы», – пишет историк Дэниел Голдхаген в своем бестселлере Hitler’s Willing Executioners («Добровольные подручные Гитлера»)[24]. «Немцы не были обычными людьми».

Голдхаген написал свою книгу в 1996 году, когда Германия вновь приковала к себе встревоженные взгляды. После падения Берлинской стены возникла единая страна, которая пугающим образом напоминала себя прежнюю: образованную, эффективную, экономически доминирующую. Что удержит ее от возврата к старым авторитарным привычкам? Со времен Гитлера мало что изменилось – с таким заявлением в 1990 году выступила группа историков, которую собрала Маргарет Тэтчер. Немецкий характер по-прежнему представлял собой смесь, «в алфавитном порядке, агрессивности, бесцеремонности, зацикленности на себе, комплекса неполноценности, напористости, самоуверенности, сентиментальности и тревожности»[25]. Ну, или так чуть позже утверждал личный секретарь Тэтчер, барон Пауэлл-оф-Бейсуотер в секретном меморандуме. Для пущей убедительности он добавил еще про «склонность к перегибам и к переоценке собственных сил и возможностей»[26].

Даже когда новая Германия заработала себе репутацию самой стеснительной и нерешительной из сверхдержав, на ее решения все равно смотрели в том же подозрительном свете. Когда немцы отказались прощать непосильные долги греческого правительства и временно закрыли границы для сирийских беженцев, когда Volkswagen поймали на махинациях с вредными выбросами, все это воспринималось не просто как бессердечность, а как своеобразные окна, в которых видно было душу страны. «Германия не бывает такой, какой кажется, – писал обозреватель The New York Times Роджер Коэн в 2015 году. – В ней чувствуется напряжение из-за несоответствия между установленным порядком и глубинными желаниями. Формальности могут маскировать истерию. Если что-то идет не так, то, как правило, по-серьезному»[27].

Казалось, если ты немец, значит, всегда отчасти фашист. В моем случае этим «отчасти» был мой дед.

Если бы вы спросили меня в детстве, что я о нем думаю, я бы сказал, что он меня немного пугает. Когда мы с семьей ездили в Германию, я всегда чувствовал себя спокойнее с дедом по отцовской линии – краснолицым, мускулистым железнодорожником, который постоянно травил анекдоты и совал мне в руку кислые конфеты. Мамин отец выглядел более сурово: высокий, худой, с копной перечно-серых волос и стеклянным глазом, который вращался и смотрел куда-то мимо, когда дед говорил. Он задавал мне вопросы серьезным, размеренным тоном, как астронавт, встретивший марсианина, и иногда давал пожевать кусочек пчелиного воска с медом – штуку странную, как и он сам, со всякими вкусовыми «тайниками», разложенными по сотам глубокого янтарного цвета, но все-таки сладкую. Я помню, как он возился с ульями за домом, не двигаясь с места, пока пчелы роились вокруг его рук и шеи.

Чем старше я становился, тем больше менялись мамины рассказы о нем. Поначалу она говорила о нем как бы от имени себя-ребенка – как о добром человеке, попавшем в жернова варварской эпохи. Он был на двух мировых войнах, рассказывала она нам, сначала как рядовой пехотинец, потом как политработник, и оба раза едва не погиб. Потом, когда я был уже подростком, мать снова пошла учиться – на исторический факультет. Докторскую свою диссертацию она посвятила Вишистскому режиму и немецкой оккупации Франции во время Второй мировой войны. И хотя она редко упоминала о роли отца на той войне, теперь я смотрел на него глазами ее-ученой. Зачем он вступил в нацистскую партию в 1933‐м? О чем он думал два года спустя, когда Гитлер принял Нюрнбергские расовые законы, лишившие евреев гражданства? За что он сидел в Страсбургской тюрьме после войны? Мама никогда об этом не рассказывала, хотя мы говорили о ее научных изысканиях постоянно, и молчание по этой теме казалось красноречивым. В нашей шумной и любящей поскандалить семье она всегда была голосом разума, совести и справедливости. Представляю, насколько мучительными были для нее попытки соотнести то, что она узнала о войне, с воспоминаниями о собственном отце. Как он мог одновременно быть человеком, которого она любила, и монстром, о котором рассказывала история?

Немецкая родня говорила, что она была папиной дочкой. Они много раз слышали, как ее братья – мои дяди – ворчали по этому поводу. В маминых отношениях с отцом была какая-то напряженность, осторожная нежность, как будто они слишком хорошо знали слабости друг друга; таких отношений у нее не было ни с кем другим. Если сыновья пробуждали в нем строгого командира, то дочь – моя мать – полностью разоружала. Возможно, она напоминала ему о первой жене, которая умерла молодой. Обе отличались меланхоличным характером, обязывающим чувством жалости, гасившим внутренние свирепые принципы. А может быть, он видел в дочери отголоски своего мрачного идеализма, упрямой веры в то, что мир можно довести до совершенства, и еще более глубокое переживание из-за того, что ему это не удалось. «Жизнь не обманешь, – писал после того, как его средний сын Зигмар устроился в 1957 году на первую работу. – Любая самая незначительная ошибка вернется и отомстит»[28].

В воюющей Германии места незначительным ошибкам не осталось. Сделанный тобой выбор ставил тебя либо на одну сторону истории, либо на другую. И все же чем больше я узнавал о деде, тем сложнее было найти ему место на одной из сторон. Его жизнь, казалось, вываливалась из голых фактов его биографии, она извивалась и ветвилась как корень дуба под тротуаром. Чем старше я становился, тем чаще ловил себя на том, что думаю о нем. Поначалу это были лишь досужие домыслы: про него можно было рассказать историю, а можно было увидеть в нем загадку, которую надо было разгадать, или эдакий эпизод мрачных семейных сплетен. Потом я начал чувствовать, что сам втягиваюсь в перипетии его судьбы. Я женился, стал отцом троих детей и начал нутром чувствовать, насколько прошлое продолжает в нас жить, как мои дети переняли некоторые черты моего собственного характера и сколько особенностей моих родителей передались мне.

Неужели прошлое деда по-прежнему могло на нас как-то влиять? Я надеялся, что нет. В лучшем случае, рассуждал я, он был пассивным соучастником злодеяний одного из самых преступных режимов в истории; в худшем – активным участником. Но никто, казалось, точно этого не знал. Мама и ее братья старели, их память утрачивала остроту. Мало того, они принадлежали к поколению, которое научили не задавать лишних вопросов о войне. Ответы все равно будут мрачными, полными самообвинений или, что еще хуже, самооправдания. Даже моя мать со своим историческим сознанием и острой привязанностью к отцу так ни разу и не осмелилась спросить его об Эльзасе.

Возможно ли вообще было распутать его биографию? Кто еще был жив из бесчисленных немецких Kleinbürger – «маленьких людей», – обычных граждан, ставших свидетелями войны, но приложивших максимум усилий, чтобы похоронить память о ней? Казалось, немногие. Потом, в один прекрасный июльский день семнадцать лет назад, мама получила от одной из моих теток посылку, в которой оказалась пачка писем. На штемпеле было написано «Бартенхайм» – это городок в Эльзасе, где дед работал во время войны, и письма эти вновь поставили всю историю с ног на голову.

3

Отец

Городок Бартенхайм лежит на равнине в беспокойном сердце Западной Европы – южном Эльзасе. С колокольни католической церкви видны шпили и дымовые трубы Базеля в южном направлении, текстильные фабрики Мюлуза в северном и уходящие за горизонт холмы Шварцвальда в восточном. Местные называют регион Le pays des trois frontières, Краем трех границ: в радиусе пятнадцати километров здесь сходятся Франция, Германия и Швейцария. С одной стороны от городка течет на север река Рейн – течет через лучшие поля Европы, ослепительно яркие от подсолнухов и рапса. С другой стороны по склонам предгорий Вогезов разбросаны деревушки с черепичными крышами; в каждой есть церковь со шпилем, похожая на гусыню, присматривающую за своими гусятами. Здесь во всем чувствуется самодовольство и достаток, и в воздухе разлит такой невозмутимый покой, что трудно себе представить, как здешняя жизнь могла быть какой-то другой. Впрочем, призраки того, былого Эльзаса тоже витают здесь повсеместно.

Каждое воскресенье во второй половине дня мой дед Карл приезжал на велосипеде из Германии в Бартенхайм и всю неделю жил там в съемной квартире с пансионом. Путь его пролегал через мост из городка Вайль-ам-Райн, где жила моя мать и остальные члены его семьи, мимо небольших участков, засаженных спаржей и табаком, по аллеям из белоствольных платанов, мимо сельских кладбищ, на страже которых стояли покачивающиеся кипарисы. Ехал он из Германии в регион, который раньше принадлежал Франции, а теперь снова отошел Германии. Ландшафт выглядел так, будто не менялся тысячу лет, но все в нем несло следы разделения – контрольно-пропускные пункты и вооруженная охрана, замененные уличные таблички и приглушенные голоса в придорожных кафе. Даже замки, прижавшиеся к высоким горным утесам, носили двойные имена, словно дети дважды женатых родителей: Haut-Königsburg, Saint-Ulrich, Château de Fleckenstein[29]. Бартенхайм располагался прямо на линии Мажино – на спорной границе между двумя злейшими врагами среди европейских стран. После Первой мировой войны французы понастроили крепостей и бункеров вдоль Рейна, чтобы отражать немецкие атаки, – ровно как немцы когда-то строили укрепления, чтобы защищаться от французов. Толку от этого, как оказалось, не было никакого. Эльзас был слишком прекрасен, слишком важен и слишком глубоко укоренен в самосознании обеих стран, чтобы его можно было надолго оставить в покое.

В ночь на 14 июня 1940 года немецкие войска незаметно заняли позиции вдоль лесистого участка Рейна, примерно в шестидесяти пяти километрах к северу от Бартенхайма. Когда утром на реку лег густой туман, а затем пошел дождь, немцы открыли огонь из тяжелой артиллерии по французским бункерам на противоположном берегу, в считанные минуты превратив их в груды щебня. Затем под прикрытием дыма и гаубичного огня реку форсировала флотилия штурмовых катеров с пехотой и саперами. Вторгшаяся армада быстро подавила французскую оборону. За несколько дней немцы навели несколько понтонных мостов и прорвали линию фронта. Через неделю они уже шли маршем по Эльзасу, не встречая сопротивления и распевая походные песни.

Карл вскоре отправился вслед за ними: он будет работать в Бартенхайме с 1940 по 1944 год. Когда он оказался там в первый раз, ему исполнился сорок один год, он был женат, воспитывал четверых детей и на тот момент уже восемнадцать лет трудился школьным учителем. Для фронта он не подходил по возрасту, но чтобы послужить Рейху на другом поприще, оказался вполне годен. Эльзас снова вошел в состав Германии после того, как два десятилетия принадлежал Франции, и Карлу было поручено «помочь» с перевоспитанием эльзасских детей. Школы стали авангардом «Культуркампфа», в них юных эльзасцев выращивали от семечка до ростка, как новые растения в питомнике. Карл должен был превратить французских детей Бартенхайма в стойких, трудолюбивых немцев и убедить их в том, что бедствия войны им только на пользу.

Вопрос был только в том, верил ли он в это сам. Местные вспоминали, что по воскресеньям – вечером, когда он въезжал в город на своем велосипеде – его мундир всегда был накрахмален, а сапоги начищены до блеска. Но что было у него на душе?

Именно эта мысль – более или менее оформившаяся – привела мою мать в Бартенхайм сорок лет назад. До этого она бывала там лишь однажды, в 1943 году, когда ей было восемь. Весной 1983 года отца пригласили выступить с докладом о белом шуме на конференции по физике в Париже. После этого они с мамой и моей сестрой Андреа поехали на машине к родне в Германию. В дороге мама внезапно резко выпрямилась на сиденье. «Ты не мог бы свернуть на следующем съезде?» – попросила она, увидев, как на шоссе промелькнул указатель – будто монтажный переход на старой кинопленке, зернистой и пересвеченной: Bartenheim.

Почему она не ездила туда раньше? Когда я однажды задал ей этот вопрос, она ответила слегка раздраженно: «Далеко было ехать и слишком дорого – везти туда всю семью из Оклахомы, пятерых детей!» Хотя мы много лет провели в Европе – отец несколько раз брал творческий отпуск. Когда мы жили во Франции, мама по утрам в субботу сажала нас в наш желтый микроавтобус Volkswagen и везла смотреть что-нибудь интересное в радиусе полутора сотен километров – разрушенные аббатства и римские акведуки, замки катаров и цыганские праздники в Камарге, а также Каркассон, Безье[30] и папский дворец в Авиньоне. На каникулах мы ездили на Боденское озеро или в Шварцвальд к родственникам, причем гнать могли всю ночь, пока из лежавшего на заднем сиденье кассетника стенали Bee Gees и Род Маккьюэн. Adieu, Emile, it’s hard to die / When all the birds are singing in the sky[31]. В Эльзас можно было бы легко повернуть по пути, но она все никак не решалась.

Когда в тот день родители заехали в Бартенхайм, отец не стал выходить из машины – остался на водительском сиденье, натянув на уши вязаную шапку. На сколько все это здесь затянется? Они были в пути уже целый день, и до дядиного дома оставалось меньше часа. «Посидите в машине», – сказала мама. Она знала, что пусть он лучше подождет здесь, порешает уравнения в уме, а дочь – моя сестра – составит ему компанию на заднем сиденье. Маме нужно было побыть немного одной.

Городок выглядел, каким она его помнила, только все в нем изменилось. На длинной извилистой главной улице теснили друг друга ничем не примечательные магазины, в сквере распускались почки на тюльпановых деревьях. Дома сочетали немецкую аккуратность с французской беспечностью: где-то стены были недавно оштукатурены, где-то оставались живописно обшарпанными. В центре города по-прежнему стояла школа, в которой работал ее отец; в этом же здании размещалась мэрия. В Бартенхайме это было самое солидное здание: его готические окна были отделаны розовым вогезским песчаником, а ступенчатый фронтон напоминал эльзасскую девушку с бантами в волосах. Наверху висел школьный колокол, и когда мама вошла внутрь, в темных, обшитых филенчатыми панелями залах по-прежнему пахло печным топливом, пылью от ластика, слизью и карандашной стружкой. Дети, однако, давно учились в другом здании.

Мама прошла мимо вахты и вышла во двор, где ученики когда-то играли на переменах. Она вспомнила, как была здесь в последний раз, в 1943 году, и как ей было стыдно. Отец привез ее из Германии на один день, чтобы она посидела на его уроках у третьеклашек. Наверное, он думал, что ее острый ум и строгое немецкое школьное воспитание произведут впечатление на учеников. Он всегда считал ее своим самым прилежным ребенком, потому что относилась к учебе она с той же серьезностью и с тем же рвением, что и он сам. Но когда он на математике попросил ее сосчитать какую-то сумму, план потерпел крах. Вместо того чтобы сразу вскочить с места и выпалить ответ, она лишь уставилась на него пустым, стеклянным взглядом.

Присев на дворовом крыльце старой школы четыре десятилетия спустя, она вспомнила, как разочарованно скривился его рот в тот момент, как сухо он велел ей сесть и задал тот же вопрос другому ученику, который ответил на него правильно и без колебаний. «Я здесь совсем чужая», – подумала она. Ее отец умер четыре года назад в доме престарелых в Германии. Если бы он был жив, она бы расспросила его о том дне и о четырех годах, которые он провел в Бартенхайме во время войны. Но теперь было поздно, и с этим городом ее ничего не связывало, кроме смутных и дурных воспоминаний.

Она уже собралась возвращаться к машине, как кто-то привлек ее взгляд. По тротуару за задними воротами шел пожилой мужчина. Он тащил за собой игрушечную повозку, в которой сидели два маленьких мальчика, скорее всего, его внуки. На вид ему было столько же лет, сколько было бы ее отцу, будь он еще жив.

Мама на мгновение замерла в нерешительности, после чего бросилась через двор к нему. «Как будто отец меня подтолкнул», – рассказывала она мне потом. «Он как бы сказал: „Пойди посмотри на школу. Выйди во двор. А теперь ты должна что-нибудь сказать“». Пока она добежала до старика, сильно разволновалась и из-за этого забыла представиться. Поздоровавшись, она сразу перешла к делу – начала по-французски, затем перешла на немецкий, услышав его акцент. «Мой отец Карл Гённер жил здесь во время войны», – сказала она. «Он был директором школы во время немецкой оккупации. Вы его случайно не помните?» Старик, которого звали Жорж Чилль, уставился на нее. «Ha jo! – наконец сказал он. – Ich ha doch si Lebe grettet!»[32] – «Конечно! Я же спас ему жизнь!»

Жорж Чилль был французом, Карл – немцем. Война сделала их врагами, но, сложись история иначе, они вполне могли бы быть близкой родней. Жорж и Карл жили километрах в тридцати друг от друга, соблюдали одни и те же традиции, оба были католиками. Предки их селились в одних и тех же сосновых лесах и долинах рек и передали им по наследству родственные диалекты. Эльзасский диалект, на котором изъяснялся Чилль, звучал по-деревенски грубовато. Это очень старый вариант немецкого, но с французскими заимствованиями, как если бы [немецкий] картофельный суп заправили [французскими] сливками: Vielmols Merci[33]. Répétez noch a mol[34]. Алеманнский диалект – на нем говорил Карл – мягче и музыкальнее, с певучей гармонией Шварцвальда. Однако оба понимали друг друга без труда, просто жили на двух берегах одной реки.

В этом месте ширина Рейна меньше километра, но люди воевали здесь две тысячи лет. Можно сказать, во всем виноват Цезарь. Когда в 58 году до нашей эры он вторгся со своими четырьмя легионами в Восточную Галлию, у последней не было ни четких границ, ни какой-то единой идентичности. Населяли ее разные языческие племена – секваны, треверы, левки, свевы. Одни по культуре и языку были ближе к кельтам, другие – к германцам. Разница не всегда была очевидна. Люди по обе стороны реки занимались охотой и земледелием, ковали железо и бронзу, боготворили природу и будто бы совершали человеческие жертвоприношения. Кельты, по словам Цезаря, верили в переселение душ, и имущество их вслед за душами часто переходило из рук в руки. Если река замерзала и ее форсировали какие-нибудь вояки, их быстро выгоняли обратно.

Римляне положили всему этому конец. Чтобы править успешно, им нужны были колонии с четко очерченными границами. Вместо того чтобы разбираться в различиях между дюжиной кельтских и германских племен, Цезарь рассовал их всех по нескольким «мешкам» с четкой маркировкой. «Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части», – писал он потом в «Записках о Галльской войне», в которых подвел итог своим походам в регион с 58 по 50 годы до нашей эры. «Все они отличаются друг от друга особым языком, учреждениями и законами. Галлов отделяет от аквитанов река Гарумна, а от бельгов – Матрона и Секвана. <…> [О]ни живут в ближайшем соседстве с зарейнскими германцами, с которыми ведут непрерывные войны».

Germanis, qui trans Rhenum incolunt: зарейнские германцы[35]. Одной этой брошенной вскользь фразой Цезарь навечно прочертил воображаемую линию по реке и заложил основу устойчивых стереотипов. Галлы были «крупного телосложения с рельефными мускулами» – писал позднее греческий историк Диодор Сицилийский[36]. У них была белая кожа и светлые волосы, которые они отбеливали в известковой воде. Германцы, по свидетельству Тацита[37], были коренасты и грубы, «со свирепыми голубыми глазами, рыжими волосами и огромных размеров туловищами, пригодными только для больших нагрузок»[38]. Галлы – мягковаты, но восприимчивы к цивилизации. Германцы – забияки, грозные в бою. Лучше держать их на расстоянии, на том берегу реки[39].

Германию придумал Цезарь: так говорят некоторые историки[40]. Однако и римляне меняли свое отношение к границам: Цезарь провел ее по Рейну, но на более поздних картах оба берега реки обозначали одним названием – Germania Superior[41]. Через Рейн было несложно переправляться, и в культурном отношении долина реки не изолировала ее обитателей так, как Вогезские горы на западе и горный массив Юрá на юге. И даже если Галлия действительно заканчивалась у Рейна, как утверждал Цезарь, и большинство галлов происходило от кельтского, а не германского племени, кельты сами пришли из-за Рейна за несколько сотен лет до этого. Их прародина находилась на территории современной Австрии и юго-восточной Германии.

Где же тогда заканчивалась Германия и начиналась Франция?

Топонимика здесь никак не помогает. Франки завоевали Галлию в V веке, а Карл Великий был провозглашен императором Франкии в 786 году. Но франки были германским племенем, а Карл Великий, по-видимому, говорил на архаичной форме верхненемецкого языка. (Немцы называют его Karl der Grosse и считают своим.) Когда империю Карла Великого поделили трое его внуков, западная треть стала основой для современной Франции, а восточная – для современной Германии. Самым вожделенным куском бывшей империи оказалось, однако, Средне-Франкское королевство, лежавшее между ними. Оно простиралось от нынешних Нидерландов до Италии и включало Рим и Ахен – резиденции Папы Римского и императора Священной Римской империи. Если Франция и Германия имели собственные языки и естественные границы – Альпы, Пиренеи, Атлантический океан, Балтийское море, – то Средне-Франкское королевство представляло собой лоскутное одеяло из земель и наречий. В самом центре одеяла находился Эльзас. Момент, когда соседи занялись перетягиванием этого одеяла, не заставил себя долго ждать.

И пошло-поехало: франки против германцев, франки против готов, галлы против алеманнов. Важно было понимать, на чьей ты стороне. Эльзас стал великой линией разлома Западной Европы; эта полоса земли шириной всего около пятидесяти километров за двенадцать веков шесть раз меняла государственную принадлежность. Немцы присоединили ее в 870 году, уступили Людовику XIV в 1648‐м, забрали обратно в 1871‐м – после Франко-прусской войны. Французы отбили в 1918‐м, уступили немцам в 1940‐м и вернули 23 ноября 1944 года, когда союзные войска вошли в Страсбург.

На момент встречи с Жоржем Чиллем мама почти все это прекрасно знала. Особо не афишируя, она много лет изучала Эльзас и прошлое своего отца. Как только младший ребенок пошел в первый класс, отправилась за парту и она – решила изучать историю. Начала с малого – прослушала пару курсов в муниципальном колледже. Потом – летом 1978‐го – отнесла в приемную комиссию Оклахомского университета потрепанную копию своего немецкого аттестата зрелости – Abitur – и сертификат учителя. В комиссии не знали, что делать с этими документами, но испытывали смутное уважение к немецкому школьному образованию. В итоге, пожав плечами, ее зачислили в магистратуру.

Ей на тот момент уже было за сорок, то есть она была лет на двадцать старше большинства студентов на ее программе. В ее ведении находился дом и пятеро детей, а теперь прибавились еще и занятия, которые она посещала сама и вела как магистрантка. По-английски она говорила бегло и внятно, но до собственного немецкого красноречия ей было далеко, поэтому тексты давались с трудом. Она постоянно будто сражалась со словами, не могла сказать, что хотела, чувствовала, что отстает, подводит своих детей, упускает последние годы их юности. «Не люблю вспоминать о том времени», – сказала она мне однажды. «Es war a bizli von a Alptraum»[42]. Но тогда ею двигали не просто амбиции.

Мне было четырнадцать, когда она вернулась в школу на полный рабочий день, и я помню, как упало качество наших семейных ужинов. Мама всегда прекрасно готовила, до замужества она училась в швейцарской кулинарной школе в Базеле. Но ее Spätzli и Kohlrouladen[43] вскоре уступили место рецептам из кулинарного конкурса Pillsbury Bake-Off. Их в свою очередь сменили звонки: сидя в своем кабинете на историческом факультете, уставшим голосом она давала нам инструкции. Можно уже ставить жаркое в духовку? Она повесила на холодильник график дежурств по дому и оставила детские комнаты на произвол подростковой энтропии. Времени все равно не хватало, и в будни она засиживалась за полночь над французскими историческими документами или складывала белье, когда мы уже спали.

Когда-то она очень любила литературу и даже свою выпускную речь посвятила длинному и заумному роману Германа Гессе «Игра в бисер». Теперь же ее интересовала только история и две мировых войны. К этой теме она начала подбираться издалека, как следователь, который, расследуя поджог, первым делом решает собрать обугленные балки и битое стекло. Вместо того чтобы писать о битвах в Европе, она изучала влияние войн на жизнь таких, как она, – эмигрантов, уехавших за восемь тысяч километров от дома. Темой ее магистерской работы стало положение немецких переселенческих сообществ в Оклахоме в годы Первой мировой войны. Когда война началась, в штате выходило семь немецкоязычных еженедельных изданий[44]. К 1920 году их осталось только два. Антигерманские настроения настолько накалились, что власти штата запретили публичное использование немецкого языка. Несколько городов сменили названия: Киль превратился в Лойал, Бисмарк – в Райт. Школьники сжигали немецкие книги на кострах, сочувствующих избивали, пороли плетьми, вешали, мазали дегтем и перьями.

К концу Великой войны[45] новая страна потеряла для эмигрантов былой блеск. Мама писала в своей диссертации: «Возврат к уединенным, отрезанным от мира немецким общинам, какими они были до войны, оказался невозможен»[46]. Когда я прочитал этот пассаж, у меня захватило дыхание от скрытой в нем тоски: она совершенно точно имела в виду себя и свою семью. «Дети из нового поколения [немецких эмигрантов] говорили по-английски в школе, во дворе и даже иногда дома, – продолжала она[47]. – Они росли уже как полностью ассимилировавшиеся американцы. Если родители еще сохраняли в себе маленький кусочек Европы, с которым не хотели расставаться, то для детей отъезд с родины стал окончательным и бесповоротным».

Ее настоящей темой был патриотизм, точнее патриотизм и предрассудки: как они усиливают и искажают друг друга. Когда Соединенные Штаты вступили в войну против Германии в 1917 году, писала она, конфликта лояльности не возникло, возник конфликт любви. Независимо от стороны, которую эмигрантам приходилось занимать, они предавали сами себя. Четверть века спустя жители Бартенхайма столкнутся с той же дилеммой. Сохранять верность своей стране – единственное незыблемое правило войны. Но что делать, если территория, на которой вы живете, дважды за время вашей жизни переходила из рук в руки? Что делать, когда, как мой дед, вы должны выполнять приказы преступного режима? Что тогда значат предательство, нелояльность?

Мама не была готова ответить на эти вопросы, а тем более писать об отце, но ее научные изыскания неумолимо приближали ее к этим темам, как бы уменьшая площадь запретной зоны, огороженной полицейской лентой. Передо мной лежит ее докторская диссертация в черном переплете: края страниц от времени пожелтели. Читая ее сейчас, я на каждой странице вижу, как она пыталась разобраться с историческим грузом своей семьи. Однако отца своего в диссертации мама не упоминает, а пишет о человеке, который, возможно, напоминал ей о нем, пусть и отдаленно, – об Анри Филиппе Петене, главе французского Вишистского режима в годы Второй мировой войны. Как и Карл, Петен был католиком, сыном крестьянина и ветераном Первой мировой. Он был идеалистом, который ратовал за правовое государство, и элитистом, отстаивавшим интересы рабочего класса. Он был готов отдать жизнь за свои убеждения, хоть они с самого начала оказались ошибочны.

Мама смотрела на Петена глазами американских военных корреспондентов, и в ее тексте есть что-то от их грубоватой прямоты. Она слишком скептически относилась к своему английскому, чтобы соблазниться научным жаргоном, и слишком поздно пришла в науку, чтобы беспокоиться о том, как произвести впечатление на коллег. Ей хотелось разобраться с собственной мятущейся душой. К тому времени я учился на первом курсе колледжа и до сих пор помню ее голос в телефоне – усталый и напряженный. В какой-то момент я устроил в общаге сбор ей на (довольно скудную) посылку с «гуманитарной помощью». Она нуждалась в ней больше, чем я.

В годы Первой мировой Петен был главнокомандующим французской армией и привел ее к победе в 1918 году. Однако те же качества, что сделали его героем на той войне, привели к краху в следующей. Семнадцатого июня 1940 года – через три дня после взятия Парижа гитлеровской армией – Петен призвал французов сложить оружие: «С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что мы должны прекратить боевые действия», – объявил он в обращении к народу по радио[48]. Черчилль хотел, чтобы французская армия отступила в Британию, начала партизанскую борьбу или дала бой хотя бы в Париже. Шарль де Голль – лидер Свободных французских сил – предлагал сформировать в Северной Африке правительство в изгнании. Но для Петена все это было немыслимо. Бегство означало бесчестье, продолжение вооруженной борьбы – безумие. Франция превратилась бы в руины. Хуже того, французы могли попасть под влияние нацистской идеологии. Всего за несколько лет нацизм одурманил немцев, коммунизм – русских. Петен счел, что единственная защита – возродить французскую культуру, сомкнуть ряды и вновь утвердить ценности христианства и патриотизма – если понадобится, то и силой. Иначе Франция может «потерять свою душу»[49].

Двадцать второго июня 1940 года Франция подписала соглашение о перемирии с Германией. По нему страна была разделена на две зоны: север и запад оккупировала гитлеровская армия, юг оставался под управлением марионеточного Вишистского режима. В течение месяца французский парламент самораспустился и наделил Петена абсолютной властью главы нового правительства. Под его руководством режим ввел строгую цензуру и создал полувоенные формирования – milice – для борьбы с сопротивлением. Детям иммигрантов запретили занимать государственные должности, а евреям – работать в газетах, в школах или на высоких правительственных должностях. Следующий шаг – конфискация имущества у евреев и их аресты. До конца войны Вишистский режим депортирует больше семидесяти пяти тысяч евреев в лагеря смерти на территории оккупированной Польши. Домой вернулись меньше трех тысяч человек. В своей работе мама пришла к выводу, что если Петен и начал с попыток спасения французской души, то в итоге «стал не меньшим фашистом, чем те, против кого пытался бороться»[50].

До перемирия с немцами журнал Time называл Петена «блестящим символом французской отваги и сопротивления»[51]. Пять лет спустя, 15 августа 1945 года, он предстал перед военным трибуналом, который приговорил его к смертной казни за государственную измену[52]. Он надеялся, что перемирие приведет к заключению мирного договора. Но нацисты только крепче вцепились во Францию. В Эльзасе, который просто аннексировали, оккупация приобрела странный, двойственный характер. Немцы набрали пленных, взяли под контроль запасы продовольствия и жилье, депортировали семьи французов и призвали в армию молодых эльзасцев. Все это преподносили как возвращение в родную гавань. Оставшемуся населению выдали новые удостоверения личности – на этот раз чтобы доказать их немецкое происхождение. Несогласных отправляли в лагерь перевоспитания Ширмек, который находился в полутора часах езды к северу от Бартенхайма, либо в единственный на территории Франции лагерь смерти Нацвейлер-Штрутгоф.

В то утро в Бартенхайме мама наверняка думала обо всем этом. Она уже закончила черновой вариант диссертации. За все годы, что она занималась своими изысканиями, она так и не решилась задать отцу вопрос о том, что он делал во время войны. Да и я, наверное, не особо к этому стремился. Возможно, потому, что мы оба уже частично знали ответ на этот вопрос: Карл во Франции не только учил детей в школе, но и возглавлял в Бартенхайме местную ячейку НСДАП.

4

Предок

Пока Карл дожидался вердикта – жизнь или смерть, – во внутреннем кармане его мундира лежала прижатой к груди небольшая книжка в серой обложке. На ней золотым готическим шрифтом было надпечатано лишь одно слово: Ahnenpaß[53]. Под ним красовалась эмблема с мечом, пикой и рукой, вскинутой в нацистском приветствии. Как государственный служащий и член партии, Карл обязан был иметь арийское происхождение и такой вот документ, доказывающий его родословную. Он заполнил страницы книжки ярко-синей перьевой ручкой – своим выразительным, четким почерком. Карл наверняка потратил бесчисленное множество вечеров и выходных, копаясь в церковных записях и деревенских архивах, пытаясь разобраться в скудных воспоминаниях родственников, заполняя страницу за страницей данными о рождениях, смертях, крещениях и браках. Получился пошаговый отчет о том, как именно этот человек оказался привязанным к дереву во французском городке.

Первая запись: «Антон Гённер» – мастер-портной, родившийся 15 января 1741 года. Антон был моим прапрапрапрапрадедом. Он женился в тридцать один год на двадцатишестилетней Урсуле Халль – сочетался браком в католической церкви деревни Иппинген, на восточном краю Шварцвальда. Гённеры никогда далеко не уезжали от своих корней. Последующие поколения все родились и были крещены в радиусе примерно тридцати километров от той церкви. Они были крестьянами, стеклодувами, поденщиками или просто «бюргерами», как указал Карл в родословной книжке, то есть гражданами. Но все имели безупречно немецкое происхождение. На последней заполненной странице значилось имя моей мамы – третьей из четырех его детей: Эдельтраут Луиза Гённер, дата рождения: 14 июня 1935 года. С противоположной страницы кричал лозунг: Dein Blut, dein höchstes Gut! – «Твоя кровь – твое высшее благо!»[54]

При Гитлере генеалогия была не просто обязанностью. Она стала общенациональной манией – своего рода религией. К 1937 году, как отмечает историк Эрик Эренрайх в своей книге The Nazi Ancestral Proof («Нацистская генеалогия»), через проверки Генеалогического управления Рейха прошло более миллиона удостоверений личности[55]. К 1939 году в нем трудилось почти сто пятьдесят сотрудников. Были созданы бюро установления родства, агентства по оформлению документов, книжные магазины были забиты бланками родословных – Ahnenpäße – и инструкциями по их заполнению. Сначала доказательства происхождения должны были предоставлять только члены нацистской партии и их супруги, а также члены организаций, связанных с партией. (Лидерам НСДАП полагалось подтвердить свою родословную до 1800 года, некоторым членам СС – до 1750‐го). Затем к ним добавили военных, студентов, государственных служащих, юристов, врачей, дантистов и других. К 1945 году в Германии действовало более двух тысяч законов и постановлений по расовым вопросам, и почти у каждого гражданина были доказательства его происхождения в той или иной форме. В какой-то момент государственное издательство Westfalia предупредило правительство, что запасы родословных книжек почти закончились. В типографиях не хватало бумаги.

Часто, впрочем, властям в качестве документов хватало свидетельства о рождении и заявления под присягой. Иногда, если кто-то, например, утверждал, что вырос с отчимом-евреем, требовалось сдать тест на наследственность. Сначала брали анализ крови (часто безрезультатный), чтобы выяснить, не рожден ли ребенок вне брака. Затем изучали отпечатки пальцев, черты лица, цвет глаз, форму черепа, цвет кожи, а иногда и умственные способности. После сбора и анализа данных людей распределяли по точным, хотя и во многом вымышленным, расовым категориям: арийской, еврейской, инородческой и Mischling – смешанной. В Нюрнбергских законах места двусмысленности не оставалось. Всякий, у кого трое или четверо бабушек или дедушек были евреями, лишался прав на гражданство, на государственную службу и сексуальную жизнь с «истинными» немцами. «Кровь, выносившая нас – не праздный вопрос», – гласил один из эпиграфов в Ahnenpaß (его написала немецкая поэтесса Изольда Курц, сочинившая панегирик к пятидесятилетию Гитлера)[56]. «Наши предки тихо идут рядом с нами по жизни и без нашего ведома влияют на все, что мы делаем».

Как и многое в истории моего деда, его родословная книжка оставляет двоякое ощущение. Это одновременно и семейная история, и символ коллективного безумия, продукт принуждения и соучастия. Ее страницы сводят историю к прямой линии: Антон родил Иоганна, Иоганн родил Мартина, Мартин родил Томаса, Томас родил Карла. Они подразумевают, что ДНК – это судьба, а генеалогия – «дорожная карта», ведущая как в будущее, так и в прошлое. Но нацисты вскоре убедились в обратном. В Германии Ahnenpaß вроде бы гарантировал безопасность, но во Франции после освобождения за немецкую родословную книжку могли просто убить. Акт гордости и совести, покорности и самоубийственного искупления – чем еще объяснить тот факт, что Ahnenpaß лежал у Карла в кармане, когда французские войска отбили Эльзас, и что он вообще тогда был в Бартенхайме, хотя мог спокойно остаться дома на другом берегу Рейна.

Родословная книжка как будто сообщала: да, я такой. Или таким я был, пока меня не изменила война.

Июльским утром 2014 года я отправился вверх по старой лесовозной дороге в Шварцвальде до деревни Херцогенвайлер, где родился мой дед. Тем летом мы переехали в Германию с женой Дженнифер и нашей младшей дочерью Еванджелиной; я хотел восстановить маршрут, которым мои родители за полстолетия до этого попали в Америку. Осенью Еванджелина должна была пойти в восьмой класс в берлинской двуязычной школе. Двое моих старших – Ханс и Руби – уже учились в колледже и собирались приехать к нам позже. Они всю свою жизнь слышали, как я говорил с родителями, братом и сестрами на алеманнском диалекте, и Ханс год учил немецкий в школе. Однако никто из них на языке бегло не говорил и в Германии не бывал. Для них она была почти столь же чужой, какой Америка когда-то была для моих родителей.

Я думал о семейной истории, которую Карл так старательно восстановил в своем аненпассе: пять поколений крестьян и батраков перемещались с места на место в этих лесах. Казалось, эта «традиция» закончилась на нас. Мои сестры воспроизвели ее, правда, по-своему – уже в Америке: вместе с родителями они переехали в Мадисон, штат Висконсин, поселились в двадцати минутах друг от друга и говорили с детьми по-алеманнски. Я же оказался в Бруклине, вдали от семьи, и диалект наш считал слишком старомодным и провинциальным, чтобы передавать его новому поколению. Когда Ханс научился ходить, я пытался учить его алеманнскому, но после работы проводил с ним всего пару часов, и недоумение на его лице выводило меня из равновесия. Переезд в Германию должен был помочь мне справиться с собственным происхождением, как бы освоить его заново. Я хотел собрать истории про деда, но еще я собирался показать детям страну, которую видел в детстве, – такую же мрачно-романтическую для меня, каким американский Дикий Запад был для моего отца. Когда в пятилетнем возрасте я впервые оказался в Шварцвальде, он показался мне гораздо древнее остальных частей страны. Сама атмосфера была здесь тягостно-таинственной, как в спящем замке, увитом терновником. В разгар лета деревья выглядели как на картине – одновременно завораживающими и страшными, воздух благоухал бузиной и дикой розой. Стоило сойти с тропинки в лес, как под ногами оказывался такой густой мох, что он едва не подбрасывал тебя, пружиня, и легко было представить себя маленьким Гензелем или Алоцветиком, храбро шагающим прямо в сумрак. Даже в полдень солнечный свет сюда едва проникал.

До Херцогенвайлера надо было час шагать в гору, до высоты примерно 900 метров над уровнем моря. Я миновал старую хижину лесника, похожую на жилище хоббита, окна которой были затянуты мхом, и охотничий лабаз, возвышавшийся над склоном, как детский шалаш. Затем тропинка вышла на ровную лунообразную поляну, с трех сторон окруженную темными рядами сосен. Когда я приезжал в деревню мальчишкой, выглядела она сурово, но по-домашнему уютно. Воздух был пропитан угольной сажей и древесной золой, дома венчали сеновалы, из которых на улицу сыпалась их начинка. В доме двоюродной бабушки, за тяжелым дубовым столом на кухне пахло копченым салом, свисавшим с чердачных стропил, и шел жар от стоявшей в углу огромной изразцовой печи. Это место несло на себе шрамы истории, но одновременно давало ощущение покоя.

Подобное чувство прошлого, живущего в настоящем, в Германии встречалось тогда все реже. Перед поездкой на юг тем летом мы арендовали квартиру в Берлине, на красивой, старинной улице рядом с Завиньиплац в Шарлоттенбурге, где снимали несколько эпизодов фильма «Кабаре». С момента падения Берлинской стены прошло уже двадцать пять лет, город вновь был сшит в единое целое. Контрольную полосу, где когда-то без предупреждения стреляли по перебежчикам, засадили зеленью, а историю города не то чтобы забыли, но как бы поместили под стекло. Бранденбургские ворота вымыли дочиста, а выщербленный от бомбежек плац-парадный пустырь перед ними застроили сверкающими правительственными зданиями. Дежурным словом была «транспарентность» – все наши гиды употребляли его, говоря на безупречном, с легким акцентом, английском. Новые здания вместо фашистских колоннад получили стены из прозрачного стекла. Стоя под куполом Рейхстага, можно было заглянуть буквально в парламентские палаты внизу. Германия – когда-то заклятый враг Советского Союза и Западной Европы – стала жизненно важным мостом между европейцами и Россией. Про Ангелу Меркель, свободно владевшую и русским, и английским, говорили, что с ней единственной из западных лидеров якобы считался Владимир Путин.

И тем не менее, несмотря на политическое объединение, душа Германии оставалась разделена. Дело было не только в том, что на востоке жилось беднее, а средний возраст стал выше – сразу после открытия границы миллионы молодых трудоспособных немцев ринулись на запад[57], – не в более высокой безработице и относительно низкой доле приезжих. Штука в том, что две части одной страны по-разному относились к прошлому. Восточных немцев, оказавшихся в соцлагере, приучили к мысли, что они не несут особой вины за нацизм. Неважно, что в 1933 году жители Восточной Германии отдали за нацистов больше голосов, чем за любую другую партию. Их потомки стали духовными наследниками берлинских коммунистов двадцатых и тридцатых годов – наследниками героического сопротивления.

Напоминания о прошлом подстерегают вас в Берлине на каждом шагу, как школьный учитель с линейкой: мемориалы, бункеры и фрагменты Стены, тюрьмы Штази и руины штаб-квартиры СС, в которых устроен музей «Топография террора». Тем не менее город создавал ощущение удивительной легкости по отношению к собственной многострадальной истории. Даже советской армии, которую давно вывели и по уходу которой мало кто горевал, разрешили оставить в городе свои монументы – двенадцатиметрового солдата, попирающего свастику, и ряды белых саркофагов, украшенных золочеными цитатами Сталина. Внутри Рейхстага русские надписи на стенах тщательно переведены для посетителей: «Смерть немцам»[58].

На Западе все было наоборот. Прошлое, казалось, накладывало свой отпечаток на все, но напоминания о нем найти было непросто. Отчасти это объяснялось благосостоянием западных немцев, которые смогли позволить себе тщательнее подойти к делу восстановления страны, чем восточные немцы, а отчасти – намеренным стиранием памяти. В Берлине на тротуарах сверкали маленькие бронзовые таблички, вмонтированные между камнями, – Stolpersteine, или «Камни преткновения». На них – имена немецких евреев, когда-то живших по этим адресам, обычно с датой депортации и причиной смерти. В Мюнхене городской совет запретил устанавливать камни преткновения. Некоторые баварцы говорили, что эти таблички – как бельмо на глазу и оскорбление памяти тех, кого они должны были чтить. «Люди, погибшие в Холокосте, заслуживают большего, чем табличка на пыльном тротуаре», – заявила в 2015 году бывшая председательница Центрального совета евреев Германии Шарлотта Кноблох[59]. В Филлинген-Швеннингене – ближайшем к Херцогенвайлеру городе – районный совет дважды отклонял предложение установить таблички[60].

Чем дальше на юг, тем больше прошлое, казалось, исчезало. За Штутгартом, на зеленых холмах Баден-Вюртемберга, деревни имели вид совершенно игрушечный: свежемощеные улицы, аккуратные, с иголочки, сады. Даже леса выглядели тщательно ухоженными. Перевоплощение страны казалось настолько полным, а хирургическая операция настолько бесследной, что это даже немного пугало. «Как будто огромное поле для мини-гольфа», – сказал мой сын Ханс. Но и пользу от такой операции сложно отрицать. Немцы работают меньше и живут дольше американцев. В стране меньше бедности и на треть меньше насильственных преступлений. Из других достижений – сбалансированный бюджет, как минимум месяц отпуска и от двенадцати до четырнадцати месяцев декрета для матерей и отцов. Через несколько месяцев после нашего приезда мне на глаза попались результаты опроса более двадцати тысяч человек в двадцати странах, согласно которым Германия заняла первое место в списке стран, вызывающих максимальный восторг, хотя в рейтинге самых любимых до лидирующих позиций ей было далеко[61]. Британская Daily Telegraph писала: «Мир проголосовал, и лучшая в мире страна… Германия?»[62]

Перемены не обошли стороной и Херцогенвайлер. За годы, прошедшие после моего первого приезда, деревня превратилась в зажиточный спальный пригород – звуки сельхозтехники в ней давно стихли. Сеновалы в основном исчезли, крестьянские дома были перестроены или отремонтированы, их бутовые стены заново отштукатурены и побелены. В 2008 году деревня отметила восьмисотлетний юбилей, хотя по внешнему виду догадаться об этом невозможно. Застройка в ней так же упрямо однотипна, как и почти везде в Германии: черепичные крыши, оштукатуренные стены, темные деревянные оконные рамы. Один стиль на всех. Жилищная проблема в Германии, судя по всему, решена, так же как решены проблемы государственного управления (за них отвечают центристы), транспорта («Мерседес») и салата (жуткая тарелка-ассорти). Все это логично и вызывает уважение – немецкие дома строят на века, подобно бомбоубежищам, – но есть тут и ноющее чувство самоумаления. Если стираешь историю, то вместе с тяжелыми ее страницами теряешь и ее красоту.

Мама в детстве почти каждое лето проводила в Херцогенвайлере. Для ее семьи там была вторая родина, где жили самые преданные друзья и самые верные родственники. Именно туда они бежали во время войны и именно там проводили отпуск в мирное время. Шварцвальд, казалось, вмещал в себя все то, чем Карл восхищался в своей Германии: древнюю историю и природную красоту, поэзию и грубый практицизм. Но там же впервые дала трещину его вера в немецкое общество, там же были посеяны семена его политических убеждений.

Каждое лето, после окончания учебного года, Карл паковал вещи и вместе с семьей отправлялся в двухчасовую поездку на север от Вайль-ам-Райна. Мамины воспоминания о тех временах как будто принадлежат другой эпохе: предрассветные прогулки по полям вместе с братьями, с косой наперевес, сбор смородины в лесу в июле, ежевики в августе, а затем клюквы и слив ближе к концу летней жары. С заходом солнца они катили домой на велосипедах с полными корзинами, а ночью у костра отделяли плоды от колючих листьев. Когда они снова приезжали в гости в октябре, в погребе уже лежала картошка, а амбары ломились от запасов. Воздух становился бодряще-холодным и напитывался дымом: наступало время мясных заготовок. Мамины глаза никогда так не светились от счастья, как когда она рассказывала про изготовление кровяной колбасы. К концу февраля деревенские снова выходили в поле, собирали камни, вывороченные из земли морозами, расчищали землю под новую траву на сено: времена года завершали свой оборот.

На городскую девушку земные ритмы действовали завораживающе, но для деревенских это была неумолимая обыденность. Единственная передышка у них случалась по воскресеньям, когда женщины по очереди ходили в церковь и готовили суп на обед, а после обеда два часа сидели у кого-то в гостях. В сравнении с ними мама была «ветреной» гостьей – залетной птицей, исчезавшей, как только заканчивались ягоды. Однажды осенью, когда они с тетей Элизой ходили по полю, подбирая остатки твердой краснозерной пшеницы, мама совершила ошибку – захотела поделиться своими мечтами. Хочу, мол, заниматься историей, ездить по миру, работать на раскопках египетских пирамид… Тетя сразу ее перебила. Элиза всегда отличалась этим своим качеством – она была как жесткий корень, обвившийся вокруг камня, и не выносила подобных разговоров. «Ты бы лучше в своем шкафу порядок навела», – ответила она и, вновь согнувшись, продолжила работу.

«Mit dir rede ich nimi», – вспоминала потом мама свою первую мысль после этих слов: «Больше я с тобой не разговариваю»[63]. И все же Элиза была исключением. Большинство маминых шварцвальдских родственников отличались удивительной деликатностью, но такт у них был неотделим от твердости. Они никогда бы не сказали, что тебя любят, но могли нашептать: какие у тебя прекрасные, мягкие волосы. Они были stille Menschen[64], как говорила мама, но при этом глубокие. «Немногословны, но сентиментальны. Когда слезы наворачиваются, говорить и не нужно». Среди них был щеголеватый Отто Хуг, чья семья владела деревенским трактиром на протяжении трех столетий, и мамин двоюродный брат Манфред, игравший на губной гармошке, пока остальные копали картошку в поле. У него были настолько черные волосы, что футболисты из других деревень принимали его за приезжего итальянца. А еще была Хедвиг – тетя маминого двоюродного брата Герхарда; во время войны мама с Хедвиг жили в одной комнате. После монотонной работы они не спали по ночам и говорили о Tod und Teufel – черт знает о чем – и о книгах, которые читали. Каково это было – скитаться по открытым равнинам, как Виннету из книг Карла Мая? Или жить ради искусства и чистого опыта, как Гольдмунд из романа Гессе?

Мама отправилась за своей мечтой на другой конец земли, остальные остались в Шварцвальде. Когда мы с семьей приехали туда тем летом, у Отто Хуга еще оставался в деревне дом, хотя семейный трактир продали какому-то отельеру из соседнего города. Манфред жил рядом в квартире. Он был убежденный холостяк, его длинные седые волосы были зачесаны назад, взгляд казался слегка диковатым. Несколько дней кряду я с удовольствием общался с Хедвиг – на тот момент ей уже было восемьдесят восемь: из восьми братьев и сестер в живых оставалась только она. Взгляд ее был мрачен, она плохо слышала, невнятная речь, нетвердая походка. Хедвиг терпеть не могла слуховой аппарат и ходунки – она называла их «машинкой». Но помнила она, кажется, всё. Ей понравилось принимать меня в своей гостиной, где на столе стояли срезанные цветы с огорода и стаканы, в которые она наливала сок, сделанный из яблок с собственных яблонь. Перед моим приходом она всегда принаряжалась и аккуратно расчесывала белоснежные волосы, а когда принималась рассказывать истории, на ее круглом лице приходили в движение мимические морщины. При звуке ее слабого, шуршащего, как бумага, голоса казалось, что это легкий ветерок сдувает сухие листья. Рассказывала она о бесконечном крестьянском труде: осенью по ночам нужно было таскать на себе собранный урожай, летом пахать босиком поля. Лошадь так часто наступала ей на ногу, что один палец у нее на всю жизнь остался больше других. Потом она рассказывала о мрачных тайнах войны. Ее дядя Франц-Йозеф был водителем фельдмаршала Паулюса в Сталинграде и, насмотревшись на все, что творили там немцы, вернулся душевно сломленным человеком. Брат Франца-Йозефа Оскар, тоже воевавший в России, отказывался ему верить. Была еще соседская девочка Амалия – милая и яркая, но не совсем в себе. Во время войны ее отправили в психбольницу, через две недели прислали обратно – в виде пепла в коробке.

Хедвиг рассказывала красивые и жуткие истории: в них была вся суть жестокого и мрачного двадцатого века. Но чтобы глубже вникнуть в подноготную истории и то, как она повлияла на моего деда, пришлось отправиться в другое место. Мне нужен был Герхард Блессинг.

Герхард – племянник деда, сын его сводного брата Генриха. По местным меркам он слыл эксцентриком: книгочеем, но разговорчивым, с милой кривозубой улыбкой. У него было длинное лицо, впалые глаза с поволокой и голодный взгляд, как у бродячего пса, который до конца не доверяет брошенной ему кости. В деревенском мирке толстокожих крестьян он был словоохотливой, чуткой натурой, привыкшей чувствовать гораздо больше, чем говорить. Однако односельчане всегда отзывались о нем с угрюмым уважением. Если кто-то и знал хорошо историю этого места, говорили они, то это Герхард, и именно он мог поделиться со мной его тайнами.

Открыв в то утро дверь, он будто бы удивился, увидев меня. Я заранее ему звонил, чтобы договориться о встрече, но он, видимо, думал, что я не приеду. Он бросил на меня косой, испытующий взгляд, затем кивнул и зашагал по коридору впереди меня. Я смутно представлял себе, что увижу у него дома эдакую пещеру отшельника: полумрак, пыль, кипы старых журналов и газетные вырезки, испачканные пятнами от кофе. Но в доме было светло и просторно, белые стены отделаны светлым деревом по современной немецкой моде. Жена Герхарда Рита ненадолго вышла поздороваться; у нее были всклокоченные каштановые волосы и брюзгливый, озадаченный вид женщины, давно привыкшей, что к мужу ходит непонятно кто. После этого мы с Герхардом сели пить чай в задней комнате, окруженные его самыми верными спутниками – книгами по философии и военной истории, которыми полнились стенные шкафы.

Когда Герхард родился – в 1950‐м, – Германия еще не оправилась от послевоенного голодного лихолетья. Овощей не хватало, мясо ели только по воскресеньям, и от недостатка витамина D и других питательных веществ у Герхарда развился тяжелый рахит – с «косолапостью» и цыплячьей грудью. Еще он вынужден был носить в ботинках специальные вставки: предполагалось, что они выпрямят его кривые ноги. На велосипед он смог сесть только в десять лет. «Мне всегда было интересно, откуда я взялся, – сказал он. – Я был нервным. Хаос чувств. Я плохо справлялся со стрессом, и силы воли у меня не хватало. Так что пришлось как-то структурировать сознание. А для этого надо было в нем сначала разобраться. В какой-то момент я начал соображать, что помочь мне в этом может литература».

Он встал, достал со стоявшего за диваном стеллажа тоненькую коричневую книжку и протянул мне. «Есть вещи, которые мне нужно исправить, чтобы обрести внутренний покой, – сказал он. – Вещи, которые не даются легко. А для этого нужна философия». Книжкой оказался «Вопрос о виновности» Карла Ясперса.

Герхард был из поколения 1968 года – немцев, достигших зрелости на фоне политических катаклизмов того времени. Ему исполнилось восемнадцать в тот год, когда почти сто тысяч протестующих пошли маршем на Бонн, а студенты-бунтовщики заполнили парижские улицы, бросаясь брусчаткой и коктейлями Молотова. Они считали, что жестокость полиции и политические репрессии, войны в других странах и консервативная пресса суть предсказуемый результат авторитарных замашек Запада. Немцев учили, что надо поскорее забыть про две мировые войны, забыть, что немецкая культура была почти полностью уничтожена, и заняться ее восстановлением. Однако свидетельства соучастия их родителей в этих двух войнах окружали молодых людей со всех сторон. Государство, армия, университеты кишели бывшими нацистами. Тогдашний канцлер Курт Георг Кизингер вообще был в прошлом членом НСДАП. Казалось, старая гвардия никуда не ушла, она просто надела новые мундиры.

Герхард прекрасно помнил напряженные разговоры на родительской кухне, когда за обедом он с пристрастием расспрашивал отца и Карла о войне. Он был уже взрослым, и ему хотелось услышать, что они скажут, – необязательно, чтобы сразу их в чем-то обвинить. «Мое поколение настроено было очень критически, – сказал он. – Я прекрасно понимал почему: именно тогда всплыло все это вранье. Но у меня всегда было ощущение, что мой опыт не совсем совпадает с тем, что говорят люди. Что правд было несколько, а не одна».

Герхард знал в Херцогенвайлере одну семью, потерявшую всех троих сыновей на войне в 1942‐м – одного под Ленинградом, второго под Москвой, третий умер в Германии от дифтерии. Мать их была крепкой женщиной с руками, похожими на топорища, но от горя и болезни она настолько ослабла, что у нее начался бесконтрольный тремор. «Я не мог просто осуждать их как бы со стороны, – сказал Герхард. – Не мне судить. Я не знаю, как бы я сам отреагировал в такой ситуации. Я мог лишь понять для себя, что что-то произошло, и это был ужас».

Отец Герхарда в те годы был мэром Херцогенвайлера, но истинным голосом власти был для Герхарда мой дед. Он называл его Гётти – так здесь было принято обращаться к крестному. Часто по вечерам они отправлялись вдвоем гулять по лесу. Карл доставал из кармана сигарету Blue Ribbon – одну из немногих слабостей, которые он себе позволял, – и выкуривал ее, тихо выслушивая нападки Герхарда. «Он был aufgeschlossen – открытым, незамкнутым, – сказал Герхард, одновременно самым грамотным в деревне и самым доступным». Когда в шестнадцать лет Герхард влюбился в местную девушку – бедную, но красивую родственницу, приехавшую однажды летом из города в обтягивающих джинсах, – именно Гётти уговорили его образумить. «Шестнадцать лет – не возраст для влюбленности, – сказал Карл. – Тем более в такую девушку». Его якобы тоже однажды в юности чуть не соблазнила одна девица, но он, мол, как-то отбился.

Герхард проигнорировал его слова, хотя и не без угрызений совести: «Гётти знал всё. Но он был идеалистом, а чтобы быть идеалистом, надо во что-то верить, причем верить сильно и стремиться к тому, чтобы предмет этой веры был совершенным. Если по этому пути зайти слишком далеко, получится тоталитаризм». Он умолк и поднял взгляд на меня. «Я никогда не был в Америке, – сказал он. – Но я читал, что люди там склонны возводить других на пьедестал, а потом их оттуда свергать. Ты либо герой, либо предатель. Но человек по своей природе несовершенен, ему приходится жить, принимая собственные противоречия. Именно они и делают его человеком. В противном случае это уже будет не человек, а часы с кукушкой. Гётти хлебнул ужаса за свою жизнь, поэтому, когда мы говорили о войне, я не хотел ни в чем его обвинять. Мне просто хотелось знать, что было, что он натворил».

Вопрос нельзя было свести только к понятиям вины и невиновности. «Etwas ist nur wahr wenn das Gegenteil auch wahr ist[65]», – сказал Герхард, перефразируя поэта Фридриха Гёльдерлина: «Нечто истинно только в том случае, если верно и обратное». Чтобы понять, что происходило в Эльзасе и в Шварцвальде в годы войны, нужно было разобраться в истории, которая послужила причиной этих событий. Однако Херцогенвайлер, казалось, дрейфовал во времени, «отшвартовавшись» от эпохальных событий, которые пережил. «Никто ничего не знал здесь о прошлом», – продолжал Герхард.

Получив Abitur[66], он поступил на педагогический факультет Фрайбургского университета – того самого, где Карл Ясперс изучал когда-то право, – потом занялся темой патологии речи в Ройтлингене. При этом он всегда возвращался в Херцогенвайлер. «Я хотел знать, откуда я, – сказал он. – И я начал понимать, что в нашей маленькой деревне столько драмы – и в высоком, и в низком смысле слова – и что я от этой драмы неотделим».

Герхард думал, что начнет изучать деревенские архивы. Проблема заключалась лишь в том, что архивов больше не было. Почти все документы были утрачены в 1945‐м: их сожгли местные, отчаянно пытавшиеся стереть свидетельства о своем нацистском прошлом. Архив в соседнем Филлингене уцелел после войны, но хранилась там в основном всякая канцелярщина: продовольственные карточки, анкеты призывников, списки погибших и раненых. Реальные истории сохранялись в памяти людей. Вопрос был в том, как их оттуда добыть. О далеком прошлом соседи Герхарда знали, видимо, очень немного – несколько семейных историй и смешных баек сомнительного содержания. О недавнем прошлом некоторые предпочитали вообще не говорить.

Херцогенвайлер – деревня маленькая, и Герхард с детства знал в ней почти всех. И тем не менее ему понадобилось двадцать лет, чтобы заполучить устные свидетельства. Он добывал воспоминания, проводя с людьми время за Kaffee und Kuchen[67]. Он платил за целые «батареи» пива Fürstenberg в деревенской забегаловке и рылся в коробках со старыми документами на чердаках и в подвалах деревенских домов. Он организовал кружок любителей местной истории; они встречались раз в неделю, чтобы поделиться находками. «Процесс стал бесконечным», – рассказал он мне, когда я пришел к нему в гости в первый раз. Если ты хотел понять годы нацизма, то должен был понимать, какая жуткая нищета царила в деревне после Первой мировой войны. Чтобы понять войну, нужно было понимать прусский авторитаризм и удивительную живучесть немецкой феодальной системы в Шварцвальде. Герхард окинул взглядом комнату, заставленную книгами. «Чем глубже погружаешься в историю, – сказал он, – тем дальше она тебя уводит, как клубок бечевки, разматывающийся в лабиринте».

5

Сын

Карл родился в 1899 году, и таким парням, как он, родная деревня наверняка казалась обиталищем привидений[68]. Год за годом население уменьшалось, и к 1910‐му в ней оставалось меньше ста человек. Херцогенвайлер пустел, превращался в деревню-призрак. По сравнению с освещенными газовыми фонарями фабричными городами – тем же Штутгартом или Саарбрюккеном – такие шварцвальдские деревушки едва изменились со времен, когда о них писали братья Гримм, то есть за целый век. Их сказки порой звучали неотличимо от деревенских сплетен. Вдоль грунтовых дорог тянулись те же пожухлые пастбища. Те же крестьяне косили поля. Деревенские по-прежнему не имели права покупать землю в собственность, охотиться для собственного пропитания или убивать диких кабанов, рыскавших по их посевам. Кабаны, как и все остальное здесь, принадлежали княжеской семье Фюрстенбергов.

В редкие минуты, когда Карлу не нужно было полоть сорняки, чистить картошку или заниматься разными другими хлопотами по хозяйству, он отправлялся гулять по полям вокруг Херцогенвайлера, где находил следы былой жизни: рубиново-красные и васильково-синие осколки ваз, хрустальные графины для шнапса, печные кирпичи, формы для выдува бутылок, тигли и другие приспособления для литья, покрытые окалиной. Деревню основали шестеро стеклодувов в 1721 году: тогда на этом месте еще стоял девственный лес. К востоку территория спускалась в долину Бригах, к старинному городку Донауэшинген, затем снова поднималась к бледным вершинам Швабских Альп. С западной стороны до горизонта тянулись обширные леса из дуба, пихты, ели и сосны вперемешку с буком, каштаном, орешником и бузиной. Поэтому здесь и обосновались стеклодувы. Им нужна была древесина для растопки печей, а в лесу она, казалось, не закончится никогда.

Название Херцогенвайлер в переводе означает «герцогский хутор» – как будто новым поселенцам нужно было об этом напоминать. Граф Фюрстенберг, которому здесь все принадлежало, был еще и князем Священной Римской империи. (Его потомки до сих пор живут в Донауэшингене, во дворце рубежа девятнадцатого-двадцатого веков с фонтаном, из которого, как говорят, вытекает Дунай. «Они сказочно богаты, – сказала мне однажды мама. – Они летают в Швейцарию по утрам, просто чтобы выпить кофе с булочками».) Графу принадлежала не только земля, на которой обосновались стеклодувы, но и их дома и все излишки их труда. За каждую забитую свинью и огороженное поле, за каждый заключенный брак и крещенного ребенка он взимал налог. Все это было прописано в договоре аренды. Стекольщики должны были принести клятву верности графу и отдавать своих детей учиться в воскресную школу. Если умирал мужчина, семья усопшего должна была отдать графу лучшую корову, если женщина – лучшее платье умершей.

Поначалу такой порядок вполне устраивал вновь прибывших: прибыли хватало на всех. Cтекло из Херцогенвайлера – вальдглас – бледно-зеленого, «лесного» цвета, травленое, рифленое или расписанное вручную лесными сюжетами – не так ценилось, как богемское, но все равно хорошо продавалось в Швабии, Швейцарии и Франции. Торговые маршруты – те же, что позже освоили местные часовщики, – шли до Генуи и Туниса. По ним привозили шелк, шафран и персидский сандал, ладан и египетских канареек. К девятнадцатому веку деревня стала фешенебельным местом отдыха аристократов. Они приезжали в каретах с чопорной свитой – мужчины в сапогах до колен и красных охотничьих куртках, женщины в шелках и атласных нарядах прямиком из Парижа. Отдыхающие снимали комнаты в деревенском трактире Zum Hirschen[69], названном так по голове оленя с ветвистыми рогами, которая красовалась внутри. Они нанимали проводника и платили ему жалованье, за которое иначе пришлось бы трудиться целый месяц. Аристократы охотились на оленей, волков и диких кабанов и вставали до рассвета, чтобы подкрасться к глухарям, спавшим в своих гнездах в глубине леса.

Во времена расцвета стекольного промысла все десять печей завода работали весь день и большую часть ночи. Исходивший от них жар был настолько сильным, что стеклодувы привязывали к бедрам деревянные доски, чтобы не обжечься. Жить рядом с заводом было все равно что сидеть на бомбе замедленного действия. Всё в деревне могло вспыхнуть в любой момент: дома, сеновалы, одежда и волосы рабочих. Чтобы не допускать пожаров, стекольный завод построили на расчищенной площадке, а дома расположили подковой вокруг него – достаточно близко, чтобы, если что, быстро потушить пламя, передавая по цепочке ведра с водой, но и на достаточном отдалении, чтобы на постройки не попадали случайные искры.

К 1871 году, когда родилась мама Карла, Шварцвальдский лес сильно поредел, на месте первоначального рос уже «серый» вторичный лес. Чтобы сделать один стеклянный бокал, заводу требовалось целое дерево. За год в заводских печах сгорало более четырех тысяч кубометров леса. По мере вырубки лесов завод переходил с лиственных пород на хвойные: печи должны были гореть во что бы то ни стало. Лес сплавляли из соседних регионов по рекам и везли на волах. Потом сами начали выращивать пихту, затем – еще более быстрорастущую сосну, но древесина все равно кончилась. Обремененные долгами, некоторые рабочие приняли участие в забастовках против налогов в 1838–1843 годы и в неудачной немецкой революции через пять лет. После того как прусская армия восстановила порядок, Фюрстенберги увеличили бунтовщикам арендную плату и разрешили открыть еще один стекольный завод в соседней деревне. Вскоре через лес прошла железная дорога, и по ней из Рейнской области начали завозить фабричное стекло, продававшееся за бесценок. Не выдержав конкуренции, стекольщики Херцогенвайлера закрыли свое дело в 1880 году.

Это была социальная катастрофа, одна из многих, что разрушительной лавиной пронесутся по Германии в последующие полвека. «Более ста пятидесяти лет жители этой маленькой деревни словно согревались светом стекольного завода, – напишет позже Герхард, – но все равно в итоге оказались в темноте»[70].

Когда Карлу было пять – в 1904‐м, – из соседнего Филлингена в деревню приехали с инспекцией сотрудники тамошнего земельного управления. Увиденное их потрясло. Условия жизни походили на средневековые, люди обнищали, как крепостные. В отчете инспекторы написали, что крестьянам следует разрешить приобретать землю в собственность, но Фюрстенберги только отмахнулись от них. Крестьяне не смогут платить налог на имущество. Пусть лучше остаются на попечении семьи.

Рабочих мест было мало, и чаще всего они доставались мужчинам из Пфаффенвайлера и других соседних деревень, готовым работать за гроши. В разгар зимы, когда у людей не то что запасы сала иссякали – даже горькой черной репы не оставалось, некоторые дети ели штукатурку со стен, лишь бы набить живот. «Когда живешь как раб, не просто хочется есть, – говорил мне Герхард. – Это калечит душу. Люди восстают друг против друга, атмосферу отравляет яд, но они ничего не могут с этим сделать. Они заложники своего положения».

Карл жил с матерью, отчимом, сестрой и тремя братьями. Родного отца он не помнил: тот умер, когда Карлу было всего полтора года. Деревенские не любили о нем вспоминать. Они и так-то были немногословны, но когда в разговоре всплывало имя Томаса Гённера, вовсе умолкали как рыбы. Родом он был из деревни Иппинген, которая располагалась на вершине холма на другой стороне долины. С матерью Карла Луизой Малер он познакомился, когда работал в трактире Херцогенвайлера. Томас был на шесть лет старше Луизы и уже один раз был женат, но жена и ребенок умерли при родах. За душой у него не было ни земли, ни приданого.

Луиза была в деревне родовитее всех. Семья ее происходила от Ханса Георга Малера – одного из стеклодувов, основавших Херцогенвайлер. Ханс Георг с братом Филиппом договорились с Фюрстенбергами об условиях аренды земли, затем построили лесопилку на реке Вольфах и открыли таверну, которая впоследствии получила название Zum Hirschen. Малеры, однако, несмотря на свою биографию, были бедны, как и почти все остальные. У них не было ни образования, ни надежд на какое-то продвижение в жизни, ни ощущения светлого будущего. Они берегли каждое зернышко и работали до изнеможения, только чтобы прокормить семьи.

Томасу не хватало для этого терпения. Как и многих деревенских мужиков, безысходность привела его к пьянству, а затем к азартным играм. Стеклодувы тоже совершили ошибку, заняв деньги на новые печи и древесину, и были вынуждены продать компанию, когда долг удвоился. Но Томасу и продавать-то было нечего. Он не мог позволить себе взять в аренду еще земли´, а семья его год от года только росла. Дочь Элиза – их первый с Луизой ребенок – родилась в 1894‐м; через два года на свет появился Франц-Йозеф. К моменту рождения Карла, 12 января 1899 года, земля уже едва могла их прокормить. Аренду Томас всегда оплачивал с опозданием, и, казалось, следующий неурожай просто лишит его земли. Когда ему все-таки удавалось заработать лишние деньги – на лесоповале зимой или от продажи ягод, собранных детьми в лесу, – Томас сразу просаживал их «У оленя».

Трактир этот давно превратился в пристанище загубленных душ. Остались в прошлом времена, когда публика здесь бодро отплясывала деревенские танцы под бойкие звуки скрипки, а поместные дворяне легкомысленно веселились со стеклодувами. Аристократы больше не приезжали: им было интереснее проводить время в собственных гостиных. Темными вечерами, закончив работу, за столами трактира собирались усталые пастухи и шустрые батраки; сутулясь над кружками темного пива, они играли в скат, обмениваясь язвительными сплетнями и пряча руки с картами от чужих глаз.

Вечер накануне смерти Томаса ничем не отличался от большинства других. Он просто дошел до ручки. Чем больше он пил, тем более дикими становились его ставки в игре, пока он не поставил на кон все деньги, которые у него были, и еще в придачу те, которых у него не было. Должно быть, поздно вечером наступил момент, когда цифры перестали казаться ему реальными: долг достиг таких высот, а невезение – таких масштабов, что происходящее стало походить на фарс. Как еще объяснить то, что он решил полностью разрушить свою жизнь? Не оставалось ничего другого, как сделать последнюю, отчаянную ставку. Если он проиграет на следующей раздаче карт, объявил он, то отдаст победителю все, что у него осталось: дом и сад.

Через мгновение он лишился и их.

Рано утром на следующий день Луиза с детьми отправились на воскресную мессу в Пфаффенвайлер. Вернувшись домой к полудню, они обнаружили Томаса лежащим в скорченной позе на полу гостиной. Рядом валялся пустой флакон из-под дезинфицирующего средства; его было видно на губах Томаса, в комнате стоял горький запах. Карл на тот момент был еще младенцем, а Франц-Йозеф едва научился ходить. Но Элизе было уже шесть, и она поняла, что случилось что-то страшное. Она стала трясти отца и бить кулаками по плечам. «Papa wach auf, Ich hab’ Hunger!» «Папа, проснись, я есть хочу!» Когда мужики из трактира узнали о случившемся, они пришли в полное замешательство. Они думали, что Томас пошутил с последней ставкой. Никто бы никогда не забрал у него дом и сад.

Картина того утра отпечаталась в памяти Луизы и ее дочери на всю оставшуюся жизнь. Элиза так и не вышла замуж, хотя мужчины к ней сватались. Она осталась в родительском доме, ухаживала за матерью, каждое утро ходила в церковь в Пфаффенвайлер – в часе ходьбы от деревни в восточном направлении – и иногда впадала в мрачную, надрывную тоску, которой моя мать научилась избегать. (Именно Элиза тогда велела ей прибраться в шкафу вместо того, чтобы мечтать о Египте.) Луиза снова вышла замуж и родила еще двоих сыновей – Генриха и Ксавера. Она была во всех отношениях стойкой, здравомыслящей женщиной, но смерть мужа, похоже, сломала в ее сознании какой-то барьер. Мертвые стали для нее столь же реальными, как и живые.

Луиза была деревенской повитухой, так что мысли о бренности мира посещали ее постоянно. Ближайший доктор жил в Филлингене, в двух часах ходьбы, поэтому ей приходилось лечить все подряд, кроме разве что самых опасных болячек. Как и Томас, многие мужчины Херцогенвайлера подрабатывали рубкой леса, и увечья на такой работе случались постоянно: то дерево упадет, то вопьется заноза, то лезвие топора соскочит с коры и ударит по ноге. Луиза привыкла провожать в последний путь и взрослых, и детей на кладбище, устроенное на лугу за деревней, но потом постоянно встречала их снова. Ей мерещилось, будто их тени сидят на обочине дороги, по которой она ходила утром в свой сад, или в сумерках ждут на перекрестке, в глазах – скорбный упрек.

Что-то в Херцогенвайлере всегда внушало людям страх Божий, возможно, уединенное расположение деревни на продуваемом всеми ветрами плато или мрачные леса вокруг. Как бы там ни было, деревенские были очень набожны, даже по меркам юга Германии. Столетие спустя один священник из Фрайбурга, объезжая Шварцвальд с опросом, обнаружит, что жители здешних деревень остаются истово верующими, причем исповедуют еще дореформационную разновидность католичества – мрачную смесь из фольклора, суеверий и идей о безжалостном Боге. Даже самые смелые крестьяне иногда спешили домой с полей до наступления ночи, чтобы не попасться какому-нибудь бесу. Дьявол был здесь не пустой угрозой. Он мог принимать вид мрачного незнакомца, стучащего в дверь ночью во время грозы, или человека с надвинутым на глаза капюшоном, стоящего у конца трактирной стойки и лениво подбрасывающего в воздух монету.

Еще до рождения Луизы по деревне ходили рассказы о некоем Алоисе Зигварте, который практиковал здесь черную магию. По словам людей, его заговоры были в основном безобидного бытового толка. Если крестьянин терял вилы, Зигварт якобы в ту же ночь нашептывал несколько слов над свечой, и наутро человек их находил – вилы стояли прислоненными к двери сарая. Умер Зигварт в муках: он громко выл, и деревенские подумали, что его душа проклята – вырвана дьяволом из груди и низвергнута в ад. Хоронили его на кладбище только священник и пономарь.

Карл вырос среди этих неупокоенных душ. Дом, где он родился, раньше принадлежал Зигварту. После его смерти семья обнаружила наверху Rumpelkammer, эдакий потайной кабинет. Внутри стояли покрытые пылью маленький письменный стол и стул, а еще старый сундук, набитый полуистлевшими томами книг в кожаных переплетах. Среди них нашелся и печально известный фолиант под названием «Шестая и седьмая книги Моисея» – еретический текст, написанный немецким оккультистом Иоганном Шайбле в 1849 году. В нем якобы содержались заклинания, с помощью которых Моисей победил магов-жрецов египетского фараона, превратив свой жезл в змея и раздвинув воды Красного моря[71]. Новые жильцы хотели поскорее избавиться от этих книг. Луизу книги так напугали, что она, взяв их щипцами, бросила в мешок и отнесла деревенскому священнику, чтобы тот их сжег.

Карл был набожным мальчиком даже по деревенским меркам, и ему не давали покоя вопросы греховности и дьявольских козней. Однажды, когда ему было девять лет, мать попросила его отнести цветы на кладбище и оставить там в часовне. День клонился к закату, и Карл помчался туда что было сил. Через двадцать минут он уже вернулся, хотя, казалось, времени прошло гораздо больше: он отчаянно хотел успеть до захода солнца и только дома вспомнил, что забыл оставить на алтаре ключ, как велела мать. Услышав о случившемся, отчим вскипел. В душе он был порядочным человеком – небольшого роста, тихий, как потом вспоминала моя мама, он, сгорбившись у камина, любил сыграть в карты с внуками. Но от усталости и нервного напряжения он, бывало, вел себя жестоко, и младшему пасынку часто доставалось. Он велел Карлу отнести ключ обратно. На улице тем временем уже стемнело.

Мальчик был уверен, что мертвецы всегда где-то рядом. Материны рассказы давали ему это ясно понять. Мать его якобы видела, как они склоняются рядом с ним за столом во время завтрака и стоят у его кровати, когда он засыпает. Среди них были старые друзья, но не только: некоторых удавалось держать на расстоянии только семейными молитвами. Блуждать среди них в беззвездную ночь было выше сил Карла. Так рассказывала мне моя мама.

Кладбище с четырех сторон окружала каменная ограда. Внутри вдоль нее стояли статуи с покрытыми вуалью лицами и пялились на него, пока он пробирался в темноте среди надгробий к цели. Надписи на некоторых могилах были высечены готическим шрифтом, на других видны были загадочные изображения чаши – символа стеклодувного дела. Карл чувствовал, как их души собираются вокруг него: он почти ощущал их дыхание на своей шее. Алтарь часовни освещала одна-единственная свечка: он швырнул на алтарь ключ и бросился назад через кладбищенские ворота.

Считалось, что Божья благодать – единственная защита от демонов, но угрюмая деревенская церковь вызывала лишь ощущение мрака, несбывшихся надежд и несчастных судеб. В ней не было ни органа, ни дарохранительницы, ни надежного отопления, ни освещения – электричество в деревне появится только в 1917‐м. Была только хрипящая фисгармония и два колокола, созывавшие деревенских на службу. Приходской священник приезжал раз в неделю, жалуясь на «сибирские морозы»: деревенские присылали за ним сани в Пфаффенвайлер[72]. Для его преемника не нашлось уже и саней: приходилось добираться по плато до деревни пешком – час с четвертью пути по снегу на пронизывающем ветру, – только чтобы лицезреть немногочисленные лица бедных прихожан и чувствовать пот, замерзающий на коже. «Мой долг – содействовать религиозной жизни, – писал он[73]. – Но что я могу и должен сделать, если церковь находится так далеко и в храм приходит так мало людей? Даже на воскресную службу не набирается должного числа».

Карл как раз был одним из стойких. Хриплые голоса прихожан, с важным видом распевавших по воскресеньям гимны и псалмы, избавляли его разум от бремени тревог и предзнаменований. В этом мало что могло сравниться с церковным пением. Beim frühen Morgenlicht, erwacht mein Herz und spricht[74]: «В свете раннего утра сердце пробуждается и говорит»[75]. В музыке Карл находил отдушину; она играла для него роль эдакого ключика к вечности, и церковная жизнь устраивала его, несмотря на все неудобства. Дисциплина и доктринальная строгость, дух самоотвержения рифмовались с его нелегкой жизнью. Мало того, они придавали ей смысл.

Для мальчика из такой среды священство было едва ли ни единственной торной дорожкой к образованию, и шел он к нему естественным путем. Даже в преклонном возрасте, хотя к тому времени он давно отошел от веры, что-то все равно выдавало в нем человека религиозного – пытливый взгляд, размеренная речь, манера смотреть на мир сквозь призму притч и афоризмов. К десяти годам он уже занимался с деревенским священником, в пятнадцать учился в интернате для будущих семинаристов. А потом началась война. Летом 1917‐го Карл получил повестку. Приказывали немедленно явиться в воинскую часть в Радольфцелле в 65 километрах к юго-востоку. Она должна была участвовать в последнем большом наступлении немецких войск, чтобы прорвать оборону противника до прихода американцев.

Карлу исполнилось восемнадцать и, несмотря на всю религиозность, он не сомневался, что получил смертный приговор.

6

Солдат

Часть стала лагерем у деревни Морёй на Западном фронте: третья рота первого батальона 114‐го пехотного полка 199-й дивизии Третьей армии Германской империи – маленький винтик огромной лязгающей военной машины, насчитывавшей одиннадцать миллионов человек[76]. В их роте числилось всего двести солдат, в основном с юго-запада Германии, как и сам Карл. Их спешно обучили и бросили в бой, чтобы оживить застывший фронт; сказали, что империя близка к славной победе. «Es gilt die letzten Schläge, den Sieg zu vollenden!»[77], как было написано на одном немецком плакате с рекламой военных займов; лозунг сопровождало изображение воина, замахнувшегося мечом на рычащего льва: «Даешь последний удар для окончательной победы!»

Солдаты своим видом едва ли походили на армию завоевателей: понурые, бледные, истощенные. В начале войны дневной полевой паек состоял из более чем фунта хлеба, полуфунта или более мяса, трех фунтов картофеля и других овощей, а также нескольких чайных ложек кофе или чая, сахара и соли. Каждый солдат получал две сигары и две сигареты, унцию трубочного или жевательного табака, а также вино, пиво или крепкий алкоголь на усмотрение командира. К 1918 году паек сократился до миски-другой тушеной репы.

И все равно казалось, что Германия побеждает. Последнее немецкое наступление во Франции, при Шмен-де-Дам в мае семнадцатого, закончилось для французов катастрофой – сто тысяч солдат погибли и шестьдесят тысяч попали в плен. Англичане во время собственного неудачного наступления во Фландрии потеряли больше трехсот тысяч человек – под ударами немецких подводных лодок британские пути снабжения перестали работать. Русские же, ослабленные революцией, в марте просто капитулировали, чем высвободили с Восточного фронта миллион немецких солдат.

Оставалось нанести финальный удар и закончить войну. За одиннадцать дней до того, как Карл прибыл на фронт, немцы начали Kaiserschlacht[78] – «Битву Кайзера»; в этом названии, кстати, виден древневерхненемецкий корень schlachten, родственный английскому slaughter – «устраивать бойню». Получив подкрепление в виде пятидесяти пехотных дивизий, переброшенных из России, немецкие штурмовые отряды прорвали измотанную оборону французов и британцев. Только в районе реки Сомма они захватили новые территории на глубину 64 километров; 164 тысячи солдат Антанты были убиты, еще 90 тысяч попали в плен. За день до того, как Карл оказался в деревне Морёй, его полк пошел в атаку из окрестностей другой деревни, Виллер-оз-Эрабль. Преодолев открытую местность, разбитые остатки позиций французской кавалерии и лес, сквозь который свистели пролетающие снаряды, немцы захватили у французов стратегически важный рубеж. Произошло это на Пасху – 31 марта 1918 года.

От Морёй до Парижа оставалось чуть больше 110 километров. Из своего окопа Карл видел на горизонте в северо-западном направлении шпили Амьена, окутанные дождевой дымкой. Солдаты кайзера уже больше трех лет обстреливали эту галльскую твердыню и ни разу еще не подбирались к ней так близко. Но не успели они занять высоту, как сами оказались под ударом, попав под огонь противника с земли и с воздуха. Большие немецкие орудия позади них затихли – были уничтожены или выведены с позиций, а враг оказался недосягаем для винтовочного или пулеметного огня. В небе гудели вражеские истребители, значительно превосходящие по численности немецкие самолеты – это англичане начали яростную контратаку на правом фланге. Немцы забились в окопы, накрывшись для маскировки измазанным грязью брезентом. К моменту, когда Карл оказался в своей роте, радиосвязь едва работала, провиант и боеприпасы заканчивались. Первое апреля, день дурака: Карл прибыл в расположение части перед самым началом отступления.

«Испытания предыдущих дней плохо повлияли на солдат полка, – напишут позже оставшиеся в живых, – особенно из-за нескончаемых дождей, превративших почву в вязкую жижу, на которой невозможно было даже стоять»[79]. Штурмовые отряды ушли вперед слишком далеко, резервы за ними не успевали. Подвозить грузы по опустошенной открытой местности под огнем противника было очень опасно, поэтому командование дивизии приказало войскам действовать самостоятельно. Павших лошадей разрешили разделывать на мясо. Вскоре дороги и траншеи оказались усеяны обглоданными до белизны и заляпанными грязью костями.

Через три дня, не в состоянии продвинуться вперед, рота Карла откатилась к Виллер-оз-Эрабль, остальные продолжали удерживать фронт. Воссоединившись несколько дней спустя, они выдвинулись в пешем порядке в восточном направлении, через усеянные мертвецами поля, мимо Мезьера, Бомона и Розьера к Вовийе, где их ждали тыловые грузовики. Они прошли маршем через населенные пункты Фрамервиль-Ренкур, Фукокур-ан-Сантер, Эстре, Виллер и Этерпиньи до города Перон, где сбились в кучу среди обгоревших развалин и заснули. По пути, в деревне Кэкс, они миновали готическую церковь, поврежденную обстрелами. Под остатками башни висел плакат с надписью: Elle est détruite par le bombardement anglais – «Разрушена британскими бомбежками»[80].

Согласно военным документам, рост новобранца Карла Гённера составлял метр семьдесят[81], телосложение среднее, размер обуви двадцать восемь с половиной сантиметров, подбородок «обычный», рот обычный, нос… обычный, волосы каштановые, борода отсутствует, носит очки в проволочной оправе, на правом бедре шрам; холост, вероисповедания католического, образование среднее. Маленький крестик в бумагах означал, что отец Карла умер; отчим указан как крестьянин. Девятнадцатого июня 1917 года Карл явился для прохождения службы в качестве пехотинца ландштурма[82] в Радольфцелль, что на Боденском озере.

Великая война стала наиболее тщательно задокументированным событием в мировой истории – по крайней мере до следующей войны. Выжившие не могли избавиться от ужасов войны и переживали их снова и снова. После них остались стихи, мемуары, монографии и романы, песни, симфонии, фотографии и фильмы, а также письма и дневники, которым несть числа. В 1932‐м группа ветеранов – однополчан Карла опубликовала 656-страничные воспоминания о войне, в которых авторы скрупулезно описали все ее тяготы и лишения[83]. Они не только подробно рассказали о том, что солдаты ели каждый день, об их передвижениях, спальных местах, погодных условиях, тактике ведения боя, победах и отступлениях, но и опубликовали строевые песни, которые пели, и стихи, которые писали в окопах. Некоторые – высокопарные и романтические: «В Таюре[84] смерть носилась / От рассвета до заката, / Так что герои отводили глаза, / И из далекой долины родной / Бледные губы вновь посылали привет / С последним, тихим вздохом»[85]. Другие – трогательно откровенные:

Я стою на посту совершенно один

И гадаю, где моя девочка.

Но пока вспоминаю о ней,

Замечаю кровь в волосах

От гранаты, пробившей крышу траншеи.

Три осколка впились мне в голову.

Очень жаль мне себя, очень жаль![86]

Однако на каждого потенциального Уилфреда Оуэна или Георга Тракля, писавших стихи на фронте, или Анри Годье-Бжеска[87], вырезавшего Мадонну с младенцем из приклада немецкой винтовки, приходился миллион солдат, павших в безвестности и не оставивших после себя ни следов, ни свидетельств. Мама моя почти ничего не знала о службе ее отца в армии, кроме разве что истории о том, как он потерял глаз. Ее братья помнили только, что он был ранен под Верденом. Правда оказалась более сложной и драматичной. Сражения, в которых участвовал Карл, проходили гораздо западнее Вердена, на холмах и в лесах Шампани. Они шли в рамках Мёз-Аргоннского наступления – самой кровопролитной военной кампании в истории США. Общие потери только американских войск составили 120 тысяч человек, французских – 70 тысяч, германских – 126 тысяч. Однако в Америке, даже несмотря на победу, Мёз-Аргоннское наступление практически забыто.

«То, как обычно рассказывают о Первой мировой, не соответствует американскому представлению о том, какой должна быть война», – рассказал мне военный историк Эдвард Ленгел, писавший о Мёз-Аргонне в своей книге To Conquer Hell («Покорить ад»). «У нас бытует мнение, что война – это когда хорошие парни воюют с плохими, что у войны есть очевидные начало и конец и, что особенно важно, войска должны как-то двигаться, что должны быть какие-то лихие, захватывающие эпизоды. Но Мёз-Аргоннское сражение – жуткая, грандиозная бойня, и я думаю, что большинство людей просто не хотят об этом слышать».

Ленгел считает Мёз-Аргонн самой малоизученной из всех крупных битв, в которых участвовали американцы[88]. То немногое, что написано о ней, в целом неверно: что французы проявляли трусость и безволие, что немцы оказались слишком больны и измотаны, чтобы оказать серьезное сопротивление, и что якобы единственными авторами союзной победы были американцы. Карла Мёз-Аргонн привел к крушению разума и духа. Без победы, которая могла бы как-то ее искупить, война показала свою истинную бессмысленность, показала, насколько пусты молитвы и обещания, ее вдохновлявшие. До призыва в армию Карл хотел стать священником, после войны – школьным учителем.

В кого превратился этот целеустремленный подросток – один из одиннадцати миллионов немцев, участвовавших в войне от Анголы до южной части Тихого океана и от Малайзии до побережья Чили? Что осталось от его измученной души? Решив проследить историю Карла, я приехал в Берлин со списком военных архивов Германии. Я указал имя и фамилию деда, место и даты рождения и смерти – все, что знал, – и отправил электронные письма в пустоту; ощущение было, будто бросил бутылку с запиской в море.

Самым большим препятствием поначалу оказался язык. Алеманнский диалект, который я усвоил в детстве, помогал ориентироваться в Шварцвальде, но оказался бесполезен для общения с государственными органами. Говорить по телефону и писать письма нужно было на литературном немецком, иногда даже особого рода. В английском тоже есть профессиональный жаргон в разных сферах, но в Германии, где все профессии подлежат лицензированию и должны иметь четкую специализацию, каждая из них, похоже, имеет собственный вокабуляр, достаточно привычный для немецкого уха, но совершенно чуждый мне. В банках своя терминология (Einlagensicherungsfonds, Namensschuldverschreibungen), на железной дороге – своя (Schienenersatzverkehr-Haltestelle), у телефонных операторов – своя (Rahmenbedingungen für Festnetzanschlüsse)[89]. Даже наш домашний мастер любил пересыпать свои объяснения заумными плотницкими словечками, крепко сбитыми между собой. Чтобы получить хоть что-то из архивов, мне пришлось научиться говорить как архивариус.

Мне всегда нравилось звучание разговорного немецкого. Это язык леса и почвы, печали и ликования, полный ветра, непогоды и земных звуков. Его умляуты и гортанные согласные похожи на горны и духовые инструменты из дерева. Тем не менее после полугода в Берлине он стал мне надоедать. По сравнению с алеманнским диалектом с его упрощенной грамматикой и более грубой лексикой (например, слово, обозначающее картофель – Grumbiire, буквально переводится как «земляное яблоко»), литературный хохдойч казался влюбленным в собственные схемы абстрактного словообразования. Он будто весь состоял из приставок, суффиксов, спряжений и склонений, как английский, только очищенный от англосаксонского просторечия и оставленный с одной лишь «надстройкой», напичканной латинизмами. Немецкий был весь про «эксплуатировать», а не «использовать». Какой-нибудь поэт, например Рильке, мог одновременно и возвысить язык, и придать ему конкретность. Но хохдойч, который я слышал в магазинах и офисах, казался каким-то уж чересчур правильным. Казалось, что главное удовольствие язык получает от того, как решает собственные грамматические головоломки.

Так, по крайней мере, я говорил сам себе, сражаясь с немецкими формулировками. Затем, в конце зимы – как раз на мой день рождения, – я получил сообщение от архивиста по имени Манфред Хеннхёфер: «Sehr geehrter Herr Bilger[90], – начиналось оно. – Нам удалось установить подразделение, в котором ваш дед проходил военную службу в годы Первой мировой войны». Хеннхёфер возглавлял отдел государственного архива в Карлсруэ. Он оказался уроженцем того же региона, поэтому, когда мы говорили по телефону, он услышал в моем немецком певучие нотки алеманнского и тактично перешел на диалект. Я снова почувствовал себя среди своих.

Хеннхёфер прислал мне сканы трех страниц военных документов из архива, и через какое-то время я поехал в Карлсруэ посмотреть на них «живьем». На первых двух страницах значились фамилия и имя деда, звание (мушкетер[91]), дата увольнения в запас (15 февраля 1919 года) и краткие записи о здоровье и семейном положении[92]. Ключевой оказалась третья страница с подробным описанием военной службы, датами и местами[93]. Единственная загвоздка заключалась в том, что я не мог все это прочитать.

Записи на странице были сделаны четко, но клерк использовал устаревший прусский шрифт, известный как шрифт Зюттерлина. Созданный на основе старого немецкого канцелярского шрифта, он выглядит на странице почти как орнамент, с петлями и округлыми, как эмоджи, буквами. Даже пожилые немцы считают его неразборчивым. Некоторые буквы похожи на свои латинские аналоги, другие – нет. Строчная h выглядит как f, x как y, а s как l. Строчные m, n, u и w, если не брать в расчет завитушки, выглядят примерно так же, но если они выстроены в ряд, как, например, в слове Weltanschauung[94], то слово становится похожим на волны в бассейне. Чтобы угадать значение, нужно сосчитать «горбики».

Из-за шрифта Зюттерлина в Германии разгорелись яростные споры – едва ли не культуркампф в миниатюре. Разработал его по заказу прусского министерства науки, искусства и культуры художник-график Людвиг Зюттерлин в 1911 году. Заказчики поставили ему задачу придать великолепию готического шрифта современную рукописную форму. С 1915 по 1940 год шрифту Зюттерлина учили в немецких школах. Потом нацисты внезапно его запретили. Немецкие националисты долго бились за готический шрифт, Бисмарк вообще отказывался читать написанное чем-то иным, но Гитлеру он никогда не нравился. «Такой стиль слишком архаичен для нации, предназначение которой – править всем миром», – объявил он на Reichsparteitag[95] в 1934 году. Он «плохо подходит для нашего века железа и стали, стекла и бетона, женской красоты и мужской силы, высоко поднятых голов и дерзновенных планов»[96]. Позже нацисты вообще заявили, что готический шрифт придумали евреи, хотя одновременно считали еврейских издателей «недостаточно немецкими», чтобы на нем печатать. В итоге в 1941‐м все готические шрифты были запрещены и в школах, и в издательском деле. Как ни странно, тайную записку, сообщавшую об этом решении партийным начальникам, напечатали на бланке с готической «шапкой»[97].

Дата запрета оказалась значимой и для моих изысканий: моя мама, родившаяся в 1935‐м, еще застала шрифт Зюттерлина в школе. «Мы учились писать этот проклятый шрифт потом и кровью, – сказала она, когда я ей отправил военные документы ее отца. – Но в один прекрасный день учитель сказал: „Теперь мы будем писать по-другому“. И все стало гораздо проще. Возможно, это единственное хорошее, что сделал Гитлер». Так мы с мамой постепенно и довольно спонтанно стали «коллегами» по общему делу. Мы созванивались с ней почти ежедневно. Ничто так не успокаивало и не напоминало мне о мерном течении обыденной жизни, как привычная картина – мама и отец «на своих местах»: на кухне за кофе и обсуждением новостей. Мама отвечала на звонок и большую часть времени говорила со мной, сидя за кухонным столом. Отец валялся рядом на диване, выкрикивая шутки и бестактные замечания. К тому моменту я уже довольно много знал из семейной истории, но по мере наших разговоров она становилась все более подробной и запутанной, наполнялась странными отступлениями благодаря моим попыткам подобраться к теме с других ракурсов и так расшевелить мамину память еще больше. В чем дед ходил в школу, когда работал учителем? Что любил играть на органе? Она не просто сообщала мне факты, но и давала отмычку для новых историй.

Шрифт Зюттерлина – интересный, хотя и неоднозначный пример. С первой попытки она не смогла расшифровать военные документы своего отца, и не потому что забыла, как читать шрифт, а просто из-за слабого зрения. Ей уже было восемьдесят, зрение медленно ухудшалось. Правый глаз вообще почти не видел, левый был близорук и помутнел из-за глаукомы. Она пробовала приблизить изображение на экране компьютера, но даже при максимальном увеличении почерк выглядел темными пятнами, как размазанные чернильные кляксы. Только под лупой, направленной на монитор, слова представали в фокусе.

Так, буква за буквой, она проследила путь своего отца по полям сражений северной Франции.

К концу апреля погода наладилась, и вся Пикардия расцвела. По берегам Соммы цвели конские каштаны и боярышник, из земли пробивались первые бледные побеги болотных трав. После нескольких недель ледяного ветра и дождя ранец и ботинки Карла наконец просохли, а тело под мундиром обрело свободу и тепло. Правда, ясное небо вызывало не только радость: из-за него рота Карла лишилась маскировки, стала заметнее для неприятеля. В воздухе постоянно кружили самолеты-разведчики, отслеживавшие их передвижения, и вражеские истребители, проносившиеся низко и стреляющие из пулеметов.

Тогда у Карла и началась настоящая воинская учеба. Дни скуки проходили в постоянном напряжении. Лошади, попавшие под минометный обстрел, страшно кричали. Хлорин, проникавший в окоп, пока солдаты спали, обжигал им глаза и легкие; нащупывая противогаз, они вспоминали сюрреалистическую точность листовки, присланной из штаба: «Установлено, что лица с маленькой головой, которым противогаз № 3 велик, обычно могут использовать противогаз № 3, но с подбородочным ремешком, укороченным на 2 см»[98].

В начале мая перед самым рассветом рота Карла выдвинулась маршем по дороге из городка Корби строго на восток от Амьена в сторону города Бре-сюр-Сом, когда неподалеку раздались артиллерийские залпы. Они едва успели схватиться за винтовки, как с двух сторон их атаковал враг: австралийцы, как они позже узнали, – элитная пехота, переброшенная с другого конца земли, чтобы их убить. Каждый день их атаковали с нового направления, иногда в такой кромешной темноте, что трудно было понять, куда стрелять. По окопам ходили слухи о вражеских танках, а бомбардировщики бомбили лесопосадки со всех сторон. К третьему дню нервы у всех были настолько на пределе, что один капрал, патрулируя лагерь в сумерках, принял полевую кухню за колонну танков. Бои потом шли еще две недели – в зарослях, низинах и на лесных полянках, – будто угли, разбросанные от развороченного костра, пока на подмогу не подошел 227-й полк. Поездом их отправили в Камбре – километрах в пятидесяти к северо-востоку, потом еще сорок километров они из последних сил прошли пешим маршем до Мортаня. По воспоминаниям ветеранов, это был «дружелюбный, чистый городок» к югу от границы с Бельгией[99]. Здесь их ждал последний привал на этой войне.

Около пятисот тысяч человек погибли в ходе Весеннего наступления, половина из них – немцы, в том числе много солдат из ударных частей кайзера. Уцелевшие спали, играли в доппелькопф и другие карточные игры, чинили форму и чистили винтовки, а новобранцы – еще более зеленые, чем Карл, – занимались учебой. Молодые офицеры брали уроки верховой езды; их начальники собирались на тактические совещания и устраивали командно-штабные учения. К концу июня, когда рота получила приказ выдвинуться на восток, в Арденны и Шампань, война стала казаться какой-то странной фикцией. В Шарлевиле бойцы приняли участие в параде в присутствии кронпринца, за которым последовало награждение медалями и демонстрация новейших огнеметов и боевых машин.

Карла там не было. Как и сотни тысяч других немецких солдат, он был слишком слаб здоровьем, чтобы продолжать воевать. За день до передислокации полка его отправили в госпиталь в городке Сент-Аман-лез-О рядом с бельгийской границей. Госпиталь, изначально обустроенный французами для богатых и высокопоставленных офицеров, располагался в бывшем монастыре седьмого века. Почти весь окружавший его древний лес немцы вырубили для военных нужд. Считалось, что серные источники здесь творят чудеса при растяжениях, ушибах, подагре, ревматизме, плеврите, язвах, огнестрельных ранениях и болезнях кожи и костей. Но Карл не был ни увечен, ни ранен. Он заболел испанкой – его случай был среди первых. Нужно было сбивать температуру.

Грипп питался войной. Весной 1918‐го в легких американских пехотинцев он прибыл из Канзаса во Францию и через других солдат заразил тех, кто нес службу на островах Самоа и южнее Сахары в Африке. Легкие штаммы, как правило, оставались в полях, но из-за самых опасных жертвы оказывались в переполненных госпиталях, в том числе и в Сент-Амане, где лежал Карл. Там грипп находил себе множество новых разносчиков, и без того ослабленных ранениями, плохим питанием и ожесточенными боями. Чуть больше чем за год болезнь поразила почти треть населения Земли, около пятидесяти миллионов человек погибли – больше, чем от самой Великой войны.

7

Раненый

Странное это было место для ведения войны. Поля и виноградники Шампани находятся на северо-востоке Франции, примерно в трех часах езды от Парижа на поезде или военном транспорте. Двигаясь от деревни к деревне спустя столетие после того, как там побывал мой дед, я все время думал о том, как французы называют эту местность – Пустынной диагональю. Здесь находится «хвост» малонаселенной полосы, пересекающей страну, как орденская лента. Люди так долго уходили отсюда в города и на более плодородные земли, что в какой-то момент в среднем на квадратный километр территории здесь оставалось всего примерно пятнадцать человек. Погода в Шампани была ветреной, влажной и холодной, а земля – вечно сырой. Скудный верхний слой почвы лежал на глубоком слое белого мела – древнего океанского дна, образовавшегося из спрессованных костей животных мелового периода. В 1860‐е годы Наполеон III пытался превратить «диагональ» в гигантский лесной массив, но деревья с трудом приживались на здешних почвах. Нравилось в Шампани только овцам. «Девяносто девять овец плюс один шампанец дают в сумме сто зверей», любили тут говорить.

И тем не менее дважды за последнее столетие солдаты со всего мира рисковали жизнью, сражаясь за это богом забытое место. Когда в сентябре 1914‐го сюда вторглись немцы, они обосновались так, будто больше не собирались никуда уходить. В отличие от англичан и французов, вынужденных отступить и довольствоваться неглубокими окопами в низинах, немцы вгрызались глубоко по склонам холмов и высоким берегам рек. Они соорудили целые сети траншей и туннелей, по сути подземные города со штабами, спальными помещениями, лазаретами и полевыми кухнями. За линией фронта они строили часовни, гимнастические залы, библиотеки и офицерские клубы, которые соединяли узкоколейками и обычными железными дорогами, ветвившимися по ландшафту, как артерии и капилляры. В перерывах между боями гражданские иногда привозили из тыловых районов немецкую выпечку.

От всего этого остался лишь город-призрак, некрополь над подземным лабиринтом. Если поехать от Парижа на восток, то через полтора часа каждые три-четыре километра начнут попадаться кладбища и мемориалы: Суассон, Шато-Тьерри, Монфокон. Около четырех миллионов человек из десятка разных стран сложили головы на Западном фронте Первой мировой войны. Только в битве при Вердене противники выпустили друг по другу от сорока до шестидесяти миллионов снарядов, и каждый квадратный метр земли был усеян шрапнелью и свинцом. В Реймсском соборе, где когда-то короновали французских королей и королев, германские бомбардировки уничтожили большую часть витражей, скульптуры святых на фасадах остались без лиц. На сельских кладбищах дальше на восток часто нет ни статуй, ни монументов, лишь два тщательно отделенных друг от друга участка: французские могилы под белыми тонкими крестами и немецкие – с крестами из необработанного камня. В Обериве, где похоронено двенадцать тысяч солдат, на воротах кладбища кто-то повесил записку: «Нас проинформировали об ущербе, нанесенном данному мемориалу в результате актов вандализма. Ведутся ремонтные работы».

Когда я въехал в деревню Сомпи-Таюр, которая лежит в сорока пяти минутах езды к востоку от Реймса, на улицах не было ни души. Никаких тебе кафе с уличными столиками, ни рыночной площади, ни торгового квартала; только несколько мрачных домиков из бутового камня и закрытое здание мэрии на улице, почти лишенной деревьев. Для французов битва при Сомпи стала одним из переломных моментов Мёз-Аргоннской кампании. Я видел открытку, изображавшую деревню в 1916‐м – через два года после того, как ее заняли немцы: от Сомпи остались лишь осыпавшиеся стены домов и разрушенный неф церкви. На обороте кто-то написал: «Je vous envoie des fleurs» – «Шлю вам цветы». После войны один французский лейтенант ездил по Америке, собирая деньги на восстановление Сомпи. Если бы не он, деревня так и осталась бы в руинах, как и пять «утраченных населенных пунктов» сразу за холмом.

Я подошел к мэрии и постучал в дверь. Здание почти в точности воспроизводило архитектуру довоенной мэрии; его венчала островерхая шиферная крыша, низко нависавшая над верхними окнами, словно пробковый шлем. Тут я увидел расписание: мэрия работала только два часа по вторникам и по часу в четверг, пятницу и субботу. Был вторник, поэтому я вернулся к нужному времени и застал прилежную с виду администраторшу за рабочим столом. Она, конечно, сильно удивилась, увидев меня. «Mais vous devez parler à Brigitte et Jean-Pierre!» [100]– воскликнула она, когда я объяснил, зачем приехал. Этим занимается наше историческое общество!

Через несколько минут я уже говорил по телефону с секретарем общества Брижит Гийо, и по всей деревне стартовала лихорадочная эстафета звонков с одного домашнего телефона на другой. Спустя какое-то время я ушел: хотелось есть. Вечером того же дня в номере моей гостиницы, спрятавшейся где-то в глубине Аргоннского леса, зазвонил телефон. «Встречаемся завтра утром в восемь тридцать, – скомандовал резкий голос. – С большим нетерпением ждем вашего визита».

Общество памяти войн и изучения истории деревни Сомпи занимало одну комнату подвального офиса в одном квартале от мэрии. Приехав на следующее утро и открыв дверь, я увидел семерых членов общества за длинным столом, с выжидательными улыбками на лицах. Помимо мадам Гийо – маленькой бойкой женщины в очках – среди них были бывшая мэр, автомеханик на пенсии, фермер-овцевод и аспирант-историк, писавший диссертацию об окопной войне. Все свободные поверхности в помещении были заклеены фотографиями, открытками, топографическими картами и портретами «пуалю» – «волосатиков», как ласково называли французских пехотинцев. На одной стене висела карта изменений линии фронта в Шампани за 1918 год, испещренная дорогами, тоннелями, железнодорожными путями и траншеями: синим цветом были обозначены немецкие окопы, красным – французские.

Вице-президент ассоциации Жан-Пьер Тирион встал и представил присутствующих. Он говорил низким голосом – именно с ним я вчера общался по телефону. У него было длинное лицо с двойным подбородком, лысина на макушке и хитрые, настороженные глаза. До выхода на пенсию мсье Тирион – сантехник и электрик по профессии – владел фирмой на двадцать пять сотрудников и отработал пять сроков муниципальным депутатом. Собрание он вел весело и задиристо, особенно подзуживая своего друга, автомеханика Даниэля Жакара. Жакар стоял в углу в синей спецовке и черной вязаной шапке с настороженным, печально-испуганным выражением лица. «Ваши деды воевали друг с другом! – сказал Тирион, указывая на нас обоих и размахивая руками. – И вот вы здесь, история свела вас вместе!»

Тирион не знал времен, которые не были бы связаны с войной и ее историей. Он родился в 1944‐м, когда деревня Сомпи снова оказалась под немцами. Его отец тогда прятал в своем доме американских и британских пилотов – в потайном отсеке, обустроенном за платяным шкафом. Но о Второй мировой местные говорить не любили. «Мэр был за Петена», – сказал Тирион. Именно Первая мировая война с ее бесконечными позиционными боями по-прежнему занимала и их самих, и весь окружающий ландшафт.

В 1950‐е годы, когда Тирион и Жакар были еще детьми, им нравилось играть в немецких тоннелях под церковью или в окопах вокруг деревни. Почва здесь и тогда не очень подходила для земледелия, поэтому прошло несколько десятилетий, прежде чем траншеи наконец засыпали. Бегая по ним после уроков, мальчишки находили старые винтовки и штыки, лопаты, человеческие черепа и неразорвавшиеся снаряды. Что-то оставляли себе на память, что-то сдавали на металлолом. Скупщики, работавшие в деревне, вагонами отправляли металл на переплавку. «Мешки с черным порохом мы просто взрывали», – сказал Тирион. Что нельзя было продать или взорвать, забирали местные фермеры – перековывали, так сказать, мечи на орала. Старые танки приспосабливали для перевозки грузов, штыки переделывали в отвертки, винтовочные стволы – в подпорки для подвязывания томатных кустов. Немецкие каски некоторые крестьяне использовали под цветочные горшки или насесты для кур.

Став старше, Тирион и Жакар занялись обследованием более отдаленных районов. Утром по субботам они садились на велосипеды и катили к военному городку, находившемуся в нескольких километрах к югу от деревни[101]. После Первой мировой местность эту отвели под армейский полигон и стрельбище – около тринадцати тысяч гектаров наиболее опустошенной земли на бывшей линии фронта, в том числе развалины пяти «утраченных» деревень. Мальчишки пролезали под забором и отправлялись на поиски жестяных банок из-под армейского питания, табачных брикетов и винных бутылок. Они собирали улиток на продажу и грибы в местах, где военные подрывали боеприпасы, оставшиеся после Первой мировой войны. Сморчки и трюфели лучше всего растут после теплового шока, например резкого замораживания или оттаивания.

Военный городок походил на капсулу времени: все элементы окружающего ландшафта, кроме него, медленно менялись. Земля начала приносить урожай благодаря удобрениям. Меловые отложения стали служить естественной оросительной системой, поглощавшей влагу в дождливый сезон и отдававшей ее во время засухи. Все свободные площади в итоге засадили свеклой, ячменем, рапсом, льном, коноплей, картошкой, пшеницей и шампанскими сортами винограда. С 1950‐х годов урожаи выросли аж в три раза. Однако чем больше земель люди осваивали, тем больше исчезало свидетельств истории. На гряде холмов Блан-Мон в пяти километрах к северу от Сомпи находился немецкий бункер, весь в рисунках и граффити: его разобрали на части и место разровняли бульдозером. «Великую войну люди воспринимали как что-то банальное», – сказал Тирион. Местные прожили рядом с остатками той войны так долго, что история стала для них чем-то само собой разумеющимся. «Короче, мы его снесли за…» И он потер большой палец об указательный.

Только в 1970 году, когда приехавший в Сомпи новый молодой священник увлекся тем, что переживала деревня в годы Первой мировой, люди сообразили, что потеряли. «Мы ничего не знали», – сказал Тирион. В 1974‐м кюре организовал светозвуковой спектакль о разрушении и восстановлении церкви. Год спустя появилось Общество памяти войн и изучения истории деревни Сомпи. «Чем больше узнаешь, тем более цивилизованным становишься», – сказала мне Мари-Жозеф Гийо – бывшая мэр Сомпи и сейчас председательница общества.

Пьер Таборелли – аспирант-историк – встал и подвел меня к той большой карте боев за 1918 год. По его словам, система окопов тогда была максимально разветвленной и продуманной – на каждый километр линии фронта приходилось до девяноста километров траншей. Но как бы ни была страшна окопная война, настоящие ужасы часто происходили, когда солдаты оказывались на открытой местности. «Если посмотреть на число погибших в войне по годам, то пик приходится как раз на 1918 год, – сказал Тирион. – Солдаты не сидели в окопах все время, а иногда перемещались между ними, и именно в эти моменты по ним начинали стрелять». «C’était une guerre de mouvement»[102], – сказал он. Именно тогда началась реальная смертность.

К концу сентября, когда Карл прибыл в долину реки Пи, немецкая армия отступала, ее окопы были разбиты[103]. С марта по июль Германия потеряла около миллиона человек. В полуголодном батальоне Карла многие болели гриппом, снабжения никакого не было. Дни, когда гражданские привозили им на позиции выпечку, давно закончились. Немецкий народ, как и его армия, голодал и устал от войны, измотанный многолетней инфляцией и военными налогами. Суточные нормы хлеба в некоторых частях Германии сократились до ста пятидесяти грамм; в дополнение к ним можно было получить конскую колбасу, желудевый кофе и курево из буковых листьев. Страна оказалась на грани революции. Англичане наступали на Дамаск, линия Гинденбурга была почти прорвана, а болгарская армия вот-вот должна была отправиться из Греции домой.

По утрам Карл, согнувшись над своим котелком, узнавал, что кто-то из их части опять дезертировал. Ночью дезертиры пробирались мимо караульных и, раздобыв еду и переночевав в придорожной канаве, направлялись к границе. В первые дни войны, пока стояла летняя солнечная погода, немецкие солдаты добирались на попутках на окраину деревни и купались в бурлящих потоках реки Пи. Теперь с британских воздушных шаров на них сбрасывали пропагандистские листовки: «За что вы воюете? Вам обещают победу и мир. Дураки вы! Вашим товарищам обещали то же самое больше трех лет. Они обрели мир – в могиле, но победа так не пришла!»[104]

Союзникам было едва ли легче. Самые здоровые и подготовленные солдаты, самые энергичные добровольцы погибли или были истощены; в окопах оставались лишь необстрелянные да седые. В Шампани, как и на полях сражений по всей Европе и Африке, пехоту часто пополняли солдатами из колоний – любимым пушечным мясом имперских армий. За Британию воевали в основном солдаты из Индии, за Францию – из Алжира, Марокко, Туниса, Западной Африки, Сомали и Мадагаскара. Вербовали в добровольно-принудительном порядке мужчин из Бельгийского Конго и немецкой Восточной и Юго-Западной Африки. Всего примерно два с половиной миллиона африканцев и полтора миллиона выходцев из Индии воевали или служили в небоевых частях в годы Первой мировой. Их могилы с полукруглыми навершиями и надписями на арабском попадаются среди крестов и звезд Давида на кладбищах вокруг Сомпи.

В американских войсках, воевавших в Шампани, был 369- й полк, полностью укомплектованный темнокожими – их называли «гарлемскими истребителями». Подготовку они проходили в городке Спартанберг, штат Южная Каролина, и одно их присутствие там едва не вызвало среди местных бунт: как сказал тогда мэр города в интервью The New York Times, «с таким же успехом можно было помахать красным флагом перед быком»[105]. Попав на Западный фронт, «гарлемские истребители» оказались среди очень немногих американских соединений, которые генерал Джон Першинг по прозвищу Черный Джек согласился отдать под французское командование. Но сначала его штаб распространил среди французских офицеров служебную записку под заголовком «Секретная информация в отношении черных американских военнослужащих»[106]. «Французским офицерам, призванным осуществлять командование чернокожими американскими воинами или жить с ними в тесном контакте, важно иметь точное представление о положении, занимаемом неграми в Соединенных Штатах», – говорилось в ней.

Рост числа негров в Соединенных Штатах (их сейчас около 15 млн) создал бы для белой расы американской республики угрозу вырождения, если бы не созданная между ними непреодолимая пропасть. Поскольку для французской расы такой опасности не существует, французская общественность привыкла относиться к неграм с пониманием и снисхождением. Такая снисходительность и такое понимание вызывают у американцев серьезную озабоченность. Они воспринимают это как вызов основам своей национальной политики. Они боятся, что контакт с французами внушит чернокожим американцам представления, которые белым американцам кажутся недопустимыми. Принципиально важно приложить все усилия, чтобы избежать глубоких расхождений с мнением американцев. Чернокожие являются гражданами Соединенных Штатов, однако белые американцы воспринимают их как низших существ, с которыми возможны только отношения делового или обслуживающего характера. Чернокожих постоянно порицают за недостаток ума и благоразумия, за отсутствие гражданской и профессиональной совести, а также за склонность к излишней фамильярности. Негритянские пороки – постоянная угроза для американца, который вынужден их жестко пресекать.

Французское военное министерство приказало все эти записки собрать и сжечь. «Гарлемские истребители» отличились в боях, двое получили американскую Медаль почета, 171 – французский Военный крест. Тем не менее смысл сказанного был им предельно понятен: вы армия нежелательных элементов, крайнее средство. Теперь вперед, жертвуйте собой ради своей страны. Они, должно быть, тоже задавались вопросом, что они там делают – даже больше, чем солдаты по ту сторону линии фронта, за колючей проволокой и завесой из ядовитого газа. За что вы воюете?

Последнее американское наступление в войне началось 26 сентября 1918 года, в 2:30 ночи. После многочасовой бомбардировки ипритом и фосгеном тридцать семь дивизий союзников двинулись на север вдоль фронта, от западной оконечности Аргоннского леса до реки Мёз у Вердена. Поддержку им оказывали более семисот танков и пятисот самолетов – грозные, но неуклюжие машины войны эпохи модерна. Французы продвигались западнее, американцы – восточнее; они выпрыгивали из окопов и бежали по изрытой воронками земле, сквозь дым и серу взрывавшихся снарядов и мин. Только за первые три часа союзные войска выпустили из орудий больше боеприпасов, чем было использовано за всю Гражданскую войну в Америке.

Немцы были осведомлены о готовящейся атаке союзников, поэтому укрепили свои позиции дополнительными дивизиями. Однако наступление развивалось быстро и яростно при численном превосходстве неприятеля. Под командованием генерала Анри Гуро, потерявшего руку и сломавшего обе ноги в битве при Галлиполи на западе Турции, к полудню в некоторых местах французы продвинулись почти на пять километров. К концу дня они отбили у немцев Сомпи и близлежащий курган, известный как Бют-де-Таюр – стратегическую высоту, трижды на тот момент уже переходившую из рук в руки. Больше семи тысяч немцев попали в плен, американцы взяли еще шестнадцать тысяч. И это все только в первый день.

Но союзники были скорее разочарованы: они рассчитывали, что возьмут больше пленных и продвинутся дальше. Для Карла и его товарищей это был кошмар, который они давно ждали: на Западном фронте теперь воевали 1,3 миллиона американцев и еще почти столько же англичан и французов. «Американцы выглядели как Томми[107] с небес, – позже напишет одна британская медсестра, служившая на севере Франции[108]. – Такие свежие и сильные по сравнению с уставшими и доведенными до нервного истощения бойцами британской армии». Американские солдаты были и на вид крупнее европейцев, к тому же они явно лучше питались. «Американскому солдату в окопах нет никакой нужды мокнуть или даже мерзнуть, – сетовал Пауль Кёлестин Эттигхоффер, эльзасец, воевавший за немцев под Верденом и при нацистах ставший автором бестселлеров[109]. – Нет, о его здоровье и комфорте заботятся наилучшим образом. Вернувшись с караула, он может завернуться в одно из двух выданных ему одеял из верблюжьей шерсти и выпить горячего винного пунша из полевой кухни. В его рюкзаке всегда найдется хороший табак, сладости и консервы. Немецкий солдат смотрит на все эти вкусности с благоговейным изумлением. А простой мушкетер думает, качая головой: «Да, с таким обеспечением легко воевать».

И все же американские солдаты были неопытны и необстреляны. Они никогда раньше не были на войне, и на эту бойню их бросили всего после нескольких месяцев подготовки. Генерал Першинг скептически относился к возможностям артиллерии. Он верил в штык и винтовку, в солдат, которые бегут вперед по открытой местности, чтобы уничтожить врага, а не сидят на корточках в окопах или стреляют оттуда из минометов. Не дожидаясь, пока тяжелая артиллерия расчистит путь, он посылал свои отряды вперед, но их буквально косил пулеметный огонь. Под Суассоном некоторые подразделения в июле потеряли половину личного состава и всех офицеров – попали под немецкий огонь с трех сторон. «В американском подходе к ведению войны прежде всего отсутствует боевой опыт», – заметил один немецкий бюрократ в полковом журнале, который позднее захватят американцы:

«Этот недостаток настолько бросается в глаза, что его замечают даже немецкие рядовые. Как только штурмовая пехота попадала под артиллерийский или пулеметный огонь, она разбегалась. Сначала бойцы бросались на землю, несколько человек бегали кругами, не зная, что делать, после чего отходили назад, увлекая за собой всех остальных. У американцев нет ни малейшего представления о том, как пользоваться особенностями местности. Они беспечно по ней блуждают. Нередко стрелковая цепь, по нашим наблюдениям, останавливалась на гребне холма в полный рост, очевидно, пытаясь сориентироваться на местности… Форма американцев слишком светлая и бросается в глаза, особенно на зеленом фоне. Стрелковая цепь в лежачем положении представляет собой легкую мишень. Во всех этих случаях американцы несут тяжелые потери»[110].

Как и другие немецкие новобранцы, Карл, наверное, цеплялся за такие сообщения с надеждой и одновременно сочувствием врагу; он знал, что в полевых условиях он и сам может оказаться таким же неумехой. Дрожь от едва скрываемой паники чувствуется в сделанных на фоне какофонии боя ежедневных записях из боевых журналов немецких частей, участвовавших в отражении наступления: «С этой информацией в Блан-Мон был спешно отправлен гонец. Удалось ли ему туда пробраться, выяснить не удалось. Однако для штаба полка пришло время уклониться от столкновения с противником»[111].

После боя журналы отправляли в штаб или снимали с тел вражеских солдат, чтобы найти в них сведения об их передвижениях и планах. Со временем они попадали в государственный архив в Карлсруэ или в Военный колледж США в Карлайле, штат Пенсильвания, где их переводили, переплетали и оставляли на произвол библиотечного тлена. На страницах журналов, которые я листал в Карлсруэ, остались следы окопной грязи. Переплеты были грубо сшиты в полевых условиях, а записи сделаны от руки, все тем же шрифтом Зюттерлина. На титульной странице в аккуратных колонках с пометками и цифрами были указаны дата, место и боевые действия; на обороте перечислялись убитые, раненые и пропавшие без вести.

К журналам прилагались напечатанные на машинке приказы, размноженные на мимеографе листы и рукописные заметки. Поначалу их тон тяготел к холодному дидактизму, как будто они были написаны за бокалом кларета в палатке командующего. Но к концу сентября почерк стал неровным, отчаянным. Инструкции по гигиене и по размещению в бараках солдат разных вероисповеданий уступили место схемам британских газовых мин и заметкам о том, как целиться во вражеские цеппелины и самолеты. Я живо представил себе Карла с сослуживцами, которые льнут к разрушенной стене и пытаются под гул приближающихся бомбардировщиков разобраться в таком, например, тексте: «Самолет летит со скоростью 40–50 метров в секунду. Таким образом, уязвимые части самолета пересекают траекторию полета пули за 1/10 секунды. При такой скорости самолет может быть поражен в лучшем случае одним боеприпасом, если он пройдет через середину цели, а пулемет сделает 600 выстрелов в минуту»[112].

Потом я прочитал в Нью-Йоркской публичной библиотеке несколько захваченных немецких боевых журналов, поступивших из Военного колледжа США[113]. Записи в них читались как кошмар в стиле стимпанк: лошади и танки, штыки и пулеметы, гужевые телеги и огнеметы. Убийственное сочетание средств поражения из разных эпох. Войска имели беспроводные радиостанции, но связь была настолько плохая, что вместо них часто использовали почтовых голубей. Тысячелетний опыт рукопашного боя столкнулся лоб в лоб с механизированной войной, и целое поколение оказалось под перекрестным огнем, слишком поздно осознав, что оружие одной эпохи неравноценно оружию из другой. Как писал историк Эдвард Ленгел, «современность для вооруженных сил Соединенных Штатов началась 26 сентября 1918 года»[114].

На рассвете 27 сентября в лагерь Карла с грохотом въехала колонна грузовиков[115]. Три месяца его батальон перемещался взад-вперед по заброшенным полям и крестьянским усадьбам вокруг Реймса; они то укрепляли одну позицию, то штурмовали другую, и никогда не знали, где ночью упадут на землю, чтобы отдышаться. У них не хватало времени, чтобы помыться или подлатать форму, написать письмо или вычесать друг у друга вшей. Весь батальон пропах тухлым мясом.

К тому времени Карл обзавелся верным другом, который держался за него, как дохляк в стае молодых гончих. Мне так и не удалось узнать, как звали того солдата, но он всегда фигурировал в тех немногих историях, которые Карл рассказывал моей маме о войне. Я представляю его себе таким же искренним деревенским парнем, как Карл, но более застенчивым и не таким серьезным – кем-то, кого надо наставлять и защищать. С начала августа их дивизия потеряла восемьдесят офицеров, а две тысячи шестьсот человек, оставшиеся в живых, были измотаны до предела. Чтобы восстановить хоть какое-то подобие боеспособности, писал один из офицеров, им требовалось не менее восьми дней отдыха в безопасности[116]. Вместо этого их отправили в самое пекло.

На грузовиках их повезли в восточном направлении до Жюнивиля, затем на юг, в лагерь под Бетнивилем, где они получили провиант и на следующее утро снова загрузились в грузовики[117]. Дальше их отправили в Блан-Мон, где французские и американские танки и солдаты в ближайшие дни будут бить немцев, прорываясь через их линии и захватывая в плен сотни человек. Карл видел вспышки взрывов и слышал грохот пушек, перекатывающийся через холм, но его батальон так и не вступил в бой. Вместо этого им приказали двигаться на юго-восток к Сомпи, где окопался седьмой Баварский батальон. Поначалу бойцы были рады этой отсрочке, но вскоре оказались в самой гуще событий, пытаясь средь бела дня занять позиции на фланге. В низине за Блан-Моном земля была усеяна скрюченными телами, отравленными газом. Карлу уже было все равно, он слишком устал. Он бросил ранец среди этой жуткой бойни и провалился в тяжелый сон.

К утру заморосил дождь. Им было приказано двигаться к деревне Орфёй, расположенной в пяти километрах к северо-востоку, и они начали пробираться туда по грязной низине, уворачиваясь от шальных снарядов французской артиллерии. Со всех сторон царил хаос. На открытой местности к северу от деревни Ор последние уцелевшие бойцы Третьей гвардейской пехотной дивизии расположились вдоль траншеи, стреляя даже по теням – их оборонительная линия была давно разрушена. Карл бросился заполнить брешь, зная, что французы могут напасть в любой момент. Той ночью они с его новым другом пробрались на позицию вдоль гряды холмов к юго-западу от деревни Лири. Пока они вглядывались в небо, завязался бой.

Сначала от артиллерийских раскатов и грохота взрывов задрожала земля. Затем появились целые эскадрильи вражеских бомбардировщиков – так много, что иногда на небе не было видно звезд. За ними прилетели истребители и с жутким визгом и стрекотом начали поливать немецких солдат из пулеметов. Наконец, на прорыв ослабленной линии обороны волнами устремилась алжирская легкая пехота. Фронт рушился, гренадеры отступали, но командиры Карла бросились вперед, навстречу врагу. «Ярость и боевой настрой были столь сильны, что командирам батальонов трудно было сдерживать свои резервы, – писали позже ветераны того сражения[118]. – Здесь были совершены подвиги редкого и выдающегося героизма. Их описание заняло бы слишком много времени».

На флангах гряды атака алжирцев захлебнулась. Однако Карла и его друга среди победителей не было. Когда начался штурм, они едва успели спрятаться в укрытии. В начавшемся хаосе, когда всё вокруг них трещало, разлеталось в щепки и рушилось, друг Карла впал в панику. Только она удержала его от того, чтобы не прыгнуть прямо в огненную бурю. Карл пытался успокоить его, обнимал и тряс, но тут по ним ударил взрыв. Рядом взорвался фугас, и их отбросило вниз, в клубах дыма и под «душем» из комьев земли.

Когда Карл очнулся, из ушей его текла кровь и он почти ничего не видел – осколок попал в правый глаз. Еще пара осколков застряли в правой руке и верхней части правого бедра. Но самый смертоносный осколок, летевший прямо в сердце, в него не попал. Он прошил насквозь тело друга: смерть наступила мгновенно. «Еще долго после войны во сне и наяву меня накрывала жуткая тоска, когда я вспоминал тот окоп во французских полях, – писал он позже[119]. – Может, это его душа звала меня?»

Через шестьдесят пять лет после окончания войны зимним утром в Орфёй пропала собака[120]. Жан-Люк Эврар – хозяин – заметил, что она исчезла, только вечером, когда ставил машину в гараж. Он уже наполовину заехал внутрь, когда увидел, что бетонный пол впереди провалился. Выйдя из машины, чтобы посмотреть, что случилось, он услышал приглушенный вой и увидел собаку в образовавшейся яме.

Эврар вытащил пса, а провал решил пока оставить как есть. Через несколько недель, в понедельник после Пасхи, они с дядей жены вошли в гараж с лопатами. Почва уже начала оттаивать, поэтому копать было несложно, и яма становилась все шире и глубже. Вскоре им пришлось пригнать трактор с подъемником и уже таскать ведрами землю с гравием и когда-то провалившиеся сюда куски бревен. Тоннель сначала шел под углом в землю мимо уступов-ступеней, вырубленных киркой с одной стороны: в меловых отложениях были видны отметины. На двенадцатиметровой глубине он стал наконец горизонтальным, превратившись в более широкий коридор. С обеих сторон в него выходили несколько помещений; в некоторых из них стояли больничные койки, а рядом валялись пузырьки с лекарствами.

Именно сюда, скорее всего, в ночь на 30 сентября 1918 года и доставили Карла, сломленного и телом, и духом[121]. Писарь, заполнявший потом его послужной список, отметил лишь, что в тот день он был ранен под Лири. Но в полковой истории Карла написано, что его батальон стоял к юго-западу от Лири на расстоянии от полутора до трех километров от деревни Орфёй[122]. Подземный лазарет, обнаруженный мсье Эвраром, находился ближе всех к тому месту, рядом с проезжей дорогой. Он был хорошо укрыт от неприятеля; три эвакуационных тоннеля змейками расходились в разные стороны. Один из них выходил на поверхность в доме, другой – во дворе по соседству. Третий вел в нынешний гараж, где через много лет провалился под собачьими лапами.

Лазарет действовал в том числе и как укрытие для офицеров, квартировавших в доме, поэтому его и обустроили так глубоко: более девяти метров твердых меловых отложений до поверхности – достаточно, чтобы выдержать попадание даже бункеробойных снарядов. В нем не было естественного освещения и практически отсутствовала вентиляция. Температура круглый год не поднималась выше двенадцати градусов, хотя по ощущениям была и того ниже. Из-за дождевой воды, просачивавшейся сквозь мел, воздух оставался влажным. Холод проникал в тело через ступни, и через какое-то время ты здесь уже чувствовал себя как обложенный льдом труп.

«Мы пытались держать здесь вино, но не вышло: слишком холодно, – сказал мне мсье Эврар, когда мы вместе с Тирионом и Жакаром спустились в лазарет. – Вино не созревало. А вот для шампанского микроклимат идеальный!» Веселый, коренастый мужчина с густой бородой и в прямоугольных очках, мсье Эврар был одет в армейскую куртку и надвинутую на уши вязаную шапку оливкового цвета. Он повел нас вниз, во мрак, вдоль вереницы желтых карбидных ламп, мимо куч свеклы и картошки. В нишах лежали осколки снарядов, дезинфицирующие средства, фляги с пивом и выдохшейся газировкой, банки с опиумом и зубная паста столетней давности. На одной полочке я увидел ржавый «чеснок» – противоконное заграждение из семи соединенных звездообразно острых штырей. На другой лежал винтовой кол – тонкое металлическое приспособление, которое вкручивали в землю, чтобы закрепить колючую проволоку, или в заточенном виде оставляли торчащим из земли, и оно протыкало солдатские сапоги или вспарывало животы, если солдат передвигался ползком.

Пока на земле бушевала война, в подземелье на глубине двенадцати метров выхаживали раненых. Орфёй лежал на route Boche[123], как ее называли некоторые, – основной дороге снабжения немецкой армии. От крестьянских домов на гряде одна за другой тянулись траншеи на юг, к Сомпи: здесь проходил последний большой рубеж немецкой обороны в этом районе. Если бы союзники ее прорвали, путь на север был бы свободен. Через пять дней после того, как Карла ранило, французы подошли к Орфёй. Еще через месяц война закончилась.

8

Призрак

Жители Херцогенвайлера до сих пор рассказывают, как Карл вернулся с Западного фронта[124]. Он ехал в санитарном поезде по северу Франции и заметил молодого солдата, сидевшего через несколько рядов от него. Он сразу его узнал: с этим сослуживцем по пехотному батальону они когда-то делили двухъярусную койку. Но правдой это быть не могло: тот солдат погиб несколько месяцев назад.

Карл смотрел на него, растерянный и немного испуганный, но тут солдат встал и улыбнулся, а затем жестом пригласил Карла идти за ним. Карл вышел из своего купе и последовал за ним по проходу. Едва он перешел в следующий вагон, как за его спиной раздался взрыв, от которого все купе вспучилось куда-то вбок, а его самого отбросило на сиденья. Чуть позже он узнает, что в вагон, из которого он только что вышел, попала минометная мина и Карл чудом спасся.

Того солдата он больше не видел, но это видение спасло Карлу жизнь. Его старшему брату Йозефу повезло меньше. Пока Карл служил во Франции, брата отправили в Бельгию, где шли самые продолжительные и кровопролитные бои той войны. После того как весной 1918 года немцы начали Весеннее наступление, более трех десятков дивизий вступили в бой против союзных войск во Фландрии, надеясь прорваться к Ла-Маншу и отрезать британцев от линий снабжения. Добиться этого не удалось. Союзники, усиленные французскими войсками под командованием маршала Фоша, удержали позиции. Только на этом участке наступления было убито и ранено более двухсот тысяч солдат.

Однажды ночью в ту весну Луиза – мать Карла и Йозефа – проснулась от звука чьих-то шагов у своего дома в Херцогенвайлере. Время было позднее, на улице никого не было, дочь и муж спали. Но она узнала эту шаркающую походку и тяжелый шаг. Это мог быть только Йозеф, наконец-то вернувшийся с войны. Она приподнялась на постели, чтобы встретить его, затем замерла и снова прислушалась, уже более внимательно. Нет. Это был не он. Это его призрак явился к ним с последним визитом. Луиза легла и потрясла мужа за плечо. «Jetzt isch de Josef gschtorbe», – сказала она на своем мягком шварцвальдском диалекте. «Вот и Йозеф умер». Через две недели до них дошло известие, что он погиб во Фландрии – ровно в тот день, когда к ним приходил призрак.

Для моей матери эта история стала своеобразным доказательством того, что в видениях Луизы было нечто большее, чем просто суеверие или психическое расстройство. Что связь между близкими людьми может существовать и после смерти. Она и моя старшая дочь обязаны Луизе своим вторым именем; это их «сувенир», реликвия с исторической родины, как прядь волос или фаланга пальца. Хотя они вроде бы никогда не общались с мертвыми, в нашей семье, говорят, есть склонность к ясновидению. Моя двоюродная бабка Регина, родившаяся в Румынии, во время Второй мировой войны работала гадалкой в Херцогенвайлере – гадала на кофейной гуще и картах таро в поисках вестей о павших солдатах. Мать моя тоже иногда предвидела события: то несчастные случаи предскажет, то на телефон ответит до того, как тот начнет звонить. Она историк по образованию и от природы трезво мыслящий человек, но от веры в призраков так и не отказалась.

Старая немецкая привычка – смешивать мистику и науку. Ее легко увидеть и у средневековых мудрецов, например у теолога-мистика Майстера Экхарта или монахини Хильдегарды Бингенской, и в любом немецком аптечном магазине, где на полках современные лекарства соседствуют с гомеопатическими настойками. «Для нашего современного образа мышления все это звучит совершенно безумно», – заявил в 1924 году Рудольф Штайнер, родоначальник органического земледелия и альтернативного образования. Слова эти он произнес на собрании силезских крестьян, которых призвал удобрять поля коровьими кишками с ромашкой и бычьими мочевыми пузырями, наполненными корнем тысячелистника: якобы мочевой пузырь быка – «почти готовый образ нашего космоса». Штайнер утверждал, что сам видит демонов наяву. «Как в теле глаз и ухо развиваются в качестве органов восприятия, – писал он, – так и человек развивает в себе органы восприятия духовного, через которые ему открываются душа и духовные миры».

Я вспомнил обо всем этом как-то утром в Берлине – в самом центре бывшей западной оккупационной зоны. Я сидел в гостиной богато декорированного довоенного здания, расположенного на усыпанной листьями улочке рядом с Нойе-Кантштрассе. В комнате не было никакой мебели, кроме дюжины разномастных стульев и комода из резного клена. Высокое окно пропускало внутрь зимний воздух. На стульях молча сидели словно завороженные мужчины и женщины; взгляды их были прикованы к женщине в центре комнаты по имени Габриэла Баринг: она должна была помочь нам примириться с нашими мертвецами.

Один из мужчин рассказывал историю своей семьи. Как и Баринг, он был психотерапевтом и «ветераном» таких собраний, известных как Familienaufstellungen, или «системно-семейные расстановки». Ульф, назовем его так, выглядел щеголевато в своем мешковатом бордовом свитере и замшевых сандалиях с темными носками. Глаза его были по-детски светлыми и доверчивыми – такие вроде бы не созданы для грусти, но сейчас выражали именно ее. В последние годы Ульф дважды лежал в больнице с депрессией и паническими атаками. «Я вот думаю, не связано ли это с тем, что мои родители были беженцами во время войны», – сказал он.

Дед Ульфа по отцовской линии умер в русском лагере для военнопленных в годы Первой мировой войны. Его отца призвали в армию в семнадцать лет, в 1939‐м, отправили в элитарную нацистскую офицерскую школу-интернат, и он тоже оказался в русском лагере для военнопленных. К моменту, когда он оттуда вышел в 1946‐м, его семью выселили из Восточной Германии. Мать Ульфа тоже была беженкой из Киля – портового города на Балтике. До войны это был чудесный город мостов и каналов, сказал Ульф. Но в нем находились военно-морская база и судоверфь, где строили подводные лодки, поэтому бомбардировщики союзников стерли Киль с лица земли. Его матери было девять лет, когда ее семья оттуда бежала.

Габриэла черкнула несколько строк в черном молескине, подняла голову и на мгновение задержала взгляд на Ульфе. В свои шестьдесят два Баринг сохраняла цветущий и жизнерадостный облик розовощеких и белокурых немецких девушек с плакатов тридцатых годов. Ее прокуренный голос звучал как-то по-заговорщицки тепло. Отец Габриэлы потерял ногу на Восточном фронте Второй мировой войны, а родной Ганновер был почти так же разорен, как Киль. «В этой стране четырнадцать миллионов человек стали беженцами в 1945 году, – сказала она. – Тот факт, что нам удалось их абсорбировать, называли одним из важнейших достижений послевоенной Германии. Люди сталкивались с проблемами самого разного свойства – и с предрассудками, и с остракизмом, – но гражданской войны мы избежали».

Присутствующие заерзали на своих местах. Большинство из них – немцы среднего возраста, как и она, не умеющие жалеть себя и страдающие аллергией на национальную гордость. Их страна несла ответственность за самую кровопролитную войну и самые «эффективные» массовые убийства в истории. Они собрались здесь, чтобы справиться с чувством вины, а не бежать от него. Габриэла же считала, что страданий и так было более чем достаточно, не хватает как раз сострадания. Из четырнадцати миллионов немецких беженцев некоторые были колонистами на оккупированных нацистами территориях. Но подавляющее большинство составляли просто гражданские, бежавшие из разрушенных бомбардировками городов, или этнические немцы, обосновавшиеся за границей задолго до войны. И они, и их дети страдали от тех же психологических проблем, что и беженцы, хлынувшие в Германию в наши дни из Сирии и других разоренных войной стран: депрессия, отчуждение, оторванность от корней. «Я проводила целые сессии, на которых присутствовали только такие люди, как вы», – сказала Габриэла.

Она спросила Ульфа, готов ли он начать; тот кивнул, как бы собираясь с духом. То, что произошло дальше, трудно описать однозначно: отчасти театр, отчасти терапия, отчасти спиритический сеанс, и это показательно с точки зрения того, как далеко готовы немцы зайти, чтобы проработать собственное прошлое. Происходящее напоминало групповую терапию по методике семейной скульптуры, когда пациенты по очереди позируют друг другу в группах, изображая ключевые моменты своей жизни. То, как и где именно стоят люди, например, стоит ли жена лицом к мужу или спиной к нему, олицетворяет их отношения. Иногда это помогает людям впервые ясно увидеть свои отношения.

Техника Familienaufstellung одновременно и более безличная, и странным образом более интимная. Люди в нашей группе по очереди позировали друг перед другом, как на сеансе семейной скульптуры, но никто из нас не был друг с другом знаком до этих выходных. Мы были совершенно чужими друг другу, но интуитивно пытались угадать самые глубокие чувства и личные отношения Ульфа. «У людей есть некое общее семейное сознание, – сказала мне позже Габриэла. – Почему женщина, гуляя по пляжу, вдруг откуда-то узнает, что ее дочь в Канаде или Азии только что попала в аварию? Откуда собака знает, что ее хозяин возвращается домой? У них есть информация, которой нет у нас. Именно это мы и пытаемся раскрыть – семейные секреты, скрытые в наших клетках».

Ульф встал и оглядел комнату. Его взгляд останавливался на каждом из нас по очереди; он как будто постукивал по нам камертоном, чтобы оценить тон. Взглянув на каждого, он пронизывающе уставился на высокого жилистого мужчину. «Будете мной?» – спросил он. Другого мужчину он попросил побыть его дядей, а стоящую рядом женщину с птичьими чертами лица – Страхом. Каждый раз выбирая кандидата, Ульф обходил его или ее сзади и клал руки на плечи. Затем закрывал глаза и медленно подталкивал человека вперед. «Остановитесь, когда почувствуете, что они на нужном месте», – сказала Габриэла. Комната вскоре оказалась «заставлена» людьми, застывшими на месте, как статуи на военном мемориале. Дальше примерно час они пытались передать человека или эмоцию, которую их попросили изобразить, – чтобы дать высказаться призракам.

Ульф собрался было сесть, но взгляд его остановился на мне и изобразил удивление, как будто мы уже где-то встречались. «Будете моим отцом?» – спросил он.

Как и другие присутствовавшие, я пришел на занятие, чтобы распутать узелок в своем сознании. Я приехал в Германию, чтобы изучить жизнь своего деда, но чем больше изучал, тем больше хотелось узнать – и я понимал, что это невозможно. Я журналист и привык к своего рода всезнайству. Если поиск в интернете или в базе данных не давал результата, достаточно было позвонить или написать электронное письмо знающему человеку, и неважно, о ком шла речь в материале – о скотоводах Техаса или добытчиках сапфиров на Мадагаскаре. Сейчас же я взялся писать про собственного деда: среди моих героев не было никого ближе. Как же мне хотелось сесть и поговорить с ним, задать ему вопросы, которые не задал в детстве. Увы, это было уже невозможно.

В Германии много призраков. Вряд ли среди моих знакомых найдется семья, которую бы они не преследовали. Недостатка в информации о поколении Карла не было, но она была разбросана по всему континенту, как шрапнель, засевшая в книжных шкафах и картотеках сотен архивов в одной только Германии. Когда я впервые сюда приехал в 2014 году, огромный объем исторических материалов показался мне неисчерпаемым, непомерным. В берлинском Федеральном архиве насчитывалось более ста десяти километров стеллажей с папками и микрофишами, в архиве Штази на другом конце города – почти сто шестьдесят, в архиве Холокоста в Бад-Арользене хранилось тридцать миллионов документов. Там были письма, дневники, кипы статистических данных, карты, чертежи и транспортные накладные. Мне казалось, что я наткнулся на борхесовскую Вавилонскую библиотеку, коридоры которой бесконечно тянутся во все стороны.

Во всех архивах, куда я приходил, было полно народа. Люди расхаживали по читальным залам, держа в руках тома в кожаных переплетах, или сидели, сгорбившись над рукописными документами, страницы которых пожелтели от кислоты, содержащейся в бумажных волокнах. В Берлине находится не только Федеральный архив, где хранятся кропотливо собранные досье на полубезумное руководство нацистской партии, но и Военный архив, где собраны многочисленные документы германской армии. В этом архиве время ожидания за два года выросло с полугода до пятнадцати месяцев. «Мы просто завалены запросами, – сказал мне один архивариус. – Ветераны войны и их жены в приоритете – они часто на пороге смерти. Но и их дети уже не молоды. А дальше кто должен решать, кто первый в очереди?»

Находки редко людям нравились: один дядя служил в гестапо, другой – в Ваффен-СС; семейное состояние сколочено на чьем-то конфискованном имуществе. Я общался с Маттиасом Нойкирхом – успешным берлинским актером, много лет искавшим сведения про своего деда по материнской линии. Его звали Ханс Шляйф. Известный архитектор и археолог, Шляйф поначалу старался не лезть в политику, но потом попал под покровительство Генриха Гиммлера – верховного мифотворца нацистской партии. Вскоре Шляйф занялся раскопками древнегерманских поселений в Польше, чтобы обосновать вторжение туда Гитлера, и руководил разграблением Государственного археологического музея в Варшаве. Когда Нойкирх запросил документы Шляйфа в Федеральном архиве, ему выкатили тележку со стопкой папок в полметра высотой. Среди документов он обнаружил архитектурные чертежи подземных заводов по производству боеприпасов, которые должны были строить заключенные концлагерей.

«Я прошла через период, когда мне хотелось, чтобы все это исчезло, – рассказала мне моя кузина Карин, когда я гостил у нее в Баварии. – Я ненавидела все это военное поколение». Карин была первенцем дяди Гернота. Она родилась в 1957‐м и росла с поколением шестьдесят восьмого года, бунтовавшим против упрямой амнезии своих родителей в отношении войны. Для Карин бунт подразумевал школьные экскурсии в Верден и Дахау и многочасовые просмотры диафильмов с изображениями горящих городов и братских могил; дети часами смотрели их на клацающих проекторах в школьных классах с задернутыми шторами. «Три раза в неделю мы проходили чувство вины», как выразился немецкий комик Михаэль Миттермайер[125]. «А по пятницам – стыд».

В шестнадцать лет Карин приехала в Дахау, и когда экскурсовод открыл дверцу печи крематория, она упала в обморок. «Мне просто хотелось, чтобы все эти старые вояки побыстрее сдохли, – рассказала она мне. – Когда последний из них умрет, думала я, мне больше не придется испытывать чувство вины». Со временем они, конечно, умерли. Но потом произошло нечто странное. Со сменой поколений, по мере того как война переставала душить нацию, люди начали осознавать, как мало они знают о жизни своих родителей, дедушек и бабушек и как сильно это молчание повлияло на их жизнь. Так или иначе, им хотелось услышать эти страшные истории, а последние очевидцы уже уходили из жизни. Немцев из Tätergeneration – преступного поколения – практически не осталось в живых. Но миллионы их детей были еще живы. Они не воевали и не осознавали войну из-за юного возраста, но по той же причине были сильно ею травмированы: Kriegskinder, как они себя называли, то есть дети войны.

За несколько недель до того группового занятия у психолога я поехал в Кельн на общенациональный съезд детей войны. Он проходил в лютеранской церкви недалеко от главного городского собора – одного из древнейших в Германии паломнических храмов в готическом стиле, где, как говорят, почивают мощи трех волхвов. Билеты запросили в два раза больше людей, чем было мест, и в церковь набилось народу на треть больше ее вместимости. «Нам пришлось отклонить заявки очень многих людей», – сказал в приветственной речи организатор Курт Хондрих. «Но тесные помещения и скудный паек помогут создать настроение, – продолжил он. – Будут напоминать нам о нашей теме». Хондрих – один из основателей движения детей войны.

Краснолицый и полноватый, с лысиной, окаймленной сединой, он выглядел как веселый младший брат Зигмунда Фрейда. До того как заинтересоваться психоанализом, он работал студенческим пастором и журналистом. Хондрих родился в 1939‐м и все детство провел под звуки постоянно звучавшей воздушной тревоги. По нацистским правилам его мать считалась еврейкой (евреем был один из родителей ее родителей). Отец при этом был членом партии. Он занимался изготовлением ящиков для боеприпасов в Кельне и за счет своей работы и политических связей пытался скрыть происхождение жены. Как сказал мне Хондрих, «это было все равно что жить в доме, где заложена бомба с часовым механизмом». «Мама знала, что ее в любой момент могут забрать».

Воспоминания иногда возникали в голове как вспышки: как он сжимался от страха в бетонном бункере вместе с другими соседскими детьми, а родители в истерике даже не обращали на них внимания. Земля под ногами дрожала от фосфорных бомб. После бомбежек небо пылало красным заревом пожарищ, испещренным белыми пятнышками – это сбитые британские летчики-бомбардировщики на парашютах опускались на горящий город. На тротуарах черными куклами лежали обугленные тела. Потом семье Хондриха удалось бежать на север Германии, но однажды летом, когда он купался в реке Везер, над деревьями появились вражеские истребители. Они разворачивались, пикировали и стреляли по нему с бреющего полета, пока он пытался где-нибудь спрятаться, а песок разлетался в разные стороны от пуль. «Этот жуткий страх остался со мной навсегда», – рассказал он мне.

Что делать с такими воспоминаниями? Заглушить, замести, забыть? Хоть учащенным пульсом, но память все равно будет давать о себе знать. После того случая Хондрих боялся купаться, хотя никогда не связывал свой страх с произошедшим на Везере.

В один прекрасный день в 1990 году он увидел телерепортаж о войне в Кувейте; он тогда работал редактором отдела культуры на Западногерманском радио в Кельне. Как только начались бои, пожилые немцы начали запасать еду и воду, как будто сами готовились к тому, что на них нападут. Война шла в пяти тысячах километров, но они все равно слышали приближающийся топот сапог. О чем они думали? Глядя в телевизор, Хондрих задумался. И только через какое-то время понял, что плачет.

Потом он закажет материал о Kriegskinder кельнской журналистке Сабине Боде – она изучала историю своей семьи. В Германии на тот момент жили больше пятнадцати миллионов человек, родившихся между 1930 и 1945 годами (сейчас они умирают со скоростью треть миллиона в год), но Сабине было трудно найти тех, кто мог бы рассказать о пережитой травме. «Если я ехала на поезде в Гамбург и видела, что человек с сединой сидит один, я спрашивала, можно ли к нему подсесть, – рассказала она. – Добиться от них рассказа о войне было несложно, я бы даже сказала, очень просто. Но когда я спрашивала, как она повлияла на их жизнь, они не могли ответить на этот вопрос. Нет, нет, никак она на нас не повлияла, говорили они. Мы же были детьми, для нас война была нормой».

Дети войны принадлежат к поколению, воспитанному на Schwarze Pädagogik[126] – немецкой версии принципа «пожалеешь розги – испортишь ребенка». Энурез, заикание, сгорбленные плечи: любое отклонение от нормы быстро исправляли, любое нытье воспринимали как слабость. В самой, пожалуй, известной немецкой детской книжке Der Struwwelpeter[127] персонажу отрубают большие пальцы, потому что он их все время сосал[128]. Одна из респонденток Сабины вспомнила, как мать ругала ее после бомбежки: «Почему ты все время такая недовольная? Радуйся, что жива осталась». И она восприняла эти слова близко к сердцу. Не такая уж война страшная, говорила она себе; на самом деле это вообще было приключение. «Дети – маленькие мастера самоуспокоения», – сказала мне Сабина.

Десять лет она собирала материал для своей первой книги The Forgotten Generation («Забытое поколение»)[129]. Она вышла в 2004 году и поначалу продавалась плохо. Говорить открыто о травме войны в Германии, изображать жертву в стране, которая сама причинила столько страданий людям, – тогда это еще было табу. «O, das bisschen Krieg! Andere hatten es viel schlimmer», – говорили Сабине ее собеседники. «Да, какой-то кусочек войны затронул и нас, но другим было гораздо хуже». Но потом постепенно молва о книге разошлась, дети войны постарели и стали меньше мучаться угрызениями совести. Их истории звучали все громче, аудитория становилась шире. К моменту нашего знакомства с Сабиной вышло уже десятое издание ее книги в твердом переплете. Благодаря ей по всей стране дети войны начали организовывать группы. «Выпустила джинна из бутылки», – сказала она.

Однажды поздно вечером мы с моей кузиной Карин спустились в подвал ее дома, чтобы просмотреть несколько коробок со старыми фотографиями. Карин знала Карла гораздо дольше и лучше меня. Она была самой старшей из моих двоюродных родственников и большую часть детства провела в той же деревне, что и родители моих родителей. Дяди мои не очень любили разговоры об истории семьи, но Карин, в отличие от них, не боялась говорить, что думает. Высокая, крепко сбитая, с яркими, дерзкими глазами, она была самой веселой и боевой среди всей моей родни. Как и дед, она работала учительницей в государственной школе и была мастерица жестко поспорить или отпустить какую-нибудь колкость. Какой-то частичкой своей души она даже восхищалась непоколебимыми убеждениями Карла, несмотря на все его заблуждения, – его строгим кодексом поведения. «Бесстрашие. Безразличие ко всему, кроме правды. Надеюсь, мы что-то от этого унаследовали», – говорила она.

Они с младшим братом любили называть деда Чарли. Карин не помнила, почему именно, но всегда чувствовала в нем какую-то обходительность, пресыщенную элегантность. Он был худым и выглядел рафинированным, со стройными ногами и статными плечами, всегда безупречно одет в костюм-тройку. Два пальца правой руки его пожелтели от сигарет, всегда некрепко зажатых этими пальцами, а стеклянный глаз всегда смотрел в какую-то среднюю точку перед ним. «Он был не из тех дедушек, что ползают по полу с внуками, – сказала Карин. – Но мне казалось, что он классный, нравилось его чувство юмора, его сарказм. Он такой тихий, тихий, а потом – бац!»

По словам Карин, Карл с ее родителями часто ссорились, подкалывали друг друга, даже когда делали вид, что ладят. Может быть, потому, что ее отец – дядя Гернот – был старшим ребенком в семье. Пока Карл сидел в тюрьме, Герноту пришлось быть за главного, а потом снова отойти в сторону, когда отец вернулся домой. Может быть, Карл завидовал близости Гернота к его матери, или Гернот завидовал близости Карла к моей матери. Впрочем, они никогда это не обсуждали. На Рождество, вспоминала Карин, женщины неистово работали на кухне, возясь с гусем, мужчины же курили и общались в гостиной, палец о палец не ударяя, чтобы помочь. Были тогда Карл со стеклянным глазом, дядя Зигмар с искалеченными шрапнелью пальцами и Карин; она не могла отвести от этих ран взгляд и хотела узнать о войне, но знала, что спрашивать об этом запрещено. «Слишком жутко, zu schrecklich, – сказала она мне. – Он просто хотел все забыть. После войны у всех так было. Все были сломлены и подавлены. Думаю, они воспитывали детей без эмоций, чтобы сделать их как можно выносливее».

Некоторое время она молча копалась в коробке, потом замерла и достала выцветшую черно-белую фотографию. На ней Карл стоял в поле среди цветов и смотрел в камеру своим косым взглядом, как Сэмюэл Беккет на краю света. Она засмеялась: «Ну правда же он классный?» Это был единственный его снимок, который она нашла. В коробке было полно фотографий ее матери и брата, детей, двоюродных братьев и сестер, дядей, тетей и свояков. Но фото Карла не было. «Знаешь, чем больше я на них смотрю, тем больше осознаю: как ни странно, я не помню, чтобы он вообще бывал у нас дома. Все вот есть у нас за столом, а Чарли нет». Как и многие мужчины его поколения, он отметился в основном своим отсутствием. Вместо человека – вопросительный знак.

Почти через год после первой моей «семейной расстановки» я снова оказался в берлинском кабинете Габриэлы Баринг. В тот первый раз я был всего лишь зрителем и «дублером» для других людей; я был слишком смущен и скептически настроен, чтобы заговорить о собственной семье. Я сомневался, что люди вообще в состоянии общаться с мертвыми, но все же не мог выбросить из головы тот последний сеанс. Множество возникших тогда откровений пришлись по душе всем участникам группы. Я понимал, что многое про моего деда я никогда не узнаю, но мне стало интересно, что о нем подумают обычные немцы.

На этот раз в гостиной собрались два врача, семинарист, компьютерщик и студентка факультета истории искусств с прической-хвостиком. Одни ходили туда, чтобы проработать семейные проблемы, другие – побыть подставными фигурами: их называли «фанатами». Интенсивность сеансов, видимо, сильно затягивала и, согласно исследованию Гейдельбергского университета, оказывала терапевтический эффект в равной степени и на пациентов, и на «дублеров». Сам акт такого глубокого сопереживания может помочь людям разобраться в себе.

Но это требовало больших сил. Сеансы Габриэлы шли с девяти утра до шести вечера. К концу второго дня я сыграл чужого брата, чужого деда, Неприкаянность и Германию как страну. Я видел, как люди рыдают, лезут друг к другу на колени и претендуют на роль Бога. Я слышал, как какая-то женщина кричала от того, что якобы из влагалища у нее течет кровь и что вороны съели ее ребенка. Иногда рыдания и крики становились настолько громкими, что я начинал беспокоиться, как бы не приехала полиция. (Немцы обычно ведут себя дома до ужаса тихо по американским меркам.) Бывали моменты, когда лучше бы мне вырвали все коренные зубы, чем попросили сыграть очередного военного преступника. Но если требовался катарсис, то Габриэла, несомненно, его добивалась.

Когда подошла моя очередь, я ощутил страх как перед публичным выступлением. Для всех остальных занятия закончились в слезах. Неужели и мне придется? Я представил, как люди будут часами блуждать по комнате, рассказывая мрачные истории о моих предках, пока я окончательно не сломаюсь. Когда я расставил «дублеров» – по одному для мамы, бабушки, деда и три для дядей, – они на мгновение замерли в тишине, словно издавая про себя один и тот же дрожащий звук. Затем, как мне показалось, все разом зашевелились и заговорили. Я помню, как мама прижалась лбом к полу, а бабушка опустилась рядом с ней на колени и положила руку ей на плечо; помню, как дед говорил: «Ты должен во что-то верить. Если не в Бога, то в Гитлера». Но сейчас сложно вспомнить, как это сочеталось одно с другим. В этих сессиях – Familienaufstellungen – есть своя сновидческая логика, которая при пересказе теряется.

Но мне запомнились кое-какие незначительные детали. Например, взаимная преданность мамы и бабушки, а также жутковатая манера, с которой дублеры изобразили трех моих дядей. Я поставил двух маминых старших братьев – Гернота и Зигмара – рядом друг с другом, а младшего – Винфрида – за ними. И из этой простой геометрии возник знакомый портрет. Зигмар рассказал о своей глубокой связи с отцом, о которой я узнал совсем недавно из их переписки. Винфрид жаловался на чувство разобщенности, на то, что отец не хотел с ним общаться: «Почему он меня не замечает?» – вопрошал он. Правда, я ни разу не говорил группе, что Винфрид был настроен именно так. Или о том, что в восемь лет его отправили жить к родственникам в Шварцвальд, когда вся семья голодала.

Можно сказать, удачная догадка – обычный выстрел экстрасенса в пустоту. Но правильное гадание начинается с внимательного изучения личности «клиента». Вот что мне больше всего запомнилось в тот день: пристальное внимание, которое люди уделяли друг другу, жажда историй и пыл, с которым они буквально в них растворялись. Немцы, которых я знал в детстве, были закаленными, толстокожими людьми. Как сдержанно они вели себя на улице! Как осторожно проявляли свои чувства по сравнению со среднестатистическим американцем, которого хлебом не корми – дай что-нибудь рассказать про себя. И вот теперь немцы рыдали в объятиях друг друга, разделенные и воссоединенные, обвиненные и прощенные, заново переживающие свои горести вместе с людьми, которых они раньше не знали.

Мой сеанс закончился без лишней драмы. Похоже, участники поняли, что я устал и не готов к дальнейшим откровениям. А может, они просто надеялись на более счастливый конец. Когда они умолкли, Габриэла попросила их подойти ко мне в середину комнаты. Так мы постояли плечом к плечу некоторое время, улыбаясь, словно позируя для семейного портрета. «Я думаю, то, чем вы занимаетесь, замечательно», – сказала мне студентка-искусствоведка с «хвостиком». Но к тому моменту я уже понимал, что нужных мне историй я здесь не услышу. За ними надо было ехать на юг Германии – в деревню, где мой дед стал нацистом.

9

Учитель

Карл достал из кармана листовку и снова уставился на текст. Работа нужна была позарез. Годы, прошедшие после возвращения с войны, оказались самыми тяжелыми в его жизни. В пехоте он хотя бы всегда знал, куда идти и что делать, но вот уже одиннадцать лет он скитался по шварцвальдским деревням и не находил места под солнцем. После того как Карл потерял в Арденнах глаз, его привезли в лазарет, из головы, руки и верхней части бедра извлекли осколки, очистили и перевязали раны, успокоили трепещущий разум эфиром и морфием и отправили обратно в Германию тряским военным транспортом – сначала на грузовике, потом поездом. Пятого октября 1918 года он прибыл в военный госпиталь во Франкфурте[130]. Через два месяца он достаточно окреп и был готов к выписке. Что теперь? До войны Карл три года отучился в школе-интернате имени Лендера в Засбахе – к северу от его деревни, в семи с лишним часах езды на лошади[131]. Когда он потом подаст в социальный суд[132] иск с требованием увеличить ветеранскую пенсию, он будет утверждать, что после окончания учебы планировал работать по технической части. В качестве доказательства он указал, что до поступления в школу-интернат год работал инженером-механиком. Тут он немного отредактировал свою историю: утверждая, что война пустила под откос его карьеру, он мог требовать дополнительную компенсацию[133]. На самом деле перед войной его реальной целью было священство, и школа-интернат, где он учился, готовила семинаристов. Над входом посетителей встречал высеченный в камне девиз: INITIUM SAPIENTIAE TIMOR – «Начало мудрости – страх Господень»[134]. Но после возвращения с фронта Карл боялся другого.

У него не было ни денег, ни связей. О священстве и инженерном деле теперь можно было забыть: вера в Бога сильно пошатнулась, а зрение пострадало. С одним глазом ему трудно было воспринимать вещи в трехмерном пространстве и точно определять расстояния. Мама рассказывала, что если на улице он видел тень, то перепрыгивал через нее, думая, что это канава. Оптимальным вариантом для старательного двадцатилетнего парня теперь казалось учительство. В 1919‐м он отправился сдавать вступительный экзамен в учительскую семинарию в Меерсбурге, но туда его не взяли. Окружной врач в Филлингене по фамилии Штёкер пришел к выводу, что тяготы учебы окажутся для него чрезмерными. Экзамен он сдал, но по физическим параметрам не прошел.

Иск с требованием увеличить ветеранскую пенсию, который Карл подал через несколько лет, суд тоже отклонил. Отдел социального обеспечения не нашел следов медосмотра, который проводил доктор Штёкер. Тем не менее Карлу удалось выиграть дело в апелляции. Какими бы ни были его карьерные цели до войны, с какой бы дискриминацией он ни сталкивался после нее, он проявил более чем достаточно упорства и силы воли, чтобы стать инженером, постановил суд. «Если бы только он вернулся с войны с обоими глазами», – добавили судьи в своем решении. В конце концов один штутгартский врач выдал Карлу «чистую» справку о состоянии здоровья, после чего тот снова подал документы в педагогическое училище – на этот раз в Эттлингене, к югу от Карлсруэ. Через три года после первого отказа – 23 ноября 1922 года – Карл получил, наконец, сертификат учителя.

Не было в современной истории Германии хуже времени для учительства. Экономика летела в пропасть, валюту засасывала воронка гиперинфляции. В год, когда Карл окончил училище, за доллар давали 320 бумажных марок, по-немецки Papiermarks – так называли валюту Веймарской республики; на следующий год курс уже был четыре миллиона марок за доллар[135]. Купюры стоили не дороже оберточной бумаги. Хозяйки разводили ими огонь на кухне, дети делали воздушных змеев и бумажных кукол. К концу 1923‐го буханка хлеба стоила двести миллиардов марок. Булочник всегда мог поднять цены, официант мог встать на стол и объявить, что рулька с квашеной капустой стоит теперь в два раза дороже, но учителя получали фиксированную зарплату. Единственное, на что они могли рассчитывать, – бартер или прибавка к жалованью, но и то при условии, что работа вообще была.

Меньше чем через две недели после того, как он получил диплом, Карл устроился помощником учителя в родной деревне. Возможно, это было единственное место, куда его вообще бы взяли. Школа в Херцогенвайлере, построенная в 1874‐м, состояла из одного помещения. На стенах висели два девиза: Der Geist ist es der lebendig macht («Дух животворит»)[136] и Gerechtigkeit erhöht ein Volk («Праведность возвышает народ»)[137]. Карл надеялся жить в соответствии со второй заповедью, как потом мне рассказывал его племянник Герхард. Школа давала квартиру, огород и свиней, но только директору, он же и старший учитель. Жалованья помощника Карлу хватало как раз, чтобы снять комнату и столоваться в соседском доме.

Через четыре месяца он уволился и устроился на другую ассистентскую должность в Шёнвальде – в получасе езды в западном направлении, – затем работал в школах в Линахе, Фолькертсхаузене, Эммингене, Ансельфингене, Вайтердингене и Обершвандорфе – восемь мест сменил за четыре года, накручивая изнурительные круги по Шварцвальду. Хождение по кругу ни к чему не приводило.

Раны Карла, полученные на войне, давно зажили, по крайней мере физические. Теперь он держался с мрачной уверенностью в себе, почти с развязностью. Он был аккуратно одет, всегда корректно себя подавал: плечи расправлены, салфетка на колене за столом. Он с удовольствием курил – считал курение элегантным занятием, и ему нравился никотин, но других пороков или физических потребностей у него почти не было. Каждый понедельник вечером в своей холостяцкой квартире он делал себе Rinderbraten – жаркое из говядины – и ел потом его до конца недели с яичной лапшой, горошком и морковкой из банки. Он считал себя интеллектуалом – обходительным, умудренным жизнью, в круглых очках, а годы, отработанные в школе, усилили в нем природный дидактизм – стремление объяснять, определять и решать. Он всегда был умнее всех, кого знал, – в деревне, в училище или в пехотном подразделении. Но скоро все изменилось.

В 1923‐м он познакомился с Эммой Эгле. Она работала помощницей учителя в начальной школе в Фолькертсхаузене, к западу от Боденского озера. Его только что взяли туда на должность администратора. Она была его противоположностью почти во всем: мечтательная, воспитанная, не испорченная войной. Она – невысокого роста, с мягкими чертами лица, он – высокий и весь в каких-то шишках, она склонна к задумчивости, он быстро вспыхивал; она будто наводила глубокую тень на его полыхающее солнце. Оба любили музыку и играли на скрипке, но инструмент Карла был дешевым и фабричным. У Эммы была красивая старая цыганская скрипка с гладкой тонкой талией, обечайкой с узором в елочку и завитком в виде львиной головы. Когда они играли вместе, звук выходил в равной степени грубым и приятным.

Казалось, они происходили из разных миров. Дочь таможенника из Констанца, Эмма принадлежала к среднему классу. Пока Карл проводил летние дни за дойкой коров и заготовкой сена, она росла в городе искусства и музыки, где туристы прогуливались по набережной в белых нарядах, а иностранные сановники принимали водные процедуры. Изысканность давалась ей легко. В его случае такая черта могла показаться притворством, как будто он переигрывал. Он был резок, когда раздражался, и склонен к грубым, категоричным выводам – крестьянский тип. «Если бы ты была моей женой, – написал он однажды сестре своего брата, – я бы тебе преподал урок, и проблема была бы решена»[138].

С Эммой такие вещи не проходили. Она смотрела на Карла спокойно, оценивающе – ждала, пока он успокоится и нрав его придет в норму. Ей нравились его пылкий ум и горячая отзывчивость, смесь высоких побуждений и приземленного юмора – нравилась его «шварцвальдскость». Но даже тогда она с опаской относилась к его перехлестам. Ему не давали покоя вопрос о перспективах и неудовлетворенные амбиции. «Я такой человек, что, к сожалению, не могу разорваться, – скажет он позже[139]. – От всей души я могу делать только что-то одно в один отдельно взятый момент времени». Страна была разорена, говорил он. Нищета и голод были, возможно, в новинку для Эммы или людей, сдававших меха в городской ломбард, чтобы купить хлеба, но только не для него. Он хотел разрушить и выстроить заново мир, который она считала таким уютным. Впрочем, никаких возможностей для этого у него не было.

Через два с половиной года после знакомства с Эммой Карл сдал вторую серию экзаменов. Это давало ему право стать директором школы, но он все никак не решался. Он снова устроился на административную работу, потом еще в двух местах проработал учителем на младших должностях, снова вернулся к административной работе. Наконец, 1 декабря 1926 года его повысили, и он получил должность школьного директора в деревне Обершвандорф. К тому моменту, впрочем, у него возникла другая проблема. Они с Эммой любили друг друга, но чем ближе они становились, тем дальше их друг от друга отдаляла работа. Обершвандорф располагался у северных предгорий Шварцвальда – добираться до него от Эмминой школы в Людвигсхафене на Боденском озере нужно было целый день. Карл решился на этот отважный шаг, но шаг этот оторвал его от Эммы.

От тех лет у моей мамы осталось одно-единственное письмо, датированное 25 января 1926 года. Когда однажды летом я обнаружил его в сумке на молнии, заполненной документами и запрятанной в глубине ее шкафа, понять, о чем оно, я с ходу не смог. Конверта при нем не было, никакого указания на место отправки тоже. Текст написан элегантно, но второпях, да еще и шрифтом Зюттерлина, недоступным моему пониманию. Разобрать у меня получилось только приветствие: Liebster! (Любимый) и подпись: Эмма.

К тому времени мамино зрение ухудшилось настолько, что расшифровать письмо она не смогла, а ненадежная память не позволила вспомнить, о чем оно было. Я отсканировал страницы и отправил кузине Сюзанне в Германию, но у нее получилось ненамного лучше, чем у меня. Она, правда, рассказала, что в ее родном Констанце есть кружок пожилых женщин под названием Sütterlin Schreibstube[140] – эдакий средневековый скрипторий на новый лад. Каждые выходные они собирались в клубе для старшего поколения и за небольшой взнос на благотворительность расшифровывали письма и дневники, которые приносили им люди. Подобные группы возникали тогда по всей стране. Многие немцы, судя по всему, оказались в том же положении, что и я: ждать очереди к шифровальщицам в Констанце нужно было четыре месяца. Но Сюзанна позвонила им сама, чтобы лично попросить о помощи, и они сжалились[141]. Речь шла, в конце концов, всего об одном письме. Женщине, которая его перевела, было девяносто лет, но когда Эмма написала свое письмо, даже ее тогда еще не было на белом свете. Тем не менее, когда она зачитывала текст, тоска и тревога Эммы слышались и в ее голосе:

Любимый![142]

Видишь, я вернулась. Ты хотя бы немного рад это слышать? Готова спорить, я удивила тебя этим письмом. Ты, конечно же, не думал, что я буду в настроении писать после той долгой поездки на поезде. Видишь, любовь – самая могущественная сила на земле. Я так сильно и глубоко чувствую это. Сегодня, например, я отправилась в Эспазинген во время красивейшего заката и попала прямо в самое красное закатное пекло. Справа высились горы, их снежные вершины освещал чистейший альпийский закатный свет; слева лежало озеро, поблескивавшее всеми возможными оттенками. Я, конечно, испытала полный восторг, и глаза мои упивались окружавшей меня красотой, но она наполняла лишь малую часть мой души. Раньше я могла спокойно стоять и радоваться всем вещам – от самой большой до самой маленькой. Но сегодня меня все время тянуло вперед, на запад, и я с глубокой тоской смотрела на горные вершины, отделяющие меня от тебя. Если бы я могла, я бы прошла весь путь до твоей маленькой комнаты, а потом расцеловала бы тебя, заглянула бы в любимые глаза и спросила, не сердишься ли ты еще на меня за мои злые слова. Если бы ты знал, какую боль я причинила себе самой всем тем, что сделала с тобой, думаю, ты и сам бы расплакался. Сокровище мое, разве твоя душа не наполняется опять радостью, когда я говорю, что люблю тебя так, что не описать словами, как может любить только женщина?

Год спустя весной они поженились. Эмме было двадцать восемь – довольно много для женщины того времени, особенно в чопорно-пуританских городах юга Германии; возможно, она боялась остаться старой девой и не завести детей. Вскоре все изменилось. После свадьбы она переехала к Карлу в Обершвандорф, и в мае следующего года родился Гернот. Эмма всегда будет душой семьи, удерживающей ее от распада одной лишь силой сопереживания. В душе она тоже была учительницей, а по твердости характера и интеллекту не уступала Карлу. Она была лучшей ученицей класса в Базеле – в старейшей городской школе для девочек – и свободно владела французским и английским[143]. Однако по немецким законам замужние женщины не имели права преподавать[144]. Именно поэтому Эмма так долго откладывала брак. Мама мне рассказывала, что она, бывало, садилась на ступеньки у входа в школу, когда Карл вел там урок, и слушала – просто чтобы снова побыть рядом со школьным классом.

Обершвандорф – неплохое место для жизни: маленькая, аккуратная деревушка, притулившаяся на берегу речки Вальдах всего километрах в тридцати от милого старинного университетского Тюбингена. Добираться до него, однако, приходилось целый день и от Херцогенвайлера, и от Констанца, а Эмма и Карл хотели еще детей. Нужно было что-то делать, и вот как раз подвернулась листовка с вакансией. Школа в деревне Аульфинген приглашала на работу директора, и находилась она почти ровно на полпути между их семейными гнездами. По тогдашним правилам для соискателей вакансий должность описывалась так[145]:

Аульфинген, 470 жителей, 679 метров над уровнем моря, населенный пункт обслуживает железную дорогу с грузовым движением… Устройство электрического освещения рассматривается. Водопровод бесплатный. Гостиница: 1, ресторан: 1, мясная лавка: 1, магазин тканей: 1… [Школа на] 75 учеников, 1 директор школы и старший учитель… Учитель получает участок леса от общины, дрова доставляются бесплатно (с удержанием 50 марок из оплаты за исполнение обязанностей органиста)… Школьное здание 1852 года постройки, в хорошем состоянии, двухэтажное, каменное; находится на дороге местного значения в довольно шумном месте из-за близости мельницы и трактира. Квартира учителя с четырьмя большими, сухими, солнечными комнатами расположена на втором этаже. Сводчатый подвал иногда затапливается. Имеется печь для хлеба. Школьный класс на первом этаже, есть конюшня, дровяной сарай и курятник. Водопровод… Оплата за исполнение обязанностей органиста: 250 марок наличными. Годовая премия: 10 марок. Место подходит для разведения пчел.

В общем, так себе должность в какой-то захолустной деревне. Зарплата низкая, детей в классах много, подвал сырой. Тем не менее четверо претендентов уже подали заявки. На этот раз, правда, Карлу повезло. Двое соискателей – Херман Хубер и Херман Мюллер – не умели играть на органе, как того требовали должностные обязанности. Школьный совет предложил третьего кандидата по имени Артур Шаф, но местный чиновник был о нем невысокого мнения. «Исходя из моего личного опыта, проблемы возникнут с самого начала, – написал он совету 3 сентября, прямо перед началом учебного года[146]. – Кроме того, он еще довольно молод». Что касается четвертого – Альфонса Кнаупа, он был сыном местного учителя – известного в приходе, но не с лучшей стороны. «Я разделяю озабоченность школьного совета в отношении данного лица», – добавил чиновник.

Оставался Карл. У него был восьмилетний опыт работы без единого взыскания. Он свободно владел французским и сносно играл на органе – научился в интернате. Мог даже сыграть какую-нибудь мелодию на скрипке. Двенадцатого сентября 1930 года министерство образования и культуры приняло его на работу. Через два дня на всеобщих выборах нацисты получили более шести миллионов голосов. НСДАП стала теперь второй по размеру в стране после социал-демократов. Вскоре она останется единственной.

Карл проработал в Аульфингене восемь лет, вплоть до самого начала войны. Там был его первый по-настоящему семейный дом, где родились двое его детей, где он оттачивал свое ремесло, стал общественным деятелем и решал, какие именно знания и ценности передавать своим подопечным. До Аульфингена Карл был заурядным учителем-поденщиком, работавшим ради заработка. После него он стал членом нацистской партии, а его педагогические методы стали неотделимы от политических взглядов. Аульфинген сформировал его, и он же его практически уничтожил.

Это я всё знал, но сверх того – практически ничего. Карл в те годы был слишком занят, чтобы писать домой письма, и слишком прагматично настроен, чтобы вести дневник. История его жизни после Первой мировой, которую он рассказал в социальном суде, заканчивалась до переезда в Аульфинген. Мама и ее братья мало что помнили об этом месте: в то время они были слишком малы и редко навещали отца. Работа в Аульфингене оказалась одновременно и ключевым эпизодом раннего этапа биографии Карла, и огромным пробелом в ней.

Задача составить представление о том периоде его жизни сильно отличалась от сбора сведений о его участии в войне. В том случае зацепок было мало, зато находок – более чем достаточно. После того как я установил, где и в каком полку Карл воевал, вокруг этих фактов возник целый поток документов и воспоминаний. Бои, в которых он участвовал, отличались грандиозными масштабами, и причастны к ним были десятки тысяч людей. Их переосмысливали историки и художники, их постоянно обсуждали местные жители, чью жизнь те события во многом определяли до сих пор. Но кто мог помнить учителя из деревни в глухом углу Германии? Как мне тогда казалось, никто.

Несколько недель я пытался связаться с мэром Аульфингена – человеком по имени Уве Фрёлин; безрезультатно. Местная администрация была открыта для посетителей только несколько часов в неделю по понедельникам и четвергам, но Фрёлина и в это время там, кажется, было не застать. Ни онлайн-архива, ни местного исторического общества тоже не было. Когда помощница мэра Илона Хайцман наконец ответила, порадовать меня ей было нечем. По ее словам, школу в деревне отстроили заново, от старой, где работал мой дед, никаких документов не осталось. В Аульфингене и архива-то как такового не было. Она пообещала поспрашивать в деревне, не помнит ли кто из старожилов моего деда. Безрезультатно. «Это же все было так давно», – сказала она.

Несколько месяцев я рыскал по другим источникам, но чем дальше, тем больше приходил к выводу о тщетности моих поисков. Я обращался в Немецкий архив дневников в Эммендингене[147], в Государственный архив во Фрайбурге, в архивы Донауэшингена, Энгена, Тутлингена и Филлингена – городков вокруг Аульфингена, но побольше размером. Я начитался странных историй об учителях с розгами за спиной и крестьянских девочках, которых вызывали к доске со спазмами в животе. Я даже разучил пару строк довоенного «настенного» туалетного юмора (Fünf Minuten wird geschissen, wer länger scheißt, wird rausgeschmissen: «Пять минут на все про все, кто срет дольше, того выгонят»). Но информации о конкретном учителе в конкретной деревне в те неспокойные довоенные годы я не нашел практически никакой.

Как-то утром я сидел в Тутлингенском архиве, когда к моему столу подошел архивист по имени Ханс-Йоахим Шустер – высокий, крепкий, немногословный. Он принес мне стопку краеведческих книжек и список телефонов во Фрайбурге. Но видно было, что его терзают сомнения. «Должны же быть в Аульфингене хоть какие-то документы», – сказал он.

Все эти деревенские архивы одинаковые, продолжил он – одновременно тщательно составлены и полны пробелов. В большинстве мест что-то из исторических документов можно было найти: сорок восемь деревень в районе рассортировали и каталогизировали свои архивы, две – нет; одной из этих двух деревень – надо же, как «повезло» – оказался Аульфинген. В любом другом месте я мог бы попросить жителей показать личные письма и семейные альбомы. Но меня интересовали годы нацизма, а за этот период документов было практически не найти. Некоторые сгорели при бомбежках и танковых атаках, другие уничтожила отступающая немецкая армия и люди, отрекшиеся после войны от нацистского прошлого. Что-то изъяли французы, британцы, американцы и русские. Частично эти материалы они потом вернули: их передали в архивы, отсканировали и оцифровали. Однако множество документов по-прежнему хранилось где-то в Москве или в Библиотеке Конгресса; эти бюрократические завалы еще предстоит разобрать и просеять в поисках золотых крупинок информации.

Шустер барабанил пальцами по столу. «Там должно быть еще несколько папок – в коробках на полках, – нахмурившись, сказал он. – Их будет нелегко перебрать, и вам придется очень постараться, чтобы убедить местных дать вам доступ, но, по-моему, там должно быть то, что вы ищете». Если бы не отпуск, который начинался через два дня, он бы, по его словам, съездил бы со мной в Аульфинген. Но он мог, по крайней мере, позвонить Уве Фрёлину.

Когда Карл с семьей переехал в Аульфинген, деревне было уже тысяча двести лет, и к моменту, когда сюда приехал я, изменилась она очень мало. Здесь по-прежнему жили пятьсот человек, те же каменные дома толпились в тени церковной колокольни. К юго-западу, за холмами, покрытыми буковым лесом, поблескивало Боденское озеро, притягивавшее толпы туристов и охотников за скидками из соседней Швейцарии. Но местность сохраняла ощущение безмятежного уединения и сельского благочестия. У въезда в деревню, на берегу речки Айтрах стояла деревянная скамейка, рядом на распятии скрючился Христос: напоминание праздным, что вся красота покупается болью.

В тот июньский вечер, когда я приехал, улицы были уже пусты, магазины давно закрыты. От дома к дому тянулись ряды запертых дверей и задвинутых ставней – бледно-желтых, белых и голубовато-серых, похожих на темные аркады с картины де Кирико. Я припарковал машину за ратушей и вышел, не будучи уверенным, что приехал куда надо. Тут до меня донесся слабый стук тубы. Я пошел на звук, завернул за угол, спустился по переулку и оказался перед огромным зеленым шатром, увешанным разноцветными фонариками. Когда я шагнул внутрь, на меня обрушился двойной удар в виде духового оркестра, исполнявшего свои «ум-па, ум-па», и гула, который издавали нескольких сотен полупьяных немцев. Был первый вечер Пфаррбукфеста – ежегодной ярмарки музыки и ремесел в Аульфингене. Деревня опустела просто потому, что все были здесь.

Я направился к киоску с закусками, стоявшему напротив сцены. Люди сидели за длинными столами между деревянными стойками шатра, поедая Grillwurst и Bratkartoffeln[148] со сметаной. По периметру туда-сюда сновали седовласые как снег женщины, сутулые пожилые мужчины и еще крепкие бюргеры, а в углу, у собственного пивного киоска, курили и резвились худые подростки. Время от времени кто-то из них отлучался, чтобы посидеть рядом с бабушкой и узнать, как она себя чувствует. Даже в оркестре, музыканты которого были одеты в бархатные жилеты и дирндли[149], пожилых и молодых было поровну. Они приехали из деревни за холмом – одного из более чем десятка окрестных сел, ансамбли из которых ездят выступать друг к другу на праздники, играя там польки и вальсы вперемешку с песнями ABBA и The Beatles. «Если вас приглашают в Grosse Kapelle[150], это большая честь», – сказал мне дирижер. Дети годами занимаются, чтобы пройти отбор.

Как постороннему, мне было достаточно увидеть толпу чистокровных немцев в народных костюмах, чтобы испытать тревогу. Но эти люди, казалось, пребывали в блаженном безразличии к истории. В 1990 году, когда футбольная сборная ФРГ выиграла чемпионат мира, большинство немецких болельщиков еще не горели желанием махать национальными флагами и тем более ездить по улицам, распевая речевки. Ситуация начала меняться в 2006‐м, когда объединенная Германия принимала турнир у себя и неожиданно вышла в полуфинал. Окончательно плотину прорвало в 2014‐м – после победы страны на мундиале. «Мы не такие», – говорила мне моя баварская кузина Карин, когда я приехал к ней вскоре после того футбольного триумфа. За несколько дней до этого она вызвала полицию из-за соседа, который орал футбольные гимны из окна до двух часов ночи. «Коллективный психоз, чувство, что ты должен принадлежать к какой-то группе, иначе ты слаб. Если это так, я не хочу ко всему этому иметь отношения», – сказала она.

И все же на празднике под навесом в тот вечер трудно было найти повод для беспокойства на добродушных лицах, окружавших меня, или в музыкантах-подростках, у которых глаза собирались в кучу от старательной игры на духовых инструментах. То, что в чисто немецкой деревне можно на мгновение забыть, что Гитлер и Геббельс щеголяли в таких же нарядах[151], что немцам можно радоваться победам национальной футбольной команды, не вспоминая былую службу немецкого спорта пропаганде арийского превосходства, что всем этим можно заниматься, просто потягивая пиво Fürstenberg или уплетая ломтик Kirschtorte[152], казалось, по крайней мере в тот момент, признаком психологического выздоровления, а не медленного отката к фашизму.

Мужик у барного крана уже давно пытался поймать мой взгляд. Когда я наконец посмотрел в его сторону, он кивнул и одарил меня хитро-многозначительной улыбкой. «Sie sind der Amerikaner»[153], – сказал он и указал головой в сторону деревенских жителей, стоявших слева от сцены. Какой-то накачанный мужик в центре группы что-то с задором рассказывал своим слушателям. На нем была соломенная шляпа и очки, полосатые шорты и нечто ярко-зеленого цвета, напоминавшее рубашку для боулинга. Румяным и лобастым лицом он походил на пучок редиски.

Это был тот самый неуловимый Уве Фрёлин. Его официальная должность, как я выяснил, называлась Ortsvorsteher, то есть «местный представитель». Аульфинген, как оказалось, слишком мал, чтобы даже иметь мэра; впрочем, и такой «титул» был скорее почетным. На самом деле Фрёлин работал трубочистом. Он был популярной фигурой в деревне: его избирали четыре раза подряд, и всякий раз он получал больше голосов, чем на предыдущих выборах. Однако ни он, ни его помощница Илона Хайцман не были уроженцами Аульфингена. «По правде говоря, – сказал он мне потом, – местная история никогда меня особо не интересовала».

Когда бармен нас познакомил, мутные глаза Фрёлина расширились от восторга. Он схватил меня за руку и повел в более тихий угол под навесом; мы остановились у столика, с которого он взял чью-то недопитую кружку пива. «Важно не допускать обезвоживания организма», – объяснил он, выливая содержимое кружки в свою. Затем он заговорщически приподнял брови, наклонился вперед и прокричал мне в ухо: «Я нашел архив!»

На следующее утро в десять, пока большинство деревенских еще приходили в себя, я снова пришел в ратушу. Фрёлин ждал меня в подвале; выглядел он помятым и каким-то растрепанным. Час для него был невыносимо ранний. Рядом с ним стояли двое мужчин постарше, оба по имени Манфред; Уве представил их как местных историков. Один был высок и немногословен, с густой седой шевелюрой, другой – невысокий и лысый, со слезящимися, озорными глазами. «В этом подвале когда-то была тюрьма», – сказал маленький Манфред. На окнах решетки – явно того времени. Но сейчас помещение от пола до потолка было заставлено стопками папок в кожаных переплетах, медленно разлагавшихся в сумраке и сырости.

Фрёлин плюхнулся на шаткий стул и стал наблюдать, как я перебираю документы. Манфреды заговорили о войне, о подневольных рабочих из Польши и России, которых здесь сажали на цепь, чтобы «приучить к дисциплине», о деревенском жителе, которого посадили сюда за то, что назвал Гитлера Scherenschleifer [154]– жуликом, – и судили на деревенской площади, правда, потом отпустили за недостатком улик. В 1944‐м под вой сирены воздушной тревоги дети бежали в бункер за мамами, неся маленькие Köfferli[155] с самым сокровенным. Эти байки слушать было гораздо интереснее, чем рыться в архиве. Папки с документами были аккуратно сшиты и переплетены, к обложкам приклеены этикетки, написанные от руки неразборчивым почерком девятнадцатого века. Содержимое, однако, не отличалось разнообразием: счета и квитанции, счета и квитанции – за двести или даже больше лет. Ни писем, ни дневников, ни каких-то личных заметок. Еще один тупик.

Фрёлин, тяжело вздохнув, поднялся со стула. «Ну что ж, тогда это всё, – сказал он. – Я домой, хочу еще поспать, немцы сегодня играют на чемпионате мира. Но вы можете побыть еще, сколько захотите». Манфреды окинули взглядом полки с папками, которые мне еще предстояло просмотреть, и тоже засобирались на выход. Делать им здесь было решительно нечего. Они уже почти вышли, когда я вспомнил, что хотел спросить Фрёлина про туалет. Он повернулся и вздохнул: время сна снова откладывалось. «Мне нужно будет вам его открыть», – сказал он.

Мы прошли через вестибюль на втором этаже в его кабинет за ключом, и тут я заметил два огромных шкафа. Проходя мимо, Уве показал на них взмахом руки. «Да, кстати, наверное, сюда вы тоже захотите заглянуть», – сказал он. Я подошел к ближайшему из них и открыл дверцы. Внутри шкаф под завязку был забит документами: они лежали там буквально стеной, в красных картонных обложках, аккуратно разложенные по отдельным полкам: медицина, полиция, дорожные работы, школы. Вот такой архив я и искал.

«Ja, ja, – проворчал Фрёлин, когда я обернулся к нему, ошеломленный. – Там может быть то, что вас интересует». Он сунул мне в руку ключ от уборной и направился к двери. «Просто представьте, что гуляете по глухой чаще».

Я начал от угла и прошел все полки по периметру помещения. Второй шкаф заполняли папки девятнадцатого века в кожаных переплетах. После него меня ждала целая стена открытых стеллажей, на которых стояли коробки с документами 1950‐х годов и позднее, сложенными в папки с кольцами. Дойдя до самого первого шкафа, который открывал, я вытащил из него стопку бумаг и сел на пол, чтобы посмотреть повнимательнее. Листы покрывал тонкий слой липкой пыли; сложены они были примерно в хронологическом порядке – самые ранние датировались 1900 годом: письма, циркуляры, диаграммы, официальные приказы. Небрежно собранные под выцветшими красными обложками, они словно очерчивали воображаемую дугу истории Германии от депрессии к войне, от слабости к могуществу и обратно.

Отобрав документы с 1930 по 1938 год, когда в Аульфингене работал дед, я внимательно смотрел на подписи и выходные данные, и вскоре мне начали попадаться документы с его фамилией – клад, найденный в сточной канаве. Среди бумаг были письма мэру, в местный совет и совет школы, в министерство образования и партийному начальству. Карл слал записки о вспышках чесотки, нашествии вшей и заболеваемости гриппом, из-за которого половина его учеников лежала дома в постели. Некоторые были тщательно напечатаны и оформлены, другие набросаны торопливым почерком:

Нижеподписавшийся просит сельский совет дер. Аульфинген построить ему керамическую печь с возможностью хлебопечения по следующим причинам: керамическая печь в угловой комнате, выходящей на улицу, пришла в негодность и не приспособлена для хлебопечения. В средней комнате имеется небольшая железная печка, мощность которой недостаточна для размеров комнаты… Тот факт, что я, живя в Аульфингене, вынужден покупать весь хлеб в пекарне в Лейпфердингене, заставляет меня обратиться к вам с настоящей просьбой. В конечном счете трудно ожидать, что я буду приобретать свой хлеб насущный за такие большие деньги, тем более что его качество вызывает нарекания и у других людей. Мне известно о финансовом положении, в котором находится Аульфинген. Но из своего опыта я также знаю о рассудительности, с которой местный совет Аульфингена обеспечивает потребности сообщества. Печь лучше всего строить в период между сбором урожая и осенними праздниками, пока дом не нужно отапливать.

Карл Гённер, директор школы,

Аульфинген, 25 июля 1931 г.

P. S. На окнах старого школьного помещения, как и на окнах квартир, расшатались шпингалеты. Плотник мог бы их починить[156].

Это было после первой зимы в Аульфингене – с двумя детьми, новорожденным и двухлеткой – в доме, где было так холодно, что от дыхания шел пар. Больше Карл таких испытаний не хотел. Он приехал в Аульфинген в момент, когда страна, едва выкарабкавшись из гиперинфляции, с головой погрузилась в депрессию. Дыра в госбюджете от долга и репараций, наложенных Версальским договором, зияла так, что немецкое правительство, чтобы платить по ним, повысило налоги, снизило зарплаты и сократило государственные расходы, сделав и без того нищих немцев еще беднее. Многим учителям приходилось искать вторую работу или давать частные уроки, чтобы удержаться на плаву, но они все равно не могли позволить себе мясо чаще раза в неделю, не говоря уже о кофе или сигаретах[157]. Некоторые не могли даже купить детям молока.

Семье Карла голод не грозил. В этом состояло одно из преимуществ жизни в деревне. Родители учеников почти каждую неделю присылали по несколько яиц или палку кровяной колбасы – подмазывались к учителю за свою Герлинду, чуть не провалившую контрольную по географии, или Дитера, который ткнул Юргена палкой в глаз. «Лучшая картошка всегда доставалась учителю и священнику», – рассказал мне один местный житель, и это воспоминание бесило его и восемьдесят лет спустя. Но любую лишнюю еду часто все равно отдавали – попрошайкам; они стучались в дверь учительской квартиры почти так же часто, как и ученики.

К 1931 году без работы сидели больше четырех с половиной миллионов немцев, в том числе около сорока тысяч учителей. «Судьба этих десятков тысяч нависла, как лавина, над будто бы безмятежной долиной академического знания, – предупреждал в 1932 году Рейнхольд Шайрер, соучредитель и директор Немецкой студенческой ассоциации. – Масса этой лавины растет, и никто не знает, где выход»[158].

Именно бедность и классовая система, лежавшая в ее основе, по-настоящему возмущали Карла, рассказывала Эмма моей матери. У местных крестьян, возможно, хватало продовольствия, но многие из них не учились в школе и происходили из семей, где люди поколениями батрачили и относились к образованию с подозрением. Школьный день длился только до обеда, но домашние хлопоты, уход за детьми и церковные праздники все равно были в приоритете, не говоря уже об уборке урожая, когда детей держали дома неделями. Они называли это время Kartoffelferien – «картофельными каникулами».

Для большинства немцев образование заканчивалось в четырнадцать лет, когда они выпускались из Volksschule[159]. В средней школе учились только дети элиты или особо одаренные. Средний класс и умеренно амбициозные выходцы из других классов могли переходить в Realschule[160], за которой следовала какая-нибудь производственная практика, например по электротехнике или каменщицкому делу. И лишь очень немногие попадали в школы самого высокого уровня – гимназии, еще меньше – в университеты. Немецкое образование напоминало пирамиду с очень крутыми гранями; учителя Volksschule – такие, как Карл, – находились в самом низу.

Когда Гитлер пришел к власти в 1933 году, он принес с собой копившуюся всю жизнь обиду на классовую систему. Он хорошо учился в начальной школе, но потом отец отправил его в частную гимназию в Линце, где его оценки оказались настолько плохи, что его перевели в государственную школу в Штайре. Ее он так и не окончил. «Наши учителя были абсолютными тиранами, – вспоминал потом Гитлер. – У них не было ни малейшего сочувствия к молодежи; их единственная цель заключалась в том, чтобы забить нам мозги и превратить нас в таких же обезьян-эрудитов, как они сами. Если кто-то из учеников хоть чем-то отличался от других, его безжалостно гнобили». Неприязнь стала взаимной. «Нас, учившихся в Австрии при старом режиме, воспитывали в духе уважения к женщинам и старикам. Но по отношению к нашим преподавателям никакой жалости мы не испытывали, – вспоминал Гитлер. – Они стали нашими естественными врагами».

Гитлеру хватило злопамятности, чтобы затаить обиду, и ума, чтобы отплатить своим бывшим наставникам той же монетой, направить их оружие против них же. Однако мучившие его учителя не были его реальной целью: он хотел, чтобы его ученики больше походили на него самого. «В своей большой просветительской работе я начинаю с молодых, – объявил он в 1934‐м[161]. – Мы, старшие, уже отжили свое. Да, мы уже стары. Мы прогнили до мозга костей. У нас не осталось необузданных инстинктов. Мы несем бремя унизительного прошлого, и в нашей крови живет тоскливая память о рабской покорности. Но моя блистательная молодежь, есть ли на свете кто-то прекраснее вас? Взгляните на этих молодых мужчин и парней! Какой материал! С ними я могу строить новый мир».

10

Верующий

Есть фотография Карла, сделанная в Аульфингене: она не похожа ни на одну из тех, что я видел. На фото до и после он смотрит прямо в камеру, а волосы жесткой щеткой лежат на вытянутом костистом черепе. В его глазах на ранних снимках – студенческая робость, на более поздних – мрачный стоицизм ветерана войны. Но фотография из Аульфингена сделана в профиль, с левой, не задетой ранением стороны: упитанные щеки, волосы зачесаны на лбу, твидовый пиджак отутюжен и выглядит по-профессорски. Во рту у Карла трубка, а в руках он держит своего малыша, как бы «инспектируя» его. Улыбка выдает в нем довольного собой человека, уверенного: за этим удачным моментом последует множество других. Такой уверенности у Карла больше не будет никогда.

В то время такой настрой был характерен для многих в Германии, но только для тех, кто был правильным немцем: с правильными предками, правильными документами, правильными волосами, правильным цветом кожи и способностью не замечать тех, у кого ничего этого не было. В 1952 году американский репортер и эссеист Милтон Майер провел девять месяцев в городе Марбурге, в часе езды к северу от Франкфурта. Там он пытался понять, как обычные люди допустили такую катастрофу. Он выбрал десять горожан и взял у них подробные интервью. Когда он спрашивал их, каково это было – жить под властью нацистов до войны, ответ был почти всегда один и тот же: это были лучшие годы жизни. «У них была работа и были гарантии занятости, у детей – летние лагеря и гитлерюгенд, ограждавший их от дурного влияния улицы», – писал Майер в книге They Thought They Were Free («Они думали, что свободны»)[162]. «После тридцать третьего года у нас родились еще дети, – рассказал ему один краснодеревщик. – Появились перспективы. Пропасть между богатыми и бедными сократилась, это было видно повсюду»[163].

Одна из опрошенных Майером женщин выступала против нацистов и попала в тюрьму в 1943 году за то, что прятала евреев. Она вспомнила атмосферу, царившую пятью годами ранее на улицах Штутгарта во время фашистского праздника. «Энтузиазм, новые надежды на хорошую жизнь, вновь обретенная вера в будущее после стольких лет безысходности и разочарований даже меня едва не одурачили, – сказала она. – Чтобы вы понимали, что это за время было в Германии: я сидела как-то в кино с подругой-еврейкой и ее тринадцатилетней дочерью; на экране показывали нацистский парад; девочка схватила мать за руку и прошептала: „Мама, если бы я не была еврейкой, то, думаю, стала бы нацисткой!“»[164]

Майер вырос в американской семье с еврейскими и немецкими корнями. Когда он позже вспоминал эти интервью, то называл их одновременно жуткими и хорошо понятными. (В Германии он стал квакером и впоследствии вместе с активистом Байардом Растином популяризировал фразу «speak truth to power»[165])[166]. Ту нацистскую Германию, которую он уже знал как чужак из Америки, определяли ее враги и жертвы. Это была страна страха и подозрительности, ненависти, клеветы и уничтожающих предрассудков. Все это было правдой, писал он, – бесспорной. Но вообще-то «правд было две, и они не противоречили друг другу: одна правда заключалась в том, что нацисты были счастливы, вторая – те, кто выступал против нацистов, были несчастны… Один человек боится человека в форме, другой машет ему рукой и говорит „привет“: в каждой стране есть две разных страны»[167]. До приезда в Германию Майер считал, что Гитлер правил за счет насилия. «Теперь я немного лучше понимаю, как нацисты захватили Германию: они не напали на нее извне, не устроили заговор, они взяли власть под радостные вопли сограждан»[168]. В городе вроде Берлина, где бок о бок жили евреи и христиане, нацисты и коммунисты, трудно было отделить один мир от другого и жить одной правдой, не закрывая глаза на другую. А в каком-нибудь Аульфингене?

Воскресным утром – еще до того, как прозвонил церковный колокол, – я зашел к Рите и Йозефу Гилли и их соседке Эдельтраут Бургерт. Они предложили показать мне старое здание школы, где преподавал мой дед и где родилась моя мама. Теперь там жили они. Крепкое двухэтажное здание было построено в 1852 году и обошлось в 5004 гульдена. Несколько цветочных ящиков визуально смягчали строгий фасад. Гилли купили дом сорок лет назад и с тех пор старались сохранить и осовременить его. Они снесли стены и сделали открытую кухню, провели новые трубы, центральное отопление и поставили окна с двойным остеклением, установили три балкона с перилами из орехового дерева. Они обнажили массивные балки в гостиной и на чердаке – на дереве до сих пор сохранились засечки от топора – и застеклили часть лестничного пролета, чтобы было видно серо-зеленый мох, набитый в стены для изоляции. Половые доски были сделаны из перестойной немецкой ели шириной более 30 сантиметров; ноги многих поколений натерли их до состояния глянцевого каштана. За возможность взять такую древесину для резьбы, думаю, дорого заплатил бы какой-нибудь скрипичный мастер. «В старые времена здесь была потайная комната, – сказала Эдельтраут, – но нас туда так и не пустили». Йозеф усмехнулся. «Спрятали там золото».

Йозеф был невысокого роста, седобородый, с шишковатыми, умелыми руками – большую часть ремонта сделал самостоятельно. У Эдельтраут были голубовато-серые волосы и тонкие черты лица. Мы с ней познакомились на Пфаррбукфесте, когда Уве Фрёлин объявил, что в город приехал американский журналист в поисках людей, которые могли знать Карла Гённера. Она почти сразу подошла к барной стойке, где я стоял. Конечно, Эдельтраут знала мою родню. Они жили напротив школы, и Гённеры постоянно бывали у них в гостях. Ее мать очень дружила с моими дядями Гернотом и Зигмаром.

Хотя она этого не говорила, но я легко себе вообразил, что ее назвали в честь моей мамы. Эдельтраут и Йозеф ходили в школу в одно время – в 1950‐е (Рита была из другой деревни) – и помнили одно и то же: как младшие дети сидели на первых партах, а старшие – на задах, как они играли в пинг-понг на столах для пикников и пели хором «Winde wehn, Schiffe gehn»[169], как мама Эдельтраут высовывалась из окна в фартуке, обсыпанном мукой, и звала игравших в пятнашки детей идти домой – обед остывал.

На первом этаже школы находились две классные комнаты: одна для классов с первого по четвертый, вторая – с пятого по восьмой. Окна были расположены высоко, возможно, чтобы ученики не отвлекались от своих учебников на птиц. У одной из стен стояла керамическая печь, перед ней – стол учителя и доска; дальше шли ряды двухместных парт с приделанными к ним скамьями. Но еще лучше Эдельтраут и Йозеф помнили школьный дворовый сортир. «Там было arschkalt [170]зимой, потому что у него не было крыши», – вспоминала она. «Для вентиляции!» – сказал Йозеф, и они засмеялись. В самые холодные дни класс выстраивался в живую цепь, и дети передавали дрова из кладовки на втором этаже к печке в классе. «Мы это делали с радостью, – сказал Йозеф. – В такие дни нам не задавали домашку».

Школьная жизнь здесь не сильно отличалась от того, чем занимались дети в сельских школах Оклахомы, Финляндии, Ньюфаундленда или Франции: чтение, письмо, география, физика, история и арифметика. Ты забивал голову знаниями, а потом возвращался в поле – труд на земле прочищал не хуже средства от глистов, которое давали козам. В других частях Германии еще в годы Веймарской республики образование перестало быть таким косным. Тогда появились школы с комплексным обучением, ориентированные на детей, искусство и природу, всякие молодежные программы для анархистов, коммунистов, социалистов и вегетарианцев. Кое-где ученики даже обращались к учителям по имени. Но мало что из этих веяний доходило до Аульфингена. Юг страны был слишком чопорным и зажатым для таких вольностей, слишком католическим: не до изысков было. В большинстве случаев реальная задача учителя состояла лишь в том, чтобы не дать детям поубивать друг друга.

«Учащийся Карл Амма 8 декабря 1938 года бросил сосновую шишку в лицо учащемуся Освальду Гуту; шишка попала ему в нижнее левое веко, причинив травму слезного канала, – сообщил Карл школьному совету через неделю[171]. – Учащегося пришлось доставить в больницу в Тутлингене, где врач оказал ему помощь. В настоящее время он до сих пор находится там. Учащимся категорически и неоднократно запрещалось кидаться сосновыми шишками. Пока большинство было занято сбором терновника, учащемуся Карлу Амме пришла в голову идея поиграть в охотников. Один из его одноклассников попытался ему помешать: он крикнул, что кидаться шишками запрещено. Тем не менее Амма бросил шишку и случайно попал в учащегося Гута. В этот момент в непосредственной близости от Аммы находились учителя, но они не смогли ему помешать, поскольку тот бросил шишку неожиданно».

Каждый год у Карла бывало по сорок или пятьдесят учеников, и он знал их жизнь досконально. «Их горящие глаза, когда они преодолевали первую застенчивость, напоминали маленькие звездочки на небе, – напишет он позже, возможно, подзабыв инцидент с шишкой[172]. – Я всегда старался, чтобы этот огонек в глазах у мальчиков и девочек не гас весь год». Учитель в таких местах был не просто преподавателем. Он был моральным и интеллектуальным авторитетом – светским аналогом священника. Он знал, чем зарабатывают на жизнь родители учеников и прибрано ли у них дома. Он знал, кто вдова, кто в браке повторно, у кого дети внебрачные. Он знал, кто в долгах и кто пьет, кто пропускает церковные службы или голосует за оппозицию.

Карл очень старался не обзаводиться любимчиками: когда к нему в класс перевели его сына Зигмара, он сказал ему, чтобы тот обращался к нему официально – на вы – и всякий раз называл свое полное имя так же, как и все остальные. («Ты и так знаешь!» – кричал Зигмар с задней парты.) Однако даже в таких деревенских школах, в заштатном южно-немецком захолустье, родители и учителя вскоре вынуждены были определяться, на какую сторону стать.

Перед поездкой в Аульфинген я навестил лучшего друга детства моих родителей по имени Гюнтер, который вырос в деревне в часе езды к западу. Седовласый, гривастый и невероятно подтянутый в свои восемьдесят четыре года, Гюнтер до сих пор каждое утро проплывал два километра и совершал долгие прогулки по лесу поблизости от своего дома. Когда я спросил его, чему его учили в детстве, он убежал в соседнюю комнату и вернулся с маленькой книжкой в выцветшей оранжевой обложке в руках: это был его учебник начальных классов. Книга, изданная в Шварцвальде в 1942 году, содержала немецкие легенды и сказки, стихи и песни, прекрасно иллюстрированные черно-белыми гравюрами. Своим вневременным, фольклорным видом она напоминала многие детские учебники той эпохи. Но на последних пятнадцати страницах книжки Гюнтера материал уже отличался от привычного. Там появились очерк о товариществе и изображение мальчика в военной форме, бьющего в барабан, толпы мужчин и женщин, вскидывающих руки в нацистском приветствии. Еще был напечатан рассказ, который начинался так: «На дворе стояла осень, когда люди в коричневых гимнастерках со всей Германии съехались в красивый город Нюрнберг».

К концу текста, напротив изображения танка, преодолевающего баррикады, была приведена история из детства самого фюрера: «Мальчик хорошо учился в школе, но ему больше нравилось резвиться в лесу и в полях с другими мальчишками. Им нравилось брать с него пример, и он часто был зачинщиком игр. На уроках истории его глаза загорались от восторга. Слушать рассказы о войне и героях ему очень нравилось!.. Однажды он обнаружил у себя дома толстую книгу под названием „Франко-германская война“. Он прочел ее от корки до корки и был рад, что он мальчик и однажды сможет стать солдатом. В его юном сердце зародилось сильное желание, чтобы все немцы жили в единой, великой империи».

Карлу не слишком нравилось поклонение героям. Он терпеть не мог Alte Kämpfer – «старых партийцев», заседавших с важным видом на партсобраниях и утверждавших, что они были с Гитлером со времен Пивного путча 1923 года. Карла не было среди «сентябрят», поспешивших вступить в партию, когда она получила 107 мест в Рейхстаге в сентябре 1930 года. Не стал он вступать в партию и в последующие два года, когда нацисты получали большинство мест на выборах два раза подряд. Многие из последних уклонистов «сдались» вскоре после того, как 30 января 1933 года Гитлер был назначен канцлером Германии. Их называли die Märzgefallene – «павшие в марте». Но Карла не было и среди них.

Он зашел в партию через боковую дверь. В 1933‐м местные партийцы попросили Карла помочь с «Зимней помощью»[173]. Это был благотворительный фонд, распределявший еду и питание среди нуждающихся. Поначалу нацисты такую работу не одобряли: Гитлер называл подобные программы «благотворительным идиотизмом», поддерживавшим сирых и убогих за счет здорового населения[174]. Однако эти меры были довольно популярны, и вскоре лидер нацистов увидел в них выгоду с точки зрения пропаганды. В мае 1933‐го – через месяц после назначения на канцлерский пост – Гитлер слил «Зимнюю помощь» с новой программой «Национал-социалистическая народная благотворительность». Партия пообещала: «Никто не будет голодать! Никто не будет мерзнуть!»[175]

Партбилет Карла датируется первым мая 1933 года. Он потом будет утверждать, что вступил в партию лишь двумя годами позже и что чиновник оформил билет задним числом, потому что к тому моменту партия прекратила прием новых членов[176]. Тем не менее он перешел в новую веру до того, как стал членом партии официально. В аульфингенском архиве я обнаружил письмо, которое Карл написал мэру деревни и настоятелю католического прихода. К осени 1932‐го, писал он, у него сформировалась «открытая приверженность идеям национал-социализма»[177].

Карл всегда был политическим животным; так сказал мне дядя Винфрид. Это было естественное продолжение его учительства. В письмах своим детям Карл давал им советы по самосовершенствованию («Займитесь работой, и лишний жирок растает!»), и это желание поучать перешло и в общественную жизнь[178]. Он с Эммой были интеллектуалами довеймарского разлива – до Баухауса, экспрессионизма и атональной музыки. Карл собирал книги Гёте, Шиллера и других немецких классиков, Эмма читала в оригинале Шекспира и Бодлера – монахини, преподававшие у нее в школе, поднатаскались в английском и французском по зарубежным монастырям.

После войны, когда мой отец приехал знакомиться с мамиными родителями, он чувствовал себя с ними неловко. Отец был инженером, занимался любительской радиосвязью и не интересовался ни литературой, ни музыкой. Гённеров же, казалось, кроме этого больше ничего и не интересовало. Однажды в порыве раздражения отец попросил маму назвать четырех знаменитых физиков. Она повернулась и указала на портреты Бетховена, Моцарта, Шуберта и Вагнера на стене. «А ты можешь сказать, кто это?» И все-таки моему отцу нравилось приезжать к ним в гости. Эмма и Карл были живыми и увлекающимися, словно семинаристы, готовы были спорить по любому, даже самому непонятному, вопросу вероучения или морали. Это было очень по-гённеровски, die Gönnerische Art, как говорил папа.

У Бильгеров таких претензий не было. «Наша философия – выращивать картошку», – любил говорить мой отец. «Долг человека перед миром сим – выращивать морковку и картошку». Отец его вырос на маленькой ферме недалеко от швейцарской границы, в семье с двенадцатью детьми, половина из которых умерли в юном возрасте. Он бросил школу в четырнадцать лет, устроился на фабрику по производству сельскохозяйственных орудий, потом укладывал гравий в железнодорожной бригаде. К 1935 году, когда у него родился сын, – мой отец, – он дослужился до стрелочника в Готтмадингене – в получасе езды к югу от Аульфингена. Они с женой – моей бабушкой – жили над станцией. Она работала секретаршей. Оба были остроумными, способными и по-своему амбициозными людьми – дед Бильгер стал в итоге начальником станции в Эфринген-Кирхене, на другом берегу Рейна от Бартенхайма, а затем в Базеле. Когда мой отец учился в школе, мама заставляла его каждый день уходить с футбольной тренировки ради послеобеденного чая. Но их невозможно было увлечь никакими книжными разговорами. «Они считали интеллектуальные всякие штуки занятием для идиотов», – говорил отец.

Дед Бильгер в нацистской партии не состоял, хотя с той стороны нашей семьи несколько ярых сторонников Гитлера было. (Одного из дедовых братьев застрелили на улице, когда он атаковал французский танк с одной винтовкой.) Пока Карл проводил время на партсобраниях, дед Бильгер работал в огороде и выращивал кроликов на мясо. Бильгеры, в отличие от Гённеров, никогда во время войны не голодали. Однажды в Эфринген-Кирхене, когда дед занимался картошкой в огороде, к дому подъехал местный партийный начальник. Странно – они едва знали друг друга, – но еще более странным оказалось то, что партиец сказал деду. По его словам, ему стало известно, что герр Бильгер неравнодушен к определенной породе серебристых кроликов и что он разводит только лучших представителей этой породы. В знак признания его заслуг Национал-социалистическая рабочая партия Германии хотела бы вручить ему похвальную грамоту за эксперименты в области расовой чистоты.

Дед дождался, пока тот уедет, и расхохотался. В те ранние годы от нацистов еще можно было отмахиваться как от выскочек и головорезов, внезапно выбившихся в люди – одновременно нелепых и самодовольных. Обычное дело для политики. В Аульфингене и ему подобных деревнях речи Гитлера в начале 1930‐х слышали очень немногие. В большинстве домов радиоприемников не было, а там, где были, качество сигнала иногда оставляло желать лучшего. «Радио – рупор политической и культурной жизни, – жаловался в 1936 году чиновник из городка Энген, расположенного к востоку от Аульфингена, в циркуляре, адресованном главам местного самоуправления[179]. – Если немецкий народ хочет слышать голос фюрера и членов правительства, безупречное радиовещание – вопрос насущной необходимости».

Карл речи слышал. Он участвовал в двух нацистских сходках в Нюрнберге и знал, что национализм Гитлера пропитан дикими предрассудками. Они могли резонировать с его собственными обидами и злостью, но нигде – ни в письмах, ни в личных документах Карла – я ни разу не видел антисемитских высказываний. Однако я нашел текст речи, которую он произнес в 1940 году на собрании НСДАП в Эльзасе[180]. Как сообщила местная газета, Карл изложил краткую историю национал-социализма и рассказал о его истоках, которые следовало искать в экономическом крахе Германии после Первой мировой войны. Вину за этот крах он возложил на «еврейско-плутократическую финансовую верхушку».

Насколько он верил в то, что говорил? Когда я задал этот вопрос маме, видно было, что она будто борется с воспоминаниями, но в итоге махнула рукой и рассказала, как было. Карл редко отпускал антисемитские замечания дома, но все равно он их отпускал. Соглашался ли он с Гитлером – автором «Mein Kampf», называвшим евреев живым воплощением дьявола? Нет. Он делал акцент на экономической программе нацистов, а все остальное считал пустой болтовней. Как в старинной немецкой поговорке: «едят не таким горячим, как из печи достают»[181]. Вероятно, Карл убедил себя, что нацисты еще смогут построить «терпимые отношения между немецким народом и евреями», как заявил Гитлер в Нюрнберге в 1935 году[182]. Ему следовало бы внимательнее отнестись к тому, что Гитлер сказал дальше: «Если же не получится, еврейский вопрос должен быть на законодательном уровне передан национал-социалистической партии для окончательного решения».

Как он мог быть настолько слеп? Эта мысль всегда преследовала мою мать. Она родилась через два года после того, как Карл вступил в нацистскую партию, но позже слышала, что ее мама была этим страшно недовольна. Эмма терпеть не могла Гитлера, всю эту болтовню про материнство и восьмерых детей – ей хватало хлопот и с четырьмя. А эти скоты в коричневых рубашках! У них не было ни малейшего уважения ни к закону, ни к чьей-то собственности. Хуже того, они прославляли войну. Зачем, ради чего? Но Карл ее не слушал: видимо, считал, что ее переживания – не более чем завуалированный снобизм. Речи нацистов о крови и почве, наверное, не впечатляли городскую девушку, но Карлу наверняка напоминали о Шварцвальде. Крестьяне, с которыми он вырос в Херцогенвайлере, всю жизнь горбатились за гроши, зато в гитлеровских речах представали героями. Blut und Boden – кровь и почва: для Эммы это были просто слова. Карлу, который вырос под знаком самоубийства отца, стыдился своего прошлого и происхождения, эти слова, видимо, казались спасительными.

Играла свою роль и вера. Эмма не ушла из церкви. Она хранила свидетельство на право преподавания религии, подписанное и заверенное печатью фрайбургского архиепископа, в шкатулке рядом с кроватью. Годы учебы в католической школе, где она зубрила катехизис вместе с другими девочками, стоя на коленях на дубовой скамье для молитв, только укрепили ее веру. Суть религии – страдание и жалость к страждущим. Так она считала. Но Карл успел повидать слишком много бессмысленной боли, чтобы верить в божье милосердие. После войны от его веры осталась лишь жажда порядка и справедливости. Он еще верил в возможность усовершенствовать мир, но в религии для этого не нуждался.

В новой Германии какое-то время сохранялось пространство для обоих направлений мысли. Некоторые протестанты начали представлять Иисуса святым воином, который отправляется на битву с евреями, или вступали в Движение немецкой веры[183], заменившее крест в качестве символа на солнце. Летом 1933 года гитлеровское правительство подписало с папой римским Пием XI так называемый Reichskonkordat[184]. Он гарантировал духовенству сохранение его прав при условии, что священники не будут лезть в политику и присягнут на верность режиму. Однако нацисты практически сразу нарушили подписанное соглашение: распустили католические организации, ввели цензуру для церковных газет, священников и монахинь начали арестовывать по сфабрикованным обвинениям. «Даже среди тех, кто считает себя добрым католиком, очень немногие по-настоящему верят в эту чушь», – позже скажет Гитлер, хотя сам он был крещен в католичестве.

Католики были в меньшинстве в Германии и привыкли придерживаться собственного мнения в вопросах политики. Хотя многие из них поддержали Гитлера, меньше одного процента католических священников вступили в нацистскую партию, в то время как среди протестантских пасторов таких было 20 %. В аульфингенском архиве я нашел следы этого противостояния. «Вызывает шок ситуация в сельских районах, которые, видимо, до сих пор находятся под жестким контролем учителей в черных сутанах, – жаловался в 1938 году партийному начальству автор одного из донесений, работавший в районном управлении образования[185]. – Лучше всего ученики знают цитаты из Библии и церковные песни, при том что некоторые десятилетки не знают даже имени фюрера». В другом рапорте рейхсминистр по церковным делам с возмущением сообщал, что верующие заменяют религиозными текстами слова партийных гимнов – «Песни верных» СС или «Я пруссак»[186]. У людей было множество способов сохранять веру.

Для большинства день без церкви по-прежнему был немыслим. Но для других новым Богом стал Гитлер. «Крест из гостиной выбросили на улицу», – рассказал мне один местный историк. Архивы полны отрывочных переписок между священниками, учителями и школьным советом, принимавшим то одну, то другую сторону. Тон писем Карла отличала раздраженная прямолинейность, но не столько из-за утраты собственной веры или стремления подогнать ситуацию под нацистские догмы, сколько из-за воспоминаний о промерзшей часовне и чересчур суровых священниках в Херцогенвайлере. Зимой 1933‐го он писал: «Утром было холодно, наверное, минус 19 по Цельсию. Настоятель прислал ко мне мальчишку посыльного – сообщить, что в церкви не холодно и что ученики должны прийти туда на урок. Но я не отпустил детей. Я не мог взять на себя такую ответственность. Опрос третьеклассников показал, что у всех, кроме двух ребят, во время урока религии замерзли ноги» [187].

В таких деревнях священники и учителя всегда соперничали за своих юных подопечных. Но при нацистах в их взаимоотношения пришла новая подозрительность. Когда школа пригласила нового священника из близлежащего монастыря в Бойроне, члены школьного совета потребовали, чтобы тот проповедовал верность фюреру. Пастор подчинился. Но его преемника по имени Карл Билер сочли недостаточно ревностным. «Уже некоторое время, – писал коллега деда Генрих Ганнингер в школьный совет, – я замечаю, что местный священник, пастор Билер, не приветствует классы „Хайль Гитлер“ в начале и в конце своих уроков, а ограничивается возгласом „Хайль“»[188]. В другую эпоху школьный совет рекомендовал бы Ганнингеру не лезть не в свое дело и сосредоточиться на преподавании. Но теперь члены совета с похвалой отозвались о такой внимательности. На обороте письма они напечатали свой ответ: «Члены совета прибудут в Аульфинген и разберутся в ситуации. Учителю Ганнингеру настоящим поручается продолжать наблюдение и при необходимости докладывать». Ганнингер с радостью принялся выполнять поручение.

Карл и Билер, кажется, хорошо понимали друг друга, и Билер даже после войны написал поручительство за Карла[189]. Но Ганнингер не хотел слушаться доброго пастыря. За восемь месяцев он настрочил в районный отдел образования несколько доносов на Билера, в которых обличал его злодеяния. Так, пастор пользовался новой книгой по библейской истории, которая еще не была одобрена Рейхом. Он сознательно проводил уроки хорового пения в церкви, а не в школе, чтобы избежать надзора. Он задерживался с учениками в классе, а потом объяснял это отставанием церковных часов. Он симулировал травму ноги. Через какое-то время Билер наконец написал письмо в свою защиту – он попал в автомобильную аварию, и нога действительно сильно болела. Письмо выглядело неряшливо, с разными интервалами между строк и отступами от края. Зато теперь он не забыл подписать его «Хайль Гитлер!».

Карл, кстати, тоже не избежал подозрений Ганнингера. Сын Карла Гернот, когда ему исполнилось шесть, спросил как-то у него, как приветствуют друг друга русские. Вот немцы говорят «Хайль Гитлер», а русские? Карл рассеянно ответил, что, наверное, они просто заменяют слово «Гитлер» словом «Москва». На следующее утро Гернот пришел в класс Ганнингера и, щелкнув каблуками, прокричал: «Хайль Москау!» Пришлось объясняться. Возможно, из-за этого Карл даже рассорился с партийным начальством. Но на первых порах проблемы ему устраивали другие, и исключительно по личным причинам.

Как официальный деревенский органист Карл руководил и церковным хором. Он особо и не возражал против такой работы – ему по-прежнему нравилась мрачная торжественность старых немецких гимнов, – но атмосфера на репетициях вскоре начала портиться. Некоторые певчие были из семей, голосовавших за Гитлера, другие считали фюрера врагом церкви. Карл оказался между двух огней. Он был членом партии, но скептически относился к «перегибам» нацистов; он разочаровался в религии, но еще не оставил церковь и воспитывал детей в католическом духе. Тем не менее в деревенской политике с ее главным принципом «всё или ничего» его выбор был очевиден. В письме мэру Аульфингена он заявил в 1934 году, что «открыто привержен национал-социализму», что из-за этого в хоре возникла «напряженность» и происходили «мелкие склоки».

Скоро хор распался на две группировки. Если одна из них демонстративно уходила, Карл всеми силами старался с оставшимися певчими «обеспечить достойную поддержку церковной службы», как он выражался. Потом возникла другая фракция, движимая «политическими интригами». Их предводитель – певчий по имени Герман Билер – повел себя настолько грубо, что Карл выгнал его из хора. После этого Карл попытался объединить свою группу с деревенским певческим клубом, который до этого основали несогласные с его работой, но безуспешно. Церковный хор терял участников, а Карл не мог признать, что происходило это из-за его политики. «Если я остаюсь руководителем, в мои обязанности не может входить разрешение старых разногласий, возникших до моего вступления в должность, – писал он мэру. – Но если смутьяны считают, что могут заниматься своими мелкими дрязгами за счет преподавательского состава, они обманывают сами себя».

Если католический приход не сможет обеспечить наличие в хоре двадцати – двадцати пяти певчих, заключил он, ему придется сложить свои полномочия. «С 1 января 1935 года я буду считать исполнение обязанностей органиста прекращенным. Хайль Гитлер!»

Сидя на полу в здании ратуши и держа на коленях письмо деда, я перечел несколько раз последние два слова, и в груди у меня возникло тоскливое чувство пустоты. К июлю 1933 года фраза «Хайль Гитлер» стала обязательной подписью для государственных служащих, но от ее вида в письме Карла все равно было не по себе. Я говорил себе, что буду нейтральным наблюдателем его жизни: в первую очередь журналистом и лишь во вторую – внуком. Однако отстраненность давалась легко, только пока он оставался загадкой. Чем больше я узнавал о нем, чем ярче представлял его мальчишкой в Шварцвальде, испуганным новобранцем на Западном фронте, сломленным и нищим учителем в послевоенной Германии, тем труднее было сохранять дистанцию.

Вокруг меня в тусклом свете на полу были сложены стопками истрепанные папки с документами, рассортированные по годам и темам. Несколько часов я копался в них, выискивая знакомую подпись Карла; вековая пыль слетала со страниц и оседала в моих легких. Это было увлекательное занятие, но окрашенное ужасом. Приходилось с головой погружаться в мелкие дрязги и обиды деревенской жизни, которые прерывал только очередной безжалостный приказ из Берлина или зловещее распоряжение регионального министра пропаганды. Такое вот напоминание о том, что вся эта малозначительная чепуха происходила на фоне мрачных и серьезных событий.

На самом дне шкафа, в ящике с надписью Polizei, я обнаружил несколько депеш, отправленных в Аульфинген партийными чиновниками из Карлсруэ – столицы региона. «Разумеется, государство не видит смысла в увеличении населения за счет неарийского элемента и откажется принимать его, дабы больше не допускать ошибок и халатности в расовой сфере», – писал министр внутренних дел 31 июля 1933 года. «Инакомыслящие, внеконфессионалы и разные атеисты: таких лиц следует в любом случае подозревать в поддержке марксизма или коммунизма сейчас или в прошлом. К этой же категории относятся либералы»[190]. Другая депеша, отправленная из Берлина 9 апреля 1934 года, была озаглавлена так: «Расовые исследования». В ней речь шла о детях солдат французских колониальных войск из Азии и Африки; войска эти были расквартированы в Германии после Первой мировой войны. Начиналось сообщение так: «В последнее время я получил множество записок с требованием принять меры в отношении угрозы, которую несет общение этих чужеродных бастардов с чистокровными немцами. Поэтому обращаюсь к полицейским властям с требованием совместно с отделами по делам молодежи составить список бастардов в каждой общине»[191].

Авторы сообщений постоянно писали про евреев – сначала скорее в издевательском ключе, затем все более навязчиво эта тема стала превалировать в заголовках писем. В Аульфингене еврейских семей в то время было очень мало, если они вообще были. (В онлайн-базе данных Американского музея Холокоста среди выживших и жертв значится только один житель деревни: Август Бергер; в 1938‐м его посадили в концлагерь Дахау за «антисоциальное поведение». Такой ярлык навешивали и на уголовников, и на пацифистов, и на лесбиянок, и на тех, кто родился рома.) Но километрах в тридцати к югу – в Рандегге и Гайлингене – имелись крупные еврейские общины. Год за годом местным властям предписывалось усиливать бдительность. В одном из писем 1933 года я нашел указание отказывать в гражданстве иммигрантам, состоящим в браке с евреями[192]. Через два года очередной циркуляр поручил местным чиновникам составить поименный список евреев с адресами. Еврейским семьям запретили брать на работу горничных-немок, кроме случаев, когда «мужчины-евреи в семье, в силу физической слабости, не представляют угрозы для немецкой арийской крови»[193].

К сентябрю 1937 года удавка была практически затянута. Чиновников на местах обязали сообщать о любых евреях, собравшихся эмигрировать. Приказ объясняли необходимостью противодействовать уклонению от уплаты налогов, выводу капиталов и другим действиям в ущерб финансам рейха. «К возможным основаниям для подозрений относятся: заявление о выдаче заграничного паспорта, ликвидация предприятия, оставление жилья, продажа земли, получение разрешений на выезд и так далее»[194]. В марте следующего года в деревне получили копию конфиденциального письма из Берлина, адресованного региональным полицейским управлениям и управлению СС. В нем говорилось, что при заключении лиц под стражу руководителям отрядов СС «Мертвая голова»[195] и начальникам концентрационных лагерей предписывалось направлять женам и родственникам каждого арестованного стандартное уведомление. Так власти подтверждали, что о семье – «особенно о детях» – заботятся должным образом[196].

В письмах, хранящихся в архиве, Карл ни о чем таком не упоминал. Рассказывал ли ему мэр о расовых приказах, держал ли их в секрете или считал их неважными для такой маленькой деревни, как Аульфинген, сказать трудно. Архив содержал огромный объем переписки между чиновниками – с пометками поверх писем или ответами, второпях напечатанными на обороте, но в них речь шла в основном о банальных деревенских делах – дорогах, водопроводе, вспышках гриппа. Единственной сферой, куда вторгалась политика, были обсуждения внеклассных занятий для детей. Будучи директором школы и членом партии, Карл отвечал за местный гитлерюгенд. «Зимой ребята знакомятся с принципами национал-социализма на еженедельных занятиях дома по вечерам, – объяснял он в письме мэру[197]. – Летом физкультура и военная подготовка позволяют поддерживать необходимую физическую форму». Как и хор, гитлерюгенд разделил город: на занятия приходила только половина подростков, а создание нового футбольного клуба грозило свести всю затею на нет. «По моим наблюдениям, – сетовал Карл, – мальчики, играющие в футбол, – это как раз те, кому родители запретили вступать в гитлерюгенд, а у них самих не хватает смелости пойти туда, где им место».

Карл оставался все тем же политическим животным. Но нацистские программы все больше отдалялись от его принципов, а иногда и полностью противоречили им. Вместо благотворительных организаций вроде «Зимней помощи», которые привели его в партию, теперь приходилось иметь дело с расовыми приказами и производством боеприпасов. И никакие учебные занятия зимними вечерами не помогали принять эти перемены. Вскоре Карлу предстояло «воевать» на два фронта, оказавшись столь же отчужденным от партии, как в свое время от религии.

Как-то октябрьским утром 1934 года Карл сел в своем школьном кабинете на втором этаже писать письмо, чтобы помочь другу. Прошло меньше двух лет с того момента, как Гитлер был назначен канцлером. За это время он запретил профсоюзы и все партии, кроме собственной, создал гестапо, вывел Германию из Лиги Наций, заявил о своем праве самостоятельно устанавливать законы. Нацистам еще предстояло занять Рейнскую область и принять Нюрнбергские расовые законы, но их идеи давно проникли в каждый закуток немецкого национального сознания.

А для Карла это были хорошие годы. Впервые в жизни ему было что терять: стабильная работа, авторитетное положение в деревне и просторная квартира со светлыми окнами, выходящими на главную площадь. У него было два сына – шести и почти трех лет – и девочка на подходе: моя мама, родившаяся через восемь месяцев. Он мог представить, что жизнь его так и будет идти вверх и вверх, как холмы вокруг Боденского озера, поднимающиеся к синему, подернутому дымкой горизонту. И все же в последнее время он начал сомневаться. Сначала из-за его взглядов развалился церковный хор, а теперь партия ополчилась против его друга Ханса Мюллера. Если они погубили такого хорошего человека, как он, то что же они сделают с Карлом?

Мюллер работал директором школы в соседней деревне Кирхен-Хаузен. До нее было всего три километра на север от Аульфингена, но с политической точки зрения это был другой мир. В Аульфингене разногласия оставались в основном под спудом или всплывали в мелких перепалках между детьми. В Кирхен-Хаузене шла война всех против всех. Местный партийный начальник и директор сельхозпредприятия терпеть не могли друг друга, ни с одним из них не ладил глава деревни, а настоятель церкви ненавидел всех троих. Даже среди правоверных нацистов вспыхивали яростные споры, например о Schwarzschlachten – теневом убое скота – или уместности христианского креста в гостиной. Когда Мюллер отказался вступать в партию, помощник учителя по фамилии Мюльхайзен запустил слух, что Мюллер нелоялен, и вскоре об этом узнал школьный совет. В течение года Мюллера принудительно перевели в другое место.

Карл воспринял ту историю серьезнее, чем результат внутрипартийных разборок, о чем свидетельствует его письмо. Он наблюдал глубинное разложение партии изнутри. Старые нацисты в деревнях стали напористыми и властолюбивыми. Они гнули свою линию, руководствуясь собственной выгодой, невзирая на то, правильной была такая линия или нет. К тому моменту открытое сопротивление для учителей стало практически невозможным. Евреев и левых «вычистили» из науки, за несогласными «следили, затыкали им рты цензурой, понижали в должностях или просто увольняли», писал историк Конрад Ярауш в книге Broken Lives («Сломанные жизни»)[198]. К 1937 году всего три процента учителей государственных школ не состояли в Национал-социалистическом союзе учителей. Открыто выступить против нацистов, и не в какой-нибудь прокуренной деревенской Kneipe[199], а в письме местному начальству, причем в самых резких выражениях, было равноценно карьерному самоубийству или даже чему-то похуже.

Карл не стал тратить время на любезности. Письмо руководству Национал-социалистического союза учителей он написал резким, боевым тоном человека, решившего выяснить отношения с соседом на улице. «Сегодня директор Мюллер получил по телефону приказ о переводе на другую работу. Четыре дня назад Мюллеру сообщили, что у него будет время до Пасхи… Такой внезапный перевод без каких-либо очевидных причин произвел удручающий эффект. Он подрывает всякую веру в справедливость и здравый смысл. Если учителя станут объектом безнаказанной травли, если их превратят в игрушку для коллег с манией величия и некомпетентных партийцев, то лучше министерству выпустить из психбольниц умалишенных, чтобы народ учили они. Нельзя допускать, чтобы членство в партии становилось поблажкой для негодяев… Мюльхайзен и местный партийный руководитель – лжецы… Наказывать Мюллера несправедливо. Последнее решение в отношении него – чудовищно»[200].

Спустя годы Мюллер назовет это письмо бесстрашным поступком. На самого Карла Мюльхайзен настрочил два доноса за какие-то мелкие прегрешения по партийной линии. Встав на защиту Мюллера, Карл лишь навлек на себя дополнительные подозрения. И все же, каким бы опасным для автора оно ни было, письмо написал не разоблачитель и не участник сопротивления. Это было дело рук бывшего преданного сторонника, разочарованного сподвижника, человека, который не хотел мириться с тем, что правящая партия – та, в которую он когда-то вступил, – оказалась полна безумцев.

Что же его заставило написать то письмо? Перевод Мюллера на другую работу по меркам той эпохи – сущий пустяк, но он оказался слишком болезненным для Карла: мишенью стал коллега-учитель. К тому времени уже, видимо, поползли зловещие слухи о других нацистских «проектах», и некоторые из них касались учеников Карла. Среди писем, хранящихся в архиве, несколько были помещены в папку с пометкой Medizinalwesen – «Медицинские вопросы». Среди них лежали несколько приказов министра внутренних дел, озаглавленные «Опека и стерилизация». Первый из них был датирован 8 июня 1934 года – прошел год с тех пор, как правительство Германии приняло Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями.

Начинался текст так: «Нам стало известно, что некоторые сотрудники районных органов социального обеспечения считают, что люди, особенно женщины, ранее помещенные в специальные учреждения вследствие имбецильности или иных умственных недостатков, больше не нуждаются в такой опеке после стерилизации»[201]. И далее: «Следует подчеркнуть, что, хотя стерилизация избавляет от необходимости затрачивать средства на заботу о потомстве умственно неполноценных лиц, бесплодие не влияет ни на психическое, ни на физическое состояние пациентов». Авторы других документов указывали на тот факт, что врачи и акушерки не сообщают об абортах, вызванных проведением этой процедуры после тридцать второй недели беременности. Несмотря на строгий приказ, предписывающий соблюдать конфиденциальность, начали распространяться слухи о стерилизационной кампании, в результате чего «лиц с генетическими заболеваниями подвергают издевательствам, а проведение процедуры значительно усложнилось».

Принудительную стерилизацию придумали не нацисты. В Соединенных Штатах начиная с 1900‐х годов евгенику продвигали Чарльз Давенпорт и Джон Харви Келлог – изобретатель кукурузных хлопьев. Они ставили перед собой цель защитить население от нежелательных качеств и свойств, по крайней мере в соответствии со своими расистскими представлениями. Темнокожие, евреи, иммигранты и представители коренных народов, равно как и бедняки, преступники и инвалиды считались генетически неполноценными. Их гены следовало держать подальше от белого, нордического и англосаксонского генофонда, а в случае смешения – вычистить. К 1937 году принудительную стерилизацию узаконили тридцать два штата США. Давенпорт создал при Институте Карнеги лабораторию, в которой хранились картотеки примерно на миллион граждан, и выступал за строгие законы в отношении иммиграции и стерилизации «непригодных». Первые евгенические «исследования», начавшиеся в Германии в 1920‐е годы, финансировал Фонд Рокфеллера. Среди тех, кого поддерживал Рокфеллер, был Йозеф Менгеле, впоследствии за свои медицинские эксперименты над узниками Освенцима получивший прозвище Ангел Смерти.

Нацисты в итоге стерилизовали почти четыреста тысяч человек. А потом пошли еще дальше. Когда я был в Кирхен-Хаузене – разбирался в деле Ханса Мюллера, – я спросил у местного историка по имени Фридберт Трендле о письмах про стерилизацию, которые я нашел в Аульфингене. Высокий и худой, с тщательно выбритой головой и насупленными бровями, Трендле посмотрел на меня ровным, неподвижным взглядом и откинулся в кресле, глубоко затянувшись сигаретой. «Здесь творились жуткие вещи», – сказал он.

Он пригласил меня в свой кабинет и зашел на сайт военных документов под названием Fold3. Несколькими годами ранее, по его словам, он полтора месяца просидел в вашингтонском Национальном архиве – пытался отыскать такие истории. Он нашел кое-какие документы, которые американские военные захватили в 1945 году и позднее представили в качестве доказательств немецких преступлений против человечности. Они были напечатаны на бланке земельного министра внутренних дел в Карлсруэ, оформленном замысловатым готическим шрифтом. На документах стоял штамп Geheim, то есть «Секретно», иногда с восклицательным знаком:

24 февраля 1940 г.[202]

Лечебница и медицинский стационар в Вислохе.

Кому: Г-ну Мёкелю

Тема: Перевод пациентов в соответствии с принимаемыми специальными административными мерами

На основании моего постановления от 28 ноября 1939 года № 87386 приказываю перевести из вашего учреждения пациентов согласно прилагаемому списку. За больными должны приехать от моего имени представители компании по перевозке пациентов, которые свяжутся с вами… В отношении буйных необходимо принять предварительные меры с учетом предстоящей поездки длительностью несколько часов. По возможности больных следует перевозить в их собственном белье и одежде. Личное имущество разрешается провезти в качестве ручной клади весом не более 10 кг в аккуратной упаковке. Остальное следует оставить в учреждении… Медицинские карты и личные дела с данными о ближайших родственниках следует передать ответственному за транспортировку.

Лечебница в Вислохе отличалась от других. Расположенная к югу Гейдельберга и в двух часах езды к северу от Аульфингена, она входила в состав сети учреждений, где с 1939 по 1945 год погибли почти триста тысяч немцев с физическими недостатками или психическими отклонениями. Некоторым вводили фенобарбитал или морфин-скополамин, других помещали в специально сконструированные газовые камеры или просто морили голодом. Через две недели семьи жертв получали поддельное свидетельство о смерти и письмо с соболезнованиями: «С прискорбием сообщаем, что […], поступивший(-ая) в наше учреждение в соответствии с приказом министерства во исполнение поручения рейхскомиссара обороны, скоропостижно скончался(-ась) вследствие […]. С учетом его (ее) тяжелой неизлечимой болезни, смерть стала для него (нее) облегчением».

Пациентов, перечисленных в изъятых документах, свозили в Вислох со всего региона, в том числе из Гайзингена, расположенного в двух с половиной километрах к западу от Кирхен-Хаузена. Самому юному было пятнадцать, самому пожилому – восемьдесят один год. Некоторые из указанных в документах «расстройств» были психическими (слабоумие, деменция, шизофрения, эксгибиционизм), некоторые – физическими (эпилепсия, энцефалит, слепота, прогрессивный паралич); некоторые – поведенческими (воровство, мошенничество, алкоголизм, содомия, гомосексуальность, педофилия и другие половые преступления). Один из пациентов «убил жену и детей, находясь в состоянии помраченного сознания», хотя был, как сказано в бумагах, «первоклассным седельным мастером». Пока этих пациентов сажали на грузовики в Гайзингене и других деревнях, в Вислохе было создано специальное детское отделение под руководством доктора Йозефа Артура Шрека. Родителей заверяли, что ребенок получит максимальный уход, либо сообщали, что он неизлечим и будет подвергнут эвтаназии для его же блага[203]. К концу войны в подобных учреждениях погибли около пяти тысяч детей[204].

Двоюродная бабушка Трендле работала в одной из таких лечебниц в получасе езды к югу от Кирхен-Хаузена. «Она рассказывала нам, что однажды, в 1938 году, в деревню заехал какой-то темный автобус, и детей вывели к нему, – рассказал Трендле. – Садясь в автобус, дети брали сотрудников за руку и не хотели отпускать». Потом их повезли куда-то в северном направлении, в Вюртемберг, где убили в газовых камерах или с помощью инъекций. То же сделали с психически больными. «Здесь в Кирхен-Хаузене мы про это знали, – продолжал Трендле. – Метрах в ста от этого дома жила молодая женщина, фройляйн Хамбургер; она любила целыми днями смотреть на птиц. Она исчезла в одну ночь». Трендле покачал головой. «Мама моя не хотела в это верить. Она говорила: „So etwas könnte im Land der Dichter und Denker niemals passieren“: „Не могло такое произойти в стране поэтов и мыслителей“».

Когда солнце скрылось за холмами, я поехал сквозь сгущающиеся сумерки обратно в Аульфинген. Пфаррбукфест в тот вечер должен был достигнуть кульминации. Единственный в деревне ресторан Gasthaus Adler два дня готовил десятки говяжьих языков в соусе из мадеры и грибов. В палатке над сценой повесили огромный экран. Германия играла с Мексикой первый матч Кубка мира, и в толпе были стар и млад в игровых футболках своих кумиров, так что сложно было сходу определить, кто молодой, кто старый. Вечер окажется полон разочарований. Проектор постоянно зависал на самом интересном месте – нападающие застывали в полете, – а соперник играл обескураживающе умело. «Sie sind eifrig, diese Mexikaner», – пробормотала пожилая женщина рядом со мной: «Очень они стараются, эти мексиканцы». Когда на тридцать пятой минуте Лосано вырвался вперед и забил гол, немецкий комментатор попытался завести болельщиков, но игроки выглядели вяло, как сомнамбулы. «Когда Германия уже проснется?» – воскликнул он.

Кажется, чем меньше поводов для радости, тем более патриотичными становятся люди. Я смотрел на собравшихся, в моих ушах все звучали рассказы Трендле, а флаги и народные костюмы казались мне уже не такими безобидными, как раньше. Германия, встретившая меня в мой первый приезд в Берлин в 2014 году, за прошедшие годы утратила часть своего лоска. По всей Европе, так же как и в Соединенных Штатах, набирали силу группы ультраправых и шовинистов. Антииммигрантская партия «Альтернатива для Германии» в 2017 году набрала 13 процентов голосов избирателей на федеральных выборах, что почти втрое больше, чем на предыдущих[205].

Ультраправые здесь выглядели слабее, чем во многих других странах Европы, зато ощущения от происходящего были более зловещими. Гневное обличение «исламизации» Германии, обещания запретить мечети, паранджу и трансляцию мусульманских призывов к молитве – риторика звучала пугающе похожей на гитлеровскую. Некоторые политики даже попытались реабилитировать слово völkisch[206], с помощью которого нацисты прославляли германскую расу – слово, дискредитированное в Германии нацистской пропагандой. Современная Германия – страна, принявшая всего за два года миллион беженцев, страна, чья степенная, невозмутимая канцлерин сказала: «Мы справимся», а затем, когда иммигранты прибыли, едва не потеряла контроль над правящей коалицией – так и не смогла по-настоящему избавиться от своего прошлого.

Милтон Майер считал, что большинство немцев к началу 1940‐х годов знали, что совершаются ужасные преступления. Но лишь немногие обладали тем, что он называл обязывающим знанием – информацией настолько неопровержимой, что она не оставляла им иного выбора, кроме как действовать. «Те, кто был против нацистов, не меньше самих нацистов пропускал слухи мимо ушей, если не отвергая, то уж точно не принимая информацию, – писал он[207]. – Либо это была вражеская пропаганда, либо она так звучала, а в условиях, когда страна борется за выживание, а братья и сыновья гибнут на войне, кто захочет слушать, а тем более повторять то, что даже звучит как вражеская пропаганда? Кто захочет расследовать сообщения? Кто захочет «неприятностей на свою голову»?.. Nichts dagegen zu machen». Ничего с этим сделать было нельзя.

Майер сравнил такое отношение с поведением американцев, закрывавших глаза на линчевания темнокожих в южных штатах в ту же эпоху[208] или наблюдавших за тем, как во время Второй мировой войны[209] более ста тысяч американцев японского происхождения интернировали и заключили в лагеря – в Калифорнии и других местах. Однако мне лично не нужно было заглядывать так далеко в прошлое в поисках тревожных параллелей. В Оклахоме, где я вырос, местная политика бывала такой же реакционной, как в Германии. Штат этот всегда был настроен консервативно, но консерватизм здесь имел более сдержанный и прямолинейный вид – как Техас, только без бахвальства. Теперь Оклахому раздирают теории заговоров, религиозный фундаментализм, махинации на выборах[210] и антииммигрантские законы.

«Здесь люди постепенно привыкли к тому, что ими управляют с помощью тактики удивления, – сказал Милтону Майеру в Марбурге один немецкий филолог[211]. – Каждый новый закон, каждое новое событие оказывается хуже предыдущего, но только немного хуже. Вы ждете одной большой беды и думаете, что другие, когда она придет, присоединятся к вам, чтобы как-то сопротивляться. Но беда настолько большая, чтобы объединить десятки или сотни тысяч людей, так и не приходит».

11

Захватчик

Самые ранние воспоминания моей матери о войне – да и вообще о чем бы то ни было – это воспоминания о потерянном рае. Весной 1938‐го, когда ее родители переехали из Аульфингена в Вайль-ам-Райн, ей вот-вот должно было исполниться три года, и она только входила в сознательный возраст. Она различала липы, но не видела темный лес вокруг них. В Вайле, городке на берегу Рейна, тогда жили девять тысяч человек. Бывший римский форпост, он находился на крайней юго-западной оконечности Германии, зажатый между швейцарской и французской границами и предгорьями Шварцвальда. Карл и Эмма пока не могли позволить себе купить дом – мало кто из учителей вообще мог себе это позволить, – но они нашли почти такое же добротное жилье, как в Аульфингене: несколько комнат в старом доме. Он был построен в четырнадцатом веке, а в 1571 году его переделали под свои нужды монахи-бенедиктинцы из аббатства Святого Власия. При доме был фруктовый сад с вишневыми, сливовыми, яблоневыми и грушевыми деревьями и залитый солнцем двор, окруженный высокой каменной стеной, – одним словом, отдельный мир, спрятанный от чужих глаз. Дом назывался Блезерхоф[212].

«По-моему, это самое красивое место на земле», – сказала мне мама, когда мы как-то июльским днем входили в его ворота. Я попросил ее поехать со мной в Германию тем летом и показать места, где они с дедом жили во время войны. То, что начиналось как небольшое погружение в историю нашей семьи, превратилось для нее в нечто более серьезное: она очень хотела освежить, восстановить воспоминания о прошлом – удержать их в том виде, в котором знала. Ее очень тянуло в Германию, но у нее едва хватило сил на поездку. Мне пришлось катать ее в инвалидном кресле по аэропортам Чикаго и Цюриха, и пересадки с поезда на поезд в Германии давались нелегко. Я брал в охапку весь наш багаж, вешал через плечо переноску для собаки (мой ши-тцу Альфонсо был, к счастью, «портативным») и ковылял вниз по лестнице на платформу. Потом, оставив там багаж и собаку, бегом поднимался обратно, брал маму под руку, и мы медленно спускались по лестнице; тут уже к платформе подъезжал поезд, и к нему, толкаясь, устремлялись пассажиры. Потом я задумался, почему так спешил. Мы же просто могли сесть на следующий поезд. Но тогда все казалось очень срочным.

После этой суеты Блезерхоф выглядел оазисом тишины. Мама не была там больше двадцати лет, но ей показалось, что за это время там ничего не изменилось. Над серединой двора нависал каштан. С одной стороны стоял покосившийся каретный сарай, с другой – ветхий трехэтажный дом. Кто-то выставил вазу с лимонами в открытое окно, над цветочным ящиком с цветами лаванды и шафрана, аромат которых разносился по всему двору. Через некоторое время из дома вышел пожилой мужчина. Высокий и сутулый, с копной седых волос и в очках с черной оправой и толстыми стеклами, он двигался медленно, неуверенно переваливаясь с ноги на ногу. Мама направила на него свои ходунки, как моряк, взявший курс на далекий атолл, и зашагала вперед, глядя под ноги, ступающие по булыжникам. Когда они, наконец, дошли друг до друга – спустя, казалось, целый час, – она отпустила ходунки и крепко сжала его предплечья. «Grüss Gott[213], Карл-Фридер!» – сказала она, подняв на него улыбающийся взгляд. Он опустил глаза и покачал головой с робкой, растерянной улыбкой. «Jesses Gott! – вымолвил он. – Die Edeltraut gibts auch noch» («Господи ты боже мой! Эдельтраут тоже еще жива»).

Карл-Фридер прожил в Блезерхофе всю жизнь. Его семья получила недвижимость в наследство и жила над Гённерами – этажом выше. Они с мамой были неразлучны, когда им было четыре и пять лет; теперь обоим было за восемьдесят, и жили они на разных континентах. Она ослепла на один глаз и страдала головокружениями; его щеки испещрили лопнувшие капилляры, а глаза за толстыми линзами казались выпученными. По словам Карла-Фридера, они с женой вместе выступали на городских праздниках – она пела, а он играл на аккордеоне. Но в последнее время у него побаливает спина, поэтому он редко выходит из Блезерхофа. Мама кивнула: «А я больше не могу водить машину – уже очень давно». Она огляделась по сторонам, словно пытаясь в последний раз зафиксировать в памяти двор. «Через четыре дня буду уже в Америке».

«Но там же теперь твой дом».

«Ja, scho, aber vergesse tut ma nit»: «Да, конечно, но выросла-то я здесь»[214].

Когда монахи из монастыря Святого Власия построили Блезерхоф, они получили право давать приют тем, кто в нем нуждался: беглые преступники, например, могли укрываться у них полтора месяца и три дня. Семь веков спустя Блезерхоф по-прежнему выглядел потаенным убежищем. В первые месяцы войны, когда вдоль Рейна возводили бетонные бункеры, мама и Карл-Фридер учились кататься на роликах во дворе. Пока французы разбирали понтонные мосты, чтобы предотвратить форсирование реки, мама висла на деревянных ручках винного пресса в каретном сарае и крутилась, пока пресс медленно поворачивался. Когда грузовики и фабрики реквизировали для военных нужд, а вермахт патрулировал швейцарскую границу, они с Карлом-Фридером прыгали с подвешенных к липе качелей и рыли туннели и укрепления в полях за фруктовым садом. Весной и летом 1938‐го виноградники цвели полным цветом вплоть до Фельдберга, и воздух был наполнен ленивым жужжанием отцовских пчел. «Мы чувствовали себя под защитой этих стен», – сказал Карл-Фридер.

Чуть больше чем через год Германия уже вела войну. После ее начала мама нечасто виделась со своим отцом. Воскресными вечерами он мог иногда сыграть какой-нибудь церковный гимн на фисгармонии, стоявшей в гостиной, или они с Эммой – ее мамой – играли вместе на скрипках – «Bist du bei mir», «So nimm denn meine Hände»[215]. Однако чаще всего он просто сидел за рабочим столом в кабинете – проверял школьные тетради или работал с партийными документами. После того как в сентябре 1939‐го Гитлер вторгся в Польшу, Карла вызвали на два месяца в район Боденского озера на военные сборы. Карлу уже исполнилось сорок, у него отсутствовал глаз, а дома сидели четверо по лавкам – Винфрид родился годом раньше, – так что для армии он не сильно подходил. Но смысл происходящего был предельно понятен: его могли мобилизовать в любой момент.

Мама рассказывала о том времени, вспоминая едва-едва предотвращенные катастрофы, как будто предчувствовала, что будет дальше: как они с Карлом-Фридером укрылись в собачьей будке во время бури, как она спряталась под столом в гостиной, спасаясь от Зигмара, и часть гипсового потолка рухнула прямо на стол, когда он хлопнул дверью. Когда фюрер выступал с речами, семья собиралась вокруг большого напольного радиоприемника в гостиной у Карла-Фридера – вместе с соседями, детьми и женщиной, которая держала театр марионеток. В те дни с фронта приходили только хорошие новости, но Эмма понимала, что долго так продолжаться не может. Как-то раз, когда она думала, что дочь уже спит, она набросилась на Карла с упреками; в ее голосе слышались горечь и страх. «Кровь и честь! Тысячелетний рейх!» Разве не эти же напыщенные лозунги они слышали перед Первой мировой? Что дала им партия, членом которой был Карл, после всех ее грандиозных обещаний? Еще одну войну.

Дважды за следующий год Вайль эвакуировали, опасаясь атак французов. В первый раз Карл был на сборах, и о семье позаботились какие-то крестьяне. Они пустили их к себе пожить на четыре месяца и даже нашли на чердаке кроватку для Винфрида. (Главу семьи впоследствии убьет гестапо, когда кто-то подслушает его слова о том, что немцы проиграют войну.) Когда в декабре 1939‐го эвакуация закончилась – французских атак так и не последовало, – беда пришла откуда не ждали. Прямо перед Рождеством поезд с горожанами, возвращавшимися в Вайль, ночью в сильном тумане столкнулся с другим составом. Девяносто девять человек погибли, сорок семь получили тяжелые травмы: первые жертвы войны в городе.

Второй раз эвакуация началась весной следующего года, когда германская армия, обойдя линию Мажино, вторглась во Францию. На этот раз французы все-таки атаковали Вайль, выпустив 26 мая шквал снарядов через Рейн по фабрикам и железнодорожным объектам. Но мама с семьей уже давно бежали в Шварцвальд, и город опустел. К сентябрю немцы одержали победу в битве за Францию. Они захватили Эльзас, и Карл присоединился к захватчикам. Вайль и его окрестности снова стали «самим воплощением мирной жизни», как позже выразился один местный историк[216]. «Der Krieg tobte weitab»: «Война бушевала где-то далеко».

За рекой, в Эльзасе, жил мальчик по имени Жорж Бауман. Когда он узнал о приближении нацистов, ему только исполнилось девять лет. Его семья жила в городке Бартенхайм – в двенадцати километрах от мамы, если по прямой. (Он не был родственником того Жоржа Баумана, которого позже убьют в Бартенхайме: эльзасцы, кажется, из поколения в поколение передают небольшой набор одинаковых сочетаний имен и фамилий, как лакомства из шоколадного пробника.) Если Вайль был небольшим городком, в котором ты чувствовал себя как в деревне, то Бартенхайм – скорее деревней, где, впрочем, уже ощущалась атмосфера пригорода. Немощеную главную улицу сменила сквозная автодорога, а вместо лоскутного одеяла земельных наделов, где со Средних веков выращивали полбу и марену (из ее корня делали красный краситель), теперь колосились ровными рядами овес и рожь. Местные, впрочем, по-прежнему называли себя кубюрами и росбюрами – то есть на эльзасском диалекте немецкого языка «бычниками» и «лошадниками», хотя только примерно половина из них занималась сельским хозяйством постоянно. Остальные работали в местных магазинах, на текстильных фабриках и химических заводах в Сен-Луи и Мюлузе – «городе ста труб».

«Мир сильно изменился», – произнесла жена Жоржа, Мари-Роз, когда я был у них в гостях. Жорж кивнул. «Was damals zu viel war ist jetzt zu wenig»: «Чего раньше было много, теперь осталось мало». Как и многие старожилы Бартенхайма, Жорж и Мари-Роз предпочитали говорить по-немецки. Ему было восемьдесят пять, ей восемьдесят три, хотя выглядели они так, что проживут и до ста пятидесяти. Краснощекий и округлый, как желудь, Жорж покачивался на краешке кресла, пока рассказывал, и хватал меня за руку, когда острил. Мари-Роз – невысокая, крепко сбитая и более разговорчивая – несколько десятков лет держала продуктовый киоск в Мюлузе. Когда я задавал вопрос, она на мгновение бросала на меня пристально-свирепый взгляд, словно возмущаясь моей наглостью. Она хмурила глаза и морщила лоб, пытаясь что-то вспомнить, потом смеялась и рассказывала новую историю.

Теперь, по прошествии времени, их жизнь до войны могла показаться идиллической сказкой из школьного учебника. «Мы всегда были рады тому, что было, – сказала Мари-Роз. – Держали кроликов, кур, свиней, выращивали цветы, росла смородина и мирабель, слива, вишня, выращивали лук-порей, картошку и брюссельскую капусту. А перед домом был ручей, в котором мы мыли овощи. Моя мама говорила: „Посадишь луковую грядку – все, что вырастет, твое“. Так что я начала с малых лет». У семьи Жоржа было две лошади, восемь коров и двадцать гектаров земли. Каждое утро он просыпался от крика дяди, доносившегося со двора, – «Hop! Isch Zeit!» [217]– и потом весь день доил коров и косил сено. Школа в основном оставалась на втором плане, по крайней мере до немецкого вторжения.

Началось оно с ложной тревоги. Когда немцы 1 сентября 1939 года вторглись в Польшу, французы решили, что следующие на очереди они. За неделю они эвакуировали 417 населенных пунктов вдоль немецкой границы в Эльзасе и Лотарингии. Эвакуированным разрешили взять с собой по тридцать кило багажа, в том числе одно одеяло, запас еды на четыре дня, ложку, вилку и нож. Дороги к сборным пунктам были обозначены стрелками, но проще было следовать за толпой – фермерами на тракторах и старыми холостяками на велосипедах, нескладными молодыми людьми на своих двоих, семьями на запряженных лошадьми телегах с детьми, рассаженными среди мешков и коробок. Через дорогу то и дело шныряли овцы, рогатый скот блокировал перекрестки – крестьяне пытались загонять его в общественные сараи. Закончив с этим, они спешили к своим семьям на поездах и автобусах, направлявшихся на юг и на запад – в Верхние Пиренеи, Дордонь, Верхнюю Вьенну, Шаранту и Ланды. Всего эвакуировались более шестисот тысяч жителей Эльзаса и Лотарингии, в том числе только из одного Страсбурга двести пятьдесят тысяч. За несколько дней опустевший город захватили бродячие коты.

Когда семья Жоржа добралась до вокзала, мест в пассажирских поездах уже не было. Пришлось лезть в грязный грузовой вагон и ехать на корточках. «Нам было весело», – сказал Жорж, хотя, конечно, он говорил с позиции девятилетнего ребенка. Через три дня раздвижная дверь вагона открылась, и уставший Жорж с родней спрыгнули из него на свет божий – привезли их в городок Дакс на атлантическом побережье Франции, почти в тысяче километров от дома. На вокзале они оказались среди толпы измученных эвакуированных и наблюдали за тем, как людей разделяют на автобусы и машины и увозят в окрестные деревни. Бауманов и еще четыре семейства отправили в Сиест – деревню на девяносто душ, расположенную в пятнадцати минутах езды от Дакса на юго-запад. Четыре года спустя режиссер Пьер Превер снимет в Сиесте свой криминальный боевик «Прощай, Леонард», в котором сыграют Шарль Трене, Симона Синьоре и местные жители. Но осенью 1939‐го ощущения здесь были как на краю света: Сиест с начала века лишился трети населения. «Там не было ничего», – вспоминал Бауман.

Большинство эвакуированных дома говорили по-немецки, пожилые французского вообще не знали. Из-за этого возникали неловкие ситуации, граничащие с недоверием: что это еще за немцы, сбежавшие от других немцев? «Французские дети говорили: „Слышал этих бошей? Надо накостылять им“», – рассказал Бауман. Однако деревенские относились к ним в целом по-доброму. В первый же день эвакуированных пригласил на обед член муниципального совета, затем на ужин – уже сам мэр. Каждому семейству выделили принимающую семью и свободный дом – в городе их было очень много, – а детей записали в католическую школу. Все как-то устроились и принялись ждать начала войны.

Дома – в опустевших деревнях и заброшенных полях Эльзаса – шли последние приготовления. Французские Вторая и Третья армии окопались вдоль Рейна. Деревни обнесли колючей проволокой, окружили противотанковыми рвами и пулеметными гнездами, дороги перекрыли перевернутыми автомобилями. В Бартенхайме и других городках вдоль основного шоссе под перекрестками и центральными площадями заложили взрывные устройства – ловушки для встречи врага.

Но дальше… ничего. На восемь месяцев Эльзас замер в зловещем ожидании, как ваза, зависшая в воздухе перед тем, как рухнуть на пол. Французские солдаты расслаблялись в кафе или загорали у своих бункеров, потягивая эспрессо и красное вино из бидонов. По вечерам они до хрипоты горланили песни в барах, а потом слали домой романтические открытки, на которых красовались жизнерадостные офицеры в позах кинозвезд. «J’attendrai / le jour et la nuit, j’attendrai toujours / ton retour», – обещала радиоведущая: «Буду ждать и день, и ночь, когда ты вернешься домой». Та же песня, переведенная на другие языки, станет потом хитом в Чехословакии, Дании, Германии, Литве, Норвегии, Польше и Швеции.

Une drôle de guerre, как говорили французы: странная война. Доходило до того, что некоторые британские офицеры от нечего делать выписывали себе во Францию гончих псов, чтобы поохотиться. «Ничто не могло заставить людей поверить, что они находятся на линии фронта, – писал позже житель деревни Розенау[218], расположенной к востоку от Бартенхайма. Днем часто можно было услышать из-за реки, с холма в Иштайне, как немчура с оглушительным грохотом бьет в свои миски и орет: „Обед! Обед!“»

Причина патовой ситуации казалась понятной. Чтобы взять Эльзас, немцам нужно было сначала преодолеть одну из самых мощных оборонительных систем в истории человечества – линию Мажино. Построенная французами в 1930‐х годах, она обошлась им более чем в три миллиарда франков и представляла собой череду опорных пунктов, бункеров и орудийных позиций, протянувшуюся почти на пятьсот километров вдоль немецкой границы. Сооружения соединяли друг с другом телефонные линии, высоковольтные провода и подземные железные дороги. Самые крупные опорные пункты напоминали подземные города с многоуровневыми казармами, лазаретами, мастерскими, парикмахерскими, кухнями, столовыми и сложными системами туннелей и лифтов. Еще имелись наблюдательные вышки, перископы и тяжелые орудия с выдвижными башнями, а также отопление, вентиляция, водопровод. Толщина стен кое-где превышала три метра, они способны были выдержать любую танковую или воздушную атаку. В общей сложности на линию Мажино угрохали почти полтора миллиона кубометров бетона и более ста тридцати пяти тысяч тонн стали. Получился, по словам генерала Джорджа Паттона, монумент человеческой глупости[219].

Немцы, когда перешли в наступление, линию Мажино просто обошли.

Первый солдат Рейха оказался в Мюлузе в семь утра 18 июня 1940 года. Его разведывательный батальон въехал туда на велосипедах[220]. Они выдвинулись из близлежащего городка Энсисхайм[221] на рассвете и, судя по всему, в спешке – некоторым достались женские велосипеды, реквизированные у местных жителей. Доехав до мэрии Мюлуза, они выстроились в ряд перед главной лестницей. Один солдат занял позицию в приемной, другой стал рядом с лестницей; за мэром послали гонца. «Я не хочу уезжать из Мюлуза, – запротестовал мэр. – Я слишком старый. Я всегда выполнял свой долг. На остальное мне наплевать».

Оккупанты светились от счастья; еще бы – ведь сейчас они вершили историю, и неважно, на чем им пришлось приехать в Мюлуз. Они прорвались через Бельгию, преодолели французскую оборону в Арденнах, которую генерал Петен объявил неприступной, затем двинулись на запад к Парижу и на юг в Эльзас. Когда передовые немецкие части подошли к Страсбургу, другие успели переправиться через Рейн на надувных лодках, легко справившись с немногочисленными французскими войсками, стоявшими вдоль линии Мажино. В Мюлузе, после того как велосипедный батальон взял под контроль мэрию и установил на ее крыше флаг со свастикой, из здания вышли два французских чиновника и раздали оккупантам сигары и шоколадки. Несколько прохожих, собравшихся на тротуаре, разразились аплодисментами. Другие плакали или что-то бормотали себе под нос, но их уже никто не слышал. Улицы сотрясались от шипованных ботинок немецкой пехоты, плотными рядами занимавшей город и без устали, во всю мощь своих легких, распевавшей «Песню об Англии»[222]:

Дай мне свою белую руку,

Прощай, мое сокровище, прощай, мое сокровище,

прощай, прощай,

Мы идем, мы идем, мы идем,

В Англию мы идем.

Если придет весть, что я погиб,

Уснул в пучине моря,

Не плачь обо мне, но знай:

Я пролил свою кровь за Отчизну[223].

Через десять лет, когда война уже кончилась, но память о ней оставалась тяжелой и яркой, французское правительство разослало анкету в десятки больших и малых городов по всей стране. Анкета носила название «Исследование истории оккупации и освобождения Франции в департаменте Верхний Рейн» и охватывала всё – от детских садов и деревенских праздников до лагерей смерти и принудительных абортов. Ответы, напечатанные на машинке и по-французски педантично оформленные, занимали до ста страниц, с приложениями для сосланных, мобилизованных, отданных под трибунал и осужденных. Когда я наткнулся на них, открыв коробку без маркировки в Архиве департамента Верхний Рейн[224], мне показалось, что я распахнул дверь в переполненный зрительный зал: тысячи голосов говорили одновременно, и у каждого была своя история.

В Пфаштате[225] – пригороде Мюлуза – в восемь утра перед зданием мэрии начали выстраиваться грузовики. «К четырем часам операция была завершена», – вспоминал позже местный резервист Эжен Дессу[226]. «Вооруженные полицейские по заранее составленным спискам провели обыски дома у неблагонадежных, после чего доставили их в мэрию, где собрали в коридоре. Квартиры, мебель и все имущество у них конфисковали. Несколько коллаборантов воспользовались ситуацией и вселились в жилища выселенных соседей. (После Освобождения они съезжали оттуда с большой неохотой.) Всего арестовали двадцать семь семей – около семидесяти человек. Шестидесяти процентам из них предложили остаться в Эльзасе, но при условии, что они подпишут декларацию о лояльности, а женщины подадут на развод. Все отказались. Это был один из самых ярких примеров сопротивления во время войны».

В городке Люттербах[227], расположенном в полутора километрах к западу, жители выстроились вдоль дороги, чтобы раздать французским пленным хлеб, воду и консервы, когда их уводили: «Почти все плакали, глядя на состояние пленников. Конвоировали их эсэсовцы, которые вели себя как настоящие изверги. Выбивали у пленных ведра с водой, когда те пытались попить, били плетьми. Местные стояли рядом в беспомощной ярости, не в силах что-то сделать. Среди узников часто оказывались родственники, но мы не имели права с ними разговаривать. С солдатами из французских колоний – Алжира, Марокко, Туниса – обращались еще более жестоко. Немцы вообще не давали им ни есть, ни пить»[228]. В Розенау – в пяти километрах к востоку от Бартенхайма – французские войска, отступая, оставили горы оружия и боеприпасов. Трое французских солдат скрывались от немцев до 19 июня в Гальфенге – это пятьдесят километров к западу от Бартенхайма. Потом они переоделись в гражданское и бежали к швейцарской границе.

В Пфаштате кто-то слышал, как один немецкий пехотинец обронил такую фразу: «Мы не плохие люди, мы просто солдаты. Но берегитесь тех, кто придет вслед за нами»[229]. Он и его товарищи собирались вернуться домой к Рождеству, когда Лондон уже будет в надежных немецких руках. Утром того дня, когда немцы оккупировали Мюлуз, мимо здания отделения Банка Франции маршировала пехота. На фасаде кто-то из солдат уже успел вывесить транспарант на немецком: «Вы так и не научились нас любить, теперь придется научиться нас бояться»[230].

В сентябре того года, когда Бауманы наконец вернулись домой в Эльзас, встреча их ждала сюрреалистическая. На вокзале в Мюлузе играл духовой оркестр, пел детский хор, на улицах ликовали толпы народа, а нацистские сановники произносили речи. Площади украшали черно-красные гирлянды, возвращавшихся из эвакуации торжественно сопровождали домой. «Всем молодым людям выдали по флагу со свастикой и велели ими размахивать, – рассказывал мне Жорж Бауман. – Делать было нечего: отказаться от такого предложения было сложно».

Гауляйтер Роберт Вагнер – губернатор Эльзаса во время войны – слыл одним из самых фанатичных сторонников Гитлера[231]. Его называли der Schlächter vom Elsaß – эльзасский мясник. Невысокий, гладко выбритый, с резкими чертами лица и охотничьим чутьем, Вагнер был мастером пропаганды, орденоносцем-ветераном, прошедшим Верден и Сомму. (Его первоначальная фамилия Бакфиш была созвучна жаргонному обозначению девочки-подростка, поэтому в армии он взял себе девичью фамилию матери.) «Если ко мне придет эльзасец и скажет: „Я не немец, я француз“, я отвечу ему только так: „Ты не француз, ты предатель Германии“, – провозглашал Вагнер[232]. – Ты предатель своего имени, своего языка, своей национальности, своей крови, одним словом – ты предатель самой своей природы и судьбы. Поэтому ты должен понимать, что мы быстро избавимся от тебя, как в наши дни избавляются от предателей во всем мире».

Франция подписала соглашение о перемирии 22 июня 1940 года. Территории на севере и на западе страны оказались под немецкой оккупацией, марионеточный режим Виши взял под контроль «Свободную зону» на юго-востоке. В Эльзасе все было иначе: де-факто регион вошел в состав Великогерманского Рейха[233] и был объединен с землей Баден, лежавшей по ту сторону Рейна. За месяц, прошедший после объявления перемирия, Вагнер уволил всех французских государственных служащих и заменил их немцами. Французским солдатам – выходцам из Эльзаса разрешили вернуться домой при условии, что они подпишут свидетельство, подтверждающее немецко-эльзасское происхождение[234]. Эльзасцев, лояльных Франции или имевших почетные звания – в общей сложности примерно пятьдесят тысяч человек, – попросту депортировали. Остальных, в том числе семью Жоржа Баумана, заставили вернуться к местам проживания.

Для Бауманов Бартенхайм стал оккупированной территорией. Для нацистов он всегда был немецким. Вырванный Версальским договором из лона Рейха, Эльзас наконец-то вернулся к своим законным владельцам. И все же по ощущениям здесь была другая страна. Когда Бауманы возвращались поездом из Сиеста, сначала за окном просто сменяли друг друга вокзалы и станции, но, въехав в Эльзас, они сразу заметили, что поменялся язык вывесок и что объявления теперь звучали не по-французски, а по-немецки. Однако это был не тот бытовой эльзасский диалект немецкого, на котором они общались за обеденным столом, а строгий хохдойч политиков и начальников, то есть язык власти. В Бартенхайме их ждала еще более тяжелая картина. После эвакуации гражданских французы укрепили городок и сделали из него опорный пункт обороны, но теперь пулеметные гнезда и противотанковые орудия оказались в руках немцев. Окружающие поля, не паханные почти год, заросли крапивой и сорняками; урожай давно пропал. Динамит, заложенный под главной площадью, местные успели подорвать. Едва ли взрыв задержал немцев, зато оставил зияющую воронку, окруженную разрушенными домами. Жителям ничего не оставалось, кроме как переселиться в бараки, сколоченные прямо среди руин. В городке Ранспак-лё-Ба – в шести с половиной километрах к югу – дома были разграблены, шкафы выпотрошены, мебель переставлена, украдена или разобрана на дрова[235]. В Мюлузе первые объявления на немецком уже красовались на окнах, зазывая новую клиентуру: WOHNUNG ZU VERMIETEN – «Сдается квартира». «C'était le commencement d'une misère», – позже напишет житель соседней деревни Магстат-лё-Ба. «Так начались наши несчастья»[236].

Когда я был ребенком, мы с семьей прожили год в Карлсруэ, на противоположном от Эльзаса берегу Рейна. Иногда по вечерам мама стояла у открытого окна нашей квартиры на втором этаже и слушала звон колоколов Страсбургского собора, который находился от нас в восьмидесяти километрах. Она рассказывала мне, что это великолепное здание со стенами из песчаника и островерхим шпилем филигранной работы когда-то считалось самым высоким строением в мире. Сам Страсбург, испещренный каналами с перекинутыми через них пешеходными мостами, был почти так же прекрасен, как и его главный собор. Раз в день, в полпервого, когда солнце было в зените, в соборе со скрипом приходили в движение большие астрономические часы. Механический петух кукарекал, после чего процессия из деревянных апостолов проходила перед благословляющим их Христом. Ярусом ниже перед фигурой смерти, непрерывно звонящей в колокол, «проезжали» фигуры ребенка, подростка, воина и старика с клюкой – аллегория, изображавшая неумолимый ход жизни и политической истории города.

Мама говорила, что Страсбург похож на дитя разведенных родителей. Столетиями французы и немцы поочередно одаривали город, когда он находился под их властью, – музеями, храмами, библиотеками, величественными площадями – и старались сохранить его памятники от страшных бомбардировок, когда воевали друг с другом. Каждая страна хотела показать, что именно она больше любит и балует ребенка. С каждой новой оккупацией вожди обеих стран все тверже верили, что Страсбург должен принадлежать только им и что для эльзасцев вполне естественно менять имена, учить новый язык и отдавать честь новому флагу, ибо они всегда будут считать себя жителями только одной страны – той, которой сегодня здесь принадлежит власть.

«Война поставила нас в странное положение, – писал в 1914 году в своем дневнике Филипп Юссер, школьный учитель из Кольмара[237]. – Она вызывает у эльзасца моральные и физические страдания. Он любит Германию и не может ненавидеть Францию. Он чувствует себя ребенком, который обожает обоих родителей и страдает, видя, что они не ладят друг с другом; мало того, они друг с другом дерутся и в итоге решают разойтись. Отец – суровый, властный, авторитарный человек – получает опекунство. Сын воспринимает его как образец для подражания и очень хорошо входит в роль. Он любит и уважает отца, но не может забыть свою красавицу-мать. Отец знает, что она делает все возможное, чтобы вернуть сына. Поэтому он с подозрением и ревностью следит за каждым ее движением и за каждым жестом сына. Когда же ей удается договориться о приезде к сыну и тот встречает ее с нескрываемой радостью, отец жестоко наказывает его».

После Первой мировой войны, когда французы вернули себе Эльзас, их встречали как освободителей. Прусская армия обращалась с эльзасцами как с вражескими агентами, а не как с немцами, казнила подозреваемых в коллаборационизме и сожгла одну деревню целиком после того, как там убили нескольких немецких солдат. (Потом в убийстве обвинили немецких же пьяных военных.) Эльзасцам надоела война, надоели пруссаки, и они с большим облегчением приветствовали тех, кто их прогнал. Французами, правда, они от этого автоматически не стали. Больше сорока лет жители Эльзаса были гражданами Германии, и даже местные франкофилы дома говорили по-немецки. С годами здесь набрало силу движение за независимость, и некоторые эльзасцы надеялись, что новый режим поставит точку в этом вопросе – проведет референдум, и Эльзас станет отдельным государством. Но французы, как и немцы до них, с порога отвергли эту идею. Они настаивали, что Эльзас принадлежит им по праву истории. Они только что вернули регион его жителям.

Правда, не всем. Меньше чем через месяц после освобождения около двух тысяч эльзасцев[238] выслали на противоположный берег Рейна за недостаточную лояльность; среди них были полицейские, чиновники и vieux allemands[239]. Остальным выдали удостоверения личности разного типа, в зависимости от происхождения: «A» для эльзасцев, оба родителя которых родились в Эльзасе; «B» для тех, у кого один из родителей родился в Германии; «C» для тех, у кого родители были из союзных или нейтральных стран, и «D» для тех, у кого оба родителя были немцами[240]. Эльзасцы снова стали гражданами второго сорта, и французы относились к ним с таким же недоверием, как и немцы. Как писал Юссер, «французское иго теперь давит сильнее прусского сапога»[241].

Через двадцать лет все повторится. «И вот я снова немец, – написал он в первый день 1941 года. – Француз с 1862‐го по 1870-й, немец с 1870‐го по 1918-й, француз с 1918‐го по 1940‐й, и вот снова немец. Уверен, я меняю гражданство в последний раз» [242].

Он, конечно, ошибался.

Смена гражданства подразумевала не только замену уличных указателей. Она дотягивалась до самых мелких шестеренок общественного устройства. Нужно было переписать проповеди, перепечатать этикетки, разучить новый гимн. Фермерам пришлось переходить на другие культуры (хмель вместо винограда), ресторанам – перерабатывать меню (сардельки вместо фуа-гра). Свое становилось чужим, то, чему доверяли, – угрозой, эффект возникал жутковатый. Флаги развевались новые, памятники снесли, портреты и бюсты поменяли: Наполеона на Гитлера, Вольтера на Гёте. Даже надгробия новые власти велели выбросить или заново высечь на них надписи на немецком, носить береты запретили. Нацисты называли их Gehirnverdunkelungskappe – «мозгопомрачительными шапками», – тем, кто их носил, выписывали штрафы и тюремные сроки. «У многих эльзасцев нацисты не просто срывали с головы береты: их потом еще и тащили к партийному начальству объясняться», – писал житель городка Люттербах[243]. Некоторые родители в ответ на это надевали на детей головные уборы один другого нелепее: ковбойские шляпы, рогатые шлемы викингов и так далее.

«Для меня кто такие были немцы?» – писал позже в своих воспоминаниях под названием «Томи» автор и иллюстратор детских книг Томи Унгерер[244]. Ему было восемь лет, когда немцы вошли маршем в его родной город. Унгереры жили на территории текстильной фабрики в Логельбахе – промышленном пригороде Кольмара. Как и большинство эльзасцев знатного происхождения, они были франкофилами, но после смерти отца Томи их ждали тяжелые времена, особенно учитывая воспитание мальчика. «Мне полностью промыли мозги в школе и дома, – писал Унгерер. – Меня ослепили патриотизмом, буквально нашпиговали великими подвигами французских героев. И, конечно же, французы все были хорошие, а немцы плохие. Помню, как я боялся за свои руки: слышал в школе, что придут немцы и отрубят руки всем детям. Эти россказни уходили корнями во времена Первой мировой войны, когда в Бельгии некоторые дети стали инвалидами, играя с ручными гранатами».

Страх перед немцами Унгерер отчасти перенял от другого великого иллюстратора из Эльзаса – Жан-Жака Вальца, более известного как Анси. Вальц родился в 1873 году в семье ярых франкофилов всего через два года после того, как Эльзас в результате Франко-прусской войны аннексировала Германия. Он сделал своим фирменным профессиональным приемом ностальгию и сентиментальность, хотя всю жизнь с горечью вспоминал о годах учебы в немецкой школе. За это Вальц «отомстил» детской книжкой.

Вышла она в 1912 году, когда Эльзасом еще владела Германия, и называлась «История Эльзаса в рассказах для детей». Прежде всего, у Вальца получилось великолепное произведение искусства. Художник вложил весь свой талант в изысканные пастельных тонов картинки из деревенской жизни – «уютные» и тщательно проработанные, как вышитые подушки. В книге читатель совершает хронологическое путешествие по Эльзасу – от первых обитателей пещер до прусской оккупации – и в итоге этого путешествия понимает, что благородному французскому региону постоянно вредили варвары с того берега Рейна.

«Если бы вы пообщались с эльзасскими крестьянами, – начинает автор, – вы бы заметили, что все они – каждый из них – испытывают в глубине души инстинктивную, глубокую неприязнь к жителям Бадена и всем остальным, кто приходит с другого берега Рейна[245]. Эта неприязнь настолько глубока, что даже зверства последней войны не могут ее объяснить. Чтобы понять это чувство, нужно знать, что оно передавалось от отца к сыну, из поколения в поколение еще с долетописной эпохи».

Читать Вальца – все равно что слушать, как семейная ссора перерастает в трагедию. Привычные колкости становятся едкими и безжалостными, а пограничный спор превращается в кровавую междоусобицу. О немцах и французах он писал как о разных биологических видах – довел стереотипы эпохи Цезаря до гротеска. (То же часто было верно и в немецких текстах. Как писал Гете в «Фаусте», «французы не компания для немцев, но можно пить французское вино»[246].) В былые времена французы были «высокие, подтянутые и очень смелые», утверждал Вальц. «Их жены были красивы, любили яркую одежду и красивые украшения». Немцы же «были дикарями. Они покрывали себя шкурами животных с воткнутыми в них перьями. Когда они собирались вместе, можно было подумать, что перед вами медведи или стая волков». Все печальное, ужасное и злое, что попадало в Эльзас, если верить Вальцу, «всегда приходило из-за Рейна».

Когда вторжение наконец произошло, немецкие солдаты оказались для юного Томи Унгерера едва ли не разочарованием. Перво-наперво они загнали на фабричный двор запряженную лошадью полевую кухню и устроили обед. Один солдат предложил Томи попробовать суп. «Не было никаких орд гуннов, которые я себе так ярко представлял, – писал Унгерер[247]. – Мало того, они казались приятными, даже сердечными». Но даже для такого мальчишки, как он, ослепленного блеском орудий и красотой униформ, оккупация быстро явила себя во всей своей мрачной реальности. Вскоре после подписания соглашения о прекращении огня, в витринах магазинов и на фонарных столбах по всему Эльзасу появились плакаты. Изображена на них была метла, сметающая груду французских книг, кричащего петуха и миниатюрную Эйфелеву башню. «Hinaus mit dem welschen Plunder», гласил лозунг: «Долой галльский мусор»[248].

Германизация Эльзаса пошла mit Stumpf und Stiel, как любил говорить Гитлер: «от корня и до кроны»[249]. Через два месяца после перемирия гауляйтер Вагнер подписал распоряжение «О восстановлении в правах родного языка». Французский в Эльзасе объявлялся вне закона. Скажешь bonjour на улице – получишь штраф, произнесешь что-то более длинное – уедешь на год в лагерь перевоспитания[250]. Даже за немецкие слова, заимствованные из французского – friseur, restaurant[251], – школьников теперь ругали[252]. Новый режим так стремился выкорчевать «галльские излишества» в [местной] культуре, что эльзасцам пришлось даже менять собственные имена. Только в Мюлузе три тысячи человек получили новые свидетельства о рождении. Последние страницы послевоенных отчетов были испещрены бесконечными столбцами французских названий улиц и фамилий и их немецких «двойников»:

[253][254]

Унгерер потом вспоминал: «Заработали все шестеренки хорошо отлаженной фашистской машины. За счет германской обстоятельности идеально работающая мясорубка перемалывала жизнь вплоть до последних мелочей»[255]. В Кольмаре, где Унгерер ходил в школу, детям разрешали говорить во время занятий только на литературном немецком, а мэр запретил госслужащим общаться на диалекте. Но Унгерер все равно говорил на эльзасском, хотя бы за то, как в нем творчески подходили к обозначению опьянения (186 слов, по подсчетам одного знакомого). Как и многие поколения эльзасцев до него, Унгерер мастерски овладел техникой переключения языковых кодов: «Немецкий в школе, французский дома, эльзасский с друзьями. Ради выживания в этой гигантской паутине в сфере морали возникли новые принципы: обман, двойные стандарты, хитрости, фальсификации и ложь врагу стали считаться добродетелями».

Опасная была игра, даже для ребенка. Как-то летом, после каникул, проведенных на ферме у друзей семьи в местечке Регисхайм[256], он в знак благодарности отправил им открытку, где с удовольствием упомянул свинью, которую те в шутку назвали «в честь» создателя гестапо. «С нетерпением жду возможности приехать к вам снова, когда зарежете Германа Геринга, – написал он, – и полакомиться ветчиной из фельдмаршала». Только потом он сообразил, что прошел по лезвию ножа. Если бы открытку перехватили немецкие цензоры, его семью и тех друзей депортировали бы.

Евреев к тому моменту в регионе уже не осталось. До войны в Эльзасе и Лотарингии жили примерно двадцать тысяч евреев; предки многих из них сбежали сюда от российских и польских погромов. В отличие от более ассимилированных евреев из Парижа, Страсбурга или Мюлуза, жители небольших эльзасских городков составляли очень сплоченные общины, соблюдавшие традиции и говорившие на идиш с небольшой примесью эльзасского диалекта. Unseri Jüdde называли их другие эльзасцы, то есть «наши евреи». Однако близкое взаимодействие не спасло их от дискриминации. Когда в 1894 году по сфабрикованному обвинению в измене за передачу военных секретов немцам судили офицера французской армии Альфреда Дрейфуса, он вызывал подозрение уже тем, что был евреем из Эльзаса. К 1938 году вандализм, кражи и поджоги на антисемитской почве стали в Эльзасе обычным делом[257].

В сентябре 1939‐го – в начале Второй мировой войны – французы эвакуировали четырнадцать тысяч эльзасских евреев в западные и центральные районы страны. Через девять месяцев, с началом немецкого вторжения, еще пять тысяч евреев сбежали на юг Франции. Примерно тысяче тех, кто остался, дали сутки на сборы. Им разрешили взять с собой еду на пять дней и не более 2000 франков; золото, ювелирные украшения и обручальные кольца велели оставить. Потом их погрузили в автобусы и депортировали вглубь Франции. Некоторые после этого пошли воевать во французское Сопротивление, но большинство через некоторое время снова оказались арестованы – на этот раз режимом Виши. В Холокосте погибли около двух тысяч евреев из Эльзаса и Лотарингии.

Утром 17 июля 1940 года в еврейскую богадельню Пфаштата явились двадцать полицейских. В своих воспоминаниях об оккупации Эжен Дессу писал, что они приказали обитателям учреждения готовиться к эвакуации, которая должна была произойти на следующий день. Куда их эвакуируют, никто не сказал. Полицейские изъяли личные дела пациентов и все деньги из сейфа, оставив десять человек охраны. За несколько мучительных часов ожидания один пенсионер выбросился из окна, другой утопился в ванной. Спустя два дня, в семь утра, к зданию подъехала колонна зеленых грузовиков с нарощенными бортами из досок – скоро они станут печально известны в этом районе. В них погрузили тридцать пять пациентов богадельни. Остальных – тех, кто был слишком слаб или не мог ходить, в том числе человека, выбросившегося из окна, – перевели в городскую больницу, где трое из них умерли. Тридцать пять человек отвезли на грузовиках куда-то во французскую глушь примерно в ста шестидесяти километрах к западу и выкинули на мосту Парси, который немцы называли Еврейским мостом. «So, jetzt seid Ihr in Frankreich und könnte verrecken wenn Ihr wollt!», – сказал им начальник конвоя[258]. «Теперь вы во Франции: можете гнить дальше, если хотите!»[259] По дороге одиннадцать человек умерли. Месяц не успел закончиться, как Эльзас был объявлен «свободным от евреев»[260].

12

Оккупант

Карл нашел однокомнатную квартиру на Гартенштрассе, в восьми минутах ходьбы от школы. Он хотел переехать в Бартенхайм с семьей, чтобы взять мою маму в свою начальную школу, а сыновей отправить в Oberschule[261] в Мюлуз. Но Эмма переезжать в Эльзас не захотела. Она говорила, что люди там больше французы, чем немцы, что бы там ни утверждали Гитлер и гауляйтер Вагнер. Зачем жить среди людей, которые тебя не звали?[262] Поэтому Карл перебрался в Бартенхайм один. До конца войны он будет приезжать домой только на выходные.

Как и почти всё, что теперь было связано с его жизнью во Франции, это решение несло множество рисков для окружавших его людей. Хозяйка пансиона Жозефин Шёпфер[263] – молодая мать, которая недавно развелась с мужем, – нуждалась в деньгах и хотела, чтобы ее дети учили немецкий, поэтому Карл получил от нее квартиру и стол, а взамен платил аренду и раз в неделю занимался с детьми. Карл был щепетилен в отношениях с ней, даже когда она готовила ему по-военному скудно: «Мне можно одно яйцо, два не надо», – говорил он. Но одинокая женщина, пригласившая в свой дом немца, неизбежно давала повод для слухов, которые потом ей еще аукнутся.

Карл потом скажет французским следователям, что его отправили в Бартенхайм принудительно[264] и что никакой политической работы он в Эльзасе не вел[265], а был лишь школьным администратором. Но хотя директор его школы в Вайле подтвердил, что в Эльзас Карл действительно сам не стремился, он не мог не знать, что такая работа сопряжена не только с учительством[266]. Школы играли принципиальную роль для пропагандистской машины нацистов. В отличие от учителей средней школы, преподававших только четверти населения, учителя начальных классов учили всех и в самом восприимчивом возрасте. Карл свободно говорил по-французски, а значит, прекрасно подходил для того, чтобы переучить «этих эльзасцев».

В Бартенхайме власти закрыли католическую школу для девочек, монахинь отправили обратно в монастырь или заняли их канцелярской работой и подработками в приходе. Французскую систему дошкольного образования – école maternelle – заменили немецкими детскими садами под эгидой Национал-социалистической женской организации[267]. В начальные школы набрали новых сотрудников. Директором школы с 1937 года и до прихода Карла был эльзасец Луи Обрехт. Когда началась война, Обрехт ушел во французскую армию, но почти сразу попал в плен. Когда в 1940‐м он вернулся в Бартенхайм, ему пришлось подписать клятву верности Гитлеру, и только после этого ему разрешили вернуться к учительству. И все равно ему на замену прислали Карла. Обрехт, кажется, так ему этого и не простил.

Школа в Бартенхайме выглядела в чем-то довольно солидно – со ступенчатым фронтоном и арочными окнами на главном фасаде, – а в чем-то была совершенно первобытной. «Все классы в хорошем, добротном состоянии», – пришел к выводу Карл в двадцатидвухстраничном отчете, который написал для немецкого начальства в 1943 году[268]. «Мальчиков: 91, девочек: 92; классов: 4, спортивный зал: отсутствует, лаборатория: отсутствует, кабинет искусств: отсутствует, мастерские: отсутствуют, туалеты: отсутствуют. Удобства находятся на дворе за игровой площадкой: имеется пять мест для девочек и два для мальчиков, а также писсуар».

На единственной сохранившейся фотографии его классной комнаты свет проникает в помещение из высоких окон в одной из стен, освещая ряды дубовых парт и скамеек, гладко натертых непоседливыми учениками. Перед ними в центре возвышается учительская трибуна, справа от нее стоят большие счеты и висят на стене плакаты с прописями Deutsche Normalschrift[269]. Гитлер, чей портрет висит над трибуной рядом с крестом, шрифт Зюттерлина к тому времени уже упразднил. На доске, стоящей в углу на подставке, Карл написал «Bartenheim», а выше – Die Vögelein singen im Wald: «Птички поют в лесу».

«Do isch mi Vater gsi»[270], – сказала мама: «Здесь был мой отец». Мы сидели с ней в кафе Le Gaulois в Бартенхайме – впервые приехали сюда вместе. За окном через улицу стояло старое здание школы – выглядело оно так же, как и в 1943 году, когда мама впервые побывала здесь вместе со своим отцом. На глазах у нее выступили слезы – от этой мысли и от хлынувших вслед за ней воспоминаний: как она через сорок лет встретила на тротуаре за школой Жоржа Чилля и как он рассказал ей, что спас ее отцу жизнь. «Это был один из немногих по-настоящему потрясающих моментов в моей жизни, – сказала она. – Если бы я оказалась там на мгновение позже или если бы твой папа попросил вернуться через три минуты, я бы никогда не узнала про ту историю. Как будто кто-то на небесах рассчитал и организовал всю ситуацию с точностью до секунды».

Она уже почти перестала верить в подобные вещи. Мистические настроения, которыми жила ее семья, – от видений мертвых у бабушки до мрачных предчувствий у отца – после переезда в Америку постепенно сошли на нет. Поначалу она почти не пропускала воскресные службы: вид ссутулившихся фигур семерых членов семьи Бильгер стал со временем неотъемлемой частью интерьера нашей церкви в Оклахоме. Но череда унылых, ворчливых священников и дьяконов, бренчащих на гитаре, – все это веселое лицемерие католицизма семидесятых – окончательно подорвали ее веру в Бога. К моменту знакомства с Жоржем Чиллем она уже десять лет не ходила в церковь, если не брать в расчет Рождество и Пасху. Его слова высекли в ее сознании какую-то новую искру.

Лучше всего она запомнила голос Чилля. По-французски он говорил немного скованно и чопорно, но потом перешел на эльзасский, и ему сразу стало легче изъясняться. Говорил он хрипловато, раскатисто, но мягко. Слова его ошеломили маму. «У меня сердце колотилось, пока мы ехали в Германию», – сказала она, но запомнился ей именно звук его голоса. «Он был wunderschön[271], – добавила она. – Эльзасский диалект иногда звучит немного коряво, а гласные не так уж красивы. Но речь Чилля была просто прекрасна: деревенская, но не грубая. Я могла бы слушать его часами».

Все, что она узнала о своем отце с тех пор, в том числе истории, которые я привез из Эльзаса, и заполненные мною пробелы, не изменили ее отношения к нему. «Ну разве не интересный у тебя дед?» – спрашивала она, когда я вернулся с архивными материалами из Аульфингена и Кольмара. Как будто все сомнения, которые когда-то ее тяготили, она сняла со своих плеч и передала мне. Она устала от всей этой неоднозначности. В последнее время ее могучий ум начал давать сбои – она стала забывать имена, повторяться в своих рассказах – и с некоторым облегчением избегать сложных тем. Она любила своего отца.

Любил ли я деда? Человека, про которого я узнал в Аульфингене, полюбить было непросто. Он был фанатиком, пламенным адептом собственного мировоззрения, который навязывал его другим и не замечал, как оно на них влияет. Про себя я подумал, что не стал бы так поступать, что никогда бы не вступил в нацистскую партию, не внимал бы речам Гитлера и не оставлял надолго свою семью. Впрочем, любой подумал бы про себя то же самое. Чем больше я узнавал о жизни в оккупированной Франции, тем больше видел слабых мест в собственном характере, этических компромиссов, на которые мог бы пойти. Даже в безобидных ситуациях я склонен принимать аргументы обеих сторон, маскировать корысть рациональностью. Хватило бы у меня смелости возражать партийным начальникам в Мюлузе, рисковать своей жизнью ради жителей Бартенхайма? Было в Карле какое-то упрямство, какая-то непоколебимая убежденность, которых не было во мне – а в те времена они бы мне пригодились. Война обнаруживает наши слабости даже в большей степени, чем сильные стороны характера.

Жорж Чилль умер в 1999 году, но его сын по-прежнему живет в Бартенхайме, так же как и двое его внуков – тех самых, кого Жорж катал на повозке в день, когда они столкнулись на тротуаре с мамой. История иногда идет кружным и странным путем, и именно благодаря этому Чилль и мама подружились после той первой встречи в 1983‐м. Они обменивались письмами и рождественскими открытками и раз в несколько лет встречались то на одном берегу Рейна, то на другом. Однажды летом мама даже привезла с собой видеокамеру и записала рассказы Чилля о Карле и немецкой оккупации. Правда, больше никого в Бартенхайме она о своем отце не расспрашивала. Может быть, свидетельств Чилля было ей достаточно. Или ей нужно было, чтобы расспросами занялся кто-то другой.

Поступив в колледж в 1985‐м, я поехал на целый семестр в Страсбург учить французский и немецкий. В ту зиму мама несколько раз просила меня съездить в Бартенхайм. Но мы с моей подружкой Дженнифер тогда впервые стали жить вместе, а через три года поженились. У нас была маленькая квартирка над водопадом в квартале с каналами и фахверковыми домами недалеко от кафедрального собора, и по сравнению с захватывающей историей этих мест прошлое моей семьи казалось одновременно и слишком личным, и невероятно далеким.

Я так и не увиделся с Жоржем Чиллем и не услышал, как он говорит на своем чудесном эльзасском диалекте. Если и можно чем-то компенсировать такое большое упущение, то только тем, что через тридцать лет я познакомился с его сыном и невесткой. Так же, как Жорж когда-то снял перед мамой завесу тайны с истории моего деда, Жан-Жорж и Моника Чилль стали для меня проводниками по Бартенхайму. Они открывали передо мной все закрытые двери и знакомили с самыми необщительными старожилами.

Всякий раз, когда я приезжаю в Бартенхайм, Моника сразу усаживает меня у себя на кухне. Это небольшое, практичное помещение с ярко-желтой плиткой и шкафами из сосны – их своими руками сделали Жан-Жорж и его дядя Поль. (Кажется, все Чилли умеют работать с деревом.) Кругленькая и шустрая, с короткими светлыми волосами и хитрыми серо-зелеными глазами, Моника говорит на быстром, приятном на слух эльзасском, который звучит совершенно по-птичьи возбужденно, когда она взволнована. Пока я рассказываю ей о том, что нашел в архивах или услышал в очередном интересном разговоре, она суетится у стола, задавая вопросы и ловко собирая блюда, чтобы поставить их передо мной. В один из дней на обед был потофё с салатом из сельдерея и запеченным паштетом пате-ан-крут. На другой – киш-лорен с тыквенным супом, вкус которого слегка отдавал каштанами: тыкву, по ее словам, она вырастила в каштановой роще. Если Жан-Жорж возвращался из мастерской, он садился рядом со мной за стол, что-нибудь рассказывал и методично ел ножом и большим пальцем. Моника следила за его тарелкой и внимала рассказу.

Лицом Жан-Жорж вышел весь в отца: впалые щеки и похожие на стальную мочалку волосы, темно-карие глаза, прямой, но великодушный взгляд. Сутулясь, он наклоняется вперед и, то держа жилистые руки на коленях, то жестикулируя ими, продолжает свой неторопливый рассказ на эльзасском. На нем почти всегда надет синий холщовый комбинезон, весь в машинном масле и опилках. Сейчас ему за семьдесят – он родился в последний год войны, – но он по-прежнему почти каждый день обходит деревню: где-то поменяет окно, где-то дверь, кому-то починит шкаф или покроет лаком деревянную лепнину. Кажется, что весь городок стоит благодаря его ремеслу, словно на тысяче крошечных костылей. Он знает всех жителей Бартенхайма, а их дома – даже ближе, чем самих их обитателей. Однако настоящим связующим звеном с прошлым оказалась его жена.

Моника выросла в Ранцвиллере – в восьми километрах к западу отсюда, но историю Бартенхайма знает лучше большинства местных. Она воспринимает ее как запутанную сеть родственных связей и предательств, любовных приключений и сорванных сделок, и вся эта вереница тащится из прошлого в будущее, громыхая, как жестяные банки, привязанные к кошке. «Если о чем-то в городе нужно было знать, она об этом узнавала быстрее нас в мэрии, – сказал мне один местный политик. – Ты думаешь, что услышал какую-то новость первым, потом приходишь на работу и понимаешь, что коллеги всё уже знают от нее». Не успеваю я расправиться с десертом, как Моника возвращается к кухонному столу и, листая телефонный справочник, уже обзванивает всех подряд – учеников, друзей и врагов моего деда.

Так мне стала постепенно открываться история этого маленького, на редкость консервативного городка, надежно скрытая, будто под скорлупой грецкого ореха. В Бартенхайме, как оказалось, полно таких людей, как Жорж Чилль, которые помнят дни войны лучше, чем прошлую неделю. Всем им уже за восемьдесят, они с подозрением относятся к чужакам или не настроены с ними общаться. Но для Моники и ради памяти о бывшем директоре школы, в которую они ходили, сделают исключение.

«Карл Гённер! Da war ein Schulmeister!» – воскликнул Жорж Бауман, когда я спросил его про своего деда. «Это был учитель так учитель!» Я снова сидел у Бауманов в гостиной на зеленом диване, зажатый между Жоржем и его женой Мари-Роз. «Когда в тот первый день он вошел утром в своей форме в класс, мы подумали: „О нет, только не это“, – сказал Жорж. Он наклонился ко мне и погрозил указательным пальцем: – Он был строгий учитель!»

«Но хороший!» – добавила Мари-Роз. «Ja, da war ein guter Schulmeister, – согласился Жорж, кивнув. – Весь городок к нему относился с уважением. Он добивался, чтобы все всё делали так, как он говорил». – «По-другому поступать никто и не смел!»

Когда я только начал свои изыскания, я и не рассчитывал, что мне удастся познакомиться с кем-то из бывших учеников деда. Хотя моя мама и ее братья были еще живы, мысль о том, что другие представители их поколения, еще и чуть постарше, могут помнить моего деда, казалась нереальной. Тем не менее, куда бы меня за эти годы ни заносило во время перемещений из Германии во Францию и обратно, я постоянно сталкивался с его бывшими учениками, будто они меня ждали. Однажды вечером в Аульфингене я общался с группой пожилых женщин, которые называли себя Der Alters Klub – «Стариковским клубом». Они росли вместе там же и помнили моего деда со времен начальной школы. «Когда герр Гённер уехал, все дети рыдали», – рассказала мне Эдельтраут Бургерт. Конечно, это было еще в те времена, когда пастор Билер, чтобы следить за студентами во время мессы, поднимал над головой зеркало или таскал их за ухо по классу. Другие учителя «выписывали» ученикам подзатыльники и оплеухи в полном соответствии с изречением кого-то из древних греков «Кто не бит, тот не воспитан», ну, или ставили хорошие оценки тем, кто носил им свежие яйца. Так что даже немного доброты могло оказаться очень кстати. «Ordnung hat er g’ha, – сказала мне похожая на какую-то птицу восьмидесятидевятилетняя Матильда Амма, когда я спросил ее о Карле. – Aber böse war er nit»: «Он следил за порядком, но злым не был».

Но то было до войны. К 1939 году две трети немецких учителей прошли месячные тренировочные сборы в лагерях, которые проводил Национал-социалистический союз учителей. К 1941‐му в качестве дисциплинарной меры официально одобрили пощечины – правда, при условии, что ученики уже в том возрасте, когда не пострадают зрение и слух. В большинстве классов на стене висела или стояла на мольберте карта Европы. Подходя к ней с деревянной указкой, учитель обводил ее границы и постукивал по цветным участкам, давая краткий отчет о новостях с фронта: потопленные корабли, сбитые самолеты, захваченные территории. После этого ученики передавали друг другу стопку немецких газет – подцензурных, само собой, – и вырезали самое «интересное», складывая вырезки в свои папки[272]. Новости появлялись каждый день, но почему-то совсем не менялись. Армия фюрера все время наступала, стойко перенося неудачи. Победа была неизбежна.

В выходные в некоторых районах проходили полувоенные сборы гитлерюгенда: подростки ползали по мерзлой грязи в клубах слезоточивого газа или учились стрелять из базуки по стогам сена[273]. «Цель образования – создать политического солдата, – заявлял Гитлер[274]. – Единственная разница между ним и солдатом действующей армии состоит в степени специальной подготовки».

Самым чистым воплощением этой философии стали государственные школы-интернаты для нацистской элиты. В школах имени Адольфа Гитлера подростков двенадцати – восемнадцати лет обучали в том числе и славянским языкам, чтобы им было проще помыкать будущими подданными Рейха на «восточных территориях». В школах-интернатах НАПОЛАС[275], которыми руководили эсэсовцы, учеников заставляли работать на фермах и фабриках, чтобы так укрепить связь с «народом», затем подвергали тяжелым физическим испытаниям, например заставляли драться с эльзасскими собаками. Самыми экстремальными были четырехлетние школы-пансионы в так называемых Национал-социалистических «орденских замках»[276]. Туда попадали ультраэлитные выпускники школ имени Адольфа Гитлера. Пансионы эти располагались в глухих, отдаленных местах – в «замках»[277] и казармах с суровыми условиями. В «замке» Фогельзанг в Вестфалии нацисты планировали обустроить самый большой в мире гимнастический зал с оборудованием, убиравшимся в пол, бассейном и девятиметровым трамплином. Этот план, впрочем, им воплотить не удалось. На учениях здесь стреляли боевыми и учились рыть окопы перед наступающими танками. То и дело кто-нибудь из учеников погибал.

К тому времени Карл наверняка уже понимал, что его партией правит безумие, что дикая риторика Гитлера вышла за рамки политического театра и что фюрер каждое слово произносит абсолютно серьезно. Однако это безумие затрагивало жизнь Карла лишь по касательной. Он лишился работы из-за партийных политических игр, но его просто перевели на другую должность. Он видел зверства нацистов, но никогда не участвовал в них. Он слышал мрачные слухи о лагерях и депортациях, но его работа и домашняя жизнь продолжались как прежде.

Все это изменилось, когда он поехал на тот берег Рейна. С момента, когда он пришел во Францию с оружием в руках и чуть не погиб, прошло двадцать лет. Тогда он был рядовым пехотинцем, стрелявшим в тех, кто стрелял по нему. Теперь он служил директором школы и отвечал почти за двести учеников. Каждое утро Карл надевал мундир, поправлял имперского орла на фуражке и шел через площадь в школу, чтобы выдать детям очередную военную сводку. В этом заключалась его работа – лепить из них граждан нового Рейха.

До его приезда в Бартенхайм процесс этот шел уже полным ходом[278]. Начался он с сожжения книг. Детям выдали повозки, и они ходили с ними по домам – собирали французские книги. В некоторых городках библиотеки лишились практически всех книг, как, например, в Люттербахе, где исчезло около полутора тысяч томов; их место должна была занять немецкая литература и пропаганда. В других местах местные отдавали сборщикам только ненужные журналы и газеты, а книги прятали по подвалам и прочим укромным местам. В Бартенхайме книги сжигали прямо перед мэрией. В Пфаштате груду книг свалили на поляне напротив школьного спортзала и подожгли на рассвете в день летнего солнцестояния. Пока они горели, несколько мальчишек из местного гитлерюгенда пустились вокруг костра в хоровод. Заполыхал «языческий костер нового типа», как написал один свидетель[279].

К такому результату привели четыреста лет борьбы за Эльзас, когда каждый новый оккупационный режим оказывался ожесточеннее и самодовольнее предыдущего. Каждый школьный урок сопровождался теперь идеологической накачкой, каждая экскурсия превращалась в политический митинг. Здесь шла война с помощью ластиков и мела, таблиц рассадки учеников и словарей. Нацисты выпустили новые учебники, занялись переписыванием истории и заменили преподавателей на «настоящих патриотов». Некоторые учителя приходили на занятия в форме вермахта, другие – в ледерхозе[280]. Некоторым ученикам приходилось повторять «Хайль Гитлер!» десятки раз на дню, другие бурчали под нос «Drei Liter!»[281], и им за это ничего не было. Смысл от этого не менялся: теперь мы все немцы.

Война была главной темой, она пронизывала все учебные предметы. На уроках математики рассчитывали траектории полета пуль и мощность бомб. На химии заучивали данные о химическом оружии, легочных ядах и веществах, раздражающих горло. На уроках рисования дети рисовали лучи прожекторов и парашютистов в небе. В одном из учебников можно было прочитать, что Леонардо да Винчи был по происхождению немцем и что его исконное имя было Леонард фон Винке. «Каждый день государство тратит шесть марок на одного калеку и четыре с четвертью марки на одного слабоумного, – начиналась одна задачка по математике. – Во сколько всего государству обойдутся калека и слабоумный, если каждый из них проживет сорок пять лет?»[282]

Недоумение школьников Эльзаса можно было понять. Кто на этот раз захватил власть? Они хорошие или плохие? Борьба за сердца и умы детей шла так давно, что уследить за ней было уже сложно. Большинство взрослых людей в Эльзасе родились немецкими гражданами и дома по-прежнему говорили по-немецки. При этом сами себя они называли французами и говорили, что немцы им враги. Учителя утверждали обратное. Они восхваляли германский народ и развешивали по стенам картинки с типами рас: спортивные представители нордической расы соседствовали с изображениями угрюмых семитов. Еще они заставляли учеников мерять друг другу черепа и так якобы определять происхождение. Что все это значило? «Одним из первых моих домашних заданий было нарисовать еврея, – вспоминал потом Томи Унгерер. – Я пришел домой и спросил: „Мама, а что такое еврей?“» [283]

Занятия у Карла начинались как у всех. Когда он входил в класс, ученики вставали и выкрикивали: «Хайль Гитлер!» Он рассказывал им о каких-то песнях, о новостях с фронта и просил сделать вырезки из газет. Но «настоящая учеба» начиналась потом, как мне рассказывали его бывшие ученики. Как директор школы и член партии, Карл оставался вне поля зрения гестапо в таком маленьком городке, как Бартенхайм, и использовал эту непрочную свободу, чтобы преподавать как всегда: чтение, письмо, физику и математику, историю и языки.

«Huit biens et trois passable![284] Неплохо!» – рассказал мне как-то Альфонс Хуттеншмитт. Он учился у Карла в восьмом классе и принес мне показать свой табель. Из одиннадцати предметов Карл поставил ему оценки «хорошо» по восьми и «удовлетворительно» по трем – похвальный результат для той эпохи и такого учителя. «Фамилию Гённер я никогда не забуду! – продолжал Хуттеншмитт. – При нем в школе порядок был, но и мы чему-то у него научились. Благодаря этим оценкам я получил первую работу!»

Хуттеншмитту на момент нашей встречи было восемьдесят восемь, он был лысый и сгорбленный, корпус сжат, как клешня. Взгляд его, однако, оставался острым и ясным, а говорил он с упрямой уверенностью свидетеля, дающего показания. Ему было тринадцать, когда немцы пришли в Бартенхайм, и на тот момент он успел уже испытать на себе, что такое война. Он помогал французским военным заложить под городской площадью динамит, который должен был замедлить немецкое наступление. «Мы думали, что нас атакуют с востока, – вспоминал он. – Но, manque de chance[285], немцы ударили с запада – из Бельфора, – то есть зашли к нам в тыл». Он показал мне фотографию взорванной площади: ряд разрушенных фахверковых домов без крыш напоминал зубчатую пилу на фоне неба. «Es war ganz a weg», – сказал он: «Ничего там не осталось».

Эльзас будет перестроен в соответствии с видением фюрера: так обещали нацисты. Начинать следовало со школьников – таких, как Хуттеншмитт. Освоить новую школьную программу было несложно. «Подростковый мозг не следует нагружать предметами, 95 % которых он не будет использовать и потому забудет», – писал Гитлер в «Mein Kampf»[286]. В часы, свободные от занятий спортом или физподготовкой, школьники собирали тряпье, кости, металлолом и лекарственные травы для военных нужд. (Зимой 1942 года, вспоминал Томи Унгерер, эльзасцы собрали 3 963 699 старых шерстяных шарфов и 479 589 пар старых носков.) По субботам они отправлялись в поля собирать картофельных жуков – их еще называли колорадскими. Среди немцев ходили слухи, что этого негро-еврейского вредителя завезли американцы.

В бартенхаймской школе работали еще двое немецких учителей – фройляйн Руфф и герр Мейфарт. Руфф, кажется, учила детей строго по программе. Видимо, считала, что у нее нет выбора. О любом отклонении могли донести если не коллеги или местные коллаборанты, то сами дети. «Ваш настоящий отец – фюрер», – говорили им[287]. Самоцензура – самая эффективная форма пропаганды. У Мейфарта не было даже такого оправдания. Те, кто учился у него, вспоминали его как ленивого садиста, с удовольствием следующего нацистским правилам. Он любил пройтись по улицам Бартенхайма, когда для светомаскировки все должны были погасить свет, и бросал камни в окна, где свет еще горел. В классе он прохаживался по рядам между партами и по собственному произволу лупил учеников деревянной указкой. (Когда Жорж Чилль, который вытачивал указки для учителей, услышал, что вытворяет Мейфарт, он начал наносить на них тонкие насечки, чтобы указки при ударе ломались). Ученики называли его «Мсье Майкефер» – «господин Майский Жук», потому что тот любил с помощью лупы выискивать у них вшей в волосах.

Уроки у Карла проходили иначе. «Он нас действительно учил», – сказал мне один из его бывших учеников. Он был строг: если они произносили хоть слово по-французски, заставлял их несколько раз написать фразу «Я говорю по-немецки». Но к этому они привыкли: когда до оккупации они заговаривали в школе на своем эльзасском диалекте при французских учителях, те поступали точно так же. Карл возглавлял городское отделение гитлерюгенда и донимал учеников призывами вступать в него. Когда один мальчик отказался, Карл пригрозил засунуть его в бочку с квашеной капустой и выкатить ее перед русским танком. Однако ученики, видимо, понимали, что ничего им за это не будет, поэтому на собрания ходили единицы. Во всем Эльзасе и в соседнем Мозеле в гитлерюгенде состояли 130 тысяч человек.

«Однажды герр Гённер спросил у нескольких ребят, куда они пойдут служить, когда вырастут, – вспоминал Хуттеншмитт. – В люфтваффе, в сухопутные войска или на флот? Первый сказал, что пойдет в морскую пехоту, второй – в люфтваффе. Третий же сказал, что не пойдет в армию вообще; после него десять или двенадцать ребят тоже сказали, что в армию не пойдут. Первым двум стало стыдно, но герр Гённер больше ничего не сказал». Хуттеншмитт глубоко вздохнул и склонил голову. «Я думаю, он понимал, что в глубине души мы все равно французы», – продолжал он, подняв взгляд и задержав его на мне. «Мы не были за немцев, даже если нам приходилось подыгрывать им. Он это понимал. Он был нацист, но нацист здравомыслящий».

Здравомыслящий нацист. Кажется, я раз десять слышал эту фразу в разных вариациях. То, что казалось мне оксюмороном, для жителей Бартенхайма было самоочевидным. Воспитанные в расколотой культуре, менявшие гражданство, как другие меняют место жительства, они прекрасно умели держать в голове сразу две противоречивые идеи. Им было уже за восемьдесят, и их не волновало, что кто-то – даже внук бывшего врага – может усомниться в их патриотизме. В душе они оставались скорее теми диковатыми мальчиками и девочками без царя в голове, которыми когда-то были, чем серьезными взрослыми, которыми потом стали.

«Я вам расскажу одну шутку, которая у нас тут когда-то ходила», – сказала мне как-то пожилая жительница Бартенхайма по имени Фелис Гриненбергер. После чего рассказала анекдот, который рассмешить может только эльзасца-билингва: «В одном городке жил человек по фамилии Лагард[288]. Когда пришли немцы, они поменяли ему фамилию на Wache, что тоже значит „стража“. Потом пришли французы и поменяли фамилию на Ваш (Vache): звучит [если немецкое слово Wache прочитать на французский манер] так же, но означает „корова“. Когда вернулись немцы, они сменили ему фамилию на Ку[289]. Теперь власть снова принадлежит французам, и фамилия у человека стала Кю[290], то есть он для всех просто задница».

Фелис пригласила меня пообедать в воскресенье на старой мельнице, которой четыреста лет и где она выросла с десятью братьями и сестрами. Четверо из них еще были живы и сидели за столом, все, кроме одного, учились у моего деда. В столовой был низкий потолок с белыми балками, выцветшие обои с цветочным рисунком и окна на две стороны. Пока Гриненбергеры рассказывали про свою жизнь, на столе сменяли друг друга глубокие миски с картофельно-луковым супом и тарелки со спаржей и домашним майонезом. Затем настал черед шницелей с молодой картошкой, а завершал трапезу огромный пирог, начиненный, как мне показалось, всеми фруктами и ягодами, которые только росли в семейном саду – яблоками, грушами, черникой и ревенем, в зависимости от того, как он был разрезан. Пирог напомнил мне наш разговор: все говорили одновременно, перебивали и поправляли друг друга, повторяли уже сказанное. Они успокаивались, казалось, только когда слово брал Франсуа – не считая брата, самый младший в их семье, но и самый уважаемый. Он был сельским священником и выносил свои авторитетные суждения глубоким басом.

У Гриненбергеров не было никаких иллюзий по поводу войны. В их рассказах не было ни славы, ни романтики, ни какой-то высокой трагедии – ничего, кроме ужасных в своей бессмысленности человеческих смертей, глубокого омута боли. В детских воспоминаниях об Эльзасе, которые я читал, война часто представлялась чем-то вроде летних каникул, как выразился Томи Унгерер, – каникул, полных приключений, розыгрышей и взрослых в смешных костюмах[291]. Ты бегал босиком, потому что обувь была в дефиците, выпрашивал у солдат паек и понарошку устраивал засады в кустах, надев бумажную каску и «вооружившись» ржавым штыком, который нашел в поле. «Мы не были несчастны, когда здесь были немцы, – говорила мне Мари-Роз Бауман. – Мы просто не знали, что может быть иначе».

Но в рассказах Гриненбергеров мрак всегда был где-то рядом. «Те годы длились вечность, – говорила Фелис. – У нас не было ничего. Была картошка. Было сало. Я набивала ими рот, потом выбегала на улицу и выплевывала – чтобы кот поел». В начале оккупации она связала себе маленькую подушку из красной, белой и синей пряжи – по цветам французского флага – и потом несколько месяцев переживала, что немецкие солдаты ее увидят. Днем она видела кружившие высоко в небе самолеты-разведчики, поблескивавшие своими крыльями на солнце. Ночью приходилось заклеивать бумагой окна, а велосипедные фары прикрывать колпаками. «Я все время боялась, – говорила Фелис. – Все время». Когда начали прилетать самолеты, она пряталась под кухонным столом. Только заслышав стрельбу и бомбежку с бреющего полета, вся семья бросалась в подвал и ждала, слушая звук падающих бомб. «Когда бомбили Мюлуз, земля буквально дрожала, – говорила Фелис. – Ils ont sacrément bombardé! [292]В такие моменты я начинала молиться: „Пожалуйста, Боженька, останови бомбардировки, я больше не буду болтать в храме“».

Они боялись немцев – «с’est normal!»[293] Но границу между своими и чужими было порой непросто провести. Одна из сестер Фелис во время войны съездила как-то в гости к семье Карла в Вайль и потом постоянно про это рассказывала. Они ей понравились. А герр Гённер был хороший учитель, «строгий во всем», как говорил Франсуа. На его уроках они впервые увидели мультики – «Храброго портняжку» и «Столик-накройся». Когда они на уроках музыки пели песни, Карл аккомпанировал на скрипке. Если я фальшивил, рассказывал мне Жорж Бауман, Карл стукал меня волосом смычка. «Bauman, Sie singen falsch!»[294]

В страсбургских архивах я наткнулся на потертый старый томик под названием «Сборник песен для учителей Эльзаса, 1940»[295]. На обложке был изображен страсбургский собор, внутри собраны мелодии для детского хорового исполнения. «Карл предпочитал старинные народные песни», – рассказали Гриненбергеры – «O Tannenbaum»[296], «Тра-ри-ра, лето пришло!» – но таких в книжке было очень мало, и авторы засунули их в самый конец. Половина сборника состояла из военных и патриотических песен и гимнов, слова которых пестрели расистскими и имперскими клише, столь дорогими сердцу нацистов. «Свои со своими, как кровь с кровью и пламя с пламенем», – начиналась одна из них, «Жертвенный поток объединит все сердца». Другая песня начиналась с образа Смерти на черном как смоль коне. «Когда земляки шагают на войну, за ними на коне галопом скачет Смерть… Когда девушки идут гулять, она ведет их танцевать».

Восьмидесятисемилетний Жозеф – самый статный из Гриненбергеров – кладет руки на стол и встает, вытягиваясь во весь рост. Расправив плечи и подняв подбородок, он начинает петь, срываясь чуть ли не на рев: «Panzer rollen in Afrika vor! Panzer rollen in Afrika vor!» [297]Это была песня армии Роммеля – тех еще времен, когда никто не мог ничего противопоставить его танкам в африканской пустыне. «На африканской земле светит жаркое солнце. Наши моторы поют свою песню!» Своей седой гривой и сжатыми кулаками Жозеф походил на ветхозаветного пророка, а в глазах его зажегся огонек воспоминаний. Но тут он покачал головой и нахмурился. «Была еще антисемитская песня», – сказал он. «Krumme, krumme Juden!» – запел он. «Жулики-евреи шляются туда-сюда, пусть валят через Красное море, волна по ним ударит, и на Земле будет мир».

13

Партийный начальник

Карл должен был это предвидеть. Инспектор заверял его, что он пробудет в Эльзасе всего три-четыре недели, чтобы помочь наладить новую школьную систему, организовать график работы учителей и составить планы занятий[298]. До Бартенхайма можно было ездить на велосипеде из Вайль-ам-Райна, и никто из Alte Kämpfer не будет там стоять над душой, как не будет рядом стукачей, следящих за тем, чтобы учитель обязательно произносил «Хайль Гитлер!». Если Карл сможет просто поддерживать видимость – носить форму, ходить на партсобрания и воздерживаться от ругани в адрес нацистского начальства, – наверное, он сможет пройти через военные годы живым.

Теперь три-четыре недели растянулись на два года. Помимо школьных дел и уроков, Карлу приходилось засиживаться до глубокой ночи за официальными документами. В марте 1942‐го его назначили ортсгруппенляйтером, то есть руководителем парторганизации НСДАП в Бартенхайме и окрестностях. Карл впоследствии будет утверждать, что пытался отказаться от этой должности. Назначили его почти через год после того, как с этого поста ушел первый партийный начальник Шарль Рейман, и согласился он только потому, что нацистское руководство не оставило ему выбора[299]. «Во время войны, – говорил он – каждый обязан идти, куда прикажут»[300].

Как директор школы Карл всегда обладал определенной властью в деревне, где эта школа находилась. Но после назначения ортсгруппенляйтером он стал фактически главным в Бартенхайме, более могущественным начальником, чем даже мэр. Он должен был не только учить детей, но и разъяснять политику Рейха их родителям и следить за тем, чтобы те выполняли его правила. «Mit der Bevölkerung fühlte ich mich verbunden», – напишет он потом[301]: «Я очень привязался к населению города». Местные отличались язвительностью и хитроватым юмором, которые напоминали Карлу о его родне в Херцогенвайлере. Однако рядом с ним эльзасцы никогда не чувствовали себя по-настоящему спокойно. С какой бы симпатией он к ним ни относился, он все равно был поставлен присматривать за ними, то есть был официальным представителем врага.

Эльзас предполагалось сделать сверкающей витриной национал-социализма, и его народ должен был маршировать в ногу со своим фюрером. Однако за ширмой пустых помпезных речей и безудержной пропаганды регион раздирала собственная тайная война. Чтобы выжить, людям приходилось играть сразу несколько ролей – добропорядочных нацистов и тайных франкофилов, борцов сопротивления и коллаборантов. На улице они выкрикивали «Хайль Гитлер!», потом спешили домой, чтобы послушать Шарля де Голля по коротковолновому радио. На парадном крыльце они вывешивали флаги со свастикой, а в подвале – французский триколор. В каждой стране есть две страны, как говорил Милтон Майер, но в Эльзасе под этими двумя странами лежала еще одна – не Франция и не Германия, а некое сложное переплетение их обеих.

Местные газеты, оказавшиеся в лапах нацистской цензуры, изо всех сил старались не замечать этого, чтобы настойчиво внушать всем ощущение нормальности[302]. В них печатали анонсы выставок вышивки и вязания, рекламу кулинарных курсов и объявления о рождении детей. («В июне-месяце аист посетил наши семьи пять раз!») Еще в газете можно было прочитать сообщение о произнесенной кем-то речи под названием «Обязанности жены в доме, во дворе и в огороде», а также увидеть серию фотографий о жизни фюрера. Автор одной «юмористической» заметки рассказывал, как Карл увидел в Бартенхайме женщину, кормившую своих кур пшеницей. Это было нарушением военных ограничений – «Кто тратит зерно, тот кормит Англию!» – и женщина была явно взволнована. «Guten Tag, герр Гитлер!» – выпалила она. На что Карл усмехнулся и ответил: «Моя фамилия Гённер. У меня нет желания становиться господином Гитлером, слишком это большая ответственность!»

Порой оккупация начинала напоминать натужную комедию, где актеры лукаво играют свои роли. Но если бы все было так просто. Небольшая группа – меньшинство – эльзасцев приветствовали смену режима. Карл же, по крайней мере первое время, даже верил в значимость своей должности. Через два месяца после того, как он приехал в Эльзас, он выступил с речью в городском спортзале. Речь называлась «Структура, цели и задачи Национал-социалистической рабочей партии». «Приглашаем всех жителей Бартенхайма, особенно мужчин» – такое объявление поместила местная газета; тон его был лишь немного мягче предупреждений о недопустимости прослушивания иностранных радиопередач. Через три недели, на партийном совещании в местной пивной, Карл пустился в еще более подробные объяснения того, как работает «чудесный организм» нацистской партии с ее хитроумными ячейками и блоками. «Четкий и ясный рассказ директора школы присутствующие встретили бурными аплодисментами», – заключил репортер.

Прошло более семидесяти пяти лет с тех пор, как закончилась война – казалось бы, достаточно времени, чтобы узнать правду, скрытую за такими заметками, отделить факты от пропаганды. Насколько вообще нацистские сборища пользовались популярностью в Эльзасе? И насколько воодушевлены были выступавшие на них ораторы? Действительно ли залы собраний были полупусты, как потом рассказывали некоторые местные жители? Или в них битком набивались нетерпеливые неофиты? В любой стране, попадавшей в оккупацию, есть своя тайная история. Проблема в том, чтобы понять, какой версии этой истории верить.

После войны более трехсот тысяч человек во Франции были обвинены в военных преступлениях и коллаборационизме. Однако протоколы судов над ними часто оказывались засекречены, к тому же нацисты перед отступлением изъяли или уничтожили большую часть своих документов времен оккупации. Был ли мэр симпатизантом нацистов? Стучал ли булочник на соседа? Коллаборанты часто говорят, что были тайными бойцами сопротивления. Они могут даже искренне так думать. Кому верить, если сами местные до сих пор спорят – не только о врагах, но и друг о друге?

Однажды июльским утром я пришел в мэрию Бартенхайма на встречу с Габриэлем Арнольдом. Мсье Арнольд был заместителем мэра и президентом-учредителем местного исторического общества. Стройный, любезный, с редеющими седыми волосами и прямоугольными очками без оправы, он по меркам Бартенхайма был почти аристократом. Французский его был точен, манеры хладнокровны, а взгляд на историю – основан на идее о склонности людей ошибаться. Он любил разбираться в нюансах, как настоящий дипломат. «Не нужно верить людским воспоминаниям пятидесятилетней давности, – сказал он. – Если в них есть эмоции, значит, они необъективны. Надо находить баланс между точками зрения».

Семья Арнольд – давние франкофилы. Их история в Бартенхайме началась в 1705 году: тогда они имели финансовые связи с династией Габсбургов. Отец Габриэля служил мэром Бартенхайма в начале 1930‐х. Он и один из его братьев воевали на стороне французов в 1939‐м, а другого брата немцы мобилизовали и отправили воевать в Россию. Однако, как и во многих других эльзасских семьях, это была лишь часть истории. Мать Габриэля – из семьи Гриненбергеров, той самой, в гостях у которой я обедал на старой мельнице, и его дед по материнской линии служил на прусском флоте. Если Габриэль и казался необычайно утонченным, то не столько из-за происхождения, сколько по собственной воле. Он вырос на ферме с пятью сестрами и братьями, и руки его своей огрубелостью напоминали французский, на котором он изъяснялся. Лишь впоследствии, учась в школе-интернате и école normale[303] в Страсбурге, он отшлифовал свою речь и манеры.

«Я родился в 1952‐м, – рассказал он. – Когда мы обсуждали семейную историю, то говорили в основном о том, о чем говорить было нельзя. А нельзя было очень многое. При немцах нужно было держать язык за зубами и не высказываться против них, потому что в противном случае тебя могли депортировать». Потом, когда Эльзас снова вошел в состав Франции, он постепенно утратил другую часть своей идентичности. «Если эльзасцы и винят в чем-то французов, так именно в этом. И в 1918‐м, и в 1944‐м они вернули себе Эльзас и обставили это так, будто до них тут ничего не было. Как будто он никогда не был немецким. Эльзасцев устраивало, что они снова становились французами, но они не хотели забывать все, что здесь происходило раньше».

Он пальцем пригласил меня выйти из кабинета и пройти с ним по коридору к лестнице, ведущей в архив. Здание мэрии, по его словам, 1881 года постройки. Недавний ремонт – установили лифт, сделали круговую лестницу и новые элегантные офисы – свидетельство процветания города. К концу войны в Бартенхайме осталось меньше тысячи восьмисот жителей. На момент моего общения с мсье Арнольдом население больше чем удвоилось и продолжало расти. За это время значительную часть истории Эльзаса затуманили забвение и сознательные искажения. «Приходят новые поколения, и молодежь уже не знает ничего про войну», – сказал мсье Арнольд.

Он оглядел подвал, стены которого были сложены из побеленных шлакоблоков. С одной стороны на четырех металлических полках стояли большие картонные коробки. По словам Габриэля, архивариус каждый год тратит пару дней на сортировку документов по датам. «Раньше все это хранилось на чердаке. Теперь вот здесь – с климат-контролем». Он покачал головой. «Здесь не так уж много всего, честно говоря». Коробки были до краев набиты хрупкими пожелтевшими документами – казалось бы, настоящий клад. Однако большинство бумаг были просто бюрократическими: списки сирот и беженцев, эльзасцев, призванных в вермахт, раненых ветеранов, обращавшихся за компенсацией по инвалидности. Еще тут хранились целые стопки продовольственных карточек, как будто они все еще могли накормить голодных, но, кроме них, со времен войны мало что осталось. Даты на коробках заканчивались сороковым годом и возобновлялись уже сорок пятым.

«Занятно, не так ли? – спросил Габриэль. – Как будто времени между этими годами и не было. После 1938 года здесь только всякое административное; ничего, что касалось конкретных людей, не сохранилось. Изъяли или отправили в региональный архив? Мы не знаем. Но если хотите мое мнение, много чего было уничтожено». Я спросил его о послевоенных судах над коллаборационистами – еще одном зияющем пробеле в архиве, – но он только покачал головой. «Я слишком молод, чтобы что-то знать и об этом говорить. Либо их здесь не проводили, либо люди боялись о них рассказывать. Мы тут не обсуждаем épuration»[304].

Бартенхайм всегда был расколот. Война только усилила этот раскол. По словам Габриэля, «все было очень просто». Было две группы – красные и черные, как в одноименном романе Стендаля. Черных так называли по цвету сутан священников, красных – по алым элементам солдатской формы.

«Черные занимали сторону церкви, красные были более светские, и мы называли их социалистами, хотя они, конечно, не имели к социализму никакого отношения, ну, и друг друга черные с красными недолюбливали». По словам Габриэля, они походили скорее на враждующие кланы, боровшиеся за территорию, чем на политические партии. Но тем более непримиримыми из-за этого становились разногласия между ними.

Черные безраздельно властвовали в Бартенхайме много лет. И мэр, и настоятель приходского храма были из черных, поэтому они полностью контролировали культурную и политическую жизнь городка. Красные вечно терпели неудачи. Черные заседали в церкви, красным приходилось довольствоваться местным спортивным залом. Потом, в 1933‐м, он сгорел. Пожар произошел, видимо, из-за неправильно подключенного провода или непотушенной сигареты. Тем не менее красные обвинили в нем черных.

В следующем году сгорела церковь – на этот раз, видимо, из-за перегревшегося электромотора в оргáне. Но черные, конечно, обвинили в пожаре красных. Среди тех, кто подозревал поджог, был и настоятель, рассказал мне один местный житель, но он попытался обернуть пожар в свою пользу. Церковь стояла на вершине холма к западу от города, и после пожара священник и некоторые прихожане захотели перенести ее в центр, поближе к своим домам. В прежние времена, когда священник обладал в Бартенхайме всей полнотой власти, сделать это было бы легко. Но теперь мнения жителей разделились. Красные добились городского референдума, и предложение настоятеля поддержки на нем не нашло. Церковь решили восстанавливать на прежнем месте – на холме.

Через два года – в 1936‐м – в Бартенхайме избрали первого «красного» мэра – Рене Кильвассера, председателя гимнастического общества. Городской совет теперь состоял из сторонников Кильвассера с одной стороны и приспешников настоятеля с другой. «Почитаешь протоколы заседаний горсовета тех лет – там дико ожесточенные споры, – сказал Габриэль. – Сплошная непримиримая вражда».

А потом в город пришла война.

Кильвассер не выглядел человеком, способным возглавить сопротивление. Он родился в 1895 году без правого уха и правого глаза и к тому же был от рождения маленького роста. Одноклассники называли его «одноухим коротышкой»[305]. Однако он прекрасно учился, и ему хватало смекалки, чтобы постоять за себя на школьном дворе. Окончив школу, он устроился на клеевую фабрику в Мюлузе, где прошел путь от простого рабочего в цеху, где воняло кровью и вареными костями, до административного директора предприятия. После того как Франция в 1918‐м вернула себе Эльзас, он начал по вечерам учить французский и скоро говорил на нем почти так же свободно, как на немецком. К моменту возвращения в Бартенхайм в 1927 году он был вполне состоятельным человеком. «Фетровая шляпа, жилет на пуговицах, черно-белые ботинки, трость в руке», – так вспоминал о нем впоследствии в своих неопубликованных мемуарах его старший сын Марсель. «Настоящий денди!»[306] Он отрастил длинные усы и заказал себе у немецких специалистов в Пфорцхайме новый стеклянный глаз. В определенном свете серо-зеленая, с алыми капиллярами, радужка искусственного глаза становилась неотличима от живого.

По утрам в воскресенье, вспоминал позже Марсель, мать ходила в церковь, где занимала место, предназначенное для самых щедрых жертвователей. Отец же оставался в душе либералом и не забывал, что когда-то работал на клеевой фабрике. Когда в 1939 году Бартенхайм пришлось эвакуировать, в возникшем хаосе проявилась организаторская жилка Кильвассера. Видя толпу охваченных паникой жителей и получая противоречивые приказы из Мюлуза, он решил реквизировать автомобили для эвакуации людей на запад, потом собрал оставшихся пожилых и инвалидов. Добравшись до атлантического побережья, он занялся поиском еды и жилья для эвакуированных. До поздней ночи он ездил по молочным и мясным предприятиям, налаживал медицинское обслуживание и снабжение. Но в итоге мнения о работе Кильвассера резко разделились. Одни слепо доверяли его смекалке и изворотливости, другие обвиняли в том, что он думал только о своей семье или даже, пользуясь ситуацией, набивал себе карманы. «Одни чувствовали поддержку, другие ощущали себя брошенными», – рассказал Габриэль Арнольд. Однако по-настоящему меж двух огней мэр окажется позже.

Когда в сентябре следующего года беженцы вернулись домой, Кильвассер подал новым немецким властям прошение об отставке. Ландкомиссар от нацистов и слышать об этом не хотел, заявив тому, что он обязан восстановить хозяйственную жизнь Бартенхайма под властью Рейха. И Кильвассер, как и две трети мэров Эльзаса и Лотарингии, согласился остаться на своем посту. «Столкнувшись со свирепым, хитрым, решительным и жестоким противником, отец должен был разработать простую и действенную стратегию», – писал позже его сын Марсель[307]. «Делать вид, что соглашаешься с решениями партии, но при этом саботировать их» – единственный способ защитить жителей Бартенхайма от оккупантов, как говорил Кильвассер[308]. Так он оказался в безвыходной ситуации. Кто-то из местных будет презирать его за коллаборационизм, немцы будут подозревать его в двурушничестве, остальные никогда не узнают наверняка, кто прав.

Карл, видимо, не знал, что с ним делать. Был ли мэр немцем или французом, нацистом или социалистом? Сохранил ли он свой пост из добрых побуждений или чтобы вести на нем подрывную деятельность? Своим маленьким ростом и лицом калеки Кильвассер производил довольно странное впечатление в городе. Но с Карлом они были до жути похожи. Оба были по рождению немцами и говорили на близкородственных диалектах. Оба происходили из низов – отец Кильвассера продавал уголь с телеги – и добились авторитета благодаря собственному уму и целеустремленности[309]. Оба носили очки, и у обоих не было правого глаза. Внешне они, конечно, были совершенно разными, и все-таки когда они сталкивались на улице, у Карла должно было возникать тревожное чувство, будто он смотрится в зеркало.

Все, что горожане рассказывали о мэре, казалось, противоречило одно другому. Прятал ли он самые ценные французские книги в городе, чтобы спасти их от нацистских костров[310], или бросал их в пламя с криком: «Долой эту французскую гадость, мы немцы и останемся ими!»?[311] Задействовал ли он «черные каналы», чтобы находить дополнительные деньги для жителей, или оставлял их себе и своей родне?[312] Кильвассера можно было увидеть с местными мужиками в кафе, вполголоса отпускающим эльзасские шутки, а через минуту – на партийном собрании, поднимающим тост за национал-социализм и произносящим речи на безупречном немецком.

В первую зиму оккупации Кильвассер с семьей часто слушали Radio Londres[313] – так во Франции была известна «Би-би-си». Им очень нравилась передача под названием «Les Français parlent aux Français»: «Французы говорят с французами». В ней передавали новости с фронта, речи Шарля де Голля и комментарии Мориса Шумана[314], чей отец был родом из Эльзаса; все это сопровождалось закодированными сообщениями для французского Сопротивления. Немцы пытались глушить эти программы, заполняя эфир сигналами на той же частоте, но в Бартенхайме прием всегда был хороший: рядом, по ту сторону границы, стояли швейцарские передатчики[315].

Иногда к Кильвассерам приходили послушать радио и другие жители Бартенхайма. Среди них были Жорж Канненгизер – каменщик и владелец ресторана, участвовавший в восстановлении спортивного зала, когда он сгорел, и Луи Обрехт – бывший директор школы, которого сменил Карл. Кильвассер и Обрехт часто встречались в мэрии: обсуждали политику, изучали карту позиций союзников и немцев[316]. Обрехт, однако, не мог слушать дома радио: его квартира находилась над школой, где работал Карл. Поэтому он ходил в гости к Кильвассеру, где вместе с остальными желающими послушать радио выпивал бокал кирша или мирабеля и устраивался у приемника.

Карл знал, чем они занимаются; так мне сказал не один местный житель. В таком маленьком городке хранить секреты было сложно. Весной 1943 года по прямому указанию районного начальства он конфисковал сорок коротковолновых радиоприемников в Бартенхайме[317]. Однако до этого делал вид, что ничего не знает. А может, он упомянул радио в каком-то разговоре с Кильвассером, после чего наблюдал за знакомой пантомимой: шокированный взгляд и оскорбленное достоинство, затем возмущенное отрицание. Да как герр Гённер мог обвинить его в таких вещах? То же происходило с черным рынком мяса, работавшим в городе. Один местный житель рассказал мне, как однажды Карл подошел к Кильвассеру, подняв бровь: «Опять свинью забили незаконно».

«Нет, нет, герр Гённер! Это был Notschlachtung – вынужденный забой»[318].

«У вас тут, кажется, все время вынужденный забой».

Если нацистские ревизоры все же приезжали в Бартенхайм с проверкой, все свидетельства нарушений исчезали. «Немцы хороши тем, что всегда предупреждали о своих визитах», – рассказал мне младший сын Кильвассера Жерар, когда я встретился с ним в Бартенхайме. Жерару было восемьдесят четыре. Маленький и замкнутый, как и его отец, он был одет в белый свитер с воротником и серый жилет и говорил низким, скрипучим, бормочущим голосом. «Инспектор говорил, мол, „завтра приедем посмотрим“. И на следующий день, когда они приезжали, животные все были в хорошем состоянии, и инспектор в итоге составлял хороший отчет. Мой отец и ваш дед знали, как все было на самом деле, но ничего об этом не рассказывали».

Старший брат Жерара Марсель считал Карла и Кильвассера непримиримыми врагами, игравшими в кошки-мышки[319]. По его словам, Карл напоминал зубоскалящих, но недалеких немецких военачальников из американских военных фильмов, которых все обманывали на каждом шагу. Но Жерару их отношения казались более сложными. «Ваш дед был национал-социалистом, а мой отец – полной противоположностью в этом смысле. Думаю, вдали от посторонних ушей они напряженно спорили, – говорил он. – Мой отец в определенной степени восхищался немецким порядком – c’est clair, c’est net[320], – но с нацистской идеологией не соглашался категорически. И ваш дед сто раз мог сдать моего отца, но он этого не сделал»[321].

Это было рискованное па-де-де: каждый из них был в нем одновременно и ведущим, и ведомым, принимал ложь другого и одновременно давал понять, что знает, что второй врет. Когда местная молодежь забросала камнями портрет Гитлера в спортзале, сбив его со стены так, что он разбился вдребезги, Кильвассер сказал Карлу, что портрет упал случайно[322]. Когда Карл сказал Кильвассеру, что слышал, как кто-то из местных напился и распевал на улице «Марсельезу», Кильвассер спросил его, знает ли он вообще слова этой песни. Жерар рассказал мне, что однажды Карл попросил Кильвассера перенести бюст Гитлера на вокзал, где будет проходить партсобрание. Кильвассер подчинился, но привез его на телеге, в которой обычно возили навоз. Ни в том, ни в другом случае Карл о произошедшем никому не сообщал. «Они очень хорошо понимали друг друга», – сказал Жерар.

Однако долго так продолжаться не могло. Даже самым умным сложно бесконечно играть на два фронта во время войны. Такая двойная игра не могла не рухнуть под грузом собственных противоречий. «Во время оккупации те, кто работал в администрации, рисковали больше всех, – скажет позже Кильвассер, выступая в Бартенхайме по случаю своего восьмидесятилетия. – Управлять коллективом людей в условиях враждебного режима, лавировать между двумя противоположными течениями, создавать видимость соблюдения правил и одновременно действовать вопреки им, чтобы защитить местных жителей, – все это требовало пассивного сопротивления, оказывать которое со временем становилось все труднее»[323].

Как все происходило, мне стало ясно только в Кольмаре – в архиве департамента Верхний Рейн. В тот день со мной туда поехала и моя дочь Руби. Тем летом мы всей семьей приехали в Берлин, а потом уже только с ней поехали в Эльзас: она помогла мне с моими изысканиями. Мы организовали небольшую «сборочную линию» на нашем столе в архиве: я доставал папки с документами по немецкой оккупации, она стояла рядом и сканировала их с помощью телефона. Руби пошла по стопам бабушки – захотела стать историком: тогда она только что закончила второй курс колледжа. Она обожала перебирать старые письма, продовольственные карточки и выцветшие черно-белые фотографии, но для нее они не имели той страшной силы, которую имели для меня. Руби проводила каникулы в кругу родственников, болтавших на алеманнском диалекте. Вместе со мной она лазала по окопам в Шампани, читала рассказы о зверствах нацистов и слушала воспоминания бабушки и деда о войне. Но все эти события происходили слишком давно, и личной причастности к ним она не чувствовала. Это было наследство Германии, не ее.

У Руби своя история, с которой ей предстоит разбираться как белой американке, чье взросление пришлось на время движения Black Lives Matter. Однако я все равно завидовал ее отстраненности от прошлого нашей семьи. Благодаря этому я кое-что понял и о Кильвассере. Как большинство эльзасцев, он был вынужден относиться к национальности, гражданству как к чему-то условному: сегодня немец, завтра француз. Он просто пошел с этой мыслью гораздо дальше. Жителям Бартенхайма вообще легко давалась смена идентичности, но Кильвассер стал в этом деле настоящим мастером.

Когда мы с Руби собрались уходить и отнесли последнюю коробку с папками на ресепшен, молодая архивистка удивленно подняла глаза. «Уже уходите? – спросила она. – Но вас тут еще одна коробка ждет!» Я уставился на нее пустым взглядом: никаких коробок я больше не заказывал. «Да, мсье Дрейер прислал утром, – сказала она. – Вот».

Счастливый случай – великий вдохновитель архивной работы, луч света после долгих часов кропотливого труда. Постфактум он может показаться неизбежным – поворотный момент в конце истории. Но чаще всего он так и не наступает. За несколько лет, что я потратил на изучение биографии Карла, мне повезло лишь однажды, когда я нашел архив в шкафах Аульфингена. Теперь вот везение настигло меня во второй раз. На первый взгляд, в папках было всё то же самое: налоговые отчеты, документы о ремонте дорог и компенсациях за причиненный войной ущерб, в основном за период с 1950 по 1962 год. Но на самом дне коробки я обнаружил папку, которую, похоже, положили сюда по ошибке: в ней лежала толстая пачка корреспонденции, похоже, военного времени. При ближайшем рассмотрении это оказалась подборка писем, которыми мэрия Бартенхайма обменивалась с нацистским начальством в Мюлузе, а также переписка между Кильвассером и французской военной администрацией[324]. Еще были списки членов городского совета времен войны и тех, кто был исключен из совета после нее, описания нацистских мероприятий, которые организовывал Кильвассер, и жалобы, поданные на него как нацистами, так и местными жителями. Я начал раскладывать бумаги на столе, а Руби их сканировала: так военные годы в Бартенхайме постепенно обретали четкие очертания. Выглядело это так, будто в кабинете Кильвассера кто-то установил скрытую камеру.

Его первоначальная стратегия была довольно проста. В своих отчетах перед нацистскими властями за 1940 и 1941 годы Кильвассер играл роль убежденного коллаборациониста. Свои письма он подписывал Ortspropagandaleiter, то есть руководитель городского отдела пропаганды, и изо всех старался, чтобы Бартенхайм воспринимали как образцовый нацистский городок. В одном из писем Кильвассер рассказывал о церемонии, «прославляющей непобедимую мощь современной национал-социалистической Германии», в другом запрашивал «большое число флагов со свастикой разных размеров для предстоящего мероприятия и несколько фотографий фюрера» для городского партийного комитета. Еще он сообщал, что жителям Бартенхайма было велено порезать французские флаги на кухонные тряпки, и сетовал, что на собрание гитлерюгенда явились только три мальчика, а десятки других стояли в стороне и смеялись. «Если не принять более строгих мер, наши некогда гордые гитлерюгенд и Союз немецких девушек, численность которых в последнее время значительно сократилась, распадутся», – писал Кильвассер.

Его сын Марсель стал младшим командиром гитлерюгенда, жена возглавила отделение Национал-социалистической женской организации. Все это была показуха – так они скажут потом. «Это была тонкая, но опасная игра, – как выразился Марсель в своих воспоминаниях[325]. – Игра под названием сопротивление». Однако Марсель, кажется, играл свою роль с бóльшим рвением, чем это было необходимо. Как-то на собрании гитлерюгенда в 1941‐м он влепил пощечину двум парням за то, что те не вскинули руку в нацистском приветствии[326].

Марсель потом это отрицал. Даже если происшествие действительно имело место, оно могло быть лишь очередным отвлекающим маневром, чтобы помочь городку избежать излишнего внимания начальства. Папка из кольмарского архива содержала множество подтверждений такой версии. На каждое письмо, подписанное Кильвассером «Хайль Гитлер!», находилось несколько писем от городских обывателей с рассказами о том, что тот оставался патриотом Франции, или о его добрых делах от их имени. «Этот человек – большой друг французов, – кто-то предупреждал немецкие власти в анонимке. – Вам нужно выпроводить его отсюда».

В оккупированной Франции каждая история имела двойное дно и заканчивалась по-разному в зависимости от того, кто ее рассказывал. И все же чем больше я вчитывался в бумаги, тем яснее прослеживал определенную тенденцию. До 1942 года Кильвассер писал нацистскому начальству с энтузиазмом, с желанием понравиться. Потом его тон начал меняться. Он будто перешел в оборону, оправдывался, театрально обижался. «Вчера, в субботу, я был вызван к начальнику районного управления пропаганды Рюгеру, – писал Кильвассер в письме от 20 декабря 1942 года[327]. – По его откровениям я сразу понял, что против меня начата новая атака. Меня обвиняют в бездействии, как будто это я виноват в том, что в Бартенхайме больше нет ни СА, ни гитлерюгенда, ни женской организации… Такой абсурд вряд ли стоит принимать во внимание». Дальше Кильвассер перечисляет свои труды по построению партийной организации, вербовке новых доноров и молодых сторонников. Под конец, не без некоторой жалости к себе и лукавства, он заявляет, что уходит со своего поста. «Вы, герр ландкомиссар, лучше других знаете, насколько незавидна такая должность, особенно в Бартенхайме. Вы также знаете, что я за нее не держусь. Во избежание каких-либо трений и пагубных последствий для дальнейшего расширения партии и чтобы показать, что у мэра нет группы влияния, я полностью ухожу из администрации и из политики. Хорошо взвесив все за и против, я прошу Вас заменить меня на посту мэра на кого-то другого».

По мнению сына Кильвассера Жерара, переломным моментом для отца стал приказ носить нацистскую форму. Для Марселя такой момент наступил, когда он отказался подписать клятву верности Гитлеру[328]. Однако, судя по его письмам, мэр к тому моменту уже начал дистанцироваться от нацистов. Война складывалась для них неудачно. К концу декабря 1942‐го Сталинградская битва была почти проиграна. Японцы потерпели поражение у атолла Мидуэй и в битве за остров Гуадалканал, и рвение Кильвассера, казалось, начало ослабевать в прямой связи с этими событиями. «Кильвассер потерял веру в победу Германии», – писал позже один местный нацистский чиновник[329].

По мнению некоторых местных, так мэр проявил свой тактический ум. У него всегда был острый политический нюх. Он прекрасно знал, когда и как нужно скорректировать свой общественный имидж. Ему нужно было напомнить людям, что он оставался патриотом Франции.

Карла между тем течение несло в противоположную сторону. Пока он был директором школы, растущее презрение Кильвассера к партии можно было игнорировать. Но как только в марте 1942‐го Карла назначили партийным руководителем Бартенхайма, он стал напрямую подчиняться нацистским властям в Мюлузе. Теперь уже эпизодическими лекциями о национал-социализме он отделаться не мог. Он должен был руководить партийным строительством в городе и выполнять приказы.

В кольмарском архиве я наткнулся на несколько писем, которые Карл написал начальству в Мюлуз. Бóльшая их часть касалась обычных бюрократических дел, но в одном – от 30 января 1943 года – он упоминал Кильвассера. В нем Карл не оставлял никаких сомнений в своем мнении о мэре. Возможно, они и пришли к некоторому пониманию того, как и когда выполнять правила. Но Карл не мог смириться с оппортунизмом Кильвассера и его колебаниями. Война шла уже давно, но Карл оставался верным гражданином Рейха.

14

Предатель

Осенью 1943 года, незадолго до того, как мир моей мамы рухнул, она в первый и единственный раз поехала с отцом в Эльзас. В июне ей только исполнилось восемь, но она уже давно сознавала, что что-то в семье не так. Она привыкла к тому, что отца не бывает дома. Вот уже три года каждую субботу утром она ждала его возвращения домой, в их квартиру в Вайле. А в воскресенье днем смотрела, как он садился на велосипед, надевал кожаный ранец и ехал обратно через реку в Бартенхайм. Теперь же он пропадал несколько недель подряд, как раз когда семья больше всего в нем нуждалась. Мама ее всегда выглядела встревоженной, еды становилось все меньше: чтобы получить ее, нужно было иметь специальную карточку. Как-то утром Гернот и Зигмар несли из магазина по бидону с молоком, сильно раскачивая их за ручки туда-сюда, и тут с одного бидона слетела крышка, и молоко пролилось. Мама навсегда запомнила лицо своей матери в момент, когда Гернот рассказал ей об этом, и как та села на ступеньки и заплакала.

Квартира в старом Блезерхофе с затхлыми сараями и потайными чердаками, с его двором, наполненным клубившимися красными и белыми цветами каштана, все еще казалась им раем. Даже подвал, где они прятались, когда выли сирены, был прекрасен: прохладный и просторный, с высокими белыми готическими арками. Но она больше не верила, что он сможет ее защитить. Дважды за последние четыре года ей велели быстро собирать вещи, потому что к городу приближался враг. В последний раз – в мае 1940‐го – казалось, вместе с ними с мест снялось пол-Германии[330]. Вермахт вторгся во Францию, и люди говорили, что французы могут начать в ответ бомбить немецкие территории за рекой. Через три месяца семья вернулась в Блезерхоф, но теперь Эдельтраут уже не чувствовала себя там в безопасности.

Тихоня, вечно погруженная в какую-нибудь книжку, она знала больше, чем должна была, потому что окружающие иногда вообще забывали о ее существовании. Все говорили, что грядет новый мир, что Германия непобедима. В дни парадов на всех домах вывешивали флаги, а улицы заполняли люди в форме, шагавшие строем под песню Хорста Весселя[331]. Но если немцы побеждали, почему родители выглядели такими озабоченными? Почему они так часто ругались? Эдельтраут помнила, как однажды вечером, когда ей было шесть лет, она вместе с отцом слушала радио в гостиной. Когда диктор сообщил, что Гитлер вторгся в Советский Союз, отец покачал головой и выключил приемник. «Jetzt hen mir de Krieg verlore, – сказал он. – Вот мы и проиграли войну»[332].

Спустя годы, вспоминая страшную осень 1943‐го, моя мама задавалась вопросом, почему отец выбрал именно этот момент, чтобы отвезти ее в Эльзас и показать ей ту жизнь, ради которой он каждую неделю оставлял одних жену и детей. Зачем он посадил ее в классе среди незнакомых детей, зачем задал вопрос, на который она не смогла ответить? Зачем он ее заставил подвести его? Тогда она еще не понимала, но дела на фронтах шли все хуже. В Сталинграде погибли триста тысяч немецких солдат, войска стран «оси» потерпели поражение в Египте и на Сицилии. Немецкие подлодки пачками топили в Атлантике, воздушные налеты союзников разрушали Гамбург и Берлин. В Касселе – городе в центральной части Германии – бомбежки вызвали огненную бурю, бушевавшую целую неделю. Поворотный момент судьбы, как потом напишет Черчилль, определенно наступил.

Может быть, Эмма на той неделе болела и попросила Карла, чтобы тот помог ей с дочерью. Может быть, Карл рассчитывал, что, увидя его с дочерью, жители Бартенхайма поймут, что он все-таки не только администратор. А может, ему просто было скучно одному. Карл и Эдельтраут всегда чувствовали определенное родство душ. В тот последний год оккупации, когда авторитет Карла падал все ниже с каждой новостью с фронтов, ему, должно быть, было приятно чувствовать на себе ее пристальный взгляд во время урока и знать, что хотя бы один человек видит в нем отца, а не только нацистского функционера.

Война подходила все ближе. Когда Карл впервые приехал в Бартенхайм осенью 1940‐го, Эльзас находился в нескольких часах от фронта, и кровожадные фантазии Гитлера были направлены на другие места. Протоколы заседаний городского совета в те дни были до зевоты обыденными, но с каждым годом становились все более тревожными. «Я, нижеподписавшийся крестьянин Йозеф Кейфлин, проживающий в г. Бартенхайм, прошу предоставить моему сыну, гранатометчику Камиллу Кейфлину, отпуск на время сельхозработ для уборки сена, – говорилось в одном из прошений[333]. – Площадь моего хозяйства 8,5 га, и после мобилизации сына управляем им мы с женой. У нас есть еще один сын, которому 22 года, но из-за несчастного случая он стал полным инвалидом, и за ним нужно ухаживать. Сам я уже несколько недель страдаю болезнью мочевого пузыря и работать не могу».

Карл подписал прошение и поставил на нем печать. К тому времени он считал себя эдаким заступником местных, который толкует ниспосланные из Мюлуза заповеди и пытается отвести от людей более строгую кару. В начале войны мелкие проступки в Бартенхайме вообще можно было заметать под ковер и делать вид, что ничего не заметил. Сейчас так себя вести было больше нельзя.

Как шеф местной парторганизации Карл подчинялся начальству в Мюлузе и на своем месте отвечал за немецкие военные успехи, даже если успехов уже не было. В сентябре 1943‐го капитулировали итальянцы. К июню американцы уже высадятся в Нормандии. Мелочные оккупационные правила – какие слова употреблять, какие книги читать, какие головные уборы носить – становились все более безжалостными, все более отчаянными. Женщин и детей отправляли рыть окопы, шестнадцатилетних юношей – прямиком в действующую армию на Восточный фронт. Отказ карался смертью.

Однажды поздно вечером Карл возвращался домой из школы, когда вдруг из тени ему навстречу вышел человек. Карл не мог разглядеть лица, но по высокой, долговязой фигуре понял, кто это: Жорж Чилль – колесный мастер, живший за школой. Он собирался нарушить закон. «У меня в кармане была пустая бутылка, и я собирался зайти с ней к знакомому фермеру, чтобы он налил мне молока», – рассказывал Чилль моей матери в видеоинтервью, которое она взяла у него в Бартенхайме в 1992 году[334]. В военном Эльзасе мясо, зерно и молоко строго нормировались, и Чилль понимал, что его поймали с поличным. «Так что я подошел к нему, похлопал по плечу и сказал: „Герр Гённер, если бы я был плохим человеком, я бы сейчас забил вас этой бутылкой насмерть, и никто бы не узнал“».

Карл глубоко затянулся сигаретой. Общались они с Чиллем до этого мало, но часто видели друг друга в городе и знали о репутации друг друга. Чилль в Бартенхайме всегда держал нейтралитет. Он не был ни за красных, ни за черных, ни за франкофилов, ни за германофилов. Но когда он с чем-то не соглашался, он об этом прямо говорил, и его слово имело вес. До войны Чилль, казалось, был везде и сразу: то делал декорации для театра, то восстанавливал спортзал и церковь, когда они сгорели[335]. После войны он стал востребованным свидетелем – на него чаще всего ссылались, когда речь заходила о чьем-то моральном облике. Каждый, казалось, хотел привлечь его на свою сторону. Немцы заставили многих эльзасцев сменить имена – Рене Кильвассер стал зваться Ренатусом, но Чилль упорно оставался прежним Жоржем Чиллем. «Tschill isch Tschill», – рассказывал мне его сын Жан-Жорж: «Чилль есть Чилль».

Карл был не очень близко знаком с Чиллем, но слышал, что тот добросовестно делал работу для вермахта, когда к нему обращались. Чилль даже взял на постой одну из учительниц немецкого – подчиненную Карла, фрау Руфф. «Я здесь просто выполняю свой долг, герр Чилль, – ответил ему Карл в тот вечер на улице. – Но мне действительно несколько раз говорили, что вы настроены против Германии». Чилль засмеялся и покачал головой. «Я не настроен против Германии. Во мне течет немецкая кровь, и я говорю по-немецки. Может быть, не очень хорошо – я в школе только три года отучился, – но это неважно. Я немец и останусь немцем. Просто я терпеть не могу немецкую систему».

Карл собрался уже было пойти дальше. У него было слишком много забот, чтобы еще думать о бутылке молока или обсуждать с этим слесарем его политические воззрения. Но Чилль его остановил. Видимо, что-то в выражении лица школьного учителя, может быть усталая снисходительность, ободрила его. «Хочу вам кое-что сказать», – продолжил Чилль. Одного из самых его надежных сотрудников – плотника по имени Анри Шмит – держали в лагере для интернированных в Ширмеке, на севере Эльзаса, примерно в ста тридцати километрах от Бартенхайма. «Сам виноват», – сказал Чилль. Хороший, надежный работник, но неделями до этого нес самоуверенную чушь. Чилль говорил ему придержать язык, но Шмит ничего не мог с собой поделать. Как-то вечером, за несколько недель до этого, Шмит шлялся по городу полупьяный и, завидев полицейских, начал на них орать: что он, мол, за Францию, и хорошо, что англичане бомбят Германию. После этого Шмита посадили в лагерь, и теперь он – Шмит – боится, что не вернется домой.

Не мог бы Карл замолвить словечко, обратиться с письмом куда следует? Может быть, тогда комендант лагеря отпустил бы Шмита.

Серым маревым ноябрьским утром туман полосами стелился по склонам Вогезов, а я ехал на север вдоль Рейна – посмотреть бывшие лагеря в Ширмеке и Нацвейлер-Штрутгофе. Когда я выехал из Бартенхайма, на полях еще стояла ночь. Теперь же солнце висело над горизонтом и тускло, нехотя светило, будто не желая вставать. Первый час дорога бежала по плодородной речной долине, затем свернула на запад, в горы, где раскинулся один из самых красивых ландшафтов Франции.

Поездка выдалась потрясающей. Ели, сосны, болиголов и ясень взбирались на перевалы вдоль тех же дорог, которыми когда-то здесь проехали на грузовиках десятки тысяч заключенных. Должно быть, для них это была пытка – видеть между планками кузова глубокие зеленые долины и бурные реки в ущельях, изящные мосты и дома, возвышающиеся над деревянными водяными колесами. Последний взгляд на красоту во всех ее проявлениях, прежде чем ее у них отнимут.

Ширмек считался лагерем перевоспитания и расположен был в городке с населением чуть меньше трех тысяч человек. Сюда сажали упорствовавших в своем неподчинении нарушителей и «болтунов», чтобы переделать их в настоящих немцев. Не то Нацвейлер-Штрутгоф. Это был лагерь смерти. Построенный в 1941‐м выше Ширмека – на горном кряже высотой около восьмисот метров, – он был окружен двумя рядами колючей проволоки, один из них под напряжением. Заключенных, которые добывали гранит на близлежащем карьере и делали боеприпасы для вермахта, охранял гарнизон эсэсовцев из дивизии «Мертвая голова». В 1943 году к одному из лагерных бараков пристроили газовую камеру.

Всего через Штрутгоф, как его называют эльзасцы, прошло больше пятидесяти двух тысяч человек, в том числе восемьдесят три ребенка, из которых самому младшему было одиннадцать. Двадцать две тысячи узников погибли. Многие из них участвовали в Сопротивлении и «исчезли» из французских городов в ходе гитлеровской операции «Ночь и туман». (Название взяли из оперы Вагнера «Золото Рейна», где его произносит карлик Альберих, надевая волшебный шлем, чтобы стать невидимым.) Среди заключенных была группа рома, переведенных сюда из Освенцима, и восемьдесят евреев; после того как их убили, скелеты несчастных отправили в Страсбургский университет. Кости призваны были доказать их расовую неполноценность. На других заключенных ставили медицинские опыты с тифом, желтой лихорадкой и фосгеном.

Штрутгоф построен был так, чтобы из него никто не сбежал. Лишь одна дорога вела в лагерь, открытый ледяным ветрам зимой и безжалостному солнцу летом. Бараки для заключенных стояли на лесистом склоне горы; здесь часто висел туман, а деревья выполняли роль частокола.

Днем 4 августа 1942 года эльзасец по имени Мартин Винтербергер и еще четверо заключенных, двое из которых были одеты в украденную форму СС, захватили автомобиль и под прикрытием грозы проехали через ворота лагеря. Потом они бросили машину, и Винтербергер повел их пешком вглубь Вогезов, где через какое-то время их остановил французский патруль. К счастью, один из патрульных признал в Винтербергере местного и отпустил беглецов. Четверо из них добрались до воли, пятого поймали, пытали и повесили.

Больше из лагеря никто не сбегал.

Ворота Штрутгофа выглядят так же, как когда-то: колючая проволока и обветренные бревна; над воротами – грубая трафаретная надпись черным по белому: KONZENTRATIONSLAGER NATZWEILER-STRUTHOF[336]. Когда я подъехал к лагерю, вдоль дороги и на площадке над входом была припаркована целая вереница автомобилей и лимузинов. В тот день отмечалась семьдесят пятая годовщина освобождения Штрутгофа в ноябре 1944 года, и по плану должны были выступить несколько высокопоставленных лиц, в том числе посол США во Франции. Перед воротами были расставлены ряды стульев, перед ними слева стояла трибуна, справа расположился военный оркестр. За ними возвышался мраморный монумент, взметнувшийся в небо, будто белое пламя.

Я сел позади пожилого человека, сгорбившегося в кресле-каталке в первом ряду. На нем была шерстяная шапочка и полосатый шарф, а на колени наброшено серое одеяло: сырой холод пробирал до костей. Понаблюдав некоторое время, как к нему подходили гости, чтобы выразить уважение, я наклонился к нему и спросил, что привело его на церемонию. Он ответил, что его зовут Пьер Ролине, что ему девяносто семь лет и что он попал в лагерь 14 апреля 1944 года. Он был одним из последних ныне живущих бывших узников Штрутгофа.

Во время войны Пьер входил в группу сопротивления, действовавшую в деревне Гле. Она находится в часе езды к западу от Бартенхайма, недалеко от швейцарской границы. Осенью 1943‐го, когда бойцы перевозили оружие, немцы взяли в плен Пьера и семерых его товарищей. Он отсидел в тюрьмах Монбельяра и Безансона и зимой был приговорен к смерти, но в итоге его отправили в Штрутгоф. Тогда ему был тридцать один год. «Лагерь, в который мы попали, был филиалом ада на земле, нас постоянно били и унижали, – Пьер подъехал к трибуне и начал свой рассказ хриплым, но еще сильным голосом. – Беспрекословное подчинение, полное озверение из-за пыток, голода и болезней, номер вместо имени, тотальный произвол эсэсовцев и капо… Будучи узниками, мы видели всю глубину человеческих страданий, но мы видели и человеческое достоинство во всех его проявлениях».

Вслед за ним к трибуне вышла посол США Джейми Маккорт; угловатая фигура закутана в широкое черное пальто. Она нетерпеливо оглядела толпу, словно выжидая, когда добыча выскочит из укрытия, и начала свою речь. В детстве, по ее словам, она с родителями жила в еврейском эмигрантском районе в Балтиморе. Ее родители тоже были евреи (ее девичья фамилия Ласкин), и отец постоянно ей говорил, чтобы она обязательно общалась с людьми, у которых на руке были наколоты цифры. Дальше она сказала о прошлогоднем нападении на питсбургскую синагогу «Древо жизни», в результате которого во время утренней субботней службы погибли одиннадцать прихожан. «Вопрос сегодня не в том, как такое стало возможно, а в том, как нам не допускать этого в будущем», – продолжила она.

После ее выступления трубач сыграл вечернюю зарю, и детский хор мрачно и как-то вяло исполнил «Le Chant des Partisans»[337]: «Товарищ, слышишь черный крик ворон над нашими равнинами?» Затем присутствующие торопливо направились в музей на чай с пирожными. По дороге меня познакомили с Робером Стегманом – крупнейшим историком концлагеря Штрутгоф. Узнав, что я пишу для «The New Yorker», он натянуто улыбнулся. «Его хотя бы можно читать, – выдал он, – в отличие от большинства американских изданий». Речь посла тоже его вывела из себя: ужасный этот акцент, паранойя и зацикленность на себе: «cet esprit Trumpiste»[338]. «Пока ее слушал, ощущение было, будто на шее затягивается удавка», – добавил он и вместе со своей свитой поспешил в музей.

Я обернулся в последний раз посмотреть на лагерные ворота. Рядом Пьер Ролине пробирался сквозь толпу в кресле-каталке. Один только вид его, живого, в этом месте, где погибло так много людей, приковывал взгляд. Когда семьдесят пять лет назад он оказался в Штрутгофе, охранники-эсэсовцы сказали ему: «Ты вошел через ворота, а выйдешь через дымоход». Но тем не менее вот он, выживший. «Это был единственный недостаток системы концлагерей, – сказал он в своей речи, – единственный непредвиденный элемент в этом сверхорганизованном механизме – что люди могли оставаться людьми на фоне этой катастрофы. И что некоторым удалось выжить».

Через три дня после встречи Карла с Жоржем Чиллем Анри Шмита выпустили из Ширмека. Как и просил Чилль, Карл написал коменданту лагеря прошение. С этого момента между Карлом и Чиллем возник негласный союз – здесь Чилль стал своего рода наследником мэра Кильвассера. Чилль действовал тайно, зная, что Карл его не разоблачит – в какой-то момент колесный мастер даже спрятал беглеца у себя дома, то есть в двух шагах от школьного здания. Карл же от имени жителей Бартенхайма общался с партийным начальством. Он рассылал письма, в которых просил за арестантов, обвиненных в антигерманских настроениях или членовредительстве, чтобы уклониться от мобилизации[339]. Он просил за тех, чьи фирмы были закрыты или квартиры опечатаны по политическим причинам, за парикмахера и его жену, пойманных при попытке сбежать в Швейцарию.

«Два с половиной года я нес ответственность за две тысячи человек, – вспоминал потом Карл[340]. – Это для меня было самое счастливое, но и самое трудное время». Он писал, что напоминал себе лунатика: собственная семья отошла на второй план, пока он пытался следовать «трудной дорогой долга» – выполнять приказы, но не идти наперекор своей совести. Эмму это возмущало, но он считал, что у него нет выбора. «Люди [по ту сторону Рейна] оказались меж двух огней. Их надо было поддержать».

Впрочем, предложить им Карл мог в основном только мелкие одолжения – не взыскать с кого-то штраф, проигнорировать неосмотрительные разговоры. Бартенхайм – маленький городок, находившийся далеко от великих бедствий войны. Однако и здесь на кону стояли жизни людей. За четыре года немецкой оккупации ни один житель Бартенхайма не был отправлен ни в Штрутгоф, ни в Бухенвальд, ни в какой-либо другой лагерь смерти. Ни одна семья не была депортирована, никто не был казнен по политическим мотивам. (Одну местную жительницу, высланную в Германию за попытку мужа уклониться от мобилизации, Карл и Кильвассер вернули домой.) В Кольмаре я видел послевоенные отчеты из близлежащих городов с жуткой статистикой оккупации: число сосланных, осужденных, убитых в газовых камерах, пропавших без вести или расстрелянных. На фоне зверств, творившихся в регионе, Бартенхайм оказался аномалией, дырой в плотной ткани насилия.

Не последнюю роль здесь сыграли размер городка и его изолированность. Больше всего пострадали крупнейшие города оккупированного Эльзаса, расположенные вблизи немецких штабов или военных целей. В Люттербахе – в пяти километрах к западу от Мюлуза – тридцать четыре жителя были высланы, тридцать шесть отправлены в концлагеря. В Бурцвиллере – примерно в трех километрах к северу – девять человек были казнены, двадцать шесть мобилизованы в войска СС. В то же время в маленькой деревушке Магстат-лё-Ба, находящейся в шести километрах к западу от Бартенхайма, – лишь несколько семей были высланы в Германию за то, что их сыновья сбежали от мобилизации в Швейцарию. «Война закончилась без заметных происшествий, – докладывал мэр. – Оккупация прошла спокойно, все занимались своими делами».

В то же время изоляция может пробудить в людях самые низменные их качества. Местные партийные начальники, подобные Карлу, часто вели себя как самодуры. Они занимали столь низкое положение в нацистской иерархии, что даже оклад получали неполный, но при этом имели право распоряжаться жизнью и смертью местных жителей. «У них была плохая репутация, у этих партийных вождей местного пошиба, – рассказал мне племянник Карла Герхард Блессинг. – Если человек не являлся на работу, его могли на следующий же день посадить на поезд и отправить в лагерь». Когда Карл приезжал в Шварцвальд к родственникам, вспоминал Герхард, он старался держаться подальше от других нацистских начальников. «Они ходили все вместе выпивать, но Карл сидел сам по себе – не хотел ассоциироваться с ними».

Городок Розенау, расположенный в пяти километрах к востоку от Бартенхайма, – яркий пример того, как такие люди подчиняли себе местных. Согласно послевоенному отчету, мэр городка Огюст Вальцер раньше выступал за автономию Эльзаса, но в оккупации стал фанатичным коллаборационистом. Через несколько дней после прихода немцев он назначил своего племянника начальником партбюро, шурина – директором отдела по работе с населением, а жену – учительницей, хотя она к тому моменту уже двадцать лет как не преподавала. Авторы отчета дальше написали: «Таким образом, семья Вальцер сосредоточила в своих руках все рычаги муниципального управления и с их помощью уничтожала у населения французский дух, выстроив режим тирании и террора в отношении местных жителей»[341].

Розенау даже получил звание образцового нацистского поселения («Печальный титул!» – заметили авторы отчета). Время от времени мэр и ортсгруппенляйтер устраивали обходы городка, чтобы проверить, на всех ли домах есть флаги со свастикой. Тех, у кого их не было, кто не вступал в партию или отказывался участвовать в партсобраниях, штрафовали, лишали пособий и удобрений. Им говорили: «Du machst nicht mit, es kann Dir nicht geholfen warden»: «Если ты не с нами, то и помощи не жди». В декабре 1940 года семья Гётши с семью детьми и восьмым ребенком на подходе была изгнана из деревни, а их мебель конфискована и продана. В следующем году ортсгруппенляйтер донес на братьев Эмиля и Оскара Бири за антифашистские настроения, и их отправили в лагерь Ширмек. К 1943 году был готов длинный список жителей на депортацию. Спасло их только освобождение Эльзаса.

В Бартенхайме оккупация несла всю ту же атрибутику – парады, свастики и партсобрания, но последствий у нее было меньше. В Бартенхайме в гитлерюгенд вступили лишь несколько мальчишек – под смешки и улюлюканье остальных; в Розенау ряды фашистской организации оказались укомплектованы почти целиком[342]. Пока жителей Розенау депортировали или отправляли в Ширмек, Карл писал письма с просьбой освободить «своих».

В общей сложности пять человек из Бартенхайма были интернированы в лагерь, один из них – в Дахау. Все пятеро вернулись домой[343]. Даже на оккупированной нацистами территории Карл мог закрывать глаза на неосторожные слова или мелкие проступки местных. Однако уберечь их от войны он был не в состоянии.

Сто тридцать тысяч мужчин из Эльзаса и соседнего Мозеля были мобилизованы в германскую армию во время Второй мировой войны. Строго говоря, это было незаконно: Гаагская конвенция запрещала призывать в армию мирных жителей оккупированных территорий. Но Гитлер, конечно же, не считал Эльзас таковой. Для него это всегда была составная часть Германии. Нацисты при этом прекрасно понимали, что эльзасцы в лучшем случае относились к собственной немецкости двусмысленно, а в большинстве своем оставались патриотами Франции. Мобилизуя мужчин из этого региона, они отправляли их как можно дальше от дома, чтобы те не дезертировали. Восемьдесят процентов отправились на русский фронт; тридцать восемь тысяч не вернулись. Остальным пришлось испытать худшие черты обоих миров. Молодые эльзасцы не только вынуждены были воевать за врага; их и отправляли на самые опасные участки. Они называли себя les Malgré-nous – «вынужденцами»[344].

«Мой дед – француз, пруссаки посадили его в тюрьму в 1870‐м, – писал впоследствии один такой мобилизованный[345]. – В 1918‐м французы посадили моего отца-немца. Что касается меня, я француз, и меня немцы сначала посадили в 1940‐м, потом мобилизовали в вермахт в 1943‐м, а потом я попал в плен к русским в 1945‐м. Так что, как видите, у нас здесь особое восприятие истории: мы всегда оказываемся не на той стороне. Стоит начаться очередной войне, мы в конечном итоге обязательно наденем тюремную робу. Это наша единственная постоянная униформа».

Однажды Габриэль Арнольд показал мне список мужчин, призванных из Бартенхайма – всего 152 человека. «Большинство мобилизовали насильно, – сказал заместитель мэра. – Если и были какие-то добровольцы, никто об этом не говорил». Вермахт начал комплектовать свои ряды эльзасцами в августе 1942‐го – сначала это были двадцатидвух – двадцатишестилетние юноши, затем, по мере продолжения войны, призывать стали более юных и более взрослых мужчин. К сентябрю 1944‐го все мужчины от шестнадцати до шестидесяти лет были объявлены подлежащими призыву. Отец мсье Арнольда сбежал в Мон-де-Марсан – на юго-запад Франции. Дядя Мартен уехал в Алжир, где вступил в ряды Свободных французских сил под командованием генерала Тассиньи. Другой дядя, Жозеф, остался в Бартенхайме, был мобилизован и отправлен в Россию, где в итоге оказался в печально известном Тамбовском лагере военнопленных. «Русские были еще хуже немцев, – рассказал Габриэль. – Дядя Жозеф выжил, но очень долго никто не обсуждал, что с ним произошло».

Чем острее немцы нуждались в солдатах, тем выше была вероятность погибнуть на поле боя, и тем отчаяннее люди пытались уклониться от призыва. Считается, что до сорока тысяч эльзасцев бежали во Францию и Швейцарию[346]. Другим приходилось проявлять смекалку. Нацистский гауляйтер Эльзаса Роберт Вагнер ввел систему коллективных наказаний – Sippenhaft. Если кто-то совершал преступление, власти могли депортировать всех членов его семьи. В результате у потенциальных уклонистов не оставалось другого выбора, кроме как сидеть дома и ждать мобилизации либо пытаться сделать так, чтобы вермахт сам не принял их в свои ряды.

Дядя Габриэля по имени Жан зимой выходил на улицу без рубашки в надежде заработать воспаление легких, потом напяливал пальто и свитера, чтобы распариться и выглядеть так, будто у него жар. Заболеть ему так и не удалось, и однажды вечером за ним пришли. Марсель Кильвассер – сын мэра – придумал несколько вариантов: бежать в Швейцарию, попросить друга сломать ему руку или лечь на операцию; знакомый гинеколог свел его с хирургом, который предложил ему удалить аппендикс[347]. Первый вариант подставил бы под удар семью, а два других позволили бы лишь немного выиграть время. К счастью, отец завел знакомство с секретарем в местном военкомате. В обмен на эпизодические подношения в виде яиц, кроликов, кур или ветчины секретарь обязался сообщать ему, когда будут рассылать повестки. Если в них окажется Марсель, то он просто сменит адрес, и повестка не дойдет.

У других не хватало на такие ухищрения ни ума, ни связей. Некоторые жители Бартенхайма прятались по подвалам и сараям или бросались с крыш, чтобы сломать себе конечности. Другие притворялись инвалидами: «Если верить статистике негодных к военной службе, – писал после войны один автор, – в Эльзасе было в четыре раза больше умственно отсталых, чем в Бадене, и в два раза больше мужчин, больных туберкулезом»[348]. Троюродный брат Марселя Шарль Кильвассер сунул ногу под колесо телеги, груженной только что убранной с поля свеклой. Затем для пущей убедительности сделал то же самое еще раз. В Страсбурге его осмотрели врачи и объявили, что перелом вызван членовредительством – как еще телега могла дважды проехать по одной и той же ноге? – и Шарля посадили. После выздоровления его мобилизовали в СС и отправили в Нормандию, где он дезертировал, но был пойман. Шарля приговорили к смерти, но американцы успели его освободить. Еще один кузен выстрелил себе в бедро под Ленинградом. Немецкое госпитальное судно, на котором он плыл домой, подбила советская торпеда на Балтике, но ему удалось спастись на шлюпке и добраться до Дании, где он и остался до конца войны[349].

Этим людям повезло. Сорок один из бартенхаймских Malgré-nous не вернулся с войны. Из остальных многие были физически и психологически искалечены, особенно те, кто попал в плен к русским. До Тамбова от Москвы около пятисот километров, вокруг болота и березовые леса. В Тамбовском лагере военнопленных от голода, холода, болезней и истощения погибли двадцать четыре тысячи человек. «Дни начинались с захоронения умерших за ночь, – писал потом Марсель, вспоминая рассказы одного из друзей, вернувшегося из плена. – Тела грузили на несколько десятков телег; в них впрягались доходяги, истощенные до такой степени, что им самим зачастую оставалось жить лишь несколько дней, затем отвозили и сбрасывали в братские могилы, вырытые в мерзлой земле. После этого узников снова ждал изнурительный, отупляющий труд, вода с капустой в качестве супа и горбушка хлеба, да и то не всегда[350]. Да, Тамбовский лагерь и страдания тех, кто провел там самое тяжкое время своей жизни, оставили жуткий след в памяти целого поколения эльзасцев».

Пленных эльзасцев должны были вообще-то отправить домой, поскольку они были мобилизованы немцами незаконно. После обращений генерала де Голля и других союзных лидеров Советы начали было отделять эльзасцев от других пленных и освобождать их. (Чтобы различать узников, как рассказывали Марселю, им показывали зонтик и просили сказать, что это; немцы говорили Regenschirm, эльзасцы – parapluie[351]. Но по мере того как война затягивалась, различия делать перестали и сажали уже всех подряд.

Карл прекрасно понимал, что ждет насильно мобилизованных. Отправить солдата в Россию было равноценно смертному приговору. А он этих парней знал лично. К моменту, когда летом 1942‐го эльзасцев начали призывать, Карл уже почти два года жил в Бартенхайме. Он общался с учениками и их родителями. Он пил кофе с фермерами, плотниками, торговцами, чиновниками, строителями. Он слушал свежие сплетни от фрау Шёпфер, когда она подавала ему ужин или дежурное утреннее яйцо. Местные не хотели участвовать в войне. Заставлять эльзасских ребят воевать за Германию несправедливо: многие из них не вернулись бы домой. Все всё понимали.

Карл мог определить, кто годен к службе, а кто нет; кто симулирует травму и кто прячется в сарае. «Он говорил, мол, если бы я сообщал обо всех нарушителях в Бартенхайме, половину населения депортировали бы», – рассказывал мне священник Франсуа Гриненбергер. И все же одно дело – закрывать глаза на незаконный убой свиней и совсем другое – вмешиваться в мобилизационные процессы. Если становилось известно, что молодой человек скрывается от призыва, власти отправляли на его поиски военный отряд и окружали дом его семьи лающими собаками.

Карл оказался на перепутье. Он мог выдать призывников, а мог помочь им скрываться. В первом случае он рисковал их жизнями, во втором – своей. Нарушение оккупационного режима считалось тяжким преступлением. «Fein hört mit!» – предупреждали черные фигуры с плакатов на витринах магазинов: «Враг подслушивает!». Однако сговор с уклонистами карался смертью. Любого немца, изобличенного в нем, могли без лишних церемоний расстрелять. Следователи гестапо залезали «в самое лоно семьи», писал потом автор одного из отчетов из Мюлуза. «Казалось, малейшие движения находятся под наблюдением». И все же, пойдя на риск навлечь на себя гнев гестапо, Карл спасет в итоге собственную жизнь.

Осенним днем 1944‐го Карл поехал после обеда в соседнюю деревню Блоцхайм и случайно столкнулся там с Жоржем Чиллем. В видеозаписи, сделанной моей матерью много лет спустя, это был самый откровенный рассказ Чилля о доверии, которое установилось между ним и Карлом, и осторожности, которую им обоим нужно было проявлять. Карл приветствовал его в своей обычной манере: «Что нового, Чилль?»; эльзасец в ответ только покачал головой. Он понимал, что они очень сблизились к концу войны. У него была связь с Сопротивлением и сеть осведомителей по всему региону. «Я вам уже говорил: французы на подходе, а с ними англичане и американцы, – сказал Чилль. Затем он ухмыльнулся и добавил: – Если хотите сдать меня немцам, то можете сдавать, но времени у вас уже мало».

Карл рассмеялся, но в шутке Чилля была лишь доля шутки. Два года Карл обладал всей полнотой власти в Бартенхайме. Да, он не злоупотреблял этой властью и иногда даже пользовался ею, чтобы защитить людей, но все равно оставался правящей дланью нацистской партии. Жителям Бартенхайма ничего не оставалось, кроме как подчиняться его приказам. Что они будут делать, когда ситуация изменится?

«Я должен спросить вас, потому что ситуация сложилась так, как сложилась, – сказал Чилль, бросив на Карла тяжелый взгляд. – На вашей совести что-нибудь есть?» Если Чиллю придется поставить себя под удар ради этого немца, ему хотелось знать, что оно того стоит. «Вы кого-нибудь убили или причинили кому-то вред?» Карл покачал головой. «Хорошо, тогда я вам помогу. Если они вас посадят, зовите меня. А если к вам придет кто-то и скажет, что от меня, идите за ним. Тогда надо будет уходить».

Вечером 19 ноября 1944 года жители Бартенхайма готовили воскресный ужин, когда вдруг почувствовали, что землю за окном начало трясти. На главную улицу городка въехал взвод танков и бронированных машин под командованием лейтенанта Жана Карреле-де-Луази. На технике был виден двойной лотарингский крест – символ Свободных французских сил. За день до этого разведбат де-Луази вышел из района Бламона – в шестидесяти четырех километрах к западу – с приказом пробиваться через немецкую оборону, пока не дойдут до Рейна. После коротких стычек у городков Сеппуа и Бизель они вышли на совершенно свободную дорогу, которая шла сквозь оставленную противником местность. Когда они добрались до Бартенхайма, уже начало темнеть, и они на полном ходу, сверкая фарами, помчались к реке. Так они стали первым подразделением французской армии, достигшим Рейна.

Как оказалось, спешка не пошла им на пользу. Хотя немцы к этому моменту отступили на север, они совершенно не собирались сдавать эту территорию без боя. Через четыре дня лейтенант де-Луази погибнет в Мюлузе от танкового снаряда, а немецкие войска будут удерживать «Кольмарский мешок» в центральном Эльзасе до самой зимы. И все же в тот ноябрьский вечер, когда отряд де-Луази пронесся через Бартенхайм к реке, жители сразу почувствовали себя свободными. «Что за шум?» – вспоминал слова своей матери Альфонс Хуттеншмитт, которому тогда было семнадцать. Он выбежал на улицу и увидел танковую колонну. «Кто-то сказал: „Не французы! Не могут они быть французами! Спроси ты, ты же знаешь язык“. И я спросил: „Êtes-vous de la première armée française, ou êtes-vous des allemands?“ [352]И те ответили по-французски: „Нет, нет! Мы французы. Встречайте освободителей!“ И все начали ликовать».

В тот же день после обеда Карл собрал вещи в Вайле и готовился выехать на ту сторону Рейна, возможно в последний раз. Он уже знал, что французы на подходе. Именно поэтому он той осенью не бывал дома неделями. Рейх постепенно терял контроль над Эльзасом. Половину времени Карл принимал отчаянные распоряжения от начальства, оставшегося в Мюлузе, остальное время успокаивал жителей Бартенхайма или писал обращения от их имени. «Alles ging bachab», – как сказала про тот момент моя мама, когда мы приезжали с ней в Бартенхайм: «Все полетело под откос».

В то воскресенье семья Чилль пригласила нас на обед в шале, которое Жан-Жорж построил, чтобы жить там на пенсии, к северу от Бартенхайма. После обеда мы уселись на крыльце, наблюдая за тем, как их внуки играют во дворе, и моя мама начала рассказывать про осень 1944‐го. Она вспомнила, как однажды ее отец вернулся домой из Франции с пакетом, закрепленным на багажнике велосипеда. В нем оказалась игрушечная мебель: комод, стол и четыре стула, красиво вырезанные из красного дерева каким-то плотником из Бартенхайма. «Это же очень дорого, Карл, – сказала мамина мама. – Хотя бы дождись Рождества и тогда подаришь ей». Игрушечная мебель обошлась в тридцать марок – половину месячной квартплаты, – но Карл был непреклонен. «Эдельтраут должна получить подарок сейчас, – настоял он. – Кто знает, что принесет нам Рождество?»

Когда до Вайля наконец дошли слухи, что французы уже в Эльзасе, Эмма взмолилась, чтобы Карл остался дома. Но его было не переубедить. Возможно, им двигали остатки партийной преданности или стремление предстать перед судом. А может быть, как позже объясняла бабушка, Карл надеялся оградить жителей города от «прощальных» немецких зверств. «Я не могу бросить этих людей», – сказал он ей. Так или иначе в основе его действий лежал сплав совести и ложно понятого долга – впрочем, как и во всем, что он до этого делал в Эльзасе.

Карл надел форму, сел на велосипед и махнул на прощание рукой моей маме и ее братьям, провожавшим его у окна. «Я думаю, он считал, что его убьют до того, как война закончится, – говорила мама. – Либо немцы убьют, либо французы». Потом Карл рассказывал ей, что, переезжая Рейн, он остановился на мосту и достал пистолет, который ему когда-то выдали как партийному начальнику, и выбросил его в реку.

На той стороне Карла уже ждали люди лейтенанта де-Луази. Когда Карл доехал до Розенау, они его арестовали, сняли с него ботинки и носки и заставили пять километров до Бартенхайма идти пешком. Пока они добирались до главной площади городка, Карл стер ноги в кровь. «Не стоило ему возвращаться», – сказал мне сын мэра Жерар Кильвассер. Бартенхайм стоял на ушах. Кто-то радостно и почти в бреду кричал на улице; другие сидели по домам, обхватив голову руками и чувствуя либо облегчение, либо страх, либо тоску. «Все понимали, что война еще не закончена», как выразился Марсель Кильвассер. «Некоторые думали о сыновьях, которые уже не вернутся, другие – о тех, кто до сих пор участвовал в бойне на русском фронте». Горожане, поставившие не на ту власть, были в ужасе. Тех, кто не переметнулся к немцам, охватила ярость из-за пережитого, и теперь они мстили как могли.

Начали с того, что собрали все изображения и бюсты Гитлера в кучу и подожгли. После этого согнали и заперли в сарае самых видных коллаборационистов. Туда же солдаты в тот вечер отвели и Карла. Внутри уже сидели Эжен Либис – мэр, сменивший Кильвассера, – и еще несколько человек[353]. С улицы доносился запах дыма и звук бьющихся стекол. В самый разгар всего этого неистовства фермер по фамилии Вюртлин притащил Жозефину Шёпфер – хозяйку, у которой жил Карл, – в ресторан недалеко от центра городка[354]. Там ей обрили голову, после чего прогнали несколько раз взад-вперед по главной улице. «Ничего плохого она не сделала, – сказал мне Франсуа Гриненбергер, устало нахмурившись. – Она просто сдала вашему деду комнату и больше ничего».

О том, что произошло дальше, рассказал моей матери Жорж Чилль, когда они только познакомились в Бартенхайме. Солдаты отперли сарай и вывели пленников наружу, после чего привязали их к большому дереву. Французы-коллаборанты были измождены бессонницей и страхом. Все они состояли в нацистской партии и занимали должности в оккупационной администрации; за это их должны были посадить. Но случай Карла был гораздо серьезнее. Школьный учитель и ветеран Луи Обрехт требовал у солдат немедленного расстрела[355]. Немцы постоянно казнили пленных без суда, так почему поступать иначе с этим нацистом? Чем этот нацист заслужил особое отношение? Прислонившись к дереву, Карл смотрел на стоящего перед ним солдата, взявшего автомат на изготовку, и в этот момент до него донесся голос Чилля: «Что здесь происходит?»

15

Арестант

Арестант № 816922 прибыл в сборный пункт № 86 в Арк-э-Сенане 1 декабря 1944 года[356]. Две недели спустя его перевели на сборный пункт № 142 рядом с городком Пон-д’Эн. Путь его лежал на юго-запад вдоль швейцарской границы, сначала по долинам извилистых рек, затем вверх по лесистым склонам, высоко в горы Юрá. За окном поезда под стук колес как будто пробегал хроникальный фильм о французской истории – от Прекрасной Франции с водопадами и романтическими панорамами, как на картинах Курбе и Пуантелена, до тюрем и разрушенных городов. После четырех лет, проведенных в раздираемом двусмысленностью приграничье, Карл оказался в глубине страны, где билось ее полное горечи сердце.

Вокруг еще гремела война. До самоубийства Гитлера и безоговорочной капитуляции Германии оставались долгие пять месяцев. За это время по всей Франции появилось более сотни лагерей для военнопленных, куда их, избитых и оплеванных, свозили поездами и грузовиками. С 1944 по 1948 год во Франции содержалось более миллиона немецких военнопленных. Занимались они восстановлением разрушенных ими же городов, сельхозработами, прокладкой тоннелей, работой в каменоломнях, разминированием, восстановлением мостов. Некоторых выпустили только в конце 1948‐го, более сорока тысяч до освобождения не дожили.

Арк-э-Сенан – один из памятников былой славы Франции, бывшая солеварня, расположенная на равнине к западу от горного массива Юрá. Здесь разместили один из лагерей для пленных. Огромный комплекс был построен по заказу Людовика XV, когда солью торговали как золотом. Проект разработал Клод-Николя Леду – знаменитый зодчий эпохи Просвещения. Вновь прибывших узников встречала большая каменная арка, украшенная дорическим портиком. За ней посреди зеленых лужаек стоял отделанный светлым камнем павильон, от которого полукругом расходились похожие на греческие храмы здания. Пленных разместили в двух кирпичных пятиэтажных корпусах длиной около 80 метров. Когда-то здесь над открытым огнем в огромных котлах выпаривали соль[357].

Архитектор Леду задумал Королевскую солеварню Арк-э-Сенан как самую красивую фабрику в мире и центральный элемент утопического поселения, которое должно было расположиться вокруг нее полукругом, как солнечная дуга на небе[358]. Карлу, наверное, казалось, что он попал в Вальгаллу, хотя это была лишь клетка для побитых жизнью мужчин. Здесь же, кстати, с 1941 по 1943 год Вишистский режим держал под замком более двухсот интернированных рома. Никакой славы в этом месте давно, конечно, не было, остались только бедствия и невзгоды. Карла вскоре снова посадили в грузовик и отправили в южном направлении – в место, более соответствовавшее его положению.

Три поколения спустя я проехал тем же извилистым маршрутом на арендованной машине мимо виноградников Кот-дю-Юрá до Бресской равнины. Утро сменил день, солнце пробивалось сквозь тучи, освещая лиственные леса, одевшиеся охрой и ржой. На холмах там и сям, будто на посту, «несли службу» церковки с луковичными куполами.

Названия лагерей, в которых сидел Карл, я узнал из идентификационных карточек, которые прислал мне французский Красный Крест. Сами они наверняка не сохранились, думал я: на их месте меня, скорее всего, ждали какие-нибудь торговые центры или сетевые магазины типа Monoprix. Однако к тому моменту я уже должен был понимать, насколько крепко люди держатся за свою историю, пусть и за самые страшные ее страницы. Первым сюрпризом оказался Арк-э-Сенан. Я и не подозревал, что лагерь для военнопленных находился на территории бывшей королевской солеварни – одного из величайших памятников французской истории; теперь он внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Следующий пункт на маршруте Карла оказался не столь впечатляющим. Пон-д’Эн – маленький городок в Оверни, ничем не примечательный, кроме отличной рыбалки. Я уже довольно далеко уехал за черту города, прежде чем сообразил, что проехал мимо цели.

Я развернулся и по пути назад начал спрашивать у местных, где был лагерь, когда что-то слева и довольно далеко от дороги привлекло мое внимание. Сразу за какими-то домами на ближайшем повороте я свернул и наконец увидел, что искал: бывший лагерь. Заброшенные бараки стояли на лужайке в определенном порядке; их зарешеченные окна были открыты всем ветрам. Потом уже я узнал, что в конце 1950‐х, во время войны за независимость Алжира, здесь содержали французских мусульман. Десятилетием ранее здесь жил и чуть не умер мой дед Карл Гённер.

Все, что мама знала о его пребывании там, было в целом хорошо заметно по его внешнему виду. Худой и скрюченный как жердь, бледный от болезней, он вернулся домой после года отсидки в этом лагере. Вместо лица и груди торчали лишь кости, обтянутые кожей. Он никогда не рассказывал, где находились лагеря, в которых он сидел, не упоминал о том своем «путешествии» по разгневанной стране, только что сбросившей оковы оккупации. То немногое об этом времени, что мы иногда от него слышали, касалось в основном еды. Он рассказывал, как мало им давали, как он заставлял себя есть маленькими кусочками и пережевывать их, пока ничего не останется; эту привычку он передал и маме; как голод, каким бы отчаянным ни был, не шел ни в какое сравнение со страданиями узников от отсутствия курева, из-за чего он выменивал у них хлебные корки на остатки сигарет, что у него были. В лагере несколько раз вспыхивала дизентерия, выжимавшая последние силы из и так уже истощенных людей, пока они не превратились в тощих как палки доходяг.

В одном только 1945 году во французских лагерях для военнопленных погибли более шестнадцати тысяч немецких узников. Карл сразу замечал, что человек скоро умрет, когда тот переставал мыться, поэтому он старался это делать, даже если едва стоял на ногах.

Нет ничего более противоестественного, чем тюрьма, и ничего бесчеловечнее, чем логика, согласно которой людей сажают под замок по камерам. Я вспомнил о двадцати тысячах узников, убитых нацистами в концлагере Нацвейлер-Штрутгоф. В этой смене ролей была своя суровая справедливость: преступники сами стали узниками. Однако сложно было разглядеть смысл именно в такой жестокости. В лагеря, подобные тому, что действовал в Пон-д’Эне, свозили всех без разбора – военных преступников, рядовых солдат и функционеров вроде Карла. Все сидели в одних камерах и наказаниям подвергались одинаковым. О справедливости речи не шло, дело было скорее в мести.

От старых душевых почти ничего не осталось, камеры были испещрены граффити. На месте лагерного плаца, где Карл и другие заключенные – зимой на холоде, дрожа от болезней, – выстраивались для проверок, муниципалитет теперь устроил скейт-парк. Разбитые стены бараков напоминали выставку анархистского искусства: они были сплошь покрыты ругательствами, хештегами, странноватыми карикатурами, супергероями и психоделическими ангелами. На одной стене кто-то написал громогласное «THE WORLD BELONGS TO ME!»[359], пририсовав рядом лающего полицейского. Я представил себе мальчишек в шортах с карманами и мешковатых рубашках, которые приходят сюда сейчас, катаются на скейтах с развевающимися по ветру длинными волосами, и внутренне улыбнулся. От бывшего лагеря веяло теперь энергией полной свободы – и странным чувством дружбы и братства, которое казалось идеальным средством для преодоления тяжелого прошлого этого места.

Выйдя из барака на лужайку, я увидел сделанную черной аэрозольной краской надпись у входа: «JUSTICE. THE TIME OF OPEN HEARTS»[360].

В трехстах километрах к северо-востоку выживала Эмма с детьми. На следующий день после ареста Карла французы начали поливать огнем артиллерии немецкие города на том берегу Рейна. Обстрелы длились с шести вечера до следующего утра с постоянными интервалами и накрывали Вайль от реки до горы Тюллингер-Берг. Все страхи Эммы реализовались: мужа, наверное, уже не было в живых, а у ворот города стоял враг. В третий раз за пять лет пришлось ей и детям паковать вещи в чемоданы и бежать на станцию. Зигмару было тринадцать, моей маме девять, Винфриду едва исполнилось шесть. Они отправились в Шварцвальд, к родственникам Карла в Херцогенвайлер, но не имели ни малейшего представления, когда вернутся домой и что от дома к тому времени останется.

Гернот – старший – к тому моменту уже ушел на войну. Сначала он по ночам тайно слушал новости о ней по швейцарскому радио, накрывшись покрывалом с головой[361]. Потом вступил в гитлерюгенд, выучился на планериста и весной уже воевал в составе вермахта. Ему было шестнадцать. «Я прекрасно помню тот момент – такое не забывается, – рассказывала мне мама. – Мы были во дворе Блезерхофа, когда его забрали в армию. Как же мама тогда плакала! Это было форменное безумие – заставлять таких молодых ребят днем ходить в школу, а ночью сбивать самолеты». Гимназия, где учился Гернот, находилась в Лёррахе, к северу от Вайля, а его зенитное подразделение развернули в Штайнене, в шести километрах восточнее школы. Им поручили защищать шлюзы канала от бомбардировщиков, но Гернот, как и его сестра, был близорук, поэтому огонь корректировал его товарищ: «Левее! Теперь немного выше!» Его отряду удалось сбить аж четыре самолета, но воспоминания, которые он сохранил, были далеки от героизма. Одного британского пилота они вытащили из Рейна – труп был весь изъеден угрями. Другого вытащили из-под горящих обломков самолета. После этого парни изжарили себе дикого кролика на ужин. Гернот взял в рот кусок мяса, но сразу выплюнул, только сейчас заметив кровь летчика у себя под ногтями.

Гернот служил в Фольксштурме – народном ополчении, которое должно было принести Германии долгожданную победу. Но к середине января тучи над страной сгустились, и командир зенитной части, где служил Гернот, распустил парней по домам. До Херцогенвайлера пешком нужно было добираться восемнадцать часов. Французы уже перешли границу, а у Гернота для самообороны была только граната в наплечной сумке. Когда он постучал в дверь в один крестьянский дом, чтобы попросить поесть, женщина, открывшая ему, увидев его форму, молниеносно втащила его внутрь. «Ты что, не знаешь, что французы, если бы тебя увидели, расстреляли бы на месте?» Она оставила его в коридоре и вернулась через несколько минут, держа в руках кусок хлеба с искусственным джемом, рубашку и брюки. Одежда осталась от мужа; по ее словам, он пропал без вести на войне. Она выпроводила Гернота на улицу и заперла за ним дверь.

Вскоре он попался французскому патрулю, и бутерброд его спас. «Что в сумке?» – спросили патрульные. Слегка замешкавшись, Гернот сунул руку в сумку и вынул ее уже измазанную джемом. Они рассмеялись и уехали, а Гернот выбросил гранату в поле.

Херцогенвайлер давно был для всей родни убежищем, неподвластным времени и защищенным от голода и обстрелов. Но когда Гернот через два дня добрался до деревни, в ней стояла жуткая тишина. Все мужчины ушли на войну, остались только женщины, дети, несколько дедов и инвалидов. А ведь кто-то должен был убирать урожай, чинить заборы, пасти и доить скотину. Хозяйства, где раньше от рассвета до заката трудилась целая семья, выживали с половиной работников. Гернот с родней – только лишние рты. Мою маму определили к кузине Хедвиг, Эмма с Винфридом поселились у соседей, а Гернот с Зигмаром – в доме Герхарда и Манфреда. Гернот сильно изголодался, когда добрался до деревни, а тетке его самой едва хватало еды. Тайком от нее он пробрался в сарай, открыл там флягу с молоком и через соломинку высосал оттуда сливок ровно столько, чтобы никто не заметил.

Зима тогда выдалась одной из самых холодных на их памяти. Мама моя просыпалась рано утром и, еще лежа в кровати, думала об отце. Где он и когда вернется домой? Почему он ничего не пишет? Потом смотрела, как снег налипает на подоконник, и считала минуты до того момента, когда тетя войдет и поднимет ее с постели. Каждый день утром и вечером ей нужно было доить коров, присматривать за малышами и помогать готовить еду. Ее братья днем собирали в лесу валежник, а вечером везли его на санях домой, освещая себе путь керосиновой лампой. На следующий день Гернот и Зигмар кололи дрова, а Винфрид выискивал яйца под молотилкой и в других местах, куда только он мог дотянуться своими маленькими руками. Гернот пытался всех строить, выполняя роль отца, но дети и так были заняты, поэтому больших хлопот не доставляли. По вечерам, когда посуда была вымыта, а на печке варилась картошка на завтрак, они садились у мерцающего огня и рассказывали друг другу истории из довоенной жизни. Но и тогда они все равно что-то делали – ткали, шили, латали и чинили порванную одежду. Штаны Хедвиг были сшиты из кусков старого ковра.

Маме деревня иногда напоминала заведенные часы с кукушкой: жители то и дело выскакивали из домов или высовывались из окон, заученно повторяя одни и те же действия как будто по расписанию. Почти все приходилось делать вручную: с одним муторным делом справился – берешься за следующее, и так раз за разом, снова и снова. Раз в месяц они устраивали стирку – кипятили одежду в ванне размером с корыто для скота. Раз в две недели пекли хлеб – замешивали Mischbrot[362] из больших мисок с пшеничной, ржаной мукой и полбой. Они месили тесто, формировали из него огромные круглые караваи и пекли в золе дровяной печи. Когда хлеб был готов, его ставили остывать на доски, а потом подвешивали к потолку на цепях, чтобы не сожрали мыши.

Война тем временем шла по расписанию. В небе летали самолеты разведки, где-то вдалеке рвались бомбы, раскаты от которых громыхали над холмами, людская молва разносила слухи о продвижении французов[363]. Начиная с 1942 года в Херцогенвайлер начали присылать на хозработы измотанных военнопленных – заработала нацистская программа принудительного труда. Когда моя мама оказалась в Херцогенвайлере, их было восемь или девять человек в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет: бельгиец, два француза и несколько остарбайтеров – «работников с востока», депортированных из оккупированной Украины. Одну девушку звали Ольга. Они жили в бараках на окраине деревни или в семьях, и тогда питались вместе с ними. Несколько украинцев настолько сблизились со своими хозяевами, что обещали писать им после войны, но только не Ольга. Ее «опекун» был Sauhund[364], как назвал его Герхард. На ночь он сажал ее под замок, не давал обуви даже зимой и нещадно избивал. Что касается французских и бельгийских пленных, они сбежали в лес, как только союзные армии пересекли границу.

Шварцвальд – край, который всегда был закрыт от посторонних глаз, где семейные корни переплетались на протяжении многих поколений. Но и сюда со временем начали проникать чужаки. Маме в детстве больше других иностранцев запомнилась ее тетя Регина – гадалка. Стильная и красивая, с длинными черными волосами и экстравагантными манерами, Регина была родом из Трансильвании – той части Румынии, где с двенадцатого века жили этнические немцы. Муж ее был мастером на часовой фабрике в Филлингене, а отец сколотил небольшое состояние в Америке, так что жила она в полном достатке. Дома у нее был водопровод – редкая роскошь для Херцогенвайлера, – и она всегда носила платья по последней моде, которые меняла каждый день после обеда. Тетя Гини, как называла ее мама, была необычайно добра к ней. На первое причастие она подарила ей белое платье и свечи, украшенные цветами спаржи, срезанными в саду. Мама на всю жизнь запомнила, как Регина спускалась по лестнице в своем платье – как настоящая императрица. У других женщин, однако, она вызывала не только восторг, но и страх.

Регина научилась гадать в Трансильвании и довела свои умения до совершенства во время войны, когда они оказались очень востребованы. Когда столько мужей и сыновей находились вдали от дома, их судьбы висели на волоске в русских лесах или на бельгийских равнинах, жены и матери Херцогенвайлера жаждали любых новостей, хоть бы даже и от гадалки. Регина гадала по руке или угощала посетителей кофе в своей гостиной, после чего внимательно разглядывала гущу на дне чашки. Когда она наконец прерывала тишину, из уст ее звучали образы из снов и обрывочные мрачные намеки, да еще и со странным румынским акцентом – со «смазанными» гласными и твердыми согласными. Даже Карл, которому когда-то не давал покоя мир духов, не смог удержаться и приходил к ней, когда несколько лет назад приезжал на родину в отпуск. Мама, которой разрешили пойти с ним, видела, как Регина вглядывается в кофейную гущу, а затем смотрит на Карла удивленным, как бы невидящим взглядом. «Я вижу тебя и твоих детей, – сказала она. – Ты видишь и слышишь их, но ты не можешь к ним прийти. Что-то разъединяет вас».

После «сеанса» Карл сказал маме, что тетя Гини просто рассказывает сказки. Но спустя годы она вспомнит тетины предсказания и подумает, а не стали ли они в итоге правдой.

Наконец и до Гённеров дошла война. Как-то весной 1945‐го мама с Хедвиг шли в школу в Пфаффенвайлер – в трех километрах к востоку – и услышали приближающийся гул авиационных моторов. Когда над деревьями показался самолет, они бросились в канаву у дороги и легли на живот, зажав уши руками, чтобы так переждать налет. В Херцогенвайлере не было ни военных целей, ни военных заводов, ни тяжелой артиллерии. Однако на волне первых восторгов от Гитлера, еще в 1930‐е, один местный крестьянин нарисовал на своей крыше свастику. Потом, когда к деревне уже подходили французы, он пытался ее стереть, но след все равно был виден сверху.

Как-то днем в конце апреля мама кормила кур во дворе дома Герхарда, когда позади нее раздался страшный взрыв. Французы начали обстреливать Херцогенвайлер зажигательными снарядами из Филлингена, расположенного в восьми километрах к востоку. Один из них пробил крышу дома и взорвался в пристроенном сарае. Другой снаряд упал на дорогу перед соседским домом: взрыв снес дымовую трубу и поджег стропила внутри. В доме находился военный по имени Пауль Трайхель, он сидел на скамье перед камином; в детской кроватке спал годовалый мальчик Йозеф[365]. Трайхель погиб на месте от шрапнели. Ребенок вроде не пострадал, но взрывная волна повредила слух и мозг. Он так и не научился нормально говорить.

Мама замерла от ужаса на дворе. Ее учили при обстреле сразу бежать в дом и прятаться в тетиной спальне. Но что же делать сейчас? Она совершенно растерялась. Сначала она побежала в дом к соседям и там вместе с ними спряталась под матрасом. Потом кто-то крикнул, что надо переместиться в трактир «У оленя», где был глубокий подвал, и вскоре все уже бежали через улицу, сбивая друг друга с ног. Над ними прогремело несколько взрывов, и кто-то набросил на них одеяло. Стало темно, они прижались друг к другу. Мама слышала, как рядом с ней стонет Зигмар, но она подумала, что он притворяется – в своей манере шутит. Когда зажгли свечу, она увидела кровь. Зигмар сидел в сортире, когда взорвался снаряд, и осколок, пробив стенку, попал ему в левую кисть. Теперь она представляла собой изуродованное месиво из крови и костей.

Когда бомбежка прекратилась и они выбрались наружу, на улице зияла трехметровая воронка. Коровы выбегали из горящих сараев, несколько человек поливали водой дом Герхарда, оставив дом военного гореть – на него уже не хватало сил. Зигмара отвели в школу, где немецкие солдаты забинтовали ему руку. После этого Эмма усадила его в маленькую тележку и потащила в Фёренбах, где был госпиталь. К счастью, по дороге их подобрала военная машина, подбросившая их до цели: они успели туда засветло.

Эмме сказали, что обезболивают только тяжело раненых: мальчику придется потерпеть. Врач вытащил из руки Зигмара металлические осколки и кости и, как мог, вправил раздробленные пальцы. Они останутся скрюченными у него до конца жизни, как будто он постоянно скрещивал их, призывая удачу. Затем врач зашил раны, снова перевязал руку и подарил Зигмару одеяло в награду за храбрость.

Когда они вернулись домой, в деревне царило настоящее столпотворение. Главная дорога была забита немецкими солдатами и машинами, брошенными из-за отсутствия топлива. Это были остатки разбитых соединений, оборонявших Шварцвальд. Люди говорили, что сейчас придут французы и деревню сожгут[366]. Всем надо было уходить. Кто-то в суматохе еще грузил свои пожитки в грузовики, кто-то уже направлялся прочь, ведя за собой запряженные лошадьми телеги. Одна женщина вела дойную корову. Потом все пошли в лес. Сработал местный инстинкт – память предков о баронах-разбойниках и наемниках, безумных королях и Тридцатилетней войне, во время которой пятая часть немецкого народа погибла, во многих случаях от рук мародерствующих армий. Если приходят убийцы, прячься в чащобе.

В ту ночь все жители деревни ночевали в лесу – заняли две избушки лесников или расположились рядом[367]. Правда, о сне речи не было. Землю устилал мягкий и толстый слой мха вперемешку с сосновыми иглами, однако тихо в лесу не было. Всю ночь мама пролежала с широко раскрытыми глазами в темноте между Винфридом и Эммой, пока у них над головами, от одного края леса до другого, с визгом проносились автоматные очереди и снаряды. Выбранное ими убежище, как оказалось, находилось прямо меж двух огней – наступающих французов и отступающих немцев. Казалось, что в любой момент среди деревьев появятся солдаты со штыками или сверху упадет бомба и убьет их всех.

Поначалу никто не проронил ни слова. Они воспринимали все стоически, эти крестьянские жены, поэтому лежали бок о бок молча, и дети их тоже знали, что нужно молчать. Но тут на уровне земли стало слышно, как кто-то сначала застонал, потом тихонько зарыдал. Это была тетя Гини. Много лет предсказывая соседские судьбы, она теперь встретилась лицом к лицу со своей собственной. Она оказалась здесь одна, без детей, вдали от родины; муж был в Филлингене, где тоже наступали французы. Она плакала и молилась так громко, что звук пролетающих снарядов стало почти не слышно. «Это невозможно представить, – рассказывала мама. – Стреляли непрерывно. Ты слышишь свист снаряда, воображаешь дугу на небе и думаешь: „Прилетит по нам в этот раз или нет?“ Потом раздавался жуткий взрыв. Мне кажется, мы все тогда думали, что погибнем».

К утру обстрел прекратился. Деревенские, онемевшие от шока, поднялись с земли, собрали детей и поплелись обратно домой. Сейчас любое место казалось безопаснее, чем лес. Вскоре после их возвращения в деревню вошли вражеские солдаты. Они были из французского Марокко, любезные, учтивые и в глазах моей девятилетней матери удивительно красивые. Наступил новый мир.

Через две недели Германия капитулировала. В июне Эмма и дети собрали вещи и за два дня доехали на перекладных до Вайль-ам-Райна. С подвозившими их водителями грузовиков и фургонов они расплачивались картошкой и овощами. Страна лежала в безмолвном оцепенении: города были разрушены, линии снабжения прерваны, дороги изрыты воронками. Бензин был в таком дефиците, что на немногочисленных попадавшихся по дороге автомобилях, если не считать военных, часто можно было увидеть чадящие дровяные моторы, да и сами эти машины грохотали по шоссе между городами на деревянных колесах. В тот год дороги были настолько пустынны, рассказывал мне отец, что он на них даже играл. В летние дни он от скуки прикреплял к своей игрушечной повозке метлу, привязывал к ней простыню и гонял туда-сюда по автобану.

Добравшись до Блезерхофа, Эмма с детьми обнаружили, что в их квартире уже живут другие люди. Дочь хозяев осталась без крыши над головой после бомбежек Мангейма и вынуждена была переехать в Вайль. Увидев, что квартира свободна, они с мужем и тремя детьми сразу ее заняли и съезжать никуда не собирались. Гённеров разместили в старом помещении для прислуги на первом этаже – одна комната и туалет на пять человек. Ни отдельной кухни, ни гостиной им не полагалось, так что приходилось пользоваться общими, в основном доме, пока там никого не было. Моей маме все это казалось милой романтикой, как жизнь в домике на колесах. Для Эммы же мир вокруг просто рухнул. У нее не было ни денег, ни работы, ни дома, только четверо детей и очень мало еды. Муж пропал без вести или погиб. Война забрала у нее все – в точности, как она и предполагала.

Первое решение оказалось самым тяжелым: ей пришлось отправить Винфрида обратно в Шварцвальд. В Херцогенвайлере все-таки еще было что есть, а она на его продуктовую карточку будет получать лишнюю тысячу калорий для остальных. В конце концов, это только на несколько месяцев, уговаривала она себя. В итоге Винфрид пробудет там два года. Десятилетия спустя, когда у него уже появилась своя семья, ему не давал покоя смутный страх оказаться для кого-то обузой. Когда родня собиралась вместе, рассказывал мне его сын Кристиан, Винфрид настаивал на том, чтобы ночевать в отеле, хотя у братьев дома было полно места. «Aber wieso denn?» – задавался вопросом Кристиан: «Но почему?»

Отправив Винфрида в Херцогенвайлер, семья стала немного больше есть, однако заработков все равно никаких не появилось. Эмма всегда очень любила преподавать, и найти место было несложно, учитывая, сколько учителей не вернулись с войны. Но, работая в школе днем и нянчась с тремя детьми по вечерам, она уставала гораздо больше, чем на ферме. Осенью Эмма подала прошение в городскую администрацию, и ей выделили квартиру в одном из домов в восточной части города. Для мамы переезд оказался очень тяжелым – рай ее детства исчез, – но еще тяжелее переживала его Эмма. Соседка снизу потеряла на войне единственного сына и не могла вынести доносившийся до нее шум бегающих над ней трех детей. Когда она узнала, что муж Эммы был партийным функционером, то стала кричать на лестнице: «Фашистская свинья!»

Жив ли он вообще? Эмма до сих пор ничего не знала. В первые месяцы после его ареста французы не присылали никаких известий о его местонахождении – почта, как и все остальное, просто не работала. Ходили слухи, что Карл погиб несколько месяцев назад, что его привязали к танку и протащили через какую-то деревню, что его схватили и расстреляли в лагере. И вот однажды, почти через год после того, как домашние видели его в последний раз, от Карла пришла открытка. Он написал размашистым, неуверенным почерком, что его выпустили из французского лагеря и что скоро он вернется домой.

«Как же мы рады были получить известие о том, что ты во Фрайбурге, – в ноябре написал ему Гернот. – Мама нам рассказала обо всем, что тебе пришлось пережить; кажется, это просто чудо, что ты выдержал. Больше всего я боялся за тебя, когда еще служил в зенитной части. Ты, наверное, слышал пушечную пальбу; это были самые тяжелые дни войны и для нас, молодых солдат. Надеюсь, ты скоро вернешься и больше уже никогда от нас не уедешь».

Человек, еле слезший с поезда 23 ноября 1945‐го, не был похож на отца, которого они знали. Они видели это даже сквозь слезы. Карл всегда был худосочным – кожа да кости, скрепленные волей. Но теперь он и вовсе выглядел как ожившее привидение: бледная тонкая кожа на лице, ввалившиеся глазницы, живой глаз настолько тусклый, что тоже казался стеклянным. Он словно одной ногой стоял в потустороннем мире.

Перед отъездом в Эльзас Карл весил 63,5 килограмма, сейчас – меньше сорока пяти. Он был слишком слаб, чтобы работать, и слишком травмирован, чтобы мыслить здраво, а еды, чтобы восстановить силы, не было. В Блезерхофе они никогда не голодали, даже в самый разгар войны. Там был фруктовый сад, огород и двор, где Карл держал пчел, которые давали мед – бледно-золотистый поздней весной, когда цвели липы, и янтарный летом, когда Карл увозил ульи в Шварцвальд и выпускал пчел «пастись» среди сосен. Осенью, когда осы напивались перебродивших фруктов и летали неровными кругами по двору, у них был шнапс, а зимой – Lebkuchen[368]. При новом доме не было ни сада, ни тем более пчел, и еды постоянно не хватало на всех.

Самые тяжелые времена для семьи были, впрочем, еще впереди – они наступят в Hungerwinter[369] 1946 года. Но уже поздней осенью 1945‐го кухонный шкаф был наполовину пуст. Когда мама ходила за продуктами, дотянуться до полок, где лежало все самое лучшее, она не могла из-за роста, да и позволить себе это родители не могли. «Можешь взять сколько хочешь уксуса», – говорил ей лавочник, криво ухмыляясь, после чего выдавал семейный паек муки, масла и молока. Дома Эмма пекла караваи Mischbrot, только размером гораздо меньше, чем раньше в Шварцвальде. После этого Карл взвешивал порцию каждого на весах. Гернот и Зигмар сразу съедали свои или плевали на них, чтобы больше никто не съел. «Как будто это бы нас остановило», – рассказывала мне потом мама. Как и узники в Пон-д’Эне, она иногда выменивала свой хлеб у братьев на более «питательную» продукцию – в ее случае, впрочем, это были книги, а не сигареты, как у деда в лагере. Она прятала их под блузку за обеденным столом и, извинившись, шла читать их в ванную, пока остальные ели. Через некоторое время она так похудела, что один из учителей, взглянув на нее, сказал: «Ничего не осталось, кроме души».

Мама так долго тосковала по своему отцу и боялась, что он никогда не вернется. Теперь все только и делали, что ссорились. Эмма была измотана, нервы Карла были настолько расшатаны, что он мог взорваться от малейшего звука. Но больше всех переживал Гернот. Пока Карла не было, он изо всех сил старался играть роль старшего. А тут с ним снова стали обращаться как с ребенком, а сам он ругался из-за объедков с младшим братом. Зигмар обладал проницательным умом и бесшабашным характером, благодаря чему умел выводить близких из равновесия. Если мама была любимицей Карла, то Зигмар – любимчиком Эммы: еще одна причина, по которой все они не очень ладили друг с другом. В какой-то момент Зигмар настолько вывел Гернота из себя, что тот набросился на него со стулом. Мама выбежала на улицу с криками о помощи, уверенная, что братья сейчас друг друга убьют. Но на помощь никто не пришел.

Стычки братьев длились еще несколько недель, и в один прекрасный день Гернот в сердцах бросился вон из дома, поклявшись никогда больше не возвращаться. Но куда ему было идти? Страна оккупирована, города наводнены беженцами. Свободного жилья нет вообще, заняты даже подвалы. Уехать или остаться? Утром 19 февраля 1946 года все было решено за него[370]. В дверь постучали, мама открыла и увидела в коридоре вооруженного французского офицера. «Карл Гённер здесь проживает?» – спросил он. И он увел Карла; сначала его посадили в тюрьму в соседнем Лёррахе, потом увезли в Страсбургскую цитадель. Кое-кто в Эльзасе обвинил его в убийстве.

16

Обвиняемый

Полуразрушенная Страсбургская цитадель находится недалеко от берега Рейна и напоминает скелет какого-то древнего морского зверя. Ее наклонные бастионы из кирпича и розового песчаника, покрытые зарослями травы, поднимаются из земли, словно вытесанные из горной породы. Построенная в 1680‐е годы по велению Людовика XIV и похожая на большую пятиконечную звезду, крепость выдерживала попадание пушечных ядер. Однако к моменту, когда сюда под охраной препроводили Карла, от цитадели остался лишь один бастион, остальные лежали в руинах. Сами немцы ее и разрушили семьдесят пять лет назад, во время осады Страсбурга. Теперь пришла их очередь обживать ее полуразрушенные тюремные казематы.

В цитадели содержали самых одиозных военных преступников Эльзаса. Среди них был и Эрих Иссельхорст – бывший начальник эльзасского гестапо. Он родился в Эльзасе-Лотарингии, когда регион входил в состав Германской империи, служил в СС и возглавлял айнзацгруппы в странах Балтии, занимавшиеся выслеживанием и убийствами евреев. Время в тюрьме он коротал за созданием истории Третьего рейха в Эльзасе – писал легким, текучим почерком. Я обнаружил этот «труд» в архиве департамента Нижний Рейн в Страсбурге: листы были сложены под синей обложкой без названия и плотно переплетены матерчатой лентой. В отличие от других истрепанных документов, хранившихся в архиве, страницы, исписанные Иссельхорстом, казались нетронутыми, как будто автор только закончил их, положив рядом перьевую ручку. На рукописи стояла дата: июль 1947 года. Через семь месяцев Иссельхорста приговорили к смертной казни за военные преступления и расстреляли.

Как и Иссельхорста, Карла посадили в каземат, скрытый под толщей кирпично-земляных укреплений крепости. Камеры располагались над уровнем земли, но по ощущениям – глубоко под ней. От холода и сырости у Карла болели суставы, а воздух был пропитан запахом пота и гниющих экскрементов. Лежа на соломенном тюфяке, брошенном на пол, Карл чувствовал, как тишина давит на барабанные перепонки, будто в море на большой глубине. Общался он только с охранником, приносившим ему еду, и монахиней, которая раз в несколько дней приходила с ним поговорить.

«Он был так ей благодарен, – рассказывала мне мама, когда мы вместе приехали в цитадель, – за то, что разговаривала с ним как с человеком. Он помнил о ней всегда». Мы спустились в едва освещенный, пахнущий землей и железом туннель под бастионом, потом поднялись по винтовой лестнице, которая вела на заросший травой крепостной вал. Мама окинула взглядом густые заросли, покрывавшие территорию цитадели, и пробегающих мимо любителей джоггинга в ярких нарядах. Она уже была здесь однажды, когда училась в старших классах школы; уже тогда крепость лежала в руинах. Ей хотелось понять, через что пришлось пройти ее отцу, но тогда она почти ничего не знала о Третьем рейхе, кроме как из разговоров. Ее школа находилась во французской оккупационной зоне, и педагогам было запрещено преподавать историю Германии после 1871 года. «Говорили, что немцы не знали, как ее преподавать», – рассказывала она. В учебнике истории, по которому они занимались, речь шла в основном о лихих французских героях и заносчивых, агрессивных немцах. «Однажды после уроков я подошла к учителю и спросила: „Мы правда должны это читать?“ Он посмотрел на меня испытующим взглядом; больше этого учебника у нас на уроках не было. Он потерял сына на войне».

Мама вспоминала, что, когда Карла арестовали в первый раз, его посадили в тюрьму, которая стояла неподалеку от ее школы. Каждое утро перед уроками они вместе с братом Гернотом навещали там его. Иногда Карл открывал окно, выходившее на тюремный двор, и махал им рукой. В другие дни он разговаривал с ними через забор или через окно ванной в доме одной французской семьи, куда его отправляли помогать в саду. По выходным они с Гернотом собирали хворост для дома и заодно приносили ему корзину с яблоками, картошкой и поджаренной мукой, из которых Карл мог сварить суп. Тюрьма находилась рядом с начальной школой, поэтому из его камеры были слышны детские голоса, но до собственных детей ему было не дотянуться. Все получилось ровно так, как давно предсказывала Регина в Шварцвальде.

И вот в январе 1947 года – почти через год после ареста – Карл исчез. Охранник сказал, что его перевели в Страсбургскую цитадель. Маму это шокировало. Пока отца можно было видеть за тюремной оградой, ей было несложно представить себе, что однажды его освободят. Но Страсбург, казалось, находился на другом континенте. Всю весну, потом лето и осень Эмма писала письма во французскую комендатуру, но без толку. Ей отвечали, что арестованный находится под следствием до нового распоряжения. Процесс очищения настиг и его.

Эльзас раздирали взаимные обвинения и обиды. Подавляющее большинство его жителей во время войны остались верны Франции: добровольно вступили в ряды вермахта и Ваффен-СС меньше трех тысяч человек; мобилизовали при этом сто тысяч. Однако четыре года оккупации мало кого оставили незапятнанным. Примерно семьдесят четыре тысячи эльзасцев работали в немецкой тюремной охране и следили за малейшими проявлениями нелояльности Рейху[371]. И хотя большинство эльзасцев с радостью восприняли возвращение региона под власть Франции, суровые времена очередной смены режима требовали жертв. В очередной раз был изменен официальный язык, заменены книги, переделаны вывески – только вместо французского языка на этот раз под запрет попал немецкий. «C’est chic de parler français[372], – написал кто-то в газете и добавил: – Да… но… это надо уметь. Вот в чем загвоздка».

Это было освобождение, принесшее страх. Едва выбив немцев с оккупированных территорий, французы взялись друг за друга. Кто тут патриот, а кто коллаборант? Кто виноват в катастрофе войны? Процесс очищения – épuration – мог коснуться любого. За пять лет власти Франции предъявили обвинения в измене или коллаборационизме почти трети миллиона человек, и более половины из них предстали перед судом. Остальные даже не получили права на судебное разбирательство. Им брили головы, грабили их дома, подвергали коллективным избиениям, клеймили свастикой или расстреливали. В одном городке мужика заставили ходить по улицам с колокольчиком на шее, в других устраивали «парады» женщин с «фашистским приплодом» на руках[373]. «Очищение не есть приступ лихорадки или заразного бешенства» – такое заявление опубликовали активисты одной из местных освободительных бригад[374]. «Его цель – способствовать оздоровлению, исцелению и даже выживанию нации путем безжалостного уничтожения болезнетворных микробов». Это был национальный судорожный приступ отвращения к себе, и жители Эльзаса, как обычно, оказались в числе первых подозреваемых.

Вскоре выяснилось, что к одному из самых страшных преступлений за все время оккупации были причастны несколько эльзасцев. Во второй половине дня 10 июня 1944 года рота солдат из состава одной из танковых дивизий СС вошла в небольшой поселок Орадур-сюр-Глан в западной части Франции. Они согнали жителей на рыночную площадь и окружили пулеметами. Им объявили, что террористы спрятали в городе тайник с оружием и боеприпасами, и потребовали сообщить, где он находится. Когда никто не ответил, мужчин заперли в шести близлежащих сараях, а женщин и детей – в церкви. После этого мужчин расстреляли, а церковь сожгли.

Всего в тот день погибли 642 жителя Орадура. Среди убийц было тринадцать мобилизованных и один доброволец из Эльзаса. Эта кровавая расправа стала синонимом пособничества врагу, однако мнения судов и французской общественности по этому вопросу кардинально разошлись. Считать ли соучастие в убийстве вынужденным или добровольным? Имеет ли это значение? Когда военный трибунал в Бордо признал всех четырнадцать человек виновными в военных преступлениях, шесть тысяч эльзасцев вышли в Страсбурге на протест против приговора. Тем временем в Лимузене – регионе, где находился Орадур-сюр-Глан, – общественное мнение требовало смертной казни.

Через десять дней после приговора французский парламент объявил амнистию всем мобилизованным в гитлеровскую армию из Эльзаса. Четырнадцать человек, осужденных в Бордо, в итоге освободили, включая эльзасца, который добровольно вступил в ряды СС. Это был акт национального примирения, говорили некоторые политики. Но если виновных в таком жутком злодеянии можно помиловать, что делать с другими соучастниками больших и малых преступлений?

«Де Голль сильно ошибся, когда сказал „Le peuple jugera!“ [375]– поделился со мной своим мнением сын бывшего мэра Бартенхайма Жерар Кильвассер. – Как народ должен был судить? После освобождения зависть и обиды в любом случае вырываются наружу. Люди обвиняли других облыжно. Некоторых сражавшихся против немцев посадили, других убили ни за что. Люди просто жаждали мести и убийств. C’était des conneries: Глупо это было». Он вздохнул и покачал головой. «Когда справедливости нет, люди вершат ее сами».

Не успел Бартенхайм освободиться от оккупации, как сразу началась борьба за власть. Отец Жерара в надежде быть снова назначенным на пост мэра достал из подвала три ящика, которые зарыл там еще до войны[376]. Первый был набит французскими банкнотами, второй – швейцарскими золотыми монетами, а в третьем лежали старый флаг Франции и официальная лента мэра. Со всей этой атрибутикой Кильвассер отправился в здание мэрии, чтобы заявить свое право на должность. Но там его встретил Луи Обрехт – бывший школьный учитель и бывший военный. Он стоял в дверях в военной форме с трехцветной нарукавной повязкой, вспоминал позже Кильвассер. Согласно приказу командира третьего батальона шестого Колониального пехотного полка, объявил Обрехт, в Бартенхайме теперь главный он. Если Кильвассер подпишет заявление с отказом от претензий на пост мэра, ему ничего не будет. Если нет, «в один прекрасный день вы с сыном получите по пуле в живот»[377].

Обрехт взялся очистить Бартенхайм от «оккупационной гнили», чтобы собрать «моральные и духовные силы, необходимые для восстановления Франции», как он выразился в одной газетной заметке[378]. Однако многие жители городка посчитали, что это лишь повод для сведения счетов. Позже они называли его «карьеристом», «бедолагой», а то и просто «негодяем». Как мягко выразился заместитель мэра Габриэль Арнольд, «я слышал, что он был не очень приятным человеком».

Обрехт всегда был чужаком в Бартенхайме[379]. Он родился в восьмидесяти километрах к северу – в Хербсхайме[380], и война оказалась для него тяжелым испытанием. Он воевал, но попал в плен к немцам. Он работал директором школы, но вынужден был уступить свое место моему деду. Как учитель, он вынужден был принести клятву верности Гитлеру, иначе его не допустили бы к детям. Жители Бартенхайма рассказывали, что им двигал противоречивый клубок эмоций: ревность и жажда власти, презрение к коллаборантам и зависть из-за их близости к власти. В Кольмаре я нашел письмо партийному начальству в Мюлузе от Шарля Реймана – первого шефа ячейки НСДАП в Бартенхайме. Написал он его в декабре 1940‐го, когда партия, должно быть, уже испытывала некоторые сомнения в лояльности Рене Кильвассера. «Трудно найти для мэра преемника с опытом работы в местной политике, – сообщал Рейман[381]. – Но если вам все-таки нужна замена, я могу предложить только герра Обрехта».

Обрехт поначалу даже не поверил, что Эльзас освобожден. Когда небольшой немецкий отряд переправился через Рейн в восьми километрах к северу от Бартенхайма, Обрехт вместе с женой бежали. «Он испугался, – вспоминал потом Жорж Чилль[382]. – И бросил клич, что надо спасаться, что немцы возвращаются». Однако, когда стало ясно, что регион зачищен, Обрехт не теряя времени вернулся. «Размахивая» своим капитанским званием, он объявил себя временным мэром и возглавил фильтрационную комиссию в Бартенхайме. Двадцать второго декабря 1944 года комиссия отправила французским властям в Мюлуз список предполагаемых нацистских симпатизантов. Возглавлял его Кильвассер. «Бартенхайм сыт по горло этим мэром, – писал Обрехт[383]. – Он не француз и не немец, а законченный эгоист, которого, как сказал ортсгруппенляйтер Гённер, интересует только собственный карман. Его возвращение во власть вызовет в Бартенхайме настоящий бунт». К марту Кильвассера посадили.

В бартенхаймской политике образовался вакуум, который оказался молниеносно заполнен старыми спорами. Одна фракция во главе с Обрехтом и владельцем местного кафе Шарлем Шарпийе объединилась с бывшими черными и возомнила себя партией Сопротивления – исключительно потому, что во время оккупации власть принадлежала Кильвассеру и красным[384]. Группа Обрехта надеялась провести в городской совет своих кандидатов, вернув себе власть, которую они уступили красным на выборах 1936 года[385]. Нескольких кандидатов действительно избрали, но Шарпийе прокатили, и новый совет выбрал мэром кандидата от оппонентов.

После этого Шарпийе в собственном кафе напился и вступил в перепалку с членами совета, мол, они обманули жителей Бартенхайма, и было бы здорово, если бы их на первом же заседании взорвали вместе с горсоветом. Еще он сообщил, что у него есть запасы оружия и боеприпасов, после чего пригрозил бросить гранату в спальню нового мэра, пока тот будет спать. Но когда полиция, получив наводку, что оружие спрятано в сарае под пиломатериалами и соломой, обыскала владения Шарпийе, она ничего не нашла.

Обрехт оказался более изобретательным противником. В те несколько месяцев, что предшествовали суду над Кильвассером за коллаборационизм, он лез из кожи вон, чтобы нарыть улики против бывшего мэра[386]. Он отправил в военный суд копии речей Кильвассера времен войны и его переписки с немецким начальством. Вместе с другими местными жителями он дал показания против бывшего мэра и писал мэрам городков, приютивших бартенхаймцев во время эвакуации. В письмах Обрехт интересовался, не было ли у Кильвассера признаков германофилии. Продавал ли он товары, предназначенные для беженцев, и оставлял ли себе вырученные деньги? Его адресаты отреагировали с настороженностью, характерной для тех параноидальных времен. Они не были удивлены вопросами Обрехта – pas du tout![387] – но им нечего было сказать по существу. Возможно, Кильвассер скрывал от них свои симпатии к нацистам, предположили они. Наверняка знал, что они-то были стойкими патриотами Франции.

Процесс очищения не оставлял места для двусмысленности. Историю надлежало переписать в черно-белых тонах: вот патриот, вот коллаборант. Кильвассера уже недостаточно было назвать оппортунистом, действовавшим по принципу «и нашим и вашим». Он был «ярым нацистом», как выражался Обрехт в своих письмах и в показаниях перед военным судом в Мюлузе[388]. Он лгал и предал население Эльзаса, заставил мир поверить, что все в Бартенхайме были «очарованы нацистским режимом»[389]. Теперь, когда французы снова правят бал, утверждал Обрехт, Кильвассер хотел сделать вид, что все это время он был хорошим французом. «А поскольку его шурин работает секретарем в мэрии, все компрометирующие документы исчезли»[390].

Себя Обрехт назвал повстанцем. Он, по его словам, «саботировал преподавание немецкого языка» в Бартенхайме и не уехал, чтобы «организовать Сопротивление». Однако, согласно показаниям Кильвассера в военном суде, это Обрехт открыто контактировал с немецкими офицерами. Именно Обрехт организовал «настоящий переворот» после войны[391].

Суд, начавшийся 31 января 1946 года, подтвердил правоту обеих сторон. Десять человек свидетельствовали против Кильвассера. Они обвинили его в том, что он сдавал нацистам граждан за антигерманские настроения, что отправлял жителей в Ширмек и лишал их беженских наделов во время эвакуации. В ответ Кильвассер представил заявление, которое подписали девяносто два жителя Бартенхайма. Они заявили, что мэр не только не сдавал жителей и не сажал их, но и, наоборот, добивался их освобождения. Он помог многим мужчинам избежать мобилизации и не дал гестапо наказать ветеранов, дезертировавших из германской армии во время Первой мировой войны. Он помог вернуть женщину, депортированную в Германию, другую не дал отправить в Финляндию, где она должна была работать на вермахт. Он был непоколебимым патриотом, утверждали союзники Кильвассера, единственной целью которого было защитить их от нацистского террора[392].

Знакомое зрелище: французский городок, раздираемый внутренними противоречиями, и каждая из сторон «задействует» собственные частные симпатии и обиды. Кем был Кильвассер – двурушником или двойным агентом, коллаборантом или тайным патриотом? Видимо, и тем и тем, но судье нужно было выбрать что-то одно: он оправдал Кильвассера, но никаких должностей тот больше уже не займет.

17

Подсудимый

Следователь повторил обвинения, глядя в отпечатанный на машинке лист и зло чеканя слова. Разве не заключалась единственная цель приезда Карла во Францию в том, чтобы превратить жителей Бартенхайма в нацистов? Разве не отправил он десятки писем в гестапо и немецкому начальству, в которых доносил на жителей городка, находившихся под его властью? Разве неправда, что он мог спасти молодых эльзасцев от мобилизации, но отказался подписывать их обращения? «Вы косвенно виновны в их гибели! – прокричал следователь[393]. – Вы выполняли свои обязанности с беспримерным рвением и деспотическим задором!»

Карл сидел в кресле прямо, как истукан, его уцелевший глаз покраснел от усталости. Понятно, кто стоял за этими обвинениями – следователь зачитывал подписанное Обрехтом заявление. Карл старался отвечать максимально спокойно и осторожно. Но в чем был смысл? Следователь считал его чудовищем, хотя и подозрительно неэффективным. Если верить словам Обрехта, Карл был одновременно и злым гением, и бестолковым свадебным генералом. Он развязал в городе террор, но при этом посадил в тюрьму всего одного человека на несколько месяцев. Он сдал Обрехта в гестапо, но так и не добился его ареста. Он грозился отобрать у Обрехта квартиру над школой, но затем смиренно переехал к фрау Шёпфер. Он приехал в Эльзас с единственной целью – внушить его жителям идеи национал-социализма, но проводил время в бесплодном написании писем немецким бюрократам. «Руководство района даже жаловалось, что он пишет им слишком часто», – заметил Обрехт в своих показаниях.

Бред какой-то. Да, он организовывал политические собрания и мероприятия гитлерюгенда и сам в этом признался следователю. Это входило в его обязанности руководителя парторганизации. Нет, он не сдавал жителей города в гестапо и не отправлял молодежь на Восточный фронт. «Я не могу поверить, что герр Обрехт, подписывая данный документ, верил во всю эту ложь и клевету, – сказал Карл. – Все это лишь проявление личной неприязни, не имеющее под собой никаких оснований». Это тем более удивительно, добавил Карл на одном из последующих допросов, что именно он, Карл, добился освобождения военнопленного Обрехта из немецкого лагеря в 1940 году. «После освобождения Обрехт откровенно поддержал немецкую сторону и работал в партии в качестве одного из руководителей, – сказал Карл. – Я понял, что он оппортунист, когда он прекратил всякую партийную деятельность после того, как фортуна в первый раз отвернулась от германской армии».

Обрехт категорически отверг эти обвинения. Как и в деле Кильвассера, здесь суду были представлены две несовместимые версии. Однако в этот раз Обрехт не был чужаком, обвиняющим кого-то из «своего» бартенхаймского круга. Он был капитаном французской армии, а подсудимый был нацистом.

Самое серьезное из выдвинутых Обрехтом обвинений – соучастие в убийстве. Из-за него Карла и арестовали повторно. Обрехт утверждал, что Карл был повинен в смерти выдающегося патриота. Все произошло утром 4 октября 1944‐го[394]. Летом того года американские и британские войска освободили Нормандию и с боями продвигались к Шампани. К ним постепенно присоединялись Свободные французские силы. Через месяц они должны были подойти к Страсбургу. Через полтора месяца будет освобожден Бартенхайм. Немцы считали, что эльзасцы по долгу службы обязаны дать отпор наступающему противнику, но местные еще раньше занялись саботажем. Самым яростным саботажником был Жорж Бауман – крестьянин и ветеран Первой мировой. Он родился в Эльзасе, когда тот находился под властью Германии, служил в кайзеровской армии во время Первой мировой, но не испытывал восторга от немецкой оккупации. В то утро он стоял перед домом, собираясь идти в поле кормить коров, когда к нему подъехал полицейский начальник по имени Антон Акер. «Опаздываете на отработку», – сказал он. Немецкая армия рыла траншеи вдоль Рейна, и ей нужно было сделать несколько деревянных поддонов. Но Бауман лишь отмахнулся: не буду, мол, горбатиться на «этих немецких свиней»; так написал потом Акер в рапорте. Когда Акер пригрозил Бауману арестом, тот оттолкнул его и заорал: «Не ты же будешь арестовывать!»

К тому моменту рядом с ними оказались жена, сын и дочь Баумана, а также соседка Жанна Кильвассер. Другая соседка – Анна Кёниг – стояла поодаль. Некоторые из них позже давали показания как свидетели и сказали, что Акер ударил Баумана по лицу – по словам Анны Кёниг, так сильно, что с Баумана слетел головной убор. В завязавшейся потасовке Акер потянулся было за винтовкой, висевшей на велосипеде, но его быстро обезоружила родня Баумана. Тогда он попытался достать револьвер, но на него снова набросились Бауманы и Анна Кёниг, подоспевшая на помощь. Отобрав у Акера оружие, они затащили его на кухню к Анне, где вскоре их застигли трое сотрудников военной полиции, приехавшие проверить, что за беспорядок. Но они сразу стали на сторону семьи. Один из них спросил Акера, не пьян ли он, не перебрал ли шнапса. Когда они наконец отпустили Акера, он в ярости понесся в полицейский участок в Зиренце[395] – в трех километрах к северу от Бартенхайма. Час спустя он вернулся с пятью офицерами.

«Вот сюда они пришли за ним», – сказал мне Жерар Кильвассер, председатель исторического общества Бартенхайма. Мы стояли вечером перед симпатичным фахверковым домиком Баумана в тихом переулке на северной окраине города. Кильвассер – полный тезка, но не родственник сына бывшего мэра Жерара Кильвассера – в детстве жил через четыре дома от Бауманов. Его мать Жанна – та самая соседка, оказавшаяся у дома Бауманов в день, когда Акер пристал к Жоржу. Именно она вызвала военную полицию, когда завязалась драка. Вернувшись с подмогой, Акер разыскал Баумана в поле; он был арестован и доставлен в Зиренц. В тот же день арестовали его жену и дочь. Сын-подросток Жорж Бауман – младший сбежал.

В полиции женщин сразу жестоко избили, потом допросили и заперли в охраняемой комнате. Результат – выбитые из жены Баумана показания о том, что ее муж – жестокий, мстительный человек, всегда на взводе и склонный к насилию. «Весь город знает, какой ужас мне пришлось с ним пережить», – сказала она. Бауман в полиции получил огнестрельное ранение в область таза и несколько ударов прикладом винтовки, от которых потерял сознание[396]. К утру он умер. Через несколько часов жену выпустили – настолько избитую, что она еле держалась на ногах. Потом она откажется от показаний на мужа и заявит, что их из нее «вырвали»[397].

Сын Баумана – единственный, кто не пострадал. Он побежал в церковь за помощью к священнику Рене Люттенбахеру; тот посоветовал ему спрятаться в ближайшем винограднике. Именно там его обнаружил Жорж Чилль в тот вечер: кюре сказал мальчику, чтобы тот посвистел, когда увидит, что Чилль идет[398]. Чилль спрятал его под крыльцом, где обычно хранил закатки. Когда немцы прекратили поиски, Жорж-младший перебрался в комнату на верхнем этаже, где полтора месяца дожидался освобождения. Фройляйн Руфф – учительница немецкого, жившая у Чиллей, – за это время ни разу его не видела, хотя клялась, что дом был полон странных теней.

Убийство Жоржа Баумана – одно из самых страшных преступлений, произошедших за время немецкой оккупации Бартенхайма. Для жителей городка оно обрело статус мифа о героическом сопротивлении, поворотного момента, когда человек из местных дал отпор нацистам. Улицу, где Бауман жил, после войны переименовали в Rue de la Résistance – улицу Сопротивления. Обрехту, однако, пустого символа было мало. Он хотел возмездия. В 1946‐м в убийстве Баумана обвинили Антона Акера, но он вовремя сбежал, так и не представ перед судом. (Последний документ в его деле датируется осенью 1947‐го, когда он еще был в бегах.) Обрехт, однако, настаивал, что Акер был лишь исполнителем преступления, а организовал его Карл Гённер. Как глава парторганизации, он отдал приказы, ставшие «непосредственной причиной смерти храброго крестьянина, настоящего патриота, вероломно расстрелянного немецкой полицией», сообщил Обрехт следователям[399]. В память не только о Жорже Баумане, но и обо всех жертвах оккупации Карл Гённер должен быть заключен в тюрьму и приговорен к принудительным работам.

В этом не было правды, говорила себе Эмма, и быть не могло. Карл на протяжении многих лет рассказывал ей об Обрехте и его интригах. Не было ничего удивительного в том, что этот человек ополчился на него именно тогда, когда французы взяли верх. К декабрю 1946 года, когда Эмма впервые получила известие о переводе Карла в цитадель, с момента его ареста прошел почти год. Обращения к французским властям оставались без ответа, а Карл теперь сидел в одиночке. Как ей было доказать его невиновность, если она не могла его даже увидеть?

В феврале следующего года Эмма получила письмо от адвоката по имени Рене Вайнум[400]. Карл написал ему – должно быть, суд или кто-то из жителей Бартенхайма дал адрес – и спросил, сможет ли тот его защищать. Вайнум согласился. «Сделаю все возможное, чтобы завершить дело как можно скорее, – написал он Эмме. – Я с ним на связи и намерен навестить его в ближайшие дни, чтобы обсудить детали».

Вайнуму было сорок пять. Сын портного, родившийся и выросший в городке Бишхайм[401] к северу от Страсбурга, он когда-то служил переводчиком во французской армии, а потом двадцать лет работал адвокатом и заслужил большое уважение. Эмму удивило, что он взялся за дело. Адвокат – говорили, что еврей, – был однофамильцем самого известного эльзасского подпольщика Марселя Вайнума, лидера организации молодых партизан La Main Noire[402]. Происходил Рене Вайнум из одной из старейших и крупнейших еврейских общин Эльзаса. В 1349 году, когда разъяренная толпа устроила в Страсбурге погром, обвинив евреев в том, что те якобы отравили колодцы, многие выжившие сбежали именно в Бишхайм. От рук погромщиков тогда погибло около тысячи человек. Зачем человеку с такой историей за плечами защищать нациста?

Ее предположения оказались верны лишь наполовину. Когда я заезжал в Бишхайм во время одной из своих поездок в Эльзас, в подвале мэрии я нашел свидетельства о рождении и прописке Вайнума. В одном из формуляров в графе «национальность» он демонстративно написал «эльзасец», а не «француз». Вероисповедание, однако, указал католическое.

Переписка Вайнума с Карлом и Эммой, как бы там ни было, получилась отрывистой, но обнадеживающей. Через две недели после первого письма Эмме Вайнум написал Карлу, что она прислала ему несколько заметок о деле и об обвинителе Карла: «Я лично придерживаюсь мнения, что обвинение, особенно в изложении господина Обрехта, безусловно, преувеличено по многим пунктам»[403]. На ближайшее время Вайнум запланировал опрос свидетелей. Он добавил, что Карлу, возможно, будет трудно компенсировать расходы и гонорар за услуги адвоката, но предложил обсудить это потом.

Сложность дела заключалась в следующем: Карла обвиняли не в собственноручном убийстве Баумана – это было бы несложно опровергнуть. Убили Баумана в Зиренце, а не в Бартенхайме, и Карла там на момент преступления не было. Однако Карл отдавал жителям Бартенхайма приказы, касавшиеся трудовой повинности, и это косвенно привело к смерти Баумана. Для Обрехта и, видимо, для настроенного похожим образом суда реальное преступление Карла заключалось в том, что он был безжалостным фашистским администратором[404]. А одного этого уже более чем достаточно, чтобы сделать его соучастником убийства. Чтобы добиться освобождения Карла, Вайнум должен был доказать, что его доверитель не занимался террором в Бартенхайме и не наводил на город ужас, что он был странной и противоречивой фигурой, человеком, которого местные жители, в том числе и Альфонс Хуттеншмитт, потом в разговоре со мной называли здравомыслящим нацистом. Разве такое вообще возможно? И кто рискнет стать на его защиту в самый разгар фильтрационной кампании?

Эмма уже почти потеряла надежду, когда пришло еще одно письмо – на этот раз из Швейцарии. Писала ей дочь Эжена Либиса, бывшего мэра Бартенхайма, который был арестован вместе с Карлом в 1944 году, а затем освобожден. Она узнала, что Карл сидит в цитадели, и захотела помочь. Если Эмма напишет письма жителям Бартенхайма, то они вместе с Жозефиной Шёпфер – бывшей хозяйкой Карла – передали бы их адресатам. «Его ужасно оклеветали, – написала Шёпфер Эмме 2 декабря 1946 года[405]. – Но я думаю, что и здесь справедливость возьмет верх. Наш священник пообещал сделать все, что в его силах, а я постараюсь собрать свидетельства и отправить их герру Гённеру». Если Эмма попросит людей о помощи, возможно, они ей не откажут, независимо от степени риска.

Зимой 1946/47 года Эмма занималась отправкой писем на тот берег Рейна. Она писала Шёпфер, Вайнуму, священникам в Бартенхайм и Зиренц. На немецком и безупречном французском она составила список всех жителей, которым Карл помог в Бартенхайме, приписав к каждому имени, как именно он им помог. Затем она попыталась связаться с ними по почте, через фрау Шёпфер и капитана местной полиции по фамилии Лебер. Эмма знала, что до вынесения приговора осталось совсем немного, и если найдутся свидетели защиты, выступать им надо сейчас. Ждать, когда фильтрационная волна схлынет, времени не было.

В конце февраля Шёпфер прислала Эмме записку, в которой постаралась ее обнадежить, хотя вышло скорее наоборот. «Я не сижу сложа руки, – писала она[406]. – Передала адреса людей, которые рассказывали мне, что герр Гённер заступался за них, писал от их имени обращения и так далее. Но надо понимать, что все они боятся излагать что-либо письменно».

Шёпфер и сама прекрасно знала, какое озлобление и взаимную подозрительность оставила после себя война. Это же ей мальчишки обрили голову и водили потом взад-вперед по городу. «Мне просто интересно, когда уже закончатся эти издевательства над людьми, – добавила она. – Любой говнюк может сейчас мстить кому угодно. Я тоже могу много чего напеть! Но знаете, как мы раньше говорили: „лучше проглотить обиду“. Впрочем, говоришь, говоришь, а толку никакого. Надеюсь, скоро у вас будут хорошие новости».

Оставалось только ждать, но теперь еще пришла голодная зима. Она накрыла Германию, как тяжелая дождевая туча. Даже худшие дни войны не казались такими беспросветными. В сельской местности царила разруха, скот был истреблен, крестьяне изгнаны из сел или убиты. Урожаи на полях уродились скудные, удобрения и сельскохозяйственная техника были в дефиците. Холода били рекорды, замерзли водные пути, и транспортные суда не могли добраться до нужных портов. К тому же и портов-то многих не осталось – они лежали в руинах. Угля настолько не хватало, что люди умирали от холода целыми семьями. Другие страны предлагали в обмен овощи, сало, рыбу и орехи, но у немцев для этого не осталось ни машин, ни стали.

Поначалу пайки в оккупированных зонах могли содержать до двух тысяч шестисот калорий в день – не хуже, чем в самых пострадавших из держав-победительниц. Но в городах, наводненных беженцами, их вскоре сократили до тысячи четырехсот и даже ниже. После семи лет военных ограничений многие недоедали еще до начала голодной зимы. Теперь же сил просто не осталось – ни чтобы бороться с инфекциями, ни чтобы дети нормально росли. В Штутгарте, где население с 1945 по 1948 год выросло больше чем в два раза из-за возвращения эвакуированных, мясные пайки сократились до одной столовой ложки в день; к ним давали еще сто сорок грамм хлеба. Этого едва хватало, чтобы выжил маленький ребенок; для взрослых же такой паек означал медленную голодную смерть. К 1948 году уровень младенческой смертности в Восточной Германии был почти вдвое выше, чем у некоторых соседей. В американской зоне оккупации в какой-то момент от голода умерло столько немцев старше семидесяти, что показатель смертности среди них за три месяца вырос на сорок процентов. Один человек, чтобы выжить, пил грудное молоко своей жены[407].

Моей маме той зимой было одиннадцать. Ей и раньше не нравилось ходить в город за пайком, но теперь она вообще не переносила эту обязанность. От людей там веяло отчаянием и злобой. Едва ли не половина Германии покупала товары на черном рынке – хотя буханка хлеба могла там стоить половину недельного заработка. Многие из тех, кто на черный рынок не ходил, требовали ввести за торговлю на нем смертную казнь. Каждый думал, что другим достается больше. Кто-то же просто воровал, особенно продовольственные карточки и еду. «Zuerst kommt das Fressen, dann die Moral», – цитировали они Бертольта Брехта: «Сначала жратва, потом мораль».

Как-то утром мама пошла в булочную за хлебом. Она стояла в очереди с подругой и рассказала ей, как однажды у кого-то на дне рождения гостям подали аж четырнадцать тортов сразу; в этот момент женщина, стоявшая перед ними, обернулась. «Wer war das?» – спросила она, уставившись на них строгим, немигающим взглядом. «Это у кого такое было?» Мама отпрянула назад, покачав головой. «Не помню, – вымолвила она. – Это давно было». Она понимала, что если назовет имя, кто-то пострадает.

Тот день рождения остался лишь приятным воспоминанием. Еды всем не хватало, а газа и угля было так мало, что дом постоянно промерзал. Когда немцев после войны спрашивали, что их больше беспокоит – нехватка еды или одежды, они почти всегда отвечали, что еды. Но той зимой говорили и про одежду. Пищу Эмма готовила раз в день – ни топлива не хватало, ни продуктов. Осенью мама со своими братьями собирали в лесу буковые желуди. У них была колючая скорлупа и горький вкус: если съедал много, желудок скручивало узлом, но зато в них было полно жиров и белка. Зимой не было и этого.

Иногда они всей семьей ходили пешком к швейцарской границе, где встречались с тремя двоюродными сестрами Карла – монахинями из Базеля. Они болтали с ними через забор с колючей проволокой, а потом ловили посылки, которые те перебрасывали через заграждение – шоколад, резиновый мяч, а однажды – лучше не бывает – больше двух килограмм свиного сала. Когда и оно закончилось, Эмме ничего не оставалось, как пойти попрошайничать. Она взяла одного из своих малышей и отправилась в путь по деревням, останавливаясь у крестьянских домов, чтобы попросить несколько картофелин, брюкву, пару яиц. Некоторые давали все, что могли, другие качали головой или не подходили к двери – у самих, мол, остались одни крохи.

После школы, если еще оставались силы, Зигмар и Гернот отправлялись на поиски еды – «хомячить», как они это называли. Эмма давала им с собой скатерть или что-то еще из домашних вещей, что можно было обменять на еду. Бартерная торговля особенно хорошо получалась у Зигмара. Он стал собирать подошвы от выброшенной обуви, плавил их растворителем и получал резиновый клей, который можно было использовать для заплаток на велосипедные шины. Люди платили ему деньгами или сливочным маслом, но их все равно не хватало. В стране было полно таких женщин, как Эмма, – с детьми, которых нужно было кормить, и мужьями, погибшими на войне. Некоторые, чтобы прокормить семью, занялись проституцией.

За несколько месяцев у Эммы так и не появилось ничего, что можно было бы предъявить суду, несмотря на все ее письма в Эльзас. Свидетельства, которые она получила, были написаны несколько месяцев назад, вскоре после ареста Карла; датировались они 4 апреля 1946 года. В тот момент большая часть Франции охотилась за нацистами и их пособниками, однако в Бартенхайме нашлось двое, которые захотели, чтобы Эмма знала: ее муж не сделал им ничего плохого. «Я заявляю, что ортсгруппенляйтер герр Гённер никогда ничего не имел против меня, хотя я был в первую очередь французом и врагом нацистов, – написал мужчина по имени Георг Хасслер[408]. – Герр Гённер выручил меня в неприятной ситуации, когда на меня по политическим мотивам донес один эльзасец. За свои труды и обращения от моего имени он ничего не взял». Еще один житель городка по имени Ойген Отт написал, что Карл помог ему деньгами на содержание ребенка и жилье, хотя он, Отт, тоже ненавидел нацистов.

Только следующей весной начали приходить новые письма – сначала тоненьким ручейком, потом уже потоком. Почти все они имели одинаковую форму. Сначала человек заявлял, что патриот Франции, затем обличал нацизм; дальше следовало столь же категоричное утверждение, что этот конкретный нацист Карл Гённер не такой, как все. «Из тысячи восьмисот душ нашего городка не депортировали ни одного, – написал некто Йозеф Мерцизен. – Хотя он знал, что в городе скрывались несколько молодых людей». Сына одной вдовы посадили за членовредительство – парень пытался так избежать мобилизации, но Карл добился, чтобы его выпустили. Еще одну женщину едва не депортировали, когда немецкие власти вскрыли написанное ею антифашистское письмо, но помешал Карл. Одно из писем начиналось просто: «Муж, жена, дочь и племянница – все освобождены из тюрьмы благодаря его вмешательству». Другие содержали краткие заявления, написанные строгим и старательным почерком. Грамматика у авторов писем частенько хромала, формулировки были неуклюжие. Но все рассказывали о жизни во время войны – о том, какой приходилось делать выбор, об ошибках и преступлениях и о том, как они их иногда пытались исправить. «Très important![409] – начал свое послание житель Бартенхайма по имени Альбер Допплер. – Мой сын А. Допплер, арестованный при попытке бегства во Францию и заключенный в лагерь Ширмек, благодаря заступничеству герра Гённера получил свободу. Когда он был призван в вермахт и скрывался, герр Гённер его не выдал». Даже бывший мэр Рене Кильвассер высказался в защиту своего прежнего соперника. Да, Гённер, бесспорно, был «образцовым нацистом», сказал он, когда его вызвали в суд свидетелем обвинения[410]. Но он «навязывал свои идеи убеждением, а не силой», и за время его руководства никто физически не пострадал.

Эмма переписала письма своим четким учительским почерком и переслала их Вайнуму. Свидетелей становилось все больше, и ответы адвоката теперь обнадеживали. «Мое личное впечатление следующее, – написал он в середине марта, через полтора месяца после того, как взялся за дело, – Герр Обрехт представил факты в ложном свете, и я твердо убежден, что в состоянии предоставить доказательства, которые опровергнут обвинение»[411].

Если кто из свидетелей со стороны Карла и убедил в этом окончательно Вайнума, то это был, вероятно, Рене Люттенбахер – настоятель бартенхаймской церкви. Нацисты сильно рассорили между собой политиков и священников, но Люттенбахер оказался лучшим союзником Эммы. Арест Карла поставил его в неудобное положение, признавался он в одном из писем: капитан Обрехт был его прихожанином, а Гитлера и его представителей настолько не переносили в Бартенхайме, «что о каждом их слове и действии, даже совершенном из лучших побуждений, судили очень строго»[412]. И все же, писал Люттенбахер, «когда на карту поставлена человеческая жизнь, когда жена и дети боятся за отца и ждут его возвращения, священник должен без колебаний сказать правду». Карл, несомненно, был послушным членом нацистской партии. «Однако его история показывает, что у него было доброе сердце и он всегда был готов помогать людям».

Вердикт суда был коротким и ясным. Вынес его 21 июля 1947 года Военный трибунал Шестого округа в Меце; опубликован он был на французском и немецком языках: «Иск в отношении Карла Гённера, задержанного в Страсбурге по обвинению в организации принудительного труда гражданских лиц – граждан Франции – в связи с боевыми действиями, оставить без удовлетворения»[413]. Карл не мог быть привлечен к ответственности ни за наряд на работу, ни за убийство Жоржа Баумана, которое стало его результатом. Так постановил суд. Он просто передал приказ по административной вертикали – «как и любой другой человек на его месте, француз или немец» – и даже сам участвовал в работах. «Оснований для привлечения обвиняемого Гённера к ответственности не имеется. Гённер подлежит освобождению немедленно».

Всего свидетелями защиты выступили семнадцать жителей Бартенхайма[414]. Некоторые даже для этого ездили в Страсбург[415]. Люттенбахер писал потом деду: «Они отнеслись к вам очень благосклонно[416]. То есть сказали правду и не подтвердили ни один из пунктов обвинения, выдвинутых против вас». Видимо, одних свидетельских показаний оказалось достаточно, чтобы суд пришел к тому убеждению, к которому пришел. Но в последний момент судьям представили еще одно свидетельство. Жерар Кильвассер – местный историк – рассказал мне о нем тем вечером, когда мы ходили смотреть дом Жоржа Баумана. Мы уже собирались с ним выйти, как вдруг он заскочил в свой кабинет и вернулся с толстой пачкой документов. Отдал их ему незадолго до своей смерти Жорж Буле – бывший заместитель мэра Бартенхайма. На обложке Буле нацарапал слово «Секретно» и подчеркнул два раза. Большая часть документов касалась Рене Кильвассера и Луи Обрехта, но Буле добавил к своей записке постскриптум:

«В моем распоряжении имеется также досье на Карла Гённера, бывшего руководителя парторганизации и директора школы в Бартенхайме в годы оккупации, которого тот же капитан Обрехт хотел расстрелять во время Освобождения[417]. Когда немцы ушли, я обнаружил в мэрии объемное личное дело, в котором подробно рассказывалось, как Гённер, хотя и находился под влиянием идей нацизма, оказал огромную услугу всему населению Бартенхайма. Всю папку вместе с панегириком, написанным отцом Люттенбахером, я сразу же передал судье, который вел дело Гённера».

Через восемь дней после судебного решения Карла выпустили из тюрьмы. Документы о его освобождении были оформлены в Министерстве иностранных дел, подписаны комиссаром полиции и отправлены курьером в цитадель. Охраннику приказали отпереть камеру, Карл в последний раз прошел по темному переходу под крепостными стенами и вышел через железные ворота на ослепительный июльский полдень.

«Верность – не пустое заблуждение, – писал он позже, вспоминая тот день. – Эмма так сильно переживала за меня, что едва не сошла с ума от горя. Как же она обрадовалась, когда столько эльзасцев стали присылать ей свои свидетельства и когда она узнала, что я могу вернуться домой полностью оправданным. В тот день в одиннадцать вечера я подошел к освещенному окну кухни, дети выскочили из кроватей, и весь дом, казалось, наполнился счастьем».

Теперь он был свободен. Но свобода принесла неопределенность. Родне он пока напоминал неудобного призрака, вернувшегося с того света. Они не могли до конца поверить, что он дома и больше не покинет их. У новых немецких властей он вызывал подозрения. Они пока не решили, достоин ли он учить детей. Модель французских фильтрационных комиссий воспроизвели и на другом – немецком – берегу Рейна. Державы-победительницы, рассчитывая очистить госаппарат Германии и армию от нацистских лидеров и идеологии, запустили программу денацификации, посадив в лагеря для интернированных более четырехсот тысяч немцев. Задача была грандиозная: в Германии насчитывалось восемь с половиной миллионов членов партии, и более половины населения участвовали в работе парторганизаций. Сторонники нацизма среди промышленников и банкиров часто имели давние связи с американским и британским бизнесом; их рассматривали как важнейшую опору для восстановления страны. Ученые-нацисты, например ракетостроитель Вернер фон Браун, пригодились потом во время Холодной войны. Те, у кого не было таких связей, добивались ложных свидетельств в свою пользу. Даже офицеры гестапо утверждали, что у них не было выбора, хотя сотрудников туда набирали добровольно[418].

К концу 1940‐х денацификацию перепоручили самим немцам: у союзников кончилось терпение. Результат был предсказуем. Во всей федеральной земле Северный Рейн-Вестфалия, писал историк Эрик Джонсон в книге «Nazi Terror» («Нацистский террор»), только девяносто бывших нацистов были осуждены за тяжкие преступления[419]. Однако положение Карла было особенным. У него не было ни деловых, ни политических связей, и хотя его дело рассматривали немецкие суды, последнее слово оставалось за французской военной администрацией. За полтора года после освобождения из тюрьмы денацификационное дело Карла разрослось до более чем ста страниц: в него подшили учительские документы, тюремные бумаги, свидетельские показания и постановления фильтрационных комиссий.

За это время он брался за любую работу, которую только удавалось найти. Годы, проведенные в заключении, оставили в нем «чувство горечи, которая до сих пор омрачает разум и нарушает душевное равновесие», писал он в денацификационную комиссию через год после освобождения[420]. Тяжелый труд давал возможность не думать об этом. Он занимался снятием ограждений из колючей проволоки на границе Франции и Германии, месил раствор на стройке, учил математике железнодорожников[421]. На те небольшие деньги, что Карл с Эммой зарабатывали, они нашли в Вайле квартиру в только что выстроенном унылом рабочем поселке у железнодорожных путей. В их доме был свет, но не было туалетов – вместо него только дырка над выгребной ямой. И все равно новое жилье стало облегчением и даже спасением от навязчивых соседей. Голодная зима закончилась, но провизии по-прежнему не хватало. Не успел Винфрид вернуться из Шварцвальда, как теперь уже маму отправили в Швейцарию к дальним родственникам, которые владели электромастерской и могли ее прокормить.

18

Дед

Однажды летним днем 2005 года родителям в Висконсин, куда они переехали несколькими годами ранее, пришла посылка. На штемпеле значилось: Вайль-ам-Райн. Мама содрала коричневую упаковочную бумагу и обнаружила под ней коробку из-под обуви, в которой лежали пожелтевшие конверты и письма с чернильными кляксами. Еще там была записка от тети Герды – жены Гернота. По ее словам, Карл всю жизнь держал эти письма в столе. Она нашла их после того, как он умер, убрала на чердак, а потом обнаружила, когда продавала дом, и подумала, что маме, наверное, будет интересно взглянуть.

Мама принялась разбирать письма и вчитываться в слова. Стало ясно, что все они имели отношение к тому, что дед делал в Эльзасе. Некоторые были написаны от руки жителями Бартенхайма, другие кто-то напечатал на машинке и заверил у нотариуса. Несколько писем, однако, Эмма – ее мать – переписала с оригиналов. Именно от них у моей мамы перехватило дыхание. Она вспомнила царапающий звук ручки, доносившийся по ночам с кухни, и тусклый свет кухонной лампы. На маминой прикроватной тумбочке всегда стояла фотография Эммы – на улице, в помятом платье, с усталой улыбкой на изможденном лице. Мама редко рассказывала об Эмме, как будто боялась «расплескать» память о ней. В детстве, полном страхов и тревог, Эмма была ее тайной опорой.

Читая свидетельства жителей Бартенхайма, мама почувствовала, будто внутри у нее что-то разматывается. Чтобы заступиться, например, за обвиненного в коллаборационизме Кильвассера, жителям городка уже требовалось определенное мужество. Но только глубокое чувство долга или порядочность могли побудить их стать на защиту члена нацистской партии. «Надо понимать, что все тогда было Spitz auf Knopf – висело на волоске, – говорила мне мама. – Человека могли застрелить за любую мелочь. Так что эти клочки бумаги требовали sehr viel Tapferkeit – большого мужества». Если Жорж Чилль вновь зажег в ней симпатию к отцу, то эти свидетельства и убежденность Эммы в том, что их надо собирать, избавили ее от последних сомнений.

Среди писем, что тетя Герда прислала моей маме в той посылке, было одно, написанное Карлом 15 апреля 1947 года из тюремной камеры в цитадели – единственное сохранившееся его послание того времени. «Дорогой Гернот! – начиналось оно[422]. – Скоро ты будешь праздновать день твоего рождения. Девятнадцать лет. Как велика была наша радость, когда мы взяли тебя на руки, здорового душой и телом ребенка. Теперь годы твоего детства позади. Перед тобой открыт весь мир, и ты, смелый и беззаботный, готов к тому, чтобы исследовать, как он устроен, испытать свои юношеские силы и смелость. Это очень правильно. Мы, старики, более созерцательны и научились на горьком опыте думать, прежде чем на что-то решаться».

Дальше Карл объясняет, как трудно сейчас семье. Нет ни сбережений, ни страховок. Дохода Эммы едва хватает на еду и самую простую одежду. «Я понятия не имею, наладятся ли мои дела, – писал он. – Но даже если так случится, тревоги никуда не денутся». Карл знает, что сын очень хочет поступить в университет, но об этом не может быть и речи. Гернот должен устроиться куда-то и начать зарабатывать. «Даже в самом лучшем случае, если меня отпустят и снова примут на работу, нам все равно будет не хватать двух тысяч марок в год», – пишет дальше Карл. Винфрид – ему было всего девять – тогда еще жил в Шварцвальде у родни, потому что у родителей просто нечего было есть. «Если такой нежный маленький росточек держать вдалеке от родителей хотя бы на час дольше, чем нужно, – это преступление. Я уверен, что ты, как старший, не захочешь быть кукушкой, выталкивающей братьев и сестер из гнезда».

Маме моей никогда не нравилось это письмо. Думаю, оно ее очень задевало – отец не воспринимал ее всерьез, отмахнувшись, как от обузы, беспомощного цыпленка; а еще ей было очень жаль Гернота. Он пять лет был в семье за старшего, пока отец находился во Франции. Теперь война наконец закончилась, а Герноту велели отказаться от своей мечты. Сложно представить себе что-то более жестокое.

И все же, учитывая то, через что пришлось пройти Карлу и что ему еще предстояло, в его словах звучит бодрый оптимизм, упрямая надежда. От мрачной бухгалтерии Карл в письме переходит к вариантам будущей карьеры для Гернота, как будто разрушенная экономика Германии может ему еще что-то предложить. Можно пойти работать на таможню или в банк, найти работу на химическом заводе или стать преподавателем технического училища. Либо, как вариант – пойти в учителя, как папа и мама. «Ни в одной другой сфере ты не сможешь так свободно реализовывать собственные интересы, – писал Карл. – Кроме того, ты сможешь придавать форму самому прекрасному материалу, который только известен миру, – человеческой душе».

Я снова и снова вспоминал это письмо в последние несколько лет, когда стало казаться, что мир вокруг меня разлетается на куски: войны, терроризм, массовые убийства и климатические катастрофы, расизм, пандемия и растущая пропасть между богатыми и бедными. Дед и за пределами тюремной камеры видел гораздо более жуткие вещи, а потом его заковывали в наручники, били, морили болезнями и почти свели с ума одиночным заточением. Он видел стертые с лица земли города и шестьдесят миллионов погибших, он стал свидетелем того, как идеология, которой он служил, оказалась изобличена как лживый фарс, утопивший мир в крови. И несмотря на все это он по-прежнему верил, что будущее полно надежд, что его сын найдет работу, обретет призвание и поможет собрать по кусочкам свою разрушенную страну. Что мир, который нацисты едва не уничтожили, стоит того, чтобы получить его в наследство.

Во время нашей последней поездки в Германию в 2015 году мы с мамой как-то пошли гулять вдоль Рейна. Субботний день в Вайле выдался ветреным, берег реки был покрыт весенними цветами. Под акациями и черешнями расположились любители пикников, кто-то просто прогуливался по мосту через Рейн – самому длинному пешеходному мосту в мире. Можно было различить французскую и немецкую речь, а еще швейцарский вариант последней, но понять, кто с какого берега, было сложно. Мама шла в тот день не очень уверенно, и плохое зрение давало о себе знать как-то особенно остро – ей пришлось прищуриться, чтобы прочитать на знаке перед мостом: WER SCHWANNEN FÜTTERT, FÜTTERT AUCH RATTEN: «Кто кормит лебедей, кормит и крыс». Я взял ее под руку, и мы пошли через реку во Францию.

Эльзас стал теперь совсем другим. Больше не нужны ни паспорта, ни какие-то другие документы, большинство людей двуязычны. В Бартенхайме детей в школе учат и на французском, и на немецком – готовят к высокооплачиваемым рабочим местам на том берегу и в Швейцарии, а жители городка ездят туда-сюда между странами безо всяких препятствий. Как-то в гостях у Чиллей они нам с мамой с гордостью рассказали, что сыновья их живут во Франции, но работают в Швейцарии. Мишель стал механиком по грузовикам, Марк – столяром-краснодеревщиком, и оба при этом, как и отец, числятся в добровольной пожарной бригаде Бартенхайма. Каждое лето бригада устраивает вечеринку вместе с пожарниками городка Эфринген-Кирхен на противоположном берегу Рейна, где мой дед по отцовской линии когда-то разводил кроликов, которые так понравились местному партийному начальству. Было, да водой унесло.

Когда мы перешли на противоположный берег, мама обернулась, чтобы посмотреть на свой родной город. В одном дед оказался прав: Германия отстроилась. На месте бункеров и всеобщей разрухи теперь раскинулись парки и стояли современные жилые дома. Дети Карла тоже преуспели в жизни. Гернот последовал совету отца и получил диплом педагога; он стал любимым всеми директором средней школы в Вайле. Зигмар и Винфрид выучились на инженеров, получили множество патентов, а моя мама получила докторскую степень, вырастила пятерых детей и преподавала историю в университете. Только Эмма не дожила до полного расцвета Wirtschaftswunder – экономического чуда послевоенной Германии. Она умерла от рака желудка осенью 1956‐го[423].

Для Карла ее смерть стала шоком. Болезнь, видимо, давно прогрессировала, но Эмма не подавала вида до апреля того года. И поначалу она чувствовала себя нормально – лежала в постели, но боли не испытывала[424]. Вскоре она уже пробовала ходить, но начал болеть желудок[425]. В конце сентября ее не стало. Карл подмешивал ей в еду святую воду из Лурда[426], но толку от этого, конечно, не было[427]. «Могилу мамы мы украсили хвоей и венком из еловых ветвей и мха, – написал он Зигмару в ноябре[428]. – Но было бы, конечно, лучше, если бы она была здесь, с нами».

После смерти жены он с головой ушел в работу: думал, что так сможет избавиться от одиночества и тоски. К весне, наверное, он бы их преодолел, но вместо этого в мае его сразил инфаркт: ему тогда было пятьдесят восемь[429]. «Сердце чертово взбунтовалось, – писал он потом[430]. – Я больше не видел смысла в том, чтобы цепляться за жизнь, и не возражал бы, если бы не очнулся от наркоза».

Но даже ему был дарован еще один шанс. За год до смерти Эммы Карла назначили директором начальной школы имени Чамбера в Вайле. Он снова занялся политикой, сначала вступив в Свободную демократическую партию, затем в Социал-демократическую – единственную в рейхстаге, проголосовавшую в 1933 году против наделения Гитлера чрезвычайными полномочиями. Его дважды избирали в городской совет, и он постепенно научился жить без Эммы. Чем старше человек становится, писал он своему сводному брату Ксаверу, тем сильнее чувствует «червя, грызущего его сердцевину, – червя, от которого не избавишься. Впрочем, пусть и грызет себе дальше. Я видел деревья, совершенно высохшие внутри, которые все-таки продолжали цвести и плодоносить»[431].

Через два года после ухода Эммы мама надоумила Карла написать ее двоюродной сестре Эмми Болль. Эмми было пятьдесят семь, она никогда не была замужем. Больше тридцати лет она вела домашнее хозяйство у одного профессора в Мюнхене, воспитала четверых его детей. Теперь перед ней, как и перед Карлом, маячила одинокая старость. Может быть, рассудила моя мама, они составили бы друг другу компанию.

Первое письмо от Карла больше походило на деловое предложение, чем на любовную записку. «Предлагаю вам соглашение не только ради взаимной выгоды, – заверил он ее[432]. – Хотя считаю, что оно может быть выгодно нам обоим». Он явно не хотел тратить время на пустые обещания; ему нечего было предложить, кроме собственной неприкрытой нужды. «Если вам во мне хоть что-то не понравится, не стесняйтесь, бегите от меня куда подальше», – сказал он ей уже потом. Однако его прямота постепенно расположила ее к нему. Скоро он уже писал ей стихи и придумывал прозвища – сердцеедка, разбойница, пчелка. «Ну что, воскресный мой ребенок, неси в наш дом только радость, – написал он ей незадолго до свадьбы[433]. – Я плутал, болел душой и телом… Довольно. Путь мы держим к солнцу».

Когда он умер 20 апреля 1979‐го, местная пресса вышла с некрологами, полными теплых слов в его адрес. «Педагог в истинном смысле слова», – гласил заголовок в «Weiler Zeitung»[434]. «Его любили ученики, родители и учителя». Для родни он навсегда останется крестьянином из Шварцвальда – грубоватым и простым; для немецкого правительства – и заслуженным ветераном войны, и дискредитированным членом нацистской партии; для внуков – добродушным и одновременно не очень приятным в общении дедом со строгой осанкой и мрачным взглядом. В его личном деле из школы полно разных медицинских подробностей – электрокардиограммы, записи об удалении аппендикса и грыжи[435], диаграмма зубов[436]. Но нигде не была записана подлинная история его жизни – история разных его идентичностей, которые он со временем менял, как тайный агент меняет паспорта.

Когда он умер, мама только начала заниматься вишистской Францией и вернулась к судьбе своего отца окольными путями. Неудивительно, мне кажется, что она именно в тот момент вновь заинтересовалась семейной историей. Ей было немного за сорок – примерно столько же, сколько было деду в конце войны. У нее было пятеро детей – на одного больше, чем у него, – и она слишком хорошо знала, каково это – оставить их. Как он мог так поступить?

Со временем она стала относиться к Карлу как к загубленной душе, которую пощадила история, как к человеку, чей безрассудный, слепой идеализм привел его к нацистам, а затем дал мужество противостоять им. «Angst het er nit g’ha»[437], – говорила она мне: «В нем не было страха». Но она так и не простила его до конца. После переезда в Америку в 1962‐м мама много раз звала его в гости, но он так и не приехал. «Он говорил: „Это же вы меня бросили. Значит, вы должны и приехать“, – вспоминала она тогда, на пешеходном мосту через Рейн. – А я подумала: „Но это ты бросил нас во время войны“».

Когда мы с ней видели его в последний раз, за год до его смерти, у нас почти не осталось к нему ни любви, ни обид. Мы жили тогда на юге Франции и поехали на машине к нему в гости в Германию. Ему только что исполнилось семьдесят девять, и его переселили в дом престарелых близ Вайля. Полиция дважды останавливала его на машине, когда он ехал не по своей полосе. Штрафов ему не выписывали – как будто соглашались, что каждый иногда может оказаться не на той стороне. Но он становился опасен для самого себя даже дома.

Лежа на постели, в бледном свете из окна он выглядел почти таким же худым и угрюмым, как когда-то в плену. Мама села рядом, взяв его за руку, но он лишь пристально и недоуменно уставился на нее, не узнавая. Санитар рассказал, что несколькими днями раньше он после ужина сбежал из заведения. Через пару часов его нашли через дорогу от дома; он в пижаме блуждал взад-вперед по темному лесу, как будто что-то искал.

Чем мы обязаны прошлому? Почему оно так цепко держит нас? Чем больше я узнаю про деда, чем дольше бреду по его следу, тем больше возникает вопросов, откликающихся эхом, охватывающих не только историю моей семьи. В начале пути я думал, что это проблема немцев, теперь оказалась, что это и американская проблема, хотя, конечно, так всегда и было. Друзья, которые раньше сочувственно или подчеркнуто отстраненно кивали, когда я рассказывал про Карла, теперь рассказывают мне о своих предках – рабовладельцах, маккартистах и куклуксклановцах. И кстати, не только о предках – говорят о кузенах и прочих родственниках, верящих в QAnon или превосходство белой расы. Они чувствуют, что история их предала – и одновременно что причастны к ней. Что нам делать с нашим отравленным наследием? Как примириться с прошлым, не усугубляя его злодеяний? Мы живем в немилосердное время, когда хочется быстро вынести вердикт и поскорее исправить ошибки прошлого. Но вина, которую мы испытываем, может привести нас не только к покаянию и восстановлению справедливости. Она может убедить нас, что что-то в нас самих или в нашей культуре безнадежно испорчено, что грехи нашей истории невозможно искупить.

Я никогда так не считал. Ни тогда, когда только начал исследовать прошлое своего деда, ни тем более сейчас. Дело не только в том, что вся история жизни Карла противоречит идее неискупимого греха, и не в том, что Германия так сильно изменилась после войны. Просто чем больше я узнавал о Карле, тем больше понимал, насколько личными были решения, которые он принимал, как тесно они связаны с событиями его жизни и особенностями мировоззрения. Как и миллионы немцев, Карл пришел к нацизму своим путем, из-за своих собственных слабостей. Он сам нес на себе тяжесть этого решения, и он сам, подобно другим похожим на него немцам, смог найти в себе силы измениться. Карл – отец моей матери. В него у меня впалые щеки, опущенные уголки глаз, скованные плечи и серьезный взгляд. Но его совесть и сознание принадлежали только ему.

«Да, у меня был план, но теперь все так, как сложилось, – писал он Герноту из цитадели в 1947 году. – Прошлое лучше оставить позади. Старайся брать от жизни добро и красоту. Красивая мелодия может принести больше радости, чем последнее научное открытие: слишком часто их используют лишь для того, чтобы губить людей. Итак, вперед, начинается твой двадцатый год, полный энергии и света; все будет хорошо. Твой папа».

Благодарности

Долгое время я не был уверен, что смогу закончить эту книгу – история оказалась слишком личной и тяжелой, к тому же полной пробелов, которые, как мне казалось, я не смогу заполнить. Я знал примерную картину тех лет, что дед провел в оккупированной Франции – начало и конец, основные поворотные моменты, – но не знал принципиально важных деталей этого пути. Часто, начиная новую главу, я чувствовал себя так, словно стою на краю пропасти, а над ней висит лишь тонкая веревочка с датами и какими-то байками.

Мне удалось перейти на другую сторону, но только благодаря десяткам друзей и коллег в Бруклине, Берлине, Эльзасе и Шварцвальде, в офисах Penguin Random House и The New Yorker. Элайза Чейни – мой литературный чудо-агент – пронесла веру в меня через долгие годы, пока я разрывался между разными проектами, а затем пристроила эту книгу идеальному издателю. Моя редактор Робин Дессер понимала риски и перспективы книги и ни разу не усомнилась в ней. Она идеальная соратница и соавтор – умнейшая, рассудительная и обстоятельная, с идеальным чувством языка и почти телепатическим чутьем в отношении мыслей, которые я пытаюсь выразить. Я благодарен Дэвиду Рэмнику, Энди Уорду и покойному Сонни Мехте за терпение и уверенность в том, что книга нужна, даже когда казалось, что я никогда ее не закончу, а также Хилари Редмон и сотрудникам издательства Random House за то, что так умело довели ее до публикации.

Пока я работал над книгой, множество сменявших друг друга историков и архивистов снабжали меня знаниями об эпохе, в которую жил мой дед, и помогали искать иголки в стогах сена по всей Европе: это Герхард Блессинг, Сабина Боде, Брижит Гийо, Мари-Жозеф Гийо, Эрик Джонсон, Доминик Дрейер, Юлиан Кляйн, Эдвард Ленгел, Йохен Реес, Филипп Рено, Мелани Алвес Роло, Пьер Таборелли, Жан-Пьер Тирион, Фридберт Трендле, Хайнц Фелауэр, Стивен Харп, Манфред Хеннхёфер, Конрад Штульмахер, Ханс-Йоахим Шустер, Конрад Ярауш и другие. Первые читатели моего текста – замечательные Кэтрин Бауэрс, Атул Гаванде, Дэвид Грэнн, Эрик Джонсон, Джоэл Харрингтон и Раффи Хачадурян – помогли доработать тон и ключевые пассажи книги. Этим же я обязан моему любимому, сверхъестественно одаренному редактору в The New Yorker Крессиде Лейшон. Молли Монтгомери, Полин Пик, Самин Гаухар, Эмили Ульбрихт и Эна Альварадо спасли меня от бесчисленных ошибок и неточностей, одновременно подсветив важные детали. Книга стала неизмеримо лучше благодаря помощи всех этих людей.

Как и мои родители, большую часть своей жизни я провел вдали от своих корней. Поэтому, когда я сел писать о семейном прошлом, было странно осознать, что я готовился к этому всю жизнь. Все странные повороты моей судьбы вдруг оказались важны для дела. Годы учебы во Франции и Германии помогли мне просеять архивы по обе стороны Рейна. Семейные связи открывали двери там, где не очень любят чужаков. Мало кому понятный диалект немецкого, которым я владею, помог мне расположить к себе пожилых людей, ставших моими источниками; он очень похож на диалект, на котором они говорили в детстве в Эльзасе. Какие-то ситуации были предсказуемы – обычное дело, когда пишешь о том, что знаешь, – но многое оказалось возможным благодаря большому везению и доброй воле людей. Я благодарен за долгие, вдумчивые разговоры моим дядям Зигмару и Винфриду, тетям Хайди, Кристель и Герде, а также двоюродным сестрам и братьям Карин, Сильвии, Сабине, Томасу, Кристиану и Сюзанне. Мой брат Мартин, сестры Ева, Моника и Андреа помогли мне восполнить важные пробелы в памяти, а дочь Руби едва не отморозила пальцы на ногах, пока мы с ней лазили по окопам Шампани, где когда-то воевал ее прадед. Руби, а также мой сын Ханс и дочь Эванджелина просмотрели сотни предложений, абзацев, документов и фотографий, оттащив меня от пропасти неуклюжих фраз и бестолковых метафор. Больше всех я благодарен своей жене Дженнифер Нелсон – моей первой и лучшей читательнице – за безграничное терпение и любовь и маме, нашедшей в себе мужество и убежденность, чтобы привести всю эту историю в движение изначально.

Пока я писал книгу, события, описываемые мной, как будто снова и снова крутились в новостях – преступления на расовой почве, подъем ультраправых, вторжение в Украину. В самые мрачные моменты, когда казалось, что мир обречен бесконечно повторять собственные ошибки, всегда было приятно снова приезжать в Эльзас. Жители Бартенхайма прошли через самые жуткие испытания, которые только можно себе представить, и как-то вышли из них, сохранив мудрость и остроту ума. Я благодарен Габриэлю Арнольду, Альфонсу Хуттеншмитту, Рене Канненгизеру, Жоржу и Мари-Роз Бауман, семье Гриненбергер и обоим Жерарам Кильвассерам за то, что приняли меня и честно все рассказали. Больше всех я в долгу перед Жоржем Чиллем за то, что подружился с моей мамой сорок лет назад, а также Жан-Жоржу Чиллю и Монике Чилль за то, что перенесли эту дружбу на меня. Без их щедрости и такта эта книга никогда не увидела бы свет.

Сегодняшний Эльзас – гораздо более тихий и процветающий регион, чем во времена моего деда, но и там не обошлось без потерь. С открытыми границами и исчезновением таможни Франция и Германия стали меньше отличаться друг от друга – и там и там одинаковые «Икеи», «Старбаксы» и «Юникло», но более глубокие связи между двумя странами тоже угасли. Близкородственные диалекты когда-то связывали людей по обе стороны Рейна, даже когда в их жизнь врывалась война. Теперь дети здесь говорят на литературном немецком или академическом французском, а эльзасский и алеманнский диалекты остаются уделом родителей. До войны в Бартенхайм весной прилетало множество аистов, которые гнездились на крышах домов и стучали клювами, приветствуя друг друга. Теперь их здесь нет. Старожилы говорят, что птицам не хватает грубоватого, но родного эльзасского диалекта.

Моя семья постоянно приезжала в Европу – сначала родители: погостить, пожить, потом мы с женой по университетскому обмену; теперь поехали представители поколения правнуков Карла: такая вот обратная миграция. Руби и Ханс после университета переехали в Германию, так же поступили трое моих племянниц; Эванджелина тоже, видимо, скоро соберется. Трудно сказать, как долго они пробудут в Германии: Америка манит их назад сильнее, чем послевоенная Германия – моих родителей. Но пока обмен получается равным: пятеро в шестьдесят втором уехали, пятеро сейчас вернулись. Мне нравится представлять, как они в одну ночь взмывают высоко над Атлантикой и реактивный самолет, в котором сидят мои дети, проносится мимо винтового с родителями. Они смотрят друг на друга в иллюминаторы и на мгновение, будто в складке застывшего времени, узнают друг в друге себя. В их глазах та же тревога, тот же страх перед враждебностью и непреодолимыми расстояниями и та же надежда.

Библиография

Amit, Aviv. Regional Language Policies in France During World War II. London: Palgrave Macmillan, 2014.

Arendt, Hannah. “The Aftermath of Nazi Rule: Report from Germany” Commentary, October 1950.

Atkinson, Rick. An Army at Dawn. The Liberation Trilogy, vol. 1. New York: Henry Holt, 2013.

Atkinson, Rick. The Day of Battle. The Liberation Trilogy, vol. 2. New York: Henry Holt, 2013.

Atkinson, Rick. The Guns at Last Light. The Liberation Trilogy, vol. 3. New York: Henry Holt, 2013.

Baker, Chris. The Battle of the Lys, 1918: North: Objective Ypres. Barnsley, UK: Pen & Sword Books, 2018.

Bammer, Angelika. Born After: Reckoning with the German Past. New York: Bloomsbury, 2019.

Barry, John M. The Great Influenza: The Story of the Deadliest Pandemic in History. New York: Penguin, 2005.

Bashford, Alison, and Levine, Philippa, eds. The Oxford Handbook of the History of Eugenics. New York: Oxford University Press, 2010.

Bauer, Frieder, and Vögele, Jörg. “Die ‘Spanische Grippe’ in Der Deutschen Armee 1918: Perspektive Der Ärzte Und Generäle”. Medizinhistorisches Journal 48, no. 2 (2013): 117-52.

Baussan, Charles. “General Gouraud”. Studies: An Irish Quarterly Review 7, no. 27 (1918): 400–415.

Benbassa, Esther. The Jews of France: A History from Antiquity to the Present. Translated by M. B. DeBevoise. Oxford, UK: Princeton University Press, 2001.

“Be Nice to the Germans”. New York Times, July 20, 1990.

Bergère, Marc. L’Épuration en France. Paris: Presses Universitaires de France, 2018.

Bilger, Edeltraut. “The German-Americans in Oklahoma During World War I, as Seen Through Three German-Language Newspapers.” Master’s thesis, Oklahoma State University, 1976.

Bilger, Edeltraut. “Reconstruction of France: Marshal Petain’s Policies, 1940–1942, as Evaluated by American Journalists and Scholars.” Dissertation, Oklahoma State University, 1984.

Binder, Peter. “8.7.1915: Preußische Schulen führen die Sütterlin-Schrift ein.” SWR, July 1, 2020.

Bode, Sabine. The Forgotten Generation. Translated by Robert Brambeer. Stuttgart: Verlag Klett-Cotta, 2004.

“Bombs Dropped on Amiens.” New York Times, September 26, 1914. Bradbury, Jim. The Capetians: Kings of France 987–1328. London: Bloomsbury, 2007.

Branting, Susan M., and Ida Piller-Greenspan. When the World Closed Its Doors: Struggling to Escape Nazi Occupied Europe. Abingdon, UK: Taylor & Francis, 2015.

Bruce, Robert Bowman. Pétain: Verdun to Vichy. Washington, DC: Potomac Books, 2008.

Byerly, Carol R. Fever of War: The Influenza Epidemic in the U.S. Army During World War I. New York: New York University Press, 2005.

Caesar, Julius. Caesar’s Commentaries. London: Whittaker, 1857.

Caesar, Julius. The Commentaries of Caesar. Translated by William Duncan. London: Dodsley, 1779.

Caesar. The War for Gaul: A New Translation. Translated by James J. O’Donnell. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2021.

Canaday, Margot, Nancy Cott, and Robert O. Self, eds. Intimate States: Gender, Sexuality, and Governance in Modern US History. Chicago: University of Chicago Press, 2021.

Canoy, Jose Raymond. The Discreet Charm of the Police State: The Landpolizei and the Transformation of Bavaria, 1945–1965. Boston: Brill, 2007.

Carrol, Alison. The Return of Alsace to France. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Catholic Hymns. Edited by Henry Formby. London: Burns and Lambert, 1853.

Ceesay, Alpha. “Reclaiming Remembrance: ‘I thought it was a white event’.”

BBC News. November 12, 2017, bbc.com/news/uk-england-41917784. Chana, Jan. “Plan for Holocaust Memorial ‘Stumbling Stones’ Takes a Tumble.” Tablet, August 5, 2015.

Churchill, Winston. The Second World War, Vol. 4, The Hinge of Fate. London: Orion, 2015.

Churchill, Winston. The Second World War, Vol. 2, Their Finest Hour. London: Cassell, 1949. Clark, Lloyd. Blitzkrieg: Myth, Reality, and Hitler’s Lightning War: France 1940. New York: Grove Atlantic, 2016.

Cohen, Roger. “An Unreliable Germany and the Volkswagen Debacle”. New York Times, September 28, 2015.

de Gaulle, Charles. The Complete War Memoirs of Charles de Gaulle. New York: Simon & Schuster, 1968.

de Jong, Mayke, and Justin Lake. Confronting Crisis in the Carolingian Empire: Paschasius Radbertus’ Funeral Oration for Wala of Corbie. Manchester, UK: Manchester University Press, 2020.

Dessoud, Eugène. Pfastatt: Dans la tourmente 1940–1944 (неопубликованная рукопись).

D’Este, Carlo. Patton. New York: HarperCollins, 1995.

Deutsches Lesebuch für Volksschulen. Zweiter Band (Lahr: Schauenburg, 1942).

Diamond, Hanna. Fleeing Hitler: France 1940. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Douglas, R. M. Orderly and Humane: The Expulsion of Germans After the Second World War. New Haven, CT: Yale University Press, 2012.

Ehrenreich, Eric. The Nazi Ancestral Proof: Genealogy, Racial Science, and the Final Solution. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

Enssle, Manfred J. “The Harsh Discipline of Food Scarcity in Postwar Stutt-gart, 1945–1948.” German Studies Review 10, no. 3 (1987): 481–502.

“Erster Weltkrieg: Die Front fraß Offiziere und schrie nach mehr.” Süddeutsche Zeitung, July 4, 2017.

Ewald, Paul W. Evolution of Infectious Disease. Oxford: Oxford University Press, 1994.

“France: Pétain Joins Up.” Time, May 27, 1940.

Friedlander, Henry. The Origins of Nazi Genocide: From Euthanasia to the Final Solution. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2000.

Fröhlig, Florence. “Painful Legacy of World War II: Nazi Forced Enlistment: Alsatian/Mosellan Prisoners of War and the Soviet Prison Camp of Tambov.” Master’s thesis, Stockholm University, 2013.

“German-American Day: October 6, 2021.” News release. United States Census Bureau. Дата последней редакции: 8 октября 2021 года.

Gilbert, Martin. Churchill: A Life. New York: Rosetta Books, 2014.

Gilbert, Martin. The First World War: A Complete History. New York: Henry Holt, 2004.

Gilbert, Martin. Winston S. Churchill: Finest Hour, 1939–1941. New York: Rosetta Books, 2015.

Glass, James. Life Unworthy of Life: Racial Phobia and Mass Murder in Hitler’s Germany. London: Basic Books, 1999.

Goethe, Johann Wolfgang von. Goethe’s Faust: The Original German and a New Trans lation and Introduction by Walter Kaufmann. New York: Anchor Books, 1961.

Goldhagen, Daniel Jonah. Hitler’s Willing Executioners: Ordinary Germans and the Holocaust. New York: Doubleday, 2007.

Götze, Heinz, and Heinz Sarkowski. History of a Scientific Publishing House: Part 1: 1842–1945 Foundation Maturation Adversity. Berlin: Springer-Verlag, 1996.

Grann, David. Killers of the Flower Moon. New York: Doubleday, 2017.

“Greatest Battle in American History: Argonne-Meuse Struggle Described in Thrilling Detail from Official Records”. Current History (1916–1940) 10, no. 3 (1919): 526-39.

Greenhalgh, Elizabeth. “1918: German Offensives.” In The French Army and the First World War. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2014.

Grunberger, Richard. The 12Year Reich: A Social History of Nazi Germany, 1933–1945. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971.

Halsall, Paul. “Medieval Sourcebook: Julius Caesar: The Germans, c. 51 BCE”. Fordham University, August 1998.

Halsall, Paul. “Medieval Sourcebook: Tacitus, the Germania, excerpts.” Fordham University, July 1998.

Hansi (Jean-Jacques Waltz). L’Histoire d’Alsace Racontée aux Petits Enfants par l’Oncle Hansi. Paris: H. Floury, 1916.

Hatt, Christine. The First World War, 1914–18. London: Evans Bros., 2007. Hecker, Mel, Geoffrey P. Megargee, and Joseph R. White, eds. The United States

Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945. Vol. 3, Camps and Ghettos Under European Regimes Aligned with Nazi Germany. Bloomington: Indiana University Press, 2018.

Heimannsberg, Barbara, and Christoph J. Schmidt, eds. The Collective Silence: German Identity and the Legacy of Shame. San Francisco: Jossey-Bass, 1993.

Heller, Kevin, and Gerry Simpson. The Hidden Histories of War Crimes Trials. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Hengerer, Mark. Adel im Wandel: Oberschwaben von der Frühen Neuzeit bis zur Gegenwart. Edited by Elmar L. Kuhn. Ostfildern: Thorbecke, 2006.

Herzogenweiler 1208–2008 auf der Suche nach Geschichte und Geschichten. Gerhard Blessing, Oskar Diringer, Sigfried Gütert et al. Edited by Heinrich Maulhardt. Villingen-Schwenningen: Verlag der Stadt Villingen-Schwenningen, 2008.

Hitler, Adolf. “Kulturrede 1934.” In Reichstagung in Nürnberg 1934. Edited by Julius Streicher. Berlin: Weller, 1934.

Hitler, Adolf.. Mein Kampf. Munich: Zentralverlag der NSDAP, 1938.

Hitler’s Table Talk, 1941–1944: His Private Conversations. Edited by Hugh Trevor-Roper. New York: Enigma Books, 2008.

Hoffmann, Jakob Josef. Handbuch für Stellenbewerbung (Schulstatistik). Nachtrag.

Bonndorf: Spachholz & Ehrath (ca. 1905).

Hohendorf, Gerrit. “The Extermination of Mentally Ill and Handicapped People under National Socialist Rule, Mass Violence & Résistance.” Mass Violence and Resistance, Research Network, November 17, 2016, sciencespo.fr/mass-violence-war-massacre-resistance/en/document/extermination-mentally-ill-and-handicapped-people-under-national-socialist-rule.html. Hölderlin, Friedrich. Übersetzungen: Philosophische Schriften. Weimar: Liechtenstein, 1922.

Hornblower, Simon, and Anthony Spawforth, eds. The Oxford Classical Dictionary. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Housden, Martyn. Resistance and Conformity in the Third Reich. London: Taylor & Francis, 2013.

Husser, Philippe. Journal d’un Instituteur Alsacien, 1914–1951. Paris: Hachette, 1989.

Jackson, Julian. France: The Dark Years, 1940–1944. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Jahner, Harald. Aftermath: Life in the Fallout of the Third Reich. Translated by Shaun Whiteside. New York: Knopf, 2022.

James, Simon, and Stefan Krmnicek, eds. The Oxford Handbook of the Archaeology of Roman Germany. Oxford: Oxford University Press, 2020.

Jarausch, Konrad H. Broken Lives: How Ordinary Germans Experienced the 20th Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018.

Jarausch, Konrad H. The Unfree Professions: German Lawyers, Teachers, and Engineers, 1900–1950. New York: Oxford University Press, 1990.

Jaspers, Karl. Die Schuldfrage: Zur politischen Haftung Deutschlands. Munich: R. Piper, 1965.

Johnson, Eric A. Nazi Terror: The Gestapo, Jews and Ordinary Germans. New York: Basic Books, 1999.

Judt, Tony. Postwar: A History of Europe Since 1945. New York: Penguin, 2005.

Kamphoefner, Walter D. Germans in America: A Concise History. London: Rowman and Littlefield, 2021.

Kaufmann, J.E., et al. The Maginot Line: History and Guide. Barnsley, UK: Pen and Sword Military, 2011.

Kettenacker, Lothar. Nationalsozialistische Volkstumspolitik im Elsass. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1973.

Khazanov, Anatoly M., and Stanley Payne, eds. Perpetrators, Accomplices and Victims in Twentieth Century Politics: Reckoning with the Past. New York: Routledge, 2009.

Kielwasser, Marcel. “Mémoire” (неопубликованная рукопись).

Lane Herder, Brian. The MeuseArgonne Offensive 1918: The American Expeditionary Forces’ Crowning Victory. Oxford, UK: Bloomsbury, 2020.

Lengel, Edward. A Companion to the MeuseArgonne Campaign. Chichester, UK: Wiley Blackwell, 2014.

Lengel, Edward. To Conquer Hell: The MeuseArgonne, 1918. New York: Henry Holt, 2008. Lloyd, Nick. Hundred Days: The Campaign That Ended World War I. London: Viking, 2013.

–—. The Western Front: A History of the Great War, 1914–1918. New York: Norton, 2021.

Mann, Erika. School for Barbarians: Education Under the Nazis. New York: Modern Age Books, 1938.

Marix Evans, Martin. 1918: The Year of Victories. London: Arcturus, 2017. Mastriano, Douglas V. Thunder in the Argonne: A New History of America’s Greatest Battle. Lexington: University Press of Kentucky, 2018.

Mattern, Susan P. Rome and the Enemy: Imperial Strategy in the Principate. Berkeley: University of California Press, 2002.

May, Karl. Winnetou. Translated by David Koblick. Pullman: Washington State University Press, 1999.

Mayer, Milton. They Thought They Were Free: The Germans, 1933–45. Chicago: University of Chicago Press, 1955.

McCormack, John. Over One Million Mercenaries: Swiss Soldiers in the Armies of the World. London: Leo Cooper, 1993.

McDougall, Walter. The Heavens and the Earth: A Political History of the Space Age. New York: Basic Books, 1985.

Morgen, Daniel. Mémoires retrouvées: Des enseignants Alsaciens en Bade, des enseignants Badois en Alsace: Umschulung 1940–1945. Strasbourg, France: Do Bentzinger, 2014.

Office of United States Chief of Counsel for Prosecution of Axis Criminality. Nazi Conspiracy and Aggression: Opinion and Judgment. Washington, DC: U.S. Government Printing Office, 1947.

Onion, Rebecca. “A WWI – Era Memo Asking French Officers to Practice Jim Crow with Black American Troops.” Slate, April 27, 2016, slate.com/human-interest/2016/04/secret-information-concerning-black-troops-a-warning-memo-sent-to-the-french-military-during-world-war-i.html.

Paul, Gerd. Es gilt die letzten Schläge, den Sieg zu vollenden! Zeichnet Kriegsanleihe! 1918. Фотоснимок литографии, 86 х 58 см. U.S. Library of Congress.

Pine, Lisa. Education in Nazi Germany. Oxford: Berg Publishers, 2010. Pitte, Jean-Robert. La France. Malakoff, France: Armand Colin, 2009.

Rozett, Robert, and Shmuel Spector, eds. Encyclopedia of the Holocaust. London: Routledge, 2000.

Rundel, Otto. Kurt Georg Kiesinger: Sein Leben und sein politisches Wirken. Stuttgart: W. Kohlhammer Verlag, 2006.

Sachar, Howard M. The Assassination of Europe, 1918–1942: A Political History. Toronto: University of Toronto Press, 2014.

Scheck, Raffael, Julia Torrie, Fabien Théofilakis, and Julia Torrie, eds. GermanOccupied Europe in the Second World War. New York: Taylor & Francis, 2019.

Scheible, Johann. Das sechste und siebente Buch Mosis, das ist: Mosis magische Geisterkunst, das Geheimnis aller Geheimnisse: Wortund bildgetreu nach einer alten Handschrift. Stuttgart: Scheible, 1849.

Schiffman, Harold. Linguistic Culture and Language Policy. London: Taylor & Francis, 2012.

Schlant, Ernestine. The Language of Silence: West German Literature and the Holocaust. New York: Routledge, 1999.

Schröder, Martin Z. “Eine zackige Kehrtwendung.” Süddeutsche Zeitung, April 20, 2005.

Schutz, Herbert. The Carolingians in Central Europe, Their History, Arts and Architecture: A Cultural History of Central Europe, 750–900. Boston: Brill, 2004.

Scofield, Devlin M. “Veterans, War Widows, and National Belonging in Alsace, 1871–1953.” Dissertation, Michigan State University, 2015.

Seiz, Gustav, ed. Geschichte des 6. Badischen InfanterieRegiments Kaiser Friedrich III. Nr. 114 im Weltkrieg 1914–1918. Zeulenroda: Sporn, 1932.

Siculus, Diodorus. The Library of History, Vol. 3, Loeb Classical Library. Cambridge, MA: Harvard University, 1939, последнее обращение 9 марта 2022 года, penelope.uchicago.edu /Thayer/E/Roman/Texts/Diodorus_Siculus/5B*.html.

Smith, Adam. Paper Money. New York: Summit Books, 1981.

Stachura, Peter, ed. Unemployment and the Great Depression in Weimar Germany. Basingstoke, UK: Palgrave Macmillan UK, 1986.

Strohn, Matthias, ed. 1918: Winning the War, Losing the War. Oxford, UK: Bloomsbury, 2018.

Styron, William. Sophie’s Choice. New York: Random House, 1979.

Tacitus. The Germany and the Agricola of Tacitus. Comments by Edward Brooks. Project Gutenberg, 2013.

Taylor, Frederick. Exorcising Hitler. London: Bloomsbury, 2014.

Teuteberg, Hans Jürgen, and Günter Wiegelmann. Unsere tägliche Kost. Münster: Coppenrath, 1988.

“Text of Petain’s Address.” New York Times, August 20, 1941.

Torrie, Julia S. “For Their Own Good”: Civilian Evacuations in Germany and France, 1939–1945. Oxford, UK: Berghahn Books, 2010.

Tschamber, Karl, and Ludwig Keller. Geschichte der Stadt Weil am Rhein. Freiburg, Germany: Rombach & Co GmbH, 1961.

Ungerer, Tomi. Tomi: A Childhood Under the Nazis. Boulder, CO: TomiCo, 1998. United Nations War Crimes Commission. Law Reports of Trials of War Criminals. London: H.M. Stationery Office, 1949.

Vidal-Naquet, Pierre, and Limor Yagil. Holocaust Denial in France: Analysis of a Unique Phenomenon. Tel Aviv: Tel Aviv University, 1995.

Vintras, Achille. Medical Guide to the Mineral Waters of France and Its Wintering Stations. London: J. & A. Churchill, 1883.

Virgili, Fabrice, François Rouquet, and Martine Allaire. Les Françaises, les Français et l’Épuration: De 1940 à nos jours. Paris: Gallimard, 2018.

Vlossak, Elizabeth. “Regimenting Unfree Labour: Alsace and Moselle.” Working Papers of the Independent Commission of Historians Investigating the History of the Reich Ministry of Labour (Reichsarbeitsministerium) in the National Socialist Period. Working Paper Series A (9), 2017.

Vonau, Jean-Laurent. Le Gauleiter Wagner: Le bourreau de L’Alsace. Strasbourg: La Nuée Bleue, 2011.

Wagner, Esther-Miriam, Ben Outhwaite, and Bettina Beinhoff, eds. Scribes as Agents of Language Change. Boston: De Gruyter, 2013.

Walter, Hans-Henning. “Historische Produktionsverfahren für anorganische Salze.” Geschichte der Chemie: Mitteilungen, no. 10 (1996): 72.

War Diaries of German Units Opposed to the Second Division [Regular] 1918, Vol. 7, Blanc Mont [Part I]. Washington, D.C.: Second Division Historical Section, Army War College, 1931.

Weindling, Paul. Health, Race and German Politics Between National Unification and Nazism, 1870–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Weißbrich, Thomas. “Giftgas.” Deutsches Historisches Museum Berlin, Sep- tember 1, 2014.

Wieviorka, Olivier. “Between Propaganda and Telling the Truth.” In France at War in the Twentieth Century: Propaganda, Myth and Metaphor. Edited by Valerie Holman and Debra Kelly. New York: Berghahn, 2000.

Wieviorka, Olivier. The French Resistance. Translated by Jane Marie Todd. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016.

Wightman, Edith Mary. Gallia Belgica. Berkeley: University of California Press, 1985.

Wilkerson, Isabel. “The Nazis and the Acceleration of Caste.” In Caste: The Origins of Our Discontent. New York: Random House, 2020.

Williams, Maude, and Bernard Wilkin. French Soldiers’ Morale in the Phoney War, 1939–1940. London: Routledge, 2019.

Winkler, Willi. Das braune Netz: Wie die Bundesrepublik von früheren Nazis zum Erfolg geführt wurde. Rowohlt E-Book, 2019.

Yockelson, Mitchell. FortySeven Days: How Pershing’s Warriors Came of Age to Defeat the German Army in World War I. New York: New American Library, 2016.

Zeidman, Lawrence A. Brain Science Under the Swastika: Ethical Violations, Resistance, and Victimization of Neuroscientists in Nazi Europe. Oxford: Oxford University press, 2020.

Zieger, Philipp. “Deutsche und Schweizer kämpften im grünen Regiment Seite an Seite – und prägten die Geschichte der Stadt Konstanz.” Südkurier, June 2018.

Фотографии

Глава 1: Тюремные фотографии Карла Гённера (Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire).

Глава 2: Свадебная фотография Ханса и Эдельтраут Бильгеров (из личного архива Эдельтраут Бильгер).

Глава 3: Мэрия Бартенхайма, Франция (Archives de Bartenheim).

Глава 4: Усадьба Грейнера, Херцогенвайлер, Германия (Ortsarchiv Herzogenweiler).

Глава 5: Деревенская часовня, Херцогенвайлер, Германия (Ortsarchiv Herzogenweiler).

Глава 6: Военный билет Карла Гённера (Landesarchiv Baden-Württemberg, Generallandesarchiv Karlsruhe).

Глава 7: Вход в подземный госпиталь, Орфёй, Франция (архив автора).

Глава 8: Дети играют у разрушенного дворца в Потсдаме, Германия (United Archives / Erich Andres).

Глава 9: Архив в г. Аульфинген, Германия (архив автора).

Глава 10: Карл и Гернот Гённеры (архив автора).

Глава 11: Взорванная городская площадь в Бартенхайме, Франция (Archives de Bartenheim).

Глава 12: Школьный класс, Бартенхайм, Франция (Archives de Bartenheim).

Глава 13: Членский билет Национал-социалистического союза учителей (Landesarchiv Baden-Württemberg, Staatsarchiv Freiburg).

Глава 14: Крематорий в концлагере Нацвейлер-Штрутгоф, Франция (1993 © MPP Michael Kenna).

Глава 15: Лагерные бараки в Пон-д’Эне, Франция (архив автора).

Глава 16: Француженка, обвиненная в том, что спала с немцами, окрестности Марселя, Франция (Carl Mydans / The LIFE Picture Collection / Shutterstock).

Глава 17: Письма со свидетельствами жителей Бартенхайма, Франция (архив автора).

Глава 18: Мост трех стран между немецким Вайль-ам-Райном и французским Юненгом (picture-alliance / dpa | Rolf Haid).

Об авторе

Буркхард Билгер – штатный автор журнала The New Yorker с 2001 года. Его тексты публиковались также в The Atlantic, Harper’s, The New York Times и других изданиях, десять раз включались в антологии серии The Best American Series. Бильгер был стипендиатом Йельского университета, стипендии Макдауэлла и центра Каллманов при Нью-Йоркской публичной библиотеке. Его первая книга «Noodling for Flatheads» стала финалистом премии PEN / Martha Albrand Award. Он живет в Бруклине с женой Дженнифер Нелсон.

О шрифте: Названия глав, имя автора на титульной странице, колонтитулы и номера страниц набраны шрифтом Albertus. Этот шрифт был разработан немецким каллиграфом и типографом Бертольдом Вольпе. Родившийся в еврейской семье в Оффенбахе в 1905 году, Вольпе эмигрировал в Великобританию в 1935 году, спасаясь от нацистских преследований. В 1941 году он был арестован и депортирован в лагерь для интернированных в Австралии «вражеских иностранцев». Он был освобожден в следующем году и стал натурализованным британским гражданином в 1947 году.

Примечания

1

Описания допросов Карла, в том числе цитаты, взяты из следующих протоколов: Déclaration concernant l’attitude de l’allemand Karl Gönner, instituteur pendant les années d’occupation («Заявление о настроениях немца Карла Гённера, работавшего учителем в годы оккупации», фр.), донесение о результатах допроса, Военная администрация Вюртемберга, Тутлинген, 1946; Interrogatoire de Karl Gönner par Otto Baumgartner, Justiz-Inspektor («Допрос Карла Гённера следователем Отто Баумгартнером»), донесение о результатах допроса, Военная администрация г. Лёррах, 13 марта 1946 г., Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire (Центральное хранилище архивов военной юстиции), Le Blanc, France.

2

Французское произношение названия Barthenheim – Бартенайм, немецкое – Бартенхайм. Поскольку повествование ведется от лица американца немецкого происхождения, рассказывающего о своих немецких родственниках и говорящего на одном из диалектов немецкого, все эльзасские топонимы (кроме тех, которые сам автор называет по-французски, например Мюлуз, и тех, что звучат из уст французов, как в этом эпизоде) даны здесь в немецком произношении. Французское, то есть довоенное и современное, произношение приводится в сносках. Само название региона Эльзас (Elsass, ранее также Elsaß) в русский язык перешло из немецкого (фр. Alsace, Альзас). – Здесь и далее примечания переводчика.

3

Ortsgruppenleiter (нем.) – буквально «руководитель местной [партийной] организации», партийный функционер НСДАП, возглавлявший парторганизацию на территории, насчитывавшей примерно полторы тысячи домохозяйств. В его задачу входило наблюдение, контроль и политическая оценка населения.

4

Все подробности убийства Жоржа Баумана взяты из следующих полицейских и военных рапортов: Concernant Goenner Karl alias Genner Karl, Témoins et renseignements («В отношении Гённера Карла, он же Геннер Карл, свидетели и информация»), военный рапорт, Постоянный военный трибунал в г. Мец (Tribunal Militaire Permanent de Metz), 1947; Meurtre du Français Baumann, Georges («Убийство гр. Франции Баумана Жоржа»), военный рапорт, Ministère de la Justice, Strasbourg, 1946; Procès-verbal de renseignements, Affaire Baumann, de Bartenheim. Victime par crime de guerre («Протокол сбора информации, дело Баумана из Бартенхайма, жертвы военного преступления»), полицейский рапорт, Gendarmerie Nationale, Mulhouse (Национальная жандармерия, Мюлуз), 1945; Renseignements complémentaires sur l’affaire Baumann, de Bartenheim (H-R), victime par crime de guerre («Дополнительные сведения по делу Баумана из Бартенхайма (деп. Верхний Рейн), жертвы военного преступления»), полицейский рапорт, Gendarmerie Nationale, Mulhouse, 1946; Renseignements judiciaires: Affaire Baumann, Georges, de Bartenheim (Haut-Rhin), victime par crime de guerre («Криминалистические сведения: дело Баумана, Жоржа, из Бартенхайма (Верхний Рейн), жертвы военного преступления»), полицейский рапорт, Gendarmerie Nationale, Mulhouse, 1945, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

5

Jaspers, Karl. Die Schuldfrage: Zur politischen Haftung Deutschlands.Munich: R. Piper, 1965. S. 7 (author’s translation). На русском языке: Ясперс К. Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии / перевод с немецкого С. Апта. М.: Прогресс, 1999. С. 6.

6

Ясперс. Вопрос о виновности. С. 15.

7

Книга домашних расходов (нем.).

8

Яйца: 1 пфенниг, шпик и ливерная колбаса: 2 марки 90 пфеннигов, булочки: 50 пфеннигов.

9

Черные яйца (нем.).

10

Средняя общеобразовательная школа (нем.).

11

Микки Мэнтл (Mickey Mantle) и Джонни Юнайтас (Johnny Unitas) считались величайшими игроками, соответственно, в бейсбол и американский футбол.

12

Индейская территория (Indian Territory) предназначалась для заселения коренными жителями Америки; в 1907 году вошла в состав вновь образованного штата Оклахома.

13

В 1963 году переименован в Международный аэропорт имени Джона Кеннеди (JFK).

14

Вот это да! (нем.).

15

Поскольку родители автора родились в Германии, их фамилия Bilger передана в немецком произношении – Бильгер. В случае с самим автором фамилия дается в принятой в английском транскрипции – Билгер.

16

Такие университеты (land-grant universities) были созданы в соответствии с законами Моррилла от 1862 года: федеральное правительство безвозмездно предоставляло будущему учебному заведению участок земли, который оно должно было продать и на вырученные деньги обеспечить свое развитие. По закону преподавали в таких вузах в основном агрономию, военное и инженерное дело, точные науки.

17

В переводе «тихий омут».

18

Законы о расовой сегрегации, закрепившие дискриминацию темнокожих граждан США.

19

Adami, Chelcey. Stillwater Men Helped Integrate City’s Neighborhoods // Stillwater News Press. January 16, 2010. URL: stwnewspress.com/news/stillwater-men-helped-integrate-citys-neighborhoods/article_a87967b3-641d-51ca-bf7e-5c29c0e5a9b3.html; Michelle Charles, telephone interview, May 20, 2022.

20

Запретивший расовую дискриминацию (Civil Rights Act, 1964).

21

Жареную картошку и салат из огурцов (с луком, уксусом, сметаной или маслом).

22

“German-American Day: October 6, 2021”: news release. United States Census Bureau, last revised October 8, 2021. URL: census.gov/newsroom/stories/german-american-day.html.

23

U.S. Census Bureau, American Community Survey, 2019: ACS 1-Year Estimates Detailed Tables, Table C04006. URL: data.census.gov/cedsci/table?q=ACSDT1Y2019.C04006&tid=ACSDT1Y2019.C04006&hidePreview=true.

24

Goldhagen, Daniel Jonah. Hitler’s Willing Executioners: Ordinary Germans and the Holocaust. New York: Doubleday, 2007. P. 408.

25

Be Nice to the Germans // New York Times. July 20, 1990. URL: nytimes.com/1990/07/20/opinion/be-nice-to-the-germans.html.

26

Be Nice to the Germans.

27

Cohen, Roger. An Unreliable Germany and the Volkswagen Debacle // New York Times. September 28, 2015. URL: nytimes.com/2015/09/29/opinion/roger-cohen-volkswagen-unreliable-troubling-germany.html.

28

Письмо Карла Гённера Зигмару Гённеру, 24 ноября 1956 года.

29

О-Кёнигсбург (Верхний Кёнигсбург, фр. и нем.), Сент-Ульрих (фр. и нем.), Шато-де-Флекенштайн (фр. и нем.).

30

Катары – религиозное течение в христианстве, активное в XII–XIII веках. Каркассон, Безье – одни из древнейших городов Франции, расположенные на юге страны.

31

Rod McKuen «Seasons in the Sun», запись 1965 года, композиция B8 в сборнике «Seasons in the Sun» (Stanyan Records, винил).

32

На эльзасском диалекте немецкого.

33

«Большое спасибо» (эльз.); произносится как «фильмольс мерси», от нем. vielmals («фильмальс», многократно) и фр. merci (спасибо).

34

«Повторите еще раз» (эльз.); произносится как «репетé нох а моль», от répétez (фр.) и noch einmal (нем., «нох айнмаль» – «еще раз»).

35

На русском языке: Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне / перевод и комментарии академика М. М. Покровского. М.: Научно-издательский центр «Ладомир»; «Наука»,1993. Репринтное воспроизведение текста издания 1948 года. URL: https://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1364955001 (последнее обращение 24 июня 2024 года).

36

Diodorus Siculus. The Library of History. Vol. 3. Cambridge, MA: Harvard University, 1939. (Loeb Classical Library.) URL: penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Roman/Texts/Diodorus_Siculus/5B*.html. Перевод мой. – М. Ш.

37

Tacitus. The Germany and the Agricola of Tacitus // Project Gutenberg. May 17, 2013. Section 4. URL: gutenberg.org/files/7524/7524-h/7524-h.htm#linknoteref-144.

38

Tacitus. The Agricola and Germania / trans. A. J. Church, W. J. Brodribb. London: Macmillan, 1877. P. 87–110. Reprinted by Paul Halsall in “Medieval Sourcebook: Tacitus, the Germania, excerpts,” Fordham University, July 1998. URL: sourcebooks.fordham.edu/source/tacitus-germania-excerp.asp#:~:text=All%20have%20fierce%20blue%20eyes,Government.

39

Caesar. War for Gaul. P. 155.

40

См., например: Mattern, Susan P. Rome and the Enemy: Imperial Strategy in the Principate. Berkeley: University of California Press, 2002. P. 76; Reddé, Michel. Roman Germania? What Germania? / ed. Simon James, Stefan Krmnicek // The Oxford Handbook of the Archaeology of Roman Germany. Oxford: Oxford University Press, 2020. P. 559.

41

Верхняя Германия (лат.), провинция Римской империи с 85 г. до начала V в. н. э.

42

Все было немного как в дурном сне (на эльзасском диалекте немецкого).

43

Шпецли (нем.) – яичные макароны. Кольруладен (нем.) – голубцы.

44

Bilger, Edeltraut. The German-Americans in Oklahoma During World War I, as Seen Through Three German-Language Newspapers: [master’s thesis]. Oklahoma State University, 1976. P. 1, 73–74, 85–86.

45

Great War: так иногда называют Первую мировую войну в западной историографии; так же ее называли в дореволюционной российской и иногда называют в постсоветской российской историографии.

46

Bilger. German-Americans in Oklahoma. P. 91–92.

47

Bilger. German-Americans in Oklahoma. P. 91–92.

48

Jackson, Julian. France: The Dark Years, 1940–1944. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 126.

49

Bilger, Edeltraut. The Reconstruction of France: Marshal Pétain’s Policies, 1940–1942, as Evaluated by American Journalists and Scholars: [dissertation]. Oklahoma State University, 1984. P. 28, 165–66.

50

Bilger. Reconstruction of France. P. 6.

51

France: Pétain Joins Up // Time. May 27, 1940. URL: content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,884102,00.html.

52

Смертную казнь Петену из-за преклонного возраста заменили на пожизненное заключение.

53

Родословная (нем.).

54

Авторский перевод «Ahnenpaß» (Dortmund: Westfalia. S. 45).

55

Подробнее о генеалогических программах нацистов см.: Ehrenreich, Eric. The Nazi Ancestral Proof: Genealogy, Racial Science, and the Final Solution. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

56

Изольда Курц (Isolde Kurz), из стихотворения «Allgemeines vom Menschendasein», текст из «Ahnenpaß» (Dortmund: Westfalia. S. 48) (авторский перевод).

57

С 1991 по 2018 год с востока на запад Германии переселились 1,2 миллиона человек. URL: https://www.demographic-research.org/volumes/vol43/33/43-33.pdf (с. 6).

58

Historic Graffiti at Germany’s Reichstag Stirs Controversy // CNN. July 18, 1999. URL: edition.cnn.com/WORLD/europe/9907/18/reichstag.graffiti/index.html.

59

Chana, Jas. Plan for Holocaust Memorial “Stumbling Stones” Takes a Tumble // Tablet. August 5, 2015. URL: tabletmag.com/sections/news/articles/plan-for-holocaust-memorial-stumbling-stones-takes-a-tumble.

60

Городские власти с тех пор отменили это решение: в 2020‐м районный совет проголосовал за установку табличек. В октябре 2021‐го установили первую табличку, еще двадцать две – совсем недавно, 6 марта 2022 года. Sprich, Roland. Sie stellten sich den Nazis entgegen und wurden ermordet – Jetzt erinnern an sie Stolpersteine // Südkurier. March 6, 2022. URL: suedkurier.de/region/schwarzwald/villingen-schwenningen/sie-stellten-sich-den-nazis-entgegen-und-wurden-ermordet-jetzt-erinnern-an-sie-stolpersteine;art372541,11067426.

61

Rayman, Noah. The U.S. Is No Longer the Most Popular Country in the World // Time. November 13, 2014. URL: time.com/3583915/germany-us-popular-country/.

62

Davidson, Lauren. The World Voted, and the Best Country Is. . Germany? // Telegraph. November 12, 2014.

63

На алеманнском диалекте немецкого.

64

Смирные люди (нем.).

65

Парафраз из Фридриха Гёльдерлина (Übersetzungen, philosophische Schriften. Weimar: Erich Lichtenstein, 1922. S. 332).

66

Аттестат зрелости (нем.).

67

Кофе с выпечкой (нем.).

68

Описания Херцогенвайлера взяты из бесед автора с Герхардом Блессингом, а также из следующего текста: Blessing, Gerhard. Herzogenweiler 1208–2008: Auf der Suche nach Geschichte und Geschichten / Gerhard Blessing, Oskar Diringer, Sigfried Gütert [et al.]; ed. Heinrich Maulhardt. Villingen-Schwenningen: Verlag der Stadt Villingen-Schwenningen, 2008.

69

«У оленя» (нем.).

70

Blessing. Herzogenweiler 1208–2008. S. 89.

71

Das sechste und siebente Buch Mosis, das ist: Mosis magische Geisterkunst, das Geheimniß aller Geheimnisse: wort und bildgetreu nach einer alten Handschrift / ed. Johann Scheible. Stuttgart: Scheible, 1849. S. 8.

72

Maulhardt, Heinrich. Kirchengeschichte / ed. Stadtarchiv Villingen-Schwenningen // Herzogenweiler 1208–2008: Auf der Suche nach Geschichte und Geschichten, Villingen-Schwenningen: Verlag der Stadt Villingen-Schwenningen, 2008. S. 29.

73

Maulhardt. Kirchengeschichte. S. 30.

74

Katholisches Gesangbuch für den öffentlichen Gottesdienst in Würzburg / ed. Sebastian Pörtner. Würzburg: Dorbath, 1828. S. 183.

75

Первая строфа одного из католических гимнов.

76

Описание взято из мемуаров, написанных ветеранами-однополчанами Карла: Geschichte des 6. Badischen Infanterie Regiments Kaiser Friedrich III. Nr. 114 im Weltkrieg 1914–1918 / ed. Gustav Seiz. Zeulenroda: Sporn, 1932. Описания его передвижений, мест дислокации и хронология взяты из следующих списков личного состава 114‐го пехотного полка времен Первой мировой войны: Generallandesarchiv Karlsruhe: 456 C Nr. 1376, Bild 191, landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-777233-191; 456 C Nr. 1472, Bild 232, landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-782243-232.

77

Gerd Paul. Es gilt die letzten Schläge, den Sieg zu vollenden! Zeichnet Kriegsanleihe!: литография, военный плакат (1918), фото, U.S. Library of Congress. URL: loc.gov/item/2004666141/.

78

В российской историографии принято название Весеннее наступление (1918 года).

79

Geschichte. S. 464.

80

Geschichte. S. 467.

81

Полковые списки (1915–1919), 114-й пехотный полк, 456 C Nr. 1472, Bild 232, Generallandesarchiv Karlsruhe. URL: landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-782243-232.

82

Ландштурм (нем. Landsturm) – территориальная оборона, вспомогательное соединение из ополченцев-резервистов, призываемых во время войны.

83

Geschichte.

84

Таюр (Tahure) – деревня во Франции, стертая с лица земли во время Первой мировой войны.

85

Geschichte. S. 567.

86

Geschichte. S. 563.

87

Уилфред Оуэн (1893–1918) – английский поэт, погиб на фронте за неделю до окончания Первой мировой войны. Георг Тракль (1887–1914) – австрийский поэт, покончил с собой во время службы в австро-венгерском военном госпитале. Анри Годье-Бжеска (1891–1915) – французский скульптор, тоже погиб на войне.

88

Эдвард Ленгел, интервью по телефону, 19 октября 2017 года.

89

«Фонд страхования вкладов», «именные облигации», «остановка транспорта, заменяющего отмененные поезда», «рамочные условия оказания услуг стационарной телефонной связи» (нем.).

90

Глубокоуважаемый господин Бильгер (нем.); стандартное обращение в немецкой деловой переписке.

91

В германской армии это старое звание сохранялось вплоть до Первой мировой войны и было аналогом рядового линейной пехоты.

92

Полковые списки, 456 C Nr. 1412, Bild 17. URL: landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-779182-17; 456 C Nr. 1376, Bild 191. URL: landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-777233-191.

93

Полковые списки, 456 C Nr. 1472, Bild 232. URL: landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-782243-232.

94

Мировоззрение (нем.).

95

Всенемецком съезде НСДАП (нем.).

96

Hitler, Adolf. Kulturrede 1934 / ed. Julius Streicher // Reichstagung in Nürnberg 1934. Berlin: Weller, 1934. S. 140–174.

97

Подробнее см.: MacKay, Louis. Negative Typecasting // London Review of Books. May 27, 2015. URL: lrb.co.uk/blog/2015/may/negative-typecasting.

98

«Использование противогаза»: письмо из германского Военного министерства в 114-й пехотный полк, 4 июня 1918 года; Generallandesarchiv Karlsruhe.

99

Geschichte. S. 474.

100

Вам надо поговорить с Брижит и Жан-Пьером! (фр.).

101

Описания региона взяты из бесед автора с Жаном-Пьером Тирионом.

102

Это была маневренная война (фр.).

103

Как и в главе 6, большая часть описаний боевого пути роты Карла в этой главе взята из мемуаров, написанных его однополчанами: Geschichte des 6. Badischen Infanterie Regiments Kaiser Friedrich III. Nr. 114 im Weltkrieg 1914–1918 / ed. Gustav Seiz. Zeulenroda: Sporn, 1932. Несколько описаний боевого пути дивизии Карла взяты из архивных журналов, приведенных в работе: War Diaries of German Units Opposed to the Second Division (Regular) 1918 / trans. Gustav J. Braun, Trevor W. Swett. Vol. 7, Blanc Mont (Part 1). Washington, DC: Second Division Historical Section, Army War College, 1931.

104

Пропагандистские листовки, World War I Document Archive, Brigham Young University Library. URL: wwi.lib.byu.edu/index.php/Propaganda_Leaflets.

105

Badger, Reid. The Conquests of Europe: The Remarkable Career of James Reese Europe // Alabama Heritage 1 (Summer 1986). P. 45. URL: worldwar1centennial.org/images/alabama/Readings_Resources/Alabama Heritage001_Badger.pdf.

106

Onion, Rebecca. A WWI – Era Memo Asking French Officers to Practice Jim Crow with Black American Troops // Slate. April 27, 2016. URL: slate.com/human-interest/2016/04/secret-information-concerning-black-troops-a-warning-memo-sent-to-the-french-military-during-world-war-i.html.

107

Томми – собирательное прозвище британских солдат, особенно рядовых, аналогичное фрицам.

108

Lengel, Edward G. A Companion to the Meuse-Argonne Campaign. Chichester: Wiley Blackwell, 2014. P. 14.

109

P. 269–70.

110

Braun and Swett. War Diaries.

111

Braun and Swett. War Diaries.

112

Fliegerbeschießung (собрание учебных листовок германской армии времен Первой мировой войны), Generallandesarchiv Karlsruhe.

113

Braun and Swett. War Diaries.

114

Lengel. Companion to the Meuse-Argonne Campaign. P. 1.

115

Geschichte. S. 494.

116

Braun and Swett. War Diaries.

117

Geschichte. S. 494.

118

Geschichte. S. 496.

119

Письмо Карла Гённера Эмми Болль от 25 октября 1957 года, копия хранится у автора.

120

Историю рассказал автору Жан-Люк Эврар.

121

Полковые списки (1915–1919), 114-й пехотный полк, 456 C Nr. 1376, Bild 191. URL: landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-777233-191; полковые списки (1915–1919), 114-й пехотный полк, 456 C Nr. 1472, Bild 232, Generallandesarchiv Karlsruhe. URL: landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-782243-232.

122

Geschichte. S. 495.

123

Route Boche (произносится «рут бош»: «боши» – французская презрительная собирательная кличка немцев в годы Первой мировой войны; route – «дорога» (фр.)).

124

Местный историк Герхард Блессинг рассказал об этом автору 22 сентября 2016 года.

125

Michael Mittermeier, interview by Soraya Sarhaddi Nelson. Germany: A Comedy Renaissance // All Things Considered. National Public Radio. July 25, 2017.

126

Черной педагогике (нем.).

127

«Стёпка-растрёпка» (букв. «Неряха Петер») – сборник из десяти назидательных стихотворений, написанных франкфуртским психиатром Генрихом Гофманом для своего сына в 1845 году.

128

Hoffman, Heinrich. Der Struwwelpeter (1845). Erlangen: Pestalozzi-Verlag, 1985.

129

Bode, Sabine. The Forgotten Generation / trans. Robert Brambeer. Stuttgart: Verlag Klett-Cotta, 2004.

130

Полковые списки (1915–1919), 114-й пехотный полк, 456 C Nr. 1472, Bild 232, Generallandesarchiv Karlsruhe. URL: landesarchiv-bw.de/plink/?f=4-782243-232.

131

Melde- und Personalbogen I Karl Gönner, личное дело, Staatsarchiv Freiburg. В личном деле Карла есть документы о его учебе в Засбахе, два прошения о компенсации за ранение, информация об уровне подготовки для получения должности директора школы и о должностях, которые он занимал вплоть до 1948 года.

132

Социальные суды в Германии (Sozialgericht) занимаются исками граждан к государственным органам и их сотрудникам, существуют до настоящего времени.

133

Reichsversorgungsgesetz. 22. Dez. 1927 // Zeitschrift für ausländisches öffentliches Recht und Völkerrecht 1. 1929. S. 561–597. URL: zaoerv.de/01_1929/1_1929_2_b_561_2_597.pdf.

134

Псалтирь 110:10. (На русском языке: https://www.biblegateway.com/passage/?search=Psalm+111%3A10&version=RUSV).

135

Smith, Adam. Paper Money. New York: Summit Books, 1981. P. 57–62.

136

От Иоанна 6:63. URL: https://www.biblegateway.com/passage/?search=john+6%3A63&version=RUSV.

137

Притчи 14:34. URL: https://www.biblegateway.com/passage/?search=Proverbs+14%3A34&version=RUSV.

138

Письмо Карла Гённера Ксаверу и Регине Блессинг от 23 декабря 1955 года, копия хранится у автора.

139

Письмо Карла Гённера Эмми Болль от 19 октября 1957 года, хранится у автора.

140

«Канцелярия Зюттерлина» (нем.).

141

Историю рассказала автору Сюзанна Гённер в марте 2019 года.

142

Письмо Эммы Эгле Карлу Гённеру от 25 января 1926 года, хранится у автора

143

Jubiläum: Vor 200 Jahren konnten Mädchen in Basel erstmals zur Schule gehen // bz Basel. 4 января 2013 года. URL: bzbasel.ch/basel/basel-stadt/jubilaum-vor-200-jahren-konnten-madchen-in-basel-erstmals-zur-schule-gehen-ld.1957540.

144

Huerkamp, Claudia. Bildungsbürgerinnen: Frauen im Studien und in akademischen Berufen, 1900–1945. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1996. S. 221–222.

145

Hoffmann, Jakob Josef. Handbuch für Stellenbewerbung (Schulstatistik). Nachtrag. Bonndorf: Spachholz & Ehrath, ca. 1905.

146

Auf Einkunft der Bewerberliste von der O.B. Aulfingen, записка, районный школьный совет, Konstanz, 1930, Staatsarchiv Freiburg.

147

Deutsches Tagebucharchiv: https://tagebucharchiv.de.

148

Сардельки-гриль и жареную картошку (ломтиками) (нем.).

149

Дирндль (нем. Dirndl) – традиционное южно-немецкое, австрийское и швейцарское женское платье.

150

Большой ансамбль (нем.).

151

Goebbels, Joseph. Das Tagebuch von Joseph Goebbels 1925–1926 / ed. Helmut Heiber. Berlin: De Gruyter, 1961. S. 27.

152

Вишневый торт (нем.).

153

«Вы американец» (нем.).

154

Букв. «точильщик» или – во втором значении – «дворняга», «беспородный пес» (нем.).

155

Сундучки (нем.).

156

Karl Gönner “Antrag des Hauptl. K. Gönner um Erstellung eines Kachelofens mit Backgelegenheit”: письмо мэру от 21 июля 1931 года, Ortsarchiv Aulfingen.

157

Архивист Ханс-Йоахим Шустер рассказал об этом автору и фактчекеру Эмили Ульбрихт в феврале 2022 года.

158

Цит. по: Schölzel, Christian. Das Reichsstudentenwerk: Sozialbetreuung von Studierenden im Nationalsozialismus. Berlin: Deutsches Studentenwerk, 2021. S. 16.

159

Начальная школа (букв. «народная», нем.).

160

Реальное училище (нем.).

161

Цит. по: Housden, Martyn. Resistance and Conformity in the Third Reich. London: Taylor & Francis, 2013. P. 68.

162

Mayer, Milton. They Thought They Were Free: The Germans, 1933–45. Chicago: University of Chicago Press, 1955. P. 48.

163

Mayer. They Thought They Were Free. P. 61.

164

Mayer. They Thought They Were Free. P. 50.

165

Говорить правду власти в лицо (англ.).

166

Ingle, H. Larry. Milton Mayer, Quaker Hedgehog // Quaker Theology. February 18, 2020. URL: quakertheology.org/milton-mayer-quaker-hedgehog-2/.

167

Mayer. They Thought They Were Free. P. 52.

168

Mayer. They Thought They Were Free. P. viii – ix.

169

«Ветры дуют, корабли плывут»: слова из «Песни моряка» – первоначально финско-шведской народной песни, немецкий текст которой был написан в 1925 году.

170

Дико холодно (от Arsch – «задница», Kalt – «холод», нем.).

171

Karl Gönner “Unfall des Schülers Oswald Gut” («Инцидент с учащимся Освальдом Гутом»), письмо в школьный совет, Констанц, 12 декабря 1938 года, Ortsarchiv Aulfingen.

172

Письмо Карла Гённера Эмми Болль от 22 октября 1957 года, копия хранится у автора.

173

Winterhilfswerk des Deutschen Volkes, WHW – «Зимняя (взаимо)помощь немецкого народа» (нем.). Interrogatoire de Karl Gönner («Допрос Карла Гённера»).

174

Цит. по: Hammerschmidt, Peter. Die Wohlfahrtsverbände im NSStaat. Die NSV und die konfessionellen Verbände Caritas und Innere Mission im Gefüge der Wohlfahrtspflege des Nationalsozialismus. Wiesbaden: Springer VS, 2013. S. 135.

175

Keiner soll hungern! Keiner soll frieren! Winterhilfswerk des deutschen Volkes 1934/35, пропагандистские материалы 1934–1935 годов, Staatsarchiv Freiburg. URL: deutsche-digitale-bibliothek.de/item/TGTO5OOC GUWESLBRRNWXQK7 WTLBQUANW.

176

Это утверждение содержится в письме, которое Карл написал в военную администрацию в 1945 году; в нем он описал свою жизнь до этого момента и запросил новую учительскую лицензию. Karl Gönner “Bitte des Hauptlehrers Karl Gönner, Weil am Rh., um Wiederverwendung als Volksschullehrer”: письмо в военную администрацию, декабрь 1945 года, Staatsarchiv Freiburg.

177

Karl Gönner “Zur Kenntnisnahme an das Bad. Kreisschulamt Konstanz”: письмо мэру и главе католического прихода от 11 ноября 1934 года, Ortsarchiv Aulfingen.

178

Письмо Карла Гённера Зигмару Гённеру от 12 марта 1957 года; копия хранится у автора.

179

Ф. Фрик главам населенных пунктов района Энген, март 1936 года, Ortsarchiv Aulfingen.

180

Schöne Ortsgruppenversammlung der NSDAP in Bartenheim // Mülhauser Tagblatt. December 15, 1940.

181

Аналог русской поговорки «не так страшен черт, как его малюют».

182

Text of Hitler’s Speech to Reichstag at Nuremberg // New York Times. September 16, 1935.

183

Deutsche Glaubensbewegung – оккультное антихристианское движение в Третьем рейхе, отрицавшее идеи спасения и загробной жизни.

184

Имперский конкордат (нем.).

185

Pine, Lisa. Education in Nazi Germany. Oxford: Berg, 2010. P. 29.

186

Письмо министров Рейха и Пруссии по религиозным делам всем церковным властям от 28 августа 1936 года, Ortsarchiv Aulfingen.

187

Письмо Карла Гённера в Окружное управление образования Бадена, г. Констанц (Badisches Kreisschulamt Konstanz) от 11 декабря 1933 года, Ortsarchiv Aulfingen.

188

Письмо Генриха Ганнингера в Окружное управление образования Бадена, г. Филлинген (Badisches Kreisschulamt Villingen) от 25 июня 1938 года, Ortsarchiv Aulfingen.

189

Karl Bihler “Bescheinigung”: 14 декабря 1945 года, копия хранится у автора.

190

Письмо министра внутренних дел окружным и полицейским управлениям г. Баден-Баден от 31 июля 1933 года, Ortsarchiv Aulfingen.

191

«Бюллетень расовых исследований», 31 июля 1933 года, Ortsarchiv Aulfingen.

192

Письмо министра внутренних дел окружным и полицейским управлениям г. Баден-Баден от 31 июля 1933 года, Ortsarchiv Aulfingen.

193

Bezirksamt Engen, “Judenkartei”: письмо главам местного самоуправления, Ortsarchiv Aulfingen.

194

Письмо районного управления г. Донауэшингена главам местного самоуправления района, Ortsarchiv Aulfingen.

195

Отряды «Мертвая голова» (SS-Totenkopfverbände, не путать с одноименной танковой дивизией СС) занимались охраной концлагерей.

196

Письмо доктора Беста (СС) в гестапо и полицейским управлениям, Ortsarchiv Aulfingen.

197

Карл Гённер «Fußballverein», письмо мэру Аульфингена от 16 марта 1938 года, Ortsarchiv Aulfingen.

198

Jarausch, Konrad H. Broken Lives: How Ordinary Germans Experienced the 20th Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018. P. 73.

199

Пивной (нем.).

200

Письмо Карла Гённера районному руководству Национал-социалистического союза учителей от 23 октября 1934 года, Staatsarchiv Freiburg.

201

Minister des Innern, Verwahrung und Unfruchtbarmachung («Содержание под стражей и стерилизация»), бюллетень для районного управления, 8 июня 1934 года, Ortsarchiv Aulfingen.

202

Minister des Innern, Verlegung von Anstaltsinsassen im Rahmen besonderer planwirtschaftlicher Maßnahmen (Министр внутренних дел. Перевод содержащихся в учреждении в рамках специальных планово- хозяйственных мероприятий), секретное информационное письмо в Дом-интернат и медицинский стационар в Вислохе, 24 февраля 1940 года, папка 3.

203

Peschke, Franz. Schreck’s Abteilung – Die Wieslocher “Kinderfachabteilung” im Zweiten Weltkrieg: серия публикаций рабочей группы Die Heil- und Pflegeanstalt Wiesloch in der Zeit des Nationalsozialismus 2 (1993). S. 19–41.

204

Zeidman, Lawrence A. Brain Science Under the Swastika: Ethical Violations, Resistance, and Victimization of Neuroscientists in Nazi Europe. Oxford: Oxford University Press, 2020. P. 387.

205

На федеральных выборах 2021 года «Альтернатива для Германии» выступила слабее, набрав 10 %. Тем не менее крайне правая партия сохраняет популярность: в 2024 году она заняла первое место на земельных выборах в Тюрингии и второе – на земельных выборах в Саксонии и Бранденбурге, набрав 32, 30 и 29 % голосов соответственно.

206

Народный (нем.).

207

Mayer. They Thought They Were Free. P. 74–75.

208

Mayer. They Thought They Were Free. P. 181.

209

Mayer. They Thought They Were Free. P. 75.

210

Автор использует термин voter suppression (букв. «подавление избирателей»), которым обозначают предвыборную технологию, заключающуюся в том, чтобы путем манипуляций, насильственных и иных действий отбить у определенной категории избирателей желание голосовать и таким образом собрать только нужные голоса.

211

Mayer. They Thought They Were Free. P. 166.

212

Bläserhof («Власьевский двор»).

213

«Здравствуй» на южно-немецких диалектах.

214

На алеманнском диалекте немецкого.

215

«Если ты со мной» – ария из оперы Готфрида Генриха Штёльцеля «Диомед» (1718); «Тогда возьми мои руки» – лютеранский гимн (1862).

216

Tschamber, Karl. Geschichte der Stadt Weil am Rhein / Karl Tschamber, Ludwig Keller. Weil am Rhein, 1961. S. 201.

217

«Подъем!» (букв. «Пора (вставать)», на эльзасском диалекте немецкого).

218

Rosenau, французское произношение – Розенó

219

Robert E. Terk, letter to the editor (Worcester Telegram & Gazette, September 28, 2016). URL: telegram.com/story/opinion/letters/2016/09/29/letter-monuments-to-stupidity-of-man/25297907007/.

220

Enquête sur l’histoire de l’occupation et de la libération de la France dans le Département du Haut-Rhin, Ville de Mulhouse, Ministère de l’Éducation Nationale, Commission d’Histoire de l’Occupation et de la Libération de la France (Исследование истории оккупации и освобождения Франции в департаменте Верхний Рейн, г. Мюлуз, Министерство образования, Комиссия по вопросам истории оккупации и освобождения Франции), 1950, I, Archives Départementales du Haut-Rhin (Региональный архив департамента Верхний Рейн), Colmar, Francе.

221

Ensisheim, французское произношение – Энсизайм.

222

Das Engellandlied, популярная немецкая военная песня (Engelland, или Engeland, – архаичная форма названия England).

223

Enquête sur l’histoire (Mulhouse). P. 4.

224

Archives du Haut-Rhin, расположен в городе Кольмар.

225

Pfastatt, французское произношение – Фастат.

226

Dessoud, Eugène. Pfastatt: Dans la tourmente 1940–1944 (неопубликованная рукопись). P. 5. Archives Départementales du Haut-Rhin.

227

Lutterbach, французское произношение – Люттербак.

228

Enquête sur l’histoire de l’occupation et de la libération de la France dans le Département du Haut-Rhin, Commune de Lutterbach, Ministère de l’Éducation Nationale, Commission d’Histoire de l’Occupation et de la Libération de la France (Исследование истории оккупации и освобождения Франции в департаменте Верхний Рейн, коммуна Люттербак, Министерство образования, Комиссия по вопросам истории оккупации и освобождения Франции), 1950, I, Archives Départementales du Haut-Rhin (Региональный архив департамента Верхний Рейн).

229

Dessoud. Pfastatt. P. 1.

230

Enquête sur l’histoire (Mulhouse), I.

231

Vonau, Jean-Laurent. Le Gauleiter Wagner: Le bourreau de l’Alsace. Strasbourg: La Nuée bleue, 2011. P. 21.

232

Цит. в: Kettenacker, Lothar. Nationalsozialistische Volkstumspolitik im Elsass. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1973. S. 73.

233

На момент захвата Эльзаса Германия носила официальное название, существовавшее еще с 1871 года, – Германская Империя (Рейх) (Deutsches Reich), хотя с 1938 года – после аншлюса Австрии – параллельно с ним использовалось и более помпезное Великогерманский Рейх (Großdeutsches Reich), ставшее официальным в 1943‐м.

234

Enquête sur l’histoire (Mulhouse), I, V.

235

Enquête sur l’histoire de l’occupation et de la libération de la France dans le Département du Haut-Rhin, Commune de Magstatt-le-Bas, Ministère de l’Éducation Nationale, Commission d’Histoire de l’Occupation et de la Libération de la France (Исследование истории оккупации и освобождения Франции в департаменте Верхний Рейн, коммуна Магстат-лё-Ба, Министерство образования, Комиссия по вопросам истории оккупации и освобождения Франции), 1950, Archives Départementales du Haut-Rhin (Региональный архив департамента Верхний Рейн).

236

Enquête sur l’histoire (Magstatt-le-Bas).

237

Husser, Philippe. Journal d’un Instituteur Alsacien, 1914–1951. Paris: Hachette, 1989. P. 63.

238

Husser. Journal d’un Instituteur Alsacien, 1914–1951. P. 172.

239

Старые немцы (фр.).

240

Husser. Journal d’un Instituteur Alsacien, 1914–1951. P. 174.

241

Husser. Journal d’un Instituteur Alsacien, 1914–1951. P. 297.

242

Husser. Journal d’un Instituteur Alsacien, 1914–1951. P. 461.

243

Enquête sur l’histoire (Lutterbach), I.

244

Ungerer, Tomi. Tomi: A Childhood Under the Nazis. Boulder, CO: TomiCo, 1998. P. 28.

245

Hansi (Jean-Jacques Waltz). L’Histoire d’Alsace Racontée aux Petits Enfants par l’Oncle Hansi. Paris: H. Floury, 1916. P. 3.

246

На русском языке: Гёте, Иоганн. Фауст. Ч. 8. / перевод Б. Пастернака. М: Художественная литература, 1960. URL: http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=4538&public_page=8.

247

Ungerer. Tomi. P. 30–31.

248

Ungerer. Tomi. P. 50–51.

249

Авторский перевод этого немецкого фразеологизма, означающего «целиком и полностью», «до мозга костей», буквально «включая пни и стебли».

250

Besprechung beim Gauleiter: памятка всем старшим офицерам, 26 апреля 1941 года, Archives Départementales du Haut-Rhin.

251

Парикмахер, ресторан.

252

История почерпнута из воспоминаний сына Кильвассера Марселя: «Mémoire» (неопубликованная рукопись), с. 26.

253

Французские фамилии и их немецкие «исправленные» варианты приводятся в документе Enquête sur l’histoire (Mulhouse), II, VII.

254

Французские и немецкие названия улиц приведены в: Enquête sur l’histoire de l’occupation et de la libération de la France dans le Département du Haut-Rhin, Ancienne Commune de Bourtzwiller, Ministère de l’Éducation Nationale, Commission d’Histoire de l’Occupation et de la Libération de la France (Исследование истории оккупации и освобождения Франции в департаменте Верхний Рейн, бывшая коммуна Буртцвиллер, Министерство образования, Комиссия по вопросам истории оккупации и освобождения Франции), 1950, VII, article 3. Archives Départementales du Haut-Rhin.

255

Ungerer. Tomi. P. 60.

256

Нем. Regisheim, фр. Réguisheim (Регисайм).

257

Schachter, Ruth Beryl. Our Little Country: National Identities of Alsatian Jewry Between the Two World Wars: Master of Arts thesis for the University of Maryland. College Park, 2006. P. 39.

258

Dessoud. Pfastatt. P. 3.

259

Здесь употреблена особая немецкая форма обращения к группе людей на «ты» (Ihr seid).

260

Judenfrei или judenrein («свободный от евреев» или «зачищенный от евреев») – понятие, употреблявшееся нацистами и означавшее области или города, еврейское население которых было убито или депортировано в лагеря смерти.

261

Среднюю школу (нем.).

262

Описание хода мыслей Эммы почерпнуто из разговоров автора со своей матерью.

263

Подробности жизни Карла у Жозефины Шёпфер рассказал автору Альфонс Хуттеншмитт.

264

Karl Gönner “Der Unterzeichnete bittet um Wiederverwendung” (письмо в военную администрацию в Лёррахе, Вайль-ам-Райн, декабрь 1945 года), Staatsarchiv Freiburg.

265

Interrogatoire de Karl Gönner («Допрос Карла Гённера»).

266

Karl Rahäuser “Bescheinigung”: рекомендательное письмо в Комиссию по денацификации от 22 мая 1947 года, Staatsarchiv Freiburg.

267

Нем. Nationalsozialistische Frauenschaft, или NS-Frauenschaft.

268

Karl Gönner, Chef der Zivilverwaltung im Elsass, Abteilung Erziehung, Unterricht und Volksbildung, “Die Schulhäuser im Elsass, Schule 1, Bartenheim, Mülhausen,” Archives Départementales du Haut-Rhin.

269

Немецкий стандартный шрифт (нем.).

270

На алеманнском диалекте немецкого.

271

Восхитительный (нем.).

272

Беседы автора с бывшими учениками школы в Бартенхайме.

273

Pine, Lisa. Education in Nazi Germany. Oxford: Berg, 2010. P. 105.

274

Mann, Erika. School for Barbarians: Education Under the Nazis. New York: Modern Age Books, 1938. P. 46.

275

Nationalpolitische Erziehungsanstalten, NAPOLAS, NPEA (нем.) – Национал-политические воспитательные учреждения.

276

NS-Ordensburgen (нем.).

277

«Орденские замки» в данном случае – лишь название: школы размещались в специально спроектированных и построенных для этой цели комплексах, а не в старинных замках, хотя именно старинные немецкие замки послужили образной и функциональной основой для этих проектов.

278

Grunberger, Richard. The 12 Year Reich: A Social History of Nazi Germany, 1933–1945. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971. Источники большинства авторских описаний нацистских учебных практик в Эльзасе взяты из работ Грунбергера, а также из книг Эрики Манн School for Barbarians, Лизы Пайн Education for Nazi Germany и Томи Унгерера Tomi.

279

Enquête sur l’histoire de l’occupation et de la libération de la France dans le Département du Haut-Rhin, Ville de Pfastatt, Ministère de l’Éducation Nationale, Commission d’Histoire de l’Occupation et de la Libération de la France (Исследование истории оккупации и освобождения Франции в департаменте Верхний Рейн, город Пфаштат, Министерство образования, Комиссия по вопросам истории оккупации и освобождения Франции), 1950, I, 4, Archives Départementales du Haut-Rhin.

280

Lederhose – кожаные штаны (нем.), элемент традиционной мужской одежды в Баварии, Австрии и Тироле.

281

Три литра! (нем.)

282

Pine. Education in Nazi Germany. P. 52.

283

Ungerer, Tomi. Tomi: A Childhood Under the Nazis. Boulder, CO: TomiCo, 1998. P. 42.

284

Восемь оценок «хорошо» и три «удовлетворительно» (фр.).

285

Здесь: «вот незадача» (фр.).

286

Hitler, Adolf. Mein Kampf. Munich: Zentralverlag der NSDAP, 1938. S. 464.

287

Ungerer. Tomi. P. 78.

288

Фамилия происходит от распространенного названия населенных пунктов Lagarde (от la garde – «сторожевая башня», «стража»).

289

Kuh – корова (нем.).

290

Cul – зад (фр. вульг.).

291

Ungerer. Tomi. P. vii.

292

Бомбили страшно! (фр.).

293

Это нормально! (фр.).

294

Бауман, вы фальшивите! (нем.).

295

Liederbuch für die Erzieherschaft im Elsaß, 1940 [Nazi songbook], 1940, Archives Départementales du Bas-Rhin, Strasbourg, France.

296

«Елка» (нем.).

297

Танки идут на Африку! (нем.).

298

Interrogatoire de Karl Gönner («Допрос Карла Гённера»).

299

René Kielwasser “Zur Aufnahme in der Presse unter Lokalnachrichten Bartenheim”: письмо, информирующее о назначении временно исполняющего обязанности партийного руководителя, от 7 июня 1941 года, Archives Départementales du Haut-Rhin.

300

Гённер, письмо в военную администрацию Лёрраха.

301

Гённер.

302

Если не указано иное, цитируемые статьи взяты из газеты «Mülhauser Tagblatt», издававшейся в Эльзасе нацистами в 1941–1945 годы.

303

Педагогическом институте (фр.).

304

Очищение (фр.), кампания фильтрации коллаборантов на освобожденных от оккупации территориях Франции, проведенная после Второй мировой войны.

305

Kielwasser, Marcel. Mémoire (неопубликованная рукопись). Если не указано иное, приведенные далее истории, связанные с Рене Кильвассером, в основном взяты из этой рукописи воспоминаний.

306

Kielwasser. Mémoire. P. 12.

307

Kielwasser. Mémoire. P. 19.

308

René Kielwasser “Une période historique, au service de la commune” («На службе коммуны в исторический период»): речь, 1975, копия хранится у автора.

309

Жерар Кильвассер, беседа с автором, 24 ноября 2019 года.

310

René Kielwasser “Une periode historique”.

311

Альбер Кефлен (Albert Keiflin), свидетельские показания, данные Альберу Гуцвиллеру (Albert Gutzwiller) и Жюстену Гиймену (Justin Guillemin), Национальная жандармерия, 14 марта 1945 года, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

312

An den Gauleiter Herrn Robert Wagner (неподписанное письмо гауляйтеру Эльзаса Вагнеру, январь 1941 года), Archives Départementales du Haut-Rhin.

313

Радио Лондон (фр.).

314

Морис Шуман (Maurice Schumann, 1911–1998) – в годы Второй мировой войны деятель французского Сопротивления, один из ближайших соратников генерала де Голля, основной диктор франкоязычных программ на «Би-би-си», впоследствии видный политик, министр иностранных дел Франции в 1969–1973 годах.

315

Kielwasser. Mémoire. P. 28–30.

316

René Kielwasser “Une periode historique”.

317

Interrogatoire de Karl Gönner («Допрос Карла Гённера»).

318

Рене Канненгизер, беседа с автором 25 ноября 2019 года, Marcel Kielwasser. “Mémoire”, 22.

319

Kielwasser. Mémoire. P. 19.

320

Четко и ясно (фр.).

321

Kielwasser. Mémoire. P. 3.

322

René Kielwasser “Une periode historique”.

323

René Kielwasser “Une periode historique”.

324

Если не указано иное, описание правления мэра Кильвассера взяты из документа «Переписка мэра Рене Кильвассера», 1940–1945, Archives Départementales du Haut-Rhin (Региональный архив департамента Верхний Рейн).

325

Kielwasser. Mémoire. P. 17.

326

Показания свидетелей Эрнеста Ренсера (Ernest Runser) и Рене Грёллина (René Groellin) в Национальной жандармерии, рота Верхнего Рейна, 7 февраля 1945 года, 1–2, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

327

René Kielwasser “An den Herrn Landkommisar, Mülhausen”: письмо нацистским властям от 20 декабря 1942 года.

328

Kielwasser. Mémoire. P. 34.

329

Gauschatzmeister Sievers “Aufnahmeablehnung des Vg. Renatus Kielwasser”: письмо имперскому руководству НСДАП от 12 июля 1944 года, Archives Départementales du Haut-Rhin.

330

Tschamber, Karl. Geschichte der Stadt Weil am Rhein / Karl Tschamber, Ludwig Keller. Freiburg, Germany: Rombach & Co GmbH, 1961. S. 201.

331

Гимн нацистской партии, фактически второй гимн гитлеровской Германии. После Второй мировой войны исполнение запрещено.

332

На алеманнском диалекте немецкого.

333

Kamill Keiflin “An die Dienststelle der Einheit Feldpostnummer 34489 C” (письмо в городской совет Бартенхайма от 10 мая 1943 года), Archives Départementales du Haut-Rhin.

334

Интервью, которое Эдельтраут Бильгер взяла у Жоржа Чилля в Бартенхайме в 1992 году, хранится у автора. Цитаты и описания событий, к которым Чилль имел отношение, взяты из этого интервью, а также из ее предыдущих бесед с ним.

335

Kielwasser, Marcel. Mémoire (неопубликованная рукопись). P. 70.

336

Концентрационный лагерь Нацвейлер-Штрутгоф.

337

Песню партизан (фр.); гимн французского Сопротивления.

338

Здесь: всё в духе трампизма (фр.).

339

Сведения об этих письмах почерпнуты из свидетельств жителей, которые собрала и проверила жена Карла Эмма: Эмма Гённер «Сборник свидетельств», 21 марта 1947 года, копии имеются у автора.

340

Письмо Карла Гённера Эмми Болль от 7 октября 1957 года, копия хранится у автора.

341

Enquête sur l’histoire de l’occupation et de la libération de la commune de Rosenau, Ministère de l’Éducation Nationale, Commission d’Histoire de l’Occupation et de la Libération de la France (Исследование истории оккупации и освобождения Франции в департаменте Верхний Рейн, коммуна Розено, Министерство образования, Комиссия по вопросам истории оккупации и освобождения Франции), 1950, Archives Départementales du Haut-Rhin.

342

Письмо Рене Кильвассера районному начальству НСДАП, 12 марта 1941 года, Archives Départementales du Haut-Rhin.

343

Мелани Альвес Роло, мемориал Эльзас-Мозель, Ширмек, переписка с автором, 26 ноября 2019 года; Жерар Кильвассер, интервью автору, 21 ноября 2019 года; письмо Рене Кильвассера префекту департамента Верхний Рейн, Service de l’Épuration (управление по фильтрации), Кольмар, 29 августа 1945 года, Archives Départementales du Haut-Rhin.

344

От фр. букв. «против нашей воли», «вопреки нам».

345

Virgili, Fabrice. Les Françaises, Les Français et L’épuration: De 1940 à nos jours / Fabrice Virgili, Rouquet François, Martine Allaire. Paris: Gallimard, 2018. P. 269.

346

Heller, Kevin. The Hidden Histories of War Crimes Trials / Kevin Heller, Gerry Simpson. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 153.

347

Kielwasser. Mémoire. P. 105.

348

Virgili. Les Françaises. P. 283.

349

Kielwasser. Mémoire. P. 123.

350

Kielwasser. Mémoire. P. 115.

351

«Зонт» по-немецки и по-французски.

352

«Вы из Первого французского корпуса или вы немцы?» (фр.).

353

Интервью Жоржа Чилля Эдельтраут Бильгер; интервью Жоржа Баумана автору, 30 июля 2019 года.

354

Интервью Рене Канненгизера автору, 25 ноября 2019 года.

355

Жорж Буле (Georges Boulay). Correspondence échangé par le Capitaine Obrecht (сопроводительное письмо Жерару Кильвассеру, председателю Бартенхаймского исторического общества), копия хранится у автора.

356

Карл Гённер, справка об аресте и справка военнопленного, Международный комитет Красного Креста, Женева, 21 января 2015 года.

357

Так у автора. В действительности комплекс солеварен Арк-э-Сенан выглядит несколько иначе: на греческий храм отдаленно (своим портиком) похоже только здание, которое автор назвал почему-то «зеленым павильоном», – бывший дом директора. В примыкающих к нему двух симметричных корпусах длиной как раз 85 метров, снаружи выглядящих одноэтажными, с мансардной крышей, и в которых действительно когда-то варили в котлах соль, разделения на этажи внутри нет. Возможно, несколько ярусов были устроены временно для размещения военнопленных.

358

Так у автора. По первоначальному замыслу архитектора Леду утопическое поселение Город Шо (Ville de Chaux) должно было окружать солеварню полным кругом, а не полукругом. Комплекс построек самой солеварни также должен был в плане выглядеть как круг, однако полностью проект реализован не был: построен был лишь один полукруг собственно фабричных построек.

359

МИР ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ! (англ.).

360

СПРАВЕДЛИВОСТЬ. ВРЕМЯ ОТКРЫТЫХ СЕРДЕЦ (англ.).

361

Сведения о Герноте в этой главе почерпнуты из разговоров с Эдельтраут Бильгер и Гердой Гённер.

362

Пшенично-ржаной (букв. «смешанный») хлеб (нем.).

363

Blessing, Gerhard. Herzogenweiler 1208–2008: Auf der Suche nach Geschichte und Geschichten. Villingen-Schwenningen: Verlag der Stadt Villingen-Schwenningen, 2008. S. 135–136. Многие рассказы о войне в Херцогенвайлере взяты из этой книги, а также почерпнуты из бесед с Герхардом Блессингом и Эдельтраут Бильгер.

364

Сволочь (букв. «собака для охоты на кабана», нем.).

365

Blessing. Herzogenweiler. S. 133.

366

Blessing. Herzogenweiler. S. 134.

367

Blessing. Herzogenweiler. S. 134.

368

Рождественская коврижка (нем.).

369

Голодную зиму (нем.).

370

Tribunal Militaire, “Ordre d’écrou” (рапорт об аресте Карла Гённера, Лёррах, 19 февраля 1946 года, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

371

Описания процесса фильтрации («очищения», фр. épuration) почерпнуты в основном из книги: Virgili, Fabrice. Les Françaises, Les Français et L’épuration: De 1940 à nos jours / Fabrice Virgili, Rouquet François, Martine Allaire. Paris: Gallimard, 2018. P. 269.

372

Говорить по-французски – это шик (фр.).

373

Perpetrators, Accomplices and Victims in Twentieth Century Politics / eds. Anatoly M. Khazanov, Stanley Payne. London: Routledge, 2009. P. 80.

374

Perpetrators, Accomplices and Victims. P. 285.

375

Судить будет народ! (фр.).

376

Kielwasser, Marcel. Mémoire (неопубликованная рукопись). P. 36–38.

377

Письмо Рене Кильвассера префекту департамента Верхний Рейн.

378

Louis Obrecht, цит. по: Helfrantskirch in Festimmung (Mülhauser Tagblatt, 28 августа 1945 года).

379

Беседа Жерара Кильвассера, сына Рене Кильвассера, с автором, 21 ноября 2019 года.

380

Herbsheim, фр. Эрбсайм.

381

Письмо Шарля Реймана в районный комитет НСДАП, 15 декабря 1940 года, Archives Départementales du Haut-Rhin.

382

Чилль, беседа с Эдельтраут Бильгер.

383

Письмо Луи Обрехта супрефекту Мюлуза, 20 ноября 1944 года, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

384

René Kielwasser «Une période historique, au service de la commune» («На службе коммуны в исторический период»), речь 1975 года, копия имеется у автора; письмо Рене Кильвассера господину Лапортери, 3 ноября 1945 года, копия хранится у автора.

385

Kielwasser. Une période historique.

386

Сведения о деятельности Обрехта во время фильтрации (épuration) почерпнуты из бесед и нескольких писем, написанных самим Обрехтом и о нем, следующим лицам: супрефекту Мюлуза, 20 ноября 1944 года, префекту департамента Ланды, 24 ноября 1944 года, мэру города Баскон, 9 июля 1945 года, председателю комиссии по очищению департамента Ланды, 5 сентября 1945 года, мэру города Тартас, 24 августа 1945 года, супрефекту Мюлуза, 8 октября 1945 года; копии имеются у автора.

387

Нисколько! (фр.).

388

Луи Обрехт, показания, поданные Альберу Гуцвиллеру и Жюстену Гиймену, 14 марта 1945 года, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

389

Письмо Луи Обрехта капитану жандармерии в Мюлузе, Бартенхайм, 27 февраля 1945 года, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

390

Обрехт, письмо в национальную жандармерию.

391

Письмо Рене Кильвассера префекту департамента Верхний Рейн.

392

Письмо Рене Кильвассера префекту департамента Верхний Рейн.

393

Interrogatoire de Karl Gönner («Допрос Карла Гённера»). Все заявления Луи Обрехта взяты из документа Déclaration concernant l’attitude de l’allemand Karl Gönner, instituteur pendant les années d’occupation («Заявление о настроениях немца Карла Гённера, работавшего учителем в годы оккупации»), протокол допроса, проведенного Военной администрацией Вюртемберга, Тутлинген, 1946 год, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

394

Описание основано на архивных материалах 1944, 1945 и 1947 годов. В эти годы ряд свидетелей, причастных к инциденту, а также начальник полиции Антон Акер дали следствию большой объем показаний. Если не указано иное, приводятся показания свидетелей Мари Бауман, Анны Пфафф и Анны Кёниг, которые содержатся в следующих документах: Procés Verbal sur actes de resistance («Протоколы о действиях сопротивления»), рапорт прокурору суда г. Мюлуза, 5 октября 1944 года; Meurtre du Français Baumann, Georges («Убийство гр. Франции Баумана Жоржа»), рапорт в министерство юстиции, 22 февраля 1946 года; Inventaire des pièces de la procédure suivie contre les nommés: GOENNER Karl alias GENNER Karl, ACKER Anton («Опись документов, использованных в судебном производстве против следующих лиц: ГЁННЕР Карл, он же ГЕННЕР Карл, АКЕР Антон»), отчет для Постоянного военного трибунала г. Мец, 14 октября 1947 года, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

395

Sierentz; французское произношение – Сирентс.

396

Описание травм Баумана взято из показаний д-ра Робера Фурнье (Dr. Robert Fournier), имеющихся в следующих документах: Procés-verbal de renseignements Affaire Baumann («Информационное сообщение по делу Баумана»), 24 декабря 1945 года, и Эрнеста Шарля Кинца (Ernest Charles Kientz), Procés-verbal d’Information, Tribunal Militaire Permanent de la 6e Région («Информационное сообщение, Постоянный военный трибунал 6‐го региона»), 7 мая 1947 года, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

397

Заявление Мари Бауман (Marie Baumann), Inventaire, Постоянный военный трибунал г. Мец, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire.

398

Беседа Жоржа Чилля с Эдельтраут Бильгер; беседа Жана-Жоржа Чилля с автором, 21 ноября 2019 года.

399

Déclaration concernant l’attitude («Заявление о настроениях»).

400

Письмо Рене Вайнума Эмме Гённер от 11 февраля 1947 года, хранится у автора.

401

Bischheim; французское произношение – Бишайм.

402

«Черная рука» (фр.).

403

Письмо Рене Вайнума Карлу Гённеру от 25 февраля 1947 года, хранится у автора.

404

Déclaration concernant l’attitude («Заявление о настроениях»).

405

Письмо Жозефины Шёпфер Эмме Гённер от 2 декабря 1946 года, хранится у автора.

406

Письмо Жозефины Шёпфер Эмме Гённер от 25 февраля 1947 года, хранится у автора.

407

Enssle, Manfred J. The Harsh Discipline of Food Scarcity in Postwar Stuttgart, 1945–1948 // German Studies Review 10, no. 3. 1987. P. 481–502. Описания голодной зимы (Hungerwinter), в том числе этот эпизод (p. 493), в основном взяты из этой статьи.

408

Все приведенные ниже цитаты взяты из оригинальных или переписанных писем. Эмма Гённер «Сборник свидетельств», хранится у автора.

409

Очень важно! (фр.).

410

Tribunal Militaire Permanent de la 6e Région Militaire, “Procès-verbal d’Information” (судебный протокол), 1947, Dépôt Central d’Archives de la Justice Militaire; Kielwasser “Une période historique.”

411

Письмо Рене Вайнума Эмме Гённер от 18 марта 1947 года, хранится у автора.

412

Письмо Рене Люттенбахера Эмме Гённер от 6 марта 1947 года, хранится у автора.

413

Постоянный военный трибунал г. Мец, приговор в деле по обвинению Карла Гённера, 21 июля 1947 года, Staatsarchiv Freiburg.

414

Эмма Гённер «Сборник свидетельств», хранится у автора.

415

Письмо Рене Люттенбахера Карлу Гённеру от 14 июня 1947 года, хранится у автора.

416

Письмо Рене Люттенбахера Карлу Гённеру от 14 июня 1947 года.

417

Жорж Буле (Georges Boulay), Correspondence échangé par le Capitaine Obrecht.

418

Johnson, Eric A. Nazi Terror: The Gestapo, Jews and Ordinary Germans New York: Basic Books, 1999. P. 64.

419

Johnson. Nazi Terror. P. 479.

420

Karl Gönner, Spruchkammer, I. Abteilung (Комиссия по денацификации, 1-й отдел): письмо в комиссию по денацификации Фрайбурга от 24 августа 1948 года, Staatsarchiv Freiburg.

421

Беседы с Эдельтраут Бильгер; Beschäftigungsdaten Karl Gönner (список должностей, которые занимал Карл Гённер), ок. 1949 года, Staatsarchiv Freiburg.

422

Письмо Карла Гённера Герноту Гённеру от 15 апреля 1947 года, копия хранится у автора.

423

Эмма умерла 21 сентября 1956 года. Свидетельство о смерти было выдано на следующий день. См. Standesamt Weil am Rhein (Отдел ЗАГС г. Вайль-ам-Райн), свидетельство о смерти Эммы Гённер, 22 сентября 1956 года, Staatsarchiv Freiburg.

424

Письмо Карла Гённера Зигмару Гённеру от 14 апреля 1956 года, копия хранится у автора.

425

Письмо Карла Гённера Зигмару Гённеру.

426

Город и храмовый комплекс на юге Франции – один из крупнейших в католическом мире центров паломничества.

427

Письмо Карла Гённера Зигмару Гённеру от 24 ноября 1956 года, копия хранится у автора.

428

Письмо Карла Гённера Зигмару Гённеру.

429

Письмо Карла Гённера Эмми Болль от 7 сентября 1957 года, копия хранится у автора.

430

Письмо Карла Гённера Зигмару Гённеру от 14 мая 1964 года, копия хранится у автора.

431

Письмо Карла Гённера Ксаверу Блессингу от 30 декабря 1952 года, копия хранится у автора.

432

Письмо Карла Гённера Эмми Болль от 31 августа 1957 года, копия хранится у автора.

433

Письмо Карла Гённера Эмми Болль.

434

Bewegender Abschied von Karl Gönner. (Weiler Zeitung, 27 апреля 1979 года).

435

Kreisschulamt Lörrach, Meldung (письмо в министерство культуры и образования от 28 октября 1952 года), Staatsarchiv Freiburg.

436

Kreisschulamt Lörrach, Kostenvorschlag für Zahnersatz des Hauptlehrers Karl Gönner (Районное управление образования г. Лёррах, предложение по стоимости зубных протезов для директора школы Карла Гённера), письмо в министерство культуры и образования от 14 сентября 1950 года, Staatsarchiv Freiburg.

437

На алеманнском диалекте немецкого.

Content

Буркхард Билгер
Отечество
История о войне, семье и совести в нацистской Германии

Примечания от автора

1 Подозреваемый

2 Объект исследования

3 Отец

4 Предок

5 Сын

6 Солдат

7 Раненый

8 Призрак

9 Учитель

10 Верующий

11 Захватчик

12 Оккупант

13 Партийный начальник

14 Предатель

15 Арестант

16 Обвиняемый

17 Подсудимый

18 Дед

Благодарности

Библиография

Фотографии

Об авторе

Примечания