Дубин М.

Хорошая мама vs Плохая мама. Я не злюсь

Minna Dubin

MOM RAGE: The Everyday Crisis of Modern Motherhood

Данное издание опубликовано с согласия Seal Press, импринта Perseus Books LLC, дочерней компанией Hachette Book Group, Inc. USA через Игоря Корженевского из агентства Александра Корженевского (Россия). Все права защищены.

© 2023 by Minna Dubin

© Шавронская Т. Б., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

* * *

Для мам, которые продолжают бороться.

Несмотря на гнев.

«Нередко женщины чувствовали себя сумасшедшими, когда правдиво рассказывали о пережитом опыте. Наше будущее зависит от здравомыслия каждой из нас, и мы заинтересованы в том, чтобы описать нашу реальность настолько подробно, насколько это возможно».

Адриенна Ричи. Женщины и честь: заметки о лжи (Women and Honor: Some Notes on Lying)

«Молчание и стыд заразительны, как и смелость, и речь. Даже сейчас, когда женщины начинают говорить о своем опыте, другие женщины выходят, чтобы поддержать их и поделиться своим. Выбивается один кирпич, за ним другой; прорывается плотина, и воды неистово несутся вперед».

Ребекка Солнит. Мать всех вопросов (The Mother of All Questions)

Пролог

Материнский гнев – это злость, которая поистине ослепляет. Я пришла в ужас, когда периодические всплески ярости стали происходить каждый месяц, затем каждую неделю, а потом гнев поселился у меня под кожей, не переставая зудеть ни на секунду. Я пыталась утешить себя: мол, всему виной четыре месяца плохого сна и гормональный сбой после отлучения малыша от груди. Но спустя два года ничего не изменилось. Я все также хлопала дверьми машины, срывалась на мужа посреди супермаркета и старалась занять чем-то руки, чтобы унять злость и не поднять на кого-нибудь руку. В итоге никаких оправданий для неконтролируемой злости у меня не осталось.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер. И тут на помощь мне пришел Google. Несмотря на то что иногда он может выдавать полную чепуху, тут он действительно помог. Набирая в поисковой строке «материнский гнев», я искренне надеялась, что не одна столкнулась с этим состоянием, что я не просто «истеричная стерва» (порой мы слышим эти обидные несправедливые слова о рассерженных женщинах, о женщинах в отчаянии).

И… да здравствует Интернет! В его темных и мрачных закоулках я отыскала эссе Энн Ламотт «Материнский гнев: теория и практика» (Mother Rage: Theory and Practice) от 1998 года. Сидя на диване, я читала его и громко смеялась в перерывах между рыданиями.

«В чужих домах мой ребенок обычно ведет себя как положено. Он не вытворяет всякие фокусы, не капризничает снова и снова до тех пор, пока родители его друзей, стиснув зубы, не попросят прекратить. Но в нашем доме он без конца надо мной издевается. И я буквально выхожу из себя»[1].

В своем эссе Ламотт рассказывала об оторванных кукольных головах и дверях, захлопнутых с такой силой, что фотографии и прочие безделушки падали на пол. Чем дальше я читала, тем больше узнавала себя. Мурашки по коже от прочитанного, но в то же время невероятное облегчение, ведь вот оно – доказательство того, что я вовсе не мама-монстр! Воодушевившись примером Энн Ламотт, я наконец-то выплеснула все, что накопилось, и облекла это в эссе, которое затем отправила в The New York Times. Его опубликовали под заголовком «Гнев: о чем молчат матери» (The Rage Mothers Don’t Talk About).

«Гнев живет во мне, заставляет ладони сжиматься в кулаки. Я хочу сорваться на ком-то. Я – это слезы, ярость и агрессия. Хочется кричать, рвать подушки, швыряться стульями и бить стены. Я хочу увидеть разлетевшиеся вокруг перья, опрокинутую мебель и дыры в гипсокартоновых стенах.

Если я начинаю злиться на трехлетнего сына, мне необходимо без конца повторять себе: “Только не срывайся на нем. Умоляю, не срывайся на нем”. Прикоснись я к нему в таком неадекватном состоянии, то лишь напугаю ребенка и сама сойду с ума от стыда. Я никогда не била своего малыша, но чувствую, что уже буквально на грани. И чтобы не пересечь эту грань, я, продолжая держаться из последних сил, сдергиваю с сына красный супергеройский плащ (застегнутый на липучку), подхватываю его на руки и резко кладу в кроватку. Если еще несколько лет назад, видя, как мать в автобусе шлепнула своего ребенка, я осуждала ее, то теперь только сочувствую. Поверьте, материнский гнев может изменить вас до неузнаваемости».

Сотни матерей со всего мира написали мне в ответ. Все послания сводились к одному: «Мне казалось, что я самая худшая мать в мире. Как же мне было стыдно!»

Стыд не любит быть выставленным на всеобщее обозрение. Но как только мы начинаем о нем говорить, дышать становится легче. Читая письмо за письмом, я ощущала, что мой собственный стыд ослабляет хватку. Наконец-то пришло время задуматься – что с нами происходит в первые годы материнства. Мы же должны быть счастливы, умиротворены со своим ребенком. Что и в какой момент пошло не так? Настал момент разобраться в происхождении материнского гнева.

Что если я и те другие женщины вовсе не «самые плохие матери в мире?» Что если мы все абсолютно нормальные люди, которые просто именно таким образом реагируют на неблагоприятные обстоятельства? Что если бы… материнский гнев воспринимался как распространенный культурный феномен, а не личная проблема каждой женщины?

Все эти вопросы заставили меня более глубоко задуматься о проблеме материнского гнева. На протяжении трех лет я беседовала с мамами со всего мира, мы обсуждали их чувства и эмоции. В основу этого текста были положены различные исследования (в области культуры, медицины и т. д.), а также опыт всех этих женщин и мой собственный. Так что моя книга поможет пролить свет на причины возникновения этого самого гнева и найти способы с ним справиться.

В первых нескольких главах представлены исследования социально-общественного контекста, который подталкивает современных матерей в объятья отчаяния и гнева. Далее речь пойдет о личностных особенностях и о том, что гнев – это не только закономерная реакция на давление, которое испытывают матери, но и проблема, отражающаяся на физическом и психологическом здоровье.

Многие ошибочно представляют материнский гнев как разовую вспышку эмоций, но на самом деле у этого есть предпосылки и последствия. Я назвала этот процесс «циклом материнского гнева». В основной части книги я делюсь стратегиями, позволяющими лучше понять первопричины своей ярости, определить личные триггеры и найти поддержку в лице тех, кто лучше всего понимает, каково приходится мамам в современном мире. В заключительных главах речь пойдет о том, как общество и семьи могут оказывать поддержку и создать благоприятные условия для психологического и физического здоровья матерей.

Я написала эту книгу с целью помочь матерям справиться с их гневом. Я написала ее, чтобы подтолкнуть общество к изменениям. Я написала ее в надежде, что будущее поколение мам навсегда позабудет о таком явлении, как материнский гнев. А если они и столкнутся с чем-то подобным, то хотя бы смогут с кем-то об этом поговорить, не испытывая стыда.

Я опросила многих мам, и большинство из них не захотели использовать свои настоящие имена. И я их прекрасно понимаю. Мне тоже страшно показывать свои негативные эмоции перед другими людьми. Общество создает образ «правильной» и «хорошей» мамочки, и в рамках этого образа нет места материнскому гневу, он считается чем-то неправильным, непростительным. Но каждый раз, когда я открыто рассказываю об этом, другие матери приходят на помощь. Матери, у которых, казалось бы, все в порядке, обращаются ко мне и говорят: «Я тоже! Я тоже это чувствую». Некоторые из этих женщин уже давно успели позабыть о чувстве гнева на своего ребенка, но это вовсе не значит, что они избавились от стыда.

Разговоры о материнском гневе высвобождают это чувство из темного и пугающего подвала, где мы привыкли его хранить. Разговаривать, не замалчивать свои чувства – способ наконец-то заявить о себе. Да, я достойна прощения. Я достойна заботы. Пережитый мною опыт имеет значение. В нашем обществе и культуре люди еще только учатся говорить о своих чувствах и ценить чужой жизненный опыт.

В книге «Мать всех вопросов» (The Mother of All Questions) Ребекка Солнит пишет:

«Освободиться – значит нарушить молчание, рассказать свою историю миру и с чистой душой идти дальше. Свободный человек откровенно говорит о своих эмоциях. Ценный и важный человек живет в обществе, где есть место его истории и чувствам».

Моя книга написана о матерях и для матерей. Здесь рассказаны истории, как женщины отходили от общепринятой идеи, согласно которой цель жизни каждой из них заключается только в заботе о ребенке, как они научились быть матерью, не ставя крест на собственной жизни. Истории о материнском гневе помогут мамам наконец-то принять свои чувства и избавиться от стыда, отдохнуть от позора, одиночества и злобных голосов осуждения. И надеюсь, как только все эти отрицательные эмоции исчезнут, вы наконец-то сможете прийти к счастливому и радостному материнству. Ваш опыт станет оплотом мудрости.

В самом начале исследования я задавалась множеством вопросов о том, что, собственно, есть материнский гнев. Ответы, которые мне удалось найти, теперь представлены в этой книге, которая может стать своего рода новым началом в вопросе материнского гнева.

Кто подвержен материнскому гневу?

Ответ на этот вопрос прост – любая мама. Однако культурные факторы, такие как раса и социальное положение, также имеют значение. Именно об этом я подробно рассказываю в своей книге. Мне удалось опросить пятьдесят матерей из разных слоев общества, которые на собственном опыте узнали, что такое «материнский гнев». Я побеседовала с европейками, канадками карибского происхождения, афроамериканками, латинками, метисками и азиатками (американками и канадками тайваньского происхождения, индианками, камбоджийками, китаянками из Канады, представительницами южноазиатских стран, американками китайского и калмыцко-монгольского происхождения).

В ходе общения с представительницами ислама, христианства, иудаизма, буддизма, индуизма и агностицизма я поняла, что для материнского гнева абсолютно не важно, какую религию исповедует та или иная женщина, верит ли она вообще в концепцию высших сил. Разгневанные матери могут состоять в браке или незарегистрированных отношениях, быть в разводе или попросту одиноки. Ничего не важно для этого сильного и разрушительного чувства!

Опрошенные женщины относятся к разным социальным слоям населения. Одни упорно трудятся, чтобы заработать на жизнь, и ищут бесплатные летние лагеря для детей. Другим доступна такая роскошь, как свое жилье и возможность оплачивать больничные счета из собственного кармана. Большинство опрошенных матерей имеют работу с полной или частичной занятостью. Я побеседовала с очень разными женщинами: с директором неправительственной организации, практиком аюверды[2], готовящей блинчики доса[3] на продажу, преподавательницей йоги, исследовательницей в области здравоохранения, менеджером, отвечающей за разнообразие и инклюзивность, аспирантом и ночной сиделкой. Также среди опрошенных мною были мамы-домохозяйки, у которых есть подработки. Две из них занимаются сетевым маркетингом, а третья продает лак для ногтей.

У некоторых мам дети ходят в школу (государственную или частную), у других находятся на домашнем обучении. Они проживают по всей территории США: от Мунчи в Нью-Джерси до Калабасаса в Калифорнии и Кертистауна на Гаваях. И так как с материнским гневом сталкиваются женщины по всему миру, я опросила мам из Канады, ЮАР, Израиля, Нидерландов, Великобритании, Новой Зеландии, Австралии, Германии и Ирландии.

В книге речь пойдет о матерях биологических, приемных, берущих детей на патронатное воспитание, мачехах, а также тех, кто прошел многолетний курс лечения от бесплодия. У этих женщин от одного до семи детей, среди которых есть как новорожденные, так и взрослые. Некоторые из них ощутили все «прелести» материнского гнева еще во время беременности. Другим же потребовались годы воспитания, а иногда и появление еще одного ребенка, прежде чем их охватил жгучий гнев. С одними мамами общаться было очень легко. Веселые и душевные, они делились своими историями настолько активно, что мои пальцы неустанно порхали по клавиатуре. Другие же отличались замкнутостью и стыдились говорить откровенно о своих чувствах. Многие мамы в принципе впервые беседовали с кем-то на столь животрепещущую тему. Так что без слез не обошлось.

К сожалению, не все истории вошли в книгу. Я привела здесь те, которые смогли бы отразить разнообразный опыт. Имена всех мам и некоторые детали, позволяющие их узнать, изменены.

Слово «мать»

Для меня «мать» – это слово с широким смыслом. Помимо своего основного значения, я использую его как синоним глагола «воспитывать», что в действительности и делает любая мама. Ведь «мама» означает заботу во всех ее проявлениях. И каждый, кто выполняет сложную работу, связанную с воспитанием детей, имеет эмоциональную и духовную связь с этим словом. Иногда я называю кого-то «мамой» еще до того, как ребенок появился на свет. И это тоже делается намеренно. Личности некоторых людей приспосабливаются к режиму материнства еще задолго до того, как их малыш издаст хоть звук. Знаете… и те, чьи дети рождаются мертвыми, также идентифицируют себя как матери. Это горько, но это так. Существует множество способов стать матерью.

Не имеет смысла использовать всеобъемлющий термин «родительский гнев», потому что «отцовский гнев» не соизмерим с тем, что испытывают мамы. (Почему так происходит, я расскажу чуть позже). Повышенные ожидания в отношении матерей затрагивают всех, кто берет на себя роль мамы.

Связан ли материнский гнев

С послеродовой депрессией?

Взаимосвязь между материнским гневом и аффективными расстройствами послеродового периода считается достаточно сложной, в основном за счет того, что исследований феномена материнского гнева как таковых недостаточно. Гнев может рассматриваться как симптом послеродовой депрессии и тревоги. К тому же многие матери испытывают гнев, при этом не имея психологических проблем. Некоторым из опрошенных мною мам после рождения ребенка поставили диагноз «послеродовая депрессия», другим – нет. Были также матери, которые думали, что у них есть послеродовая депрессия, но сам диагноз поставлен не был. Лично у меня послеродовую депрессию так и не выявили. Я столкнулась с материнским гневом в период между девятью месяцами и годом, когда начала отлучать от груди своего первого ребенка. К тому времени никто уже не проверял меня на наличие послеродовой депрессии. Был ли мой гнев связан с нестабильным гормональным фоном? Или же все дело в не диагностированной вовремя послеродовой депрессии? Может ли человек страдать послеродовой депрессией по прошествии трех лет? Что насчет восьми? Двенадцати? Как же это оказывается сложно понять и проанализировать!

Несмотря на то что нет достаточного количества исследований, которые могли бы установить окончательную связь между послеродовой депрессией и материнским гневом, мне бы хотелось избежать патологизации последнего. Лично я рассматриваю материнский гнев как понятную (пусть и не очень приятную) реакцию на реальность.

Можно ли назвать материнский

Гнев жестоким обращением с детьми?

Во время поиска примеров материнского гнева мне на глаза попалась крайне занимательная информация. Например, список двадцати пяти худших матерей в истории. Внимание, спойлер! Все они убили своих детей. По мнению общества, матери в гневе, то есть плохие матери, – это убийцы и те, кто калечит детей (физически ли, морально – все одно). Ведь материнство в первую очередь о самоотверженности, нежности и покорности, гневу здесь нет места.

Хотя явление материнского гнева плохо прослеживается в истории, сам по себе женский гнев существовал всегда. И поскольку большинство женщин в истории были матерями, эти два явления переплетаются между собой. О разгневанных женщинах было не принято говорить. Например, в книге «Колдовство и магия в Европе XVI–XVII веков» (Witchcraft and Magic in Sixteenth- and Seventeenth-Century Europe) исследователи Джеффри Скарре и Джона Кэллоу пишут, что ведьмы, как правило, были «скандалистками и агрессивными женщинами в целом». Казнь сотен тысяч женщин за «колдовство» с XIV по XVII век в Европе, а затем и в Америке, могла быть массовым убийством разгневанных женщин. К 1800-м годам женщин, «подозреваемых в несоответствии своему социальному положению», уже не сжигали на кострах, вместо этого их окрестили невменяемыми.

Хоть в истории, как мы видим, нет места разгневанным женщинам, все же это не оправдывает жестокость по отношению к ним. Я хочу еще раз подчеркнуть: нельзя отождествлять женский гнев с насилием и вредом.

Все что угодно может приобрести негативный окрас, если довести это до крайности: бег, забота, злость. Пусть материнский гнев и не равнозначен жестокому обращению с детьми, он все же может нанести серьезный вред. Многие матери знают об этом не понаслышке. Ярость – естественная реакция на давление, которое испытывает мать, но даже этот факт не освобождает нас от ответственности за выражение гнева. Абьюз причиняет серьезный физический и эмоциональный вред. И давайте договоримся – это не норма.

В своей книге я рассказываю о материнском гневе в контексте полного неодобрения насилия и жестокого обращения.

Важно! Я призываю всех родителей, которых обуревает гнев, обратиться за поддержкой.

Как пандемия влияет на материнский гнев?

Пусть я и писала эту книгу в разгар пандемии, она не посвящена сложностям материнства во время изоляции. Мне доводилось несколько раз напрямую обращаться к теме пандемии, но даже вне ее упоминания тень коронавируса и того, как он отразился на жизни многих матерей, так или иначе незримо присутствовала в каждом разговоре. А как иначе? Не имея возможности ходить на работу во время пандемии, мы с мужем по очереди использовали нашу спальню в качестве офиса. Несколько месяцев я сидела на нашей кровати, скрестив ноги и положив ноутбук на подушку. В конце концов, я уже физически не могла это терпеть, поэтому купила крошечный письменный стол. Я работала в паре метров от закрытой двери, ставшей единственным способом разделять работу (мое профессиональное «я») и личную жизнь (мое бытие в качестве матери) в период ограничений и пандемии. Так что когда я брала интервью у матерей, все мы полностью зависели от потребностей наших детей, совсем позабыв про самих себя.

Пережив пандемию, мамы как никогда нуждаются в том, чтобы прямо и без прикрас высказать свои чувства и мысли. Обычно, думая о материнстве, мы представляем себе первые неуверенные шаги очаровательно лопочущих малышей, их мягкие ручки и маленькие головки, прижимающиеся к нашей груди. Но эти образы отражают лишь одну сторону материнства. Ту, которая заставляет бездетные пары с улыбкой говорить: «Давай заведем ребенка!» К сожалению, мы мало говорим о другой стороне, давшей о себе знать наиболее ярко во время пандемии: изоляция, бесконечная работа, проблемы со здоровьем, бытовое неравенство, финансовые проблемы. Думаю, эта книга может заставить матерей открыто говорить о тяжелых и изнуряющих моментах современного материнства.

Материнский гнев копился годами, десятилетиями, возможно, даже веками. Отсутствие информации об этом феномене не означает, что его не существует или не существовало до пандемии. Просто мы не считали эти эмоции и чувства достаточно важными, чтобы рассказывать о них, боялись говорить о негативных сторонах родительства, потому что не хотели быть плохими матерями, ведь, несмотря ни на что, мы искренне любим наших детей.

Пандемия не превратила современное материнство в источник ярости. Но когда в 2020 году матери лишились поддержки в виде школ и детских садов, это стало последней каплей, переполнившей чашу их терпения. Матери наконец-то были готовы рассказать о своих чувствах, преодолев страх и стыд. В этой книге рассказываются десятки подобных историй.

1

Где живет материнский гнев

Дом, так или иначе, связан с властью. Его задумали, построили, заняли и контролируют люди со своими потребностями и страхами, но имеющие власть.

Кармен Мария Мачадо.

«Дом иллюзий»

(In the Dream House: A Memoir)

Матери по всему миру негодуют.

Мать отстояла час в пробке после напряженного восьмичасового рабочего дня и наконец пришла домой. Вот она стоит в ванной, а ее пятилетняя дочь балуется. Девочка переминается с ноги на ногу, пританцовывает, включает и выключает воду. Делает все что угодно, кроме чистки зубов.

– Хватит дергаться, – раздраженно выдыхает мама. Дочь встает на цыпочки и плюет прямо в раковину. – Ну что ты делаешь?!

Мать берет бумажное полотенце и, вытирая плевок, думает, что ей нужно успеть сделать, когда дочь ляжет спать. Девочка несколько раз намеренно роняет зубную щетку, хихикая над своими выходками. Мама не выдерживает и демонстративно шлепает ладонью по стене.

– Прекращай! – она выхватывает зубную щетку прямо изо рта дочери. – Каждый день одно и то же! А ну-ка открывай рот!

Мать быстро и грубо чистит зубы девочки, но та и не думает успокаиваться.

– Стой спокойно, а то ударишься!

Спустя несколько жалких секунд происходит неизбежное – дочь случайно ударяется головой о раковину. Она хватается за ушибленное место и начинается громко кричать. Мама бросает зубную щетку в раковину, садится на унитаз и закрывает лицо руками. Она знает, что если сорвется, то разнесет весь дом, мало не покажется никому.

Материнский гнев охватывает все тело. Пальцы сводит судорогой, щеки горят, дыхание учащается. Гнев вспыхивает быстро, яростно и неконтролируемо. Он выплескивается посредством ругательств и громких криков, от которых наутро болит горло. Мать машет руками и топает ногами.

– БЫСТРО ПОЧИСТЬ ЗУБЫ!

Как матерям нам следует быть заботливыми, терпеливыми, добрыми и спокойными. Мы стараемся скрывать свой гнев, держать эмоции в себе и не давать им выхода. Шейла, мать двоих детей, трех и семи лет, из Брисбена, Австралия, призналась в электронном письме: «Меня частенько охватывает гнев. Порой так и хочется схватиться за острый нож и хорошенько изрезать им наш матрас на лоскуты». А кому-то иногда хочется покричать где-нибудь, где нас никто не услышит. «Раньше я кричала под водой в общественном бассейне, но, увы, пандемия лишила меня и этой возможности». Впадая в ярость, не причинить никому физического вреда стоит огромных усилий. Джоанна из Португалии призналась мне: «Помню, как схватила свою маленькую дочь и… вцепилась зубами в ее пушистый комбинезон, чтобы не сделать чего похуже».

Чаще всего, когда мама зла, под раздачу попадают дети. Однако иногда гнев может быть направлен на партнеров или домашних животных, общественные порядки и всех, кто нас окружает. Материнский гнев также проявляется в самоповреждении: злоупотреблении психоактивными веществами, порезах, ударах по ногам и лицу, закусывании губ, щек и языка. Одним словом, во всем, что причиняет физическую боль. Матери, которых обуревает гнев, подвергают себя истязаниям, даже не подозревая об этом. Это страшно, но это случается чаще, чем вы можете себе представить.

Причина возникновения боли заключается вовсе не в отказе ребенка чистить зубы или в других аспектах воспитания. Ее причины гораздо глубже! Гнев появляется из-за постоянного стресса и неоправданных ожиданий, связанных с материнством в сочетании с отсутствием поддержки со стороны семьи и общества в целом.

Самое неприятное в причинах, вызывающих материнский гнев, – это то, что мы их не замечаем. И по итогу все, что мы видим, что видят окружающие, – это разгневанная мать. На первый взгляд материнский гнев выглядит как причина и следствие: ребенок уронил кувшин, тот разбился вдребезги, в результате чего мама вышла из себя и закричала. Такое объяснение легко понять: произошло неприятное событие, за которым последовала реакция. Если добавить чуть больше деталей, то станет ясно, что мать неоднократно просила ребенка не играть с кувшином. Возможно, столь хрупкая вещь была дорога ей как память о прабабушке, спасшейся от холокоста. Или же у мамы горели сроки по сдаче работы, а бабушка, которая должна была посидеть с ребенком, не смогла прийти из-за мигрени. Так или иначе, если видеть всю картину целиком, то маме можно только посочувствовать в подобных ситуациях.

Если представить материнский гнев в виде «дома», причинно-следственная связь начинает прослеживаться уже на первом этаже. Скажем, на «кухне», поскольку именно там происходит большая часть повседневной рутины. Дабы полностью понять причины возникновения материнского гнева, нам нужно покинуть «кухню» и спуститься в «подвал», к самому основанию и попытаться разобраться, что же было до. Говоря «до», я имею в виду то, что произошло за час или за день перед тем, как мама накричала на ребенка. Также стоит брать во внимание личные проблемы и тревоги матери, которые обостряются день ото дня. Ежедневные заботы, самоопределение, социальные нормы, власть (или отсутствие власти), травмы из прошлого, современные общественные структуры и установки – все это в совокупности доводит матерей до ручки, вынуждая их сжимать кулаки и срываться на окружающих их людей, чаще всего на тех, кого они любят больше всего на свете.

В «подвале», где все ярче разгорается материнский гнев, мы узнаем, что отсутствие поддержки со стороны партнера уходит корнями в социальное и культурное неравенство между полами. Отмотаем время назад и вспомним мать и ребенка, разбившего кувшин. Возможно, каждое утро мама остается с ребенком совершенно одна, потому что отец рано уходит на работу. Ее муж зарабатывает меньше, но начальник разрешает ей работать из дома по утрам, чтобы та не жертвовала «материнскими обязанностями». Мужу же такой возможности работодатели не предоставили. Да он и не просил, поскольку в его офисе так не принято. Никто из его коллег мужского пола не работает из дома. Если подумать, ее супруг даже не уверен, есть ли у кого-то из них дети. Для матери работать из дома – значит быть рядом с ребенком, если тот заболеет и не сможет пойти в детский сад. Вся ответственность по заботе о малыше в таком случае ложится на ее плечи, несмотря на то что мама тоже работает. Рабочий график матери порой бывает более гибкий, чем у отца, – этот момент кажется незначительным и безобидным на фоне других проблем, но все же он является результатом структурного неравенства. В результате чего вся основная ответственность и забота о ребенке неизменно возлагается именно на мать. В момент, когда муж целует жену на прощание и уходит на работу, а их ребенок бьется в истерике на полу, раздражение внутри матери постепенно нарастает.

Возможно, накануне вечером, перед тем как ребенок разбил кувшин, она попросила мужа повесить полку для ее коллекции повыше, чтобы их подрастающий сын не мог до нее дотянуться. И вполне вероятно, он лишь отмахнулся от просьбы жены, сказав: «Да успокойся, он не достанет». Размышляя над этим, мы понимаем, что в день, когда кувшин оказался разбит, мать злилась вовсе не на сына, а на мужа, ведь тот проигнорировал ее просьбу, посчитав ее переживания необоснованными. В глубине души она злится и на себя, потому что не настояла на своем, не прислушалась к своей интуиции и не убрала кувшин подальше. В «подвале», где скрывается первоисточник материнского гнева, мы видим, как страдают матери из-за пренебрежения их чувствами.

«Подвал» здания материнского гнева от пола до потолка заставлен пыльными коробками, в которых хранятся доказательства и подтверждения всех тех лишений, с которыми вынуждены мириться мамы в зависимости от их идентичности. Например, представим, что та самая мама с разбитым кувшином – темнокожая. В этом случае ситуация принимает иной оборот. Услышав звуки бьющегося стекла и крики, люди могут переполошиться и вызвать полицию. А это уже приведет к тому, что государство сочтет ее «никудышной» матерью. Службы защиты детей забирают малышей у темнокожих матерей в два раза чаще, чем у белых (что касается коренных американок, то там этот показатель и вовсе в три раза больше). Подобная статистика вызывает у людей неподдельный страх и тревогу, оборачивающиеся в конечном итоге психологическими травмами. Каждый день мы подвергаемся социальной и структурной дискриминации в зависимости от наших личных особенностей: лишний вес, происхождение, возраст, инвалидность. Это влияет на то, как мы справляемся с ролью матери, и еще больше распаляет женщин, в душе которых день за днем накапливается гнев.

Структурное неравенство, которое неминуемо вызывает стресс и злость, часто становится причиной финансовых проблем и ухудшения здоровья. Но что касается матерей, то, как правило, принято не копаться излишне глубоко в причинах их негативных эмоций. Все остается в рамках «кухни»: ребенок разбивает кувшин, мама кричит. Подобное описание событий не бросает вызов существующему положению вещей. Оно перекладывает вину на плечи матери. И правда, ну что за мать будет срываться на членах семьи?

Этим вопросом задаются и те, кто осуждает разгневанных матерей, и сами матери, борющиеся со злостью и стыдом за свои эмоции. Многие женщины на самом деле не осознают, что в их так называемом подвале постепенно накапливается необузданный, неуправляемый гнев. Они считают, что всего лишь злятся на своих детей или партнера. Достаточно совладать с гневом, и все наладится. В конечном итоге они винят себя, а общество винит их, потому что обе стороны в моменте видят только вершину айсберга.

Пока весь негатив накапливается на дне, в «подвале», на «кухне» сидит ребенок, который не внял просьбе мамы и устроил беспорядок. Гнев – одна из возможных ответных реакций матери в этот момент. Другие варианты – сожаление, разочарование, беспокойство или даже юмор. Если бы только реакцию на стрессовые ситуации можно было выбирать. Большинство разгневанных матерей не в состоянии выдохнуть и подумать: «Какая реакция будет наиболее здоровой и правильной?» Гнев быстрее разума.

В своем подкасте «Жизнь в Квинстауне» (Queenstown Life) Джейн Гайс, ведущая из Новой Зеландии, ассоциирует гнев с маленьким зверем, живущим внутри нее. Со слов Джейн, когда он появился впервые, она невольно подумала: «Кто это был только что?» После чего ей стало страшно, ведь Джейн не могла понять, откуда взялся этот «маленький зверь» и в какой конкретно момент. Она вспомнила, как однажды вышла из себя в два часа ночи. «Мой ребенок все не хотел засыпать. Тогда я накинулась на мужа со словами: “Я так больше не могу!” Его реакция была естественной: он опешил, так как я была не похожа на себя. Тогда я подумала, что окончательно потеряла контроль над собой и своими эмоциями».

Джейн и ее неспособность контролировать «зверя» внутри себя затрагивают проблему взаимоотношения между гневом и злостью. Гнев – есть более сильная и мощная эмоция, нежели злость. Она в разы громче, интенсивнее и продолжительнее. Однако разница между ними заключается не только в этом. Когда человек испытывает гнев, он полностью теряет над собой контроль. На примере Джейн мы видим, что иногда гнев ощущается так, будто кто-то захватил власть над вашим телом и эмоциями.

Другая мама описала свой гнев следующим образом: «Создается впечатление, будто я смотрю на себя со стороны. Одна часть меня говорит: “Это нехорошо. Я должна остановиться”. А другая распаляется еще больше». Будучи в гневе, люди начинают кричать совершенно неосознанно. Это происходит само собой.

Отсутствие контроля – неотъемлемая составляющая как самого гнева, так и его причин. Сегодня женщинам стоит немалых усилий находить баланс между семьей и собственными интересами и увлечениями.

Ежедневные заботы мамы обычно выглядят примерно так.

Дети играют и дерутся в гостиной.

Суп вот-вот выкипит из кастрюли.

Сантехник стоит на коленях в ванной и чинит единственный в доме унитаз.

Сушилка в деликатном режиме подсушивает пеленки ее восьмимесячного ребенка.

Учительница старшего сына не ответила ни на одно электронное письмо, что заставляет беспокоиться о том, получает ли ее ребенок надлежащее внимание и поддержку.

Оповещение на телефоне напоминает, что сегодня вечером ей нужно отнести лазанью подруге-соседке, которая недавно родила ребенка.

Часы на книжной полке отсчитывают время до того момента, как в комнату войдет супруг и возьмет на себя часть домашних обязанностей, и мама наконец-то сможет уделить пару часов работе.

На долю матерей выпадает слишком много забот.

А если добавить еще парочку к уже имеющимся? Что произойдет с эмоциональным состоянием матери? Она однозначно впадет в ярость. Каждую неделю, каждый день и час матерям приходится совмещать несколько дел разом. Они обязаны посещать родительские собрания, удерживать в голове все, что касается их детей, и, вернувшись домой, слышать от домашних что-то вроде: «Почему ты не спросила учителя о том-то?» А они просто-напросто не знают, почему не смогли удержать в голове все необходимое и задать волнующие вопросы об успеваемости собственного ребенка. В этот самый момент терпение матерей иссякает, ведь их буквально разрывает от гнева, ярости и несправедливости.

Пусть материнский гнев и выглядит как простое «бум», и даже ощущается так же, но на самом деле это долгое, тихое и затяжное «буу-ууу-уум». Прежде чем мама впадает в ярость, раздражение и стресс медленно накапливаются внутри. Это может происходить в течение нескольких часов, дней или даже недель. И скорее всего на фоне этого «невидимого» для других труда, который она ежедневно выполняет, у мамы также уходит уйма сил, чтобы не разгневаться, не дать волю эмоциям. Материнский гнев – куда более сложный эмоциональный механизм, чем гнев в целом.

Большинство опрошенных мною матерей признаются, что у них часто не получается сдержать свой гнев. Как и у меня, в принципе. Они могут прикрикнуть, шумно захлопнуть дверь. Однако, если мать не кричит, это вовсе не значит, что она в порядке. Некоторые женщины, подобно Шерил, привыкли держать негативные эмоции в себе.

Шерил, женщина сорока лет, работает юристом по гражданским правам в городе Роквилл, штат Мэриленд. Как и большинство родителей, она начинает свой день с кучи домашних забот. Семилетний сын Шерил проснулся… А значит, начинаются ежедневные проблемы, уже ставшие привычными. Во-первых, мальчик не хочет одеваться. Во-вторых, наотрез отказывается от завтрака, который готовит ему Шерил. «Он воротит нос от любой еды. Когда я была маленькой, то с большим удовольствием ела бесплатный завтрак и обед в школе. Дома у нас всегда было мало еды».

Но самое сложное – это заставить сына принять лекарства от СДВГ[4]. Шерил и ее муж перепробовали все: подсыпали содержимое капсул в каши и йогурты, добавляли в сладости и т. д. «Но он наотрез отказывается! Мой день постоянно начинается с препирательств».

Шерил рассказала об одной ситуации, произошедшей в разгар пандемии. Ее сын впервые присутствовал на онлайн-уроке и был совершенно растерян, так как не понимал, что от него требуется. Шерил предложила спросить у учителя, но из-за тревожности он не смог заставить себя это сделать. Вместо этого мальчик принялся ломать недавно купленные карандаши. Шерил чувствовала, как закипает от злости. «Мне хотелось схватить его и хорошенько встряхнуть!» – пронеслось в ее голове, но затем она задумалась: «Я боюсь сейчас взять его на руки, потому что если сделаю это, то могу сжать сильнее, чем следует. Как же все вокруг меня бесит!» Шерил вернулась в свой кабинет, позволив сыну сломать все карандаши. «Пусть теперь рисует сломанными. Новые я покупать не стану!»

Сын Шерил сделал то, что в итоге послужило для нее спусковым механизмом. Но если мы копнем глубже, то поймем, что прошлое повлияло на нее куда сильнее. Дело в том, что Шерил росла с отцом, не умеющим контролировать гнев. «Я помню, как однажды он схватил меня за руку и сильно сжал. На мгновение мне показалось, что он ее вот-вот сломает. Конечно, отец этого не сделал, но по его глазам было видно, что в приступе гнева он мог бы сделать мне больно».

Из-за жестокого обращения в семье Шерил нередко замалчивала свои эмоции, так как выражать их было для нее небезопасно. «Будучи подростком, я часто играла в игры на телефоне, в попытке заглушить мысли и успокоиться». Сейчас Шерил продолжает бороться с гневом посредством того, что держит эмоции в себе. Травмы из прошлого – одна из коробок, которые пылятся в ее «подвале» материнского гнева.

Первые звоночки настигли Шерил, когда ее сын был еще новорожденным. «Я почти не спала и без конца злилась на своего мужа (он слишком громко дышал), а ребенок кричал и плакал. Меня охватило чувство беспомощности». Когда сын Шерил подрос, еще до начала приема лекарств от СДВГ, она описывала его как «настоящий ураган», который «носится по дому с самого утра». Шерил чувствовала себя измученной. Сын постоянно бегал и не слушался ее. Выходя из себя, она подчас срывалась, кричала и даже ломала вещи. Но чаще всего Шерил находила другой способ: она уходила в свою спальню, закрывала дверь и притворялась спящей. Или наливала немного вина, а затем включала телевизор. «Раньше я почти не употребляла алкоголь. Но после того как стала мамой, начала пить значительно больше».

Иногда даже оставаться дома для Шерил казалось невыносимо. Однажды она так разозлилась на мужа и сына, что просто уехала, никому ничего не сказав. Катаясь по городу, Шерил размышляла: «Я не справляюсь. Мне нужна помощь. Не хочу постоянно чувствовать эту боль и разочарование». В итоге она купила выпить в винном магазине и каталась по городу, куря сигареты и слушая подкасты. Шерил, конечно же, не употребляла за рулем, но позже, дома, все-таки открыла бутылку ликера.

Побег от проблем – один из способов, который используют матери, когда гнев затмевает их разум. Сначала мы предпочитаем исчезнуть (прячемся в спальне, уходим из дома), а затем отключаем свой разум (включаем телевизор, заедаем или запиваем стресс). Наличие такого культурного феномена, как «время бокальчика вина для мамочек», сегодня снижает вероятность того, что мы заподозрим неладное. Бокал вина вечером ошибочно воспринимают как награду за долгий и тяжелый день, а не способ заглушить свои эмоции. Неважно, считаете ли вы, что мамы заслуживают бокал «Совиньон Блан» или нет, вино – лишь способ отстраниться на время, но никак не решение всех проблем. Алкоголь не поможет найти хороший детский садик и не окажет должную поддержку родителям, дети которых страдают СДВГ.

В американском интернет-издании HuffPost писательница и мать Аманда Монтей пишет, что во время пандемии употребление алкоголя давало матерям передышку от ежедневной рутины. Для многих выпивка – способ уйти от проблем, при этом не покидая пределы дома. Алкоголь позволяет матерям, которые загружены с самого утра до вечера, отвлечься и забыться на некоторое время. И неважно, происходит это в пандемию или нет. Монтей описывает употребление алкоголя как способ «исчезнуть».

Желание исчезнуть – своеобразная реакция в ответ на боль и в то же время способ выплеснуть гнев. Но помимо прогулок в одиночестве и алкоголя матери могут иным способом выплескивать свой гнев, только бы не сорваться на близких. Например, Шерил переедает, грызет ногти до крови и вырывает волосы, не находя другого выхода своим чувствам. «В итоге я вырвала столько волос, что у меня начали появляться залысины. Затем я решила перейти на брови, но поняла, что если продолжу в том же духе, то останусь без бровей».

Не давая эмоциям выход, Шерил занимается самоистязанием. Она думает, что причины такого ее поведения идут из прошлого. Подавленный гнев «передается из поколения в поколение»: она получила его в «наследство» от матери, а та от своей матери и т. д. Я спросила Шерил, почему она считает, что ее бабушка тоже страдала от материнского гнева. «Она же темнокожая женщина! Да еще и мать-одиночка! Когда я смотрю на фотографии бабушки, я вижу столько боли в ее глазах. И понимаю, что чувствую то же самое». Свою мать Шерил описывает как тихую женщину, которая подвергалась домашнему насилию. «Она просто старалась исчезнуть, раствориться на заднем плане. И сейчас я осознаю, что медленно превращаюсь в нее. Да, мне удалось создать более комфортные условия жизни для своей семьи, но все это, идущее через поколения, слишком глубоко проникло в мое сознание».

Шерил борется не только с самим гневом, но и с осознанием того, что действительно его испытывает. Она боится стать плохим примером для своего сына. Шерил хочет разорвать порочный круг гнева в своей семье, в связи с чем решила обратиться к психологу. «На протяжении сорока лет я страдала от посттравматического синдрома. Пришло время разобраться с этим».

Шерил решила обратиться за помощью лишь спустя годы, потому что долгое время считала, что должна ставить интересы своей семьи превыше всего. Она не хотела, чтобы люди избегали ее и осуждали, называя эгоисткой. Но теперь Шерил наконец-то смогла разобраться с психическими проблемами, надлежащее лечение помогло ей почувствовать себя более здоровой и счастливой.

В глубине души Шерил подозревала, что одной из фундаментальных причин ее гнева является низкая самооценка. «Мне нелегко полюбить себя», – признается женщина. Выражение любви к сыну дается ей гораздо легче. «Этот ребенок иногда так меня бесит, но разве он не самая моя большая любовь на свете?» – именно так каждый раз думает Шерил, глядя на собственного сына. «Да, я люблю его! Как бы он меня ни раздражал, это дитя – самое дорогое, что есть у меня на этом свете!» После многочисленных терзаний Шерил наконец озаряет: «Да, так и есть! И если он, такой непослушный и беспокойный, заслуживает любви, то, может быть, и я тоже?!»

Может быть, я тоже заслуживаю любви.

Все мое тело дрожит от осознания этой простой истины. В какой-то момент я и сама столкнулась с проблемами в самооценке, но об этом мы поговорим чуть позже. Нечто похожее на гнев я начала испытывать в первый год жизни моего сына Олли. И по мере того, как он подрастал, мое эмоциональное состояние постепенно ухудшалось.

Однажды мы с Олли шли из детского садика, держась за руки. Мы приближались к пешеходному переходу без светофора и знака «Стоп». Автомобили притормаживали, чтобы пропустить нас. Я чувствовала гордость, замечая, как все вокруг смотрят на моего чудесного послушного мальчика, идущего через дорогу со своей мамой. Олли на тот момент был крепким маленьким малышом с очаровательными светло-каштановыми кудряшками, и его улыбка излучала счастье и радость.

На середине пешеходного перехода я почувствовала, что меня резко дернули за руку. Опустив глаза, я увидела, как Олли, оторвав ноги от земли, повис на моей руке. Выпусти я случайно его ладошку, сын тут же рухнул бы на землю посреди улицы. Глядя на меня, Олли счастливо улыбался.

«Прекрати сейчас же, Олли! Иди нормально!» – в панике вскрикнула я. Но сын и не думал меня слушаться. Какой-то мужчина высунул голову из окна машины, громко крикнув: «Быстрее заставь своего пацана убраться с дороги!» С одной стороны, жутко обидно, что незнакомый человек указывает мне, как воспитывать моего ребенка, но с другой – я понимала, что необходимо как можно скорее увести сына с проезжей части.

Несмотря на то что Олли был тяжеловат, я подняла его на руки и, пройдя несколько метров, опустила сына на тротуар, чтобы машины наконец-то могли проехать. Когда дорога опустела, мы с Олли вернулись туда, откуда начали. Я была крайне возмущена и хотела преподать ему урок.

«Олли, так делать нельзя! Нельзя играть на дороге! Хорошенько подумай над своим поведением. Так, вставай и иди своими ногами». Олли с улыбкой посмотрел на меня, отрицательно покачав головой.

«Отлично! Будешь сидеть здесь до тех пор, пока не встанешь и не пойдешь сам!» – воскликнула я, положив руки на плечи сына. Он плюхнулся на попу. В какой-то момент он потерял равновесие, или же это я слишком сильно надавила на его плечи, но в итоге мой сын плашмя упал на тротуар, ударившись затылком. Я так испугалась, что чуть не вскрикнула. Я бросилась к Олли.

«Ты в порядке?» – спросила я в ужасе, притянув его к себе. Олли смотрел на меня в недоумении. На мгновение я представила, как в его глазах промелькнул вопрос: «Ты в самом деле сделала мне больно, мама? Правда?» Я прижала голову сына к груди.

«Все хорошо. С тобой все хорошо…», – твердила я, укачивая сына на руках. Находясь в безопасности в моих объятьях, Олли разрыдался. Проходящая мимо женщина бросила на нас неодобрительный взгляд. Я мысленно послала ее куда подальше и нежно поцеловала сына в макушку.

В конце концов, Олли действительно не пострадал. Он успокоился, и мы продолжили идти по улице вместе. Без криков, без баловства. Олли прыгал и кружился всю оставшуюся дорогу до дома. Я с облегчением смотрела, как мой малыш веселится, распахнув объятья миру. Несмотря на страх/панику/возмущение/физическую агрессию/вину/стыд, мне удалось обуздать эмоции и не навредить сыну.

На момент, когда произошел этот инцидент, я еще не знала о существовании такого явления, как материнский гнев. И уж точно не спускалась в свой «подвал», чтобы выяснить причины этого состояния. Я застряла на «кухне», один на один с простой причинно-следственной связью: мой ребенок плохо себя ведет – я злюсь. Тогда мне казалось, я просто не умею себя контролировать.

На самом же деле в тот год произошел ряд не самых приятных событий. Во-первых, Олли начал обижать детей в детском саду. Во-вторых, мой супруг Пол работал целыми днями, а я тогда ничего не зарабатывала и изо всех сил старалась стать писателем. Каждый божий день я отвозила Олли в детский сад и забирала его оттуда. В целом, я обожала наши с ним поездки до тех пор, пока сын не начал проявлять физическую агрессию по отношению к другим детям. Я и не заметила, как это произошло, но каждый раз, когда я приезжала к ним в садик, воспитательница загоняла меня в угол, рассказывая об очередной выходке Олли. Как мне следовало поступить в этой ситуации? Извиниться перед родителями ребенка, которого обидел мой сын? Или перед его воспитательницей? Может быть, стоило предложить способ воздействия на Олли, чтобы держать его в узде? Выслушивать жалобы на собственного сына с каждым разом становилось все тяжелее. Я начала бояться приезжать за ним в садик.

Спустя год после этой ситуации воспитательница сказала, что больше не знает, как помочь Олли. Спустя два года ему поставили диагноз «нарушение обработки сенсорной информации» (НОСИ). Спустя три года Олли попытались выгнать из второго по счету детского сада. Спустя четыре года мы узнали, что у него расстройство аутистического спектра. Тогда я еще не знала, что конфликты в детском саду – лишь начало. В течение следующих пяти лет в моей жизни станет гораздо больше стресса, проблем и необузданного гнева. В одиночку я пыталась заставить систему здравоохранения и систему образования предоставить моему сыну необходимую специализированную помощь. При этом я также пыталась научиться быть родителем ребенка, чье поведение не подходило под общепринятые нормы.

Со временем мне стало ненавистно лицо воспитательницы, спешащей ко мне через игровую площадку, чтобы в очередной раз пожаловаться на Олли. Я искренне негодовала, так как на меня ежедневно давили и требовали «решить проблему». Разве этой работой не должны заниматься квалифицированные учителя и воспитатели? Я же просто женщина, родившая этого ребенка, и я к такому была не готова. Как научить Олли контролировать себя и использовать слова вместо кулаков?

В конечном итоге мой словарный запас в общении с сыном свелся до нескольких фраз: «Бить нельзя», «Зубами жуем пищу, а не кусаемся», «Мы обнимаемся, а не деремся». Олли всегда кивал в ответ, но изо дня в день повторялось одно и то же. Почему я не могу ему помочь? Снедаемая страхом, я чувствовала себя бесполезной. Что не так с моим ребенком? За что мне это?!

Когда посреди проезжей части Олли отказался идти дальше, меня охватили тревога и страх. В нашем доме или в детском саду его странное и порой опасное поведение еще как-то поддавалось контролю. Но на диком западе уличных переходов я стала свидетелем того, как Олли, сам того не осознавая, подверг себя опасности. И это привело меня в ужас. Вдобавок ко всему я чувствовала себя так, будто прокатилась на эмоциональных американских горках. Пока водители сидели в машинах, наблюдая за нами через лобовое стекло, мое чувство гордости за сына за секунду сменилось страхом и тревогой за него. Быть матерью – значит всегда быть под прицелом. Мужчина, кричащий на меня из своей машины, и та женщина, бросающая косые взгляды… Да, быть матерью – все равно что быть грушей для битья, так как все кому не лень учат, как надо или как не надо воспитывать детей. Чтобы осуждать матерей, не обязательно самой быть мамой. В мире материнства женоненавистничество маскируется под порицание или едкие шутки. Не принимать это близко к сердцу практически невозможно. Мне порой казалось, что я стою одна в свете прожектора на сцене, десятки глаз направлены на меня, а невидимый голос спрашивает зрителей: «Получится ли у этой матери держать ребенка в узде?»

Но в тот момент я не думала о том, как неодобрительный взгляд со стороны влияет на современных матерей, или о том, как система здравоохранения и система образования не справляются с детьми, имеющими особые потребности. Вместо этого я думала о том, как рассказать Полу о случившемся. Олли остановился посреди улицы, а я набросилась на него? Звучит так себе. Да еще и выглядит как попытка оправдать свое поведение. Да, все могло закончиться плачевно, но я просто была уставшей, лишенной какой-либо поддержки, все вокруг смотрели на меня осуждающе. Конечно, все, что хранится в нашем «подвале» материнского гнева, может в какой-то степени объяснить подобные эмоциональные срывы, но оно никогда не оправдает наши действия.

Описываемая ситуация стала первым звоночком. Вскоре мне предстояло пройти индивидуальную психотерапию, обратиться к семейному психологу, записаться на лайф-коучинг и тренинг по управлению гневом. Мне поставили диагноз, я посещала активные фитнес-тренировки, пробовала антидепрессанты и транквилизаторы. С тех пор как в нашей жизни появился Олли, Полу уже доводилось видеть меня в гневе. Но никогда я не проявляла такую неконтролируемую агрессию к своему маленькому сыну.

Тишина, окружающая материнский гнев, наполнена страхом. В конце тяжелого дня мы лежим в постели, свернувшись калачиком, и рыдаем. Думаем о наших маленьких беззащитных малышах, о том, как они прячутся в наших объятьях, будто в самом безопасном месте на свете. Неужели мы не любим своих детей? Но это ведь неправда! Дело совсем в другом. Однако никому из нас не хватает духу признаться из страха быть неправильно понятыми. Мы боимся делиться негативными впечатлениями о материнстве, ведь для других людей это прозвучит как «я ненавижу быть матерью» или даже «я не люблю своих детей». Поэтому мы прячемся, уходим в себя. Мы никому не говорим о своей боли.

2

«Лучшая работа для женщины»

У меня самый лучший муж… Просто он не умеет предугадывать потребности нашей семьи, как это делаю я. Мне нельзя расслабиться и пустить все на самотек, т. к. у нас есть маленький ребенок. И это раздражает. Я вышла замуж за лучшего мужчину и очень люблю своего супруга. Чувствительного, умного, забавного, красивого, независимого. Но, черт возьми, дисбаланс обязанностей в нашей семье сводит меня с ума!

Дженнифер Ромолини.

Подкаст «Все в порядке»

(Everything Is Fine)

У материнства очень хороший пиар-отдел.

Нам говорят о пользе материнства, постоянно твердят, что дети позаботятся о вас в старости. А затем пугают: «Вы пожалеете, если не заведете детей». Эти слова не лишены истины, но мы должны понимать, что материнство – это не только первые шаги, первые слова, милые фотографии и распевание песенок, но и болезни, очереди в садик, постоянные «Не буду» или «Не хочу». В общем, дорогие будущие мамы, не верьте всем на слово. Часто говорят: «Материнство – лучшая работа, которая может быть у женщины». Это, действительно, одно из лучших событий в жизни женщины, но не самая лучшая в мире РАБОТА. Вам не светит зарплата, медицинское страхование, помощники, отпуск, накопительный пенсионный счет, профессиональное развитие, повышение по карьерной лестнице. Открытка, сделанная вашим ребенком, или его счастливая улыбка – вот ваша зарплата. И вы этому рады. Однако признаюсь честно, материнство – не самая лучшая работа, которая когда-либо у меня была. Но, несмотря на непривлекательность этой «должности», мамы прикованы к ней золотыми наручниками, потому что безумно любят своих детей.

Материнство – это не совсем то, что вы думаете. Когда я говорю «материнство», я не имею в виду людей, рожающих детей или заботящихся о них. Я имею в виду «Материнство» с большой буквы «М», которое подразумевает, что всеобъемлющая жизненная цель любой матери – воспитать добросовестных и правильных людей и быть лишь только мамой.

Посвящать все силы семье и детям раньше считалось совершенно естественно, ну и выбирать было не из чего. Однако жизнь не ограничивается тремя постулатами: «Выйди замуж, роди детей, стань настоящей женщиной!» Если вы всю себя отдаете только семье, то неудивительно, что в какой-то момент вам становится грустно: ранее вы были активным и социальным человеком, а теперь целыми днями намываете пластиковые ланч-боксы или тысячный раз смотрите один и тот же мультик. Может показаться, что в этой меланхолии виноваты исключительно вы сами: мол, заботитесь о себе плохо. Но на самом деле вы просто не справляетесь с баснословным количеством требований к матерям и начинаете в конечном итоге винить себя. Однако у вас может, да и просто должна быть полноценная и интересная жизнь вне материнства! И вы не должны бояться, что не вписываетесь в общепринятый образ матери.

Писательница Адриенна Рич писала о том, что современные женщины, став матерью, берут на себя довольно большой объем работы, когда дело касается быта. Это означает, что «быть матерью» часто ошибочно приравнивается к «быть домохозяйкой». Неповторимо близкие и трепетные отношения между матерью и детьми отодвигаются на второй план. Их заменяет огромный объем работы, который ложится на плечи женщин.

Став матерью, женщины с головой погружаются в заботу о семье и детях: планирование, воспитание, уборка, стирка, глажка, готовка, прием гостей и т. д. Весь этот неоплачиваемый труд по уходу за детьми, заботе о мужьях и всех остальных домашних обязанностях берет на себя женщина, что дает отцам свободу действий. Они могут сконцентрироваться на работе, подниматься по карьерной лестнице, раскрывать свой творческий и профессиональный потенциал, потому что все остальные заботы традиционно держат под контролем матери[5].

Бесчисленное количество обязанностей не только изматывает мам, но и заставляет их чувствовать неудовлетворенность в профессиональном и творческом плане. В опросе, который проводил Исследовательский центр Пью[6], женщины более чем в четыре раза чаще, чем мужчины, говорили, что не работают, поскольку этого не хочет их партнер. И даже если женщины работают вне дома, они не могут полностью сосредоточиться на своей карьере, как это делают отцы, так как матери по-прежнему остаются основными родителями, ведь именно на их плечах лежат заботы обо всех членах семьи. Согласно данным Федерального бюро статистики труда США за 2021 год, женщины почти в два раза чаще, чем мужчины, работают неполный рабочий день. При этом 82 % женщин утверждают, что вынуждены поступать так из-за необходимости успевать выполнять домашние обязанности.

Независимо от того, являются ли мамы высокопоставленными юристами, зарабатывающими больше своих мужей, или сидят дома, не имея возможности оплатить дорогостоящие услуги нянь, именно они посреди ночи заказывают в онлайн-магазинах очередную пару обуви для детей, записывают их на дополнительные занятия и подыскивают лучшего эрготерапевта[7]. Вместо того чтобы заниматься изобретениями, писать следующий великий роман или попросту отдохнуть, мы тратим всю энергию на то, чтобы быть хорошими мамами.

Многие матери признавались, что труд между ними и их супругами делится неравномерно. Чем больше делают матери, тем меньше приходится делать их мужьям. Многие женщины, с которыми я беседовала, говорили, что их супруги действительно замечательные мужчины и «самые лучшие отцы», но они признавались, что те в упор не замечают потребностей семьи и их детей в частности. А когда матери указывают на эти вещи и просят мужей помыть грязную сковородку или собрать сумку с подгузниками на прогулку, те делают это «без особого энтузиазма». Это легко объясняется тем, что испокон веков мужчинам прививались сугубо отцовские навыки (зарабатывать деньги, заниматься физическим трудом, стричь газон, чистить водосток, а также заниматься спортом с детьми по выходным), так что папы часто не справляются с повседневной заботой о детях. Получается, что матери ответственны за то, чтобы подстраховывать своих мужей или обучать их родительским навыкам.

Многие многодетные матери воспринимают мужей как еще одного ребенка! Этот феномен часто находил отражение в телевизионных мультсериалах. Современные отцы поколения X[8] и миллениалов[9] выросли, имея перед глазами в качестве примеров Гомера Симпсона, Питера Гриффина и Стэна из «Американского папаши». В 2020 году было проведено исследование, согласно которому в сериалах с 1980 по 2017 год телевизионные отцы стали все реже появляться в ключевых моментах, связанных с воспитанием детей. Но если же они там все-таки фигурируют, то эти ситуации показаны в более юмористическом, нежели поучительном ключе. И телевизионные матери вовсе не гневаются на такую несправедливость. Они просто мирятся с неуклюжестью мужей. Прежде чем попросить их как-то помочь по дому, женщины с экранов нежно гладят своих супругов по голове или же попросту делают всю работу за них.

46-летняя Лорен, англо-австралийская театральная художница и мать 12-летнего мальчика, описывает своего мужа, британского турагента, как «немножечко подростка». Она считает это одной из причин своего эмоционального напряжения. «Мы поженились, у нас родился ребенок, и это означало, что я, по сути, должна была обучать своего мужа тому, как быть родителем». Муж Лорен вырос в консервативной британской семье военных, и его отец «с гордостью заявляет, что никогда не менял подгузники». Впрочем, с мужем Лорен оказалось еще не все потеряно, однако ей пришлось учить его эмоциональным, социальным и практическим аспектам воспитания. По мере того как негативные эмоции все больше и больше накапливались в душе Лорен, она все больше и больше разочаровывалась. В какой-то момент она настолько устала, что начала задаваться вполне логичными вопросами: «Почему я вообще должна этим заниматься? Почему я должна тратить свое драгоценное время на то, чтобы обучать взрослого современного мужчину, как быть родителем?» С одной стороны, ты всегда можешь бросить этого неудачника (он отец, пусть сам разбирается с этой ролью), но с другой – когда женщины выходят замуж по любви, бытовые навыки партнера не играют большой роли. Остаться одной с ребенком на руках, потому что муж беспомощен в плане ведения хозяйства, – так себе вариант. С проблемой столкнулся муж, но в затруднительном положении оказалась Лорен. Если жены настроены учить своих мужей родительским обязанностям, то в будущем они облегчат себе жизнь, разделив родительский труд поровну. Но многие женщины склонны делать всю работу за своих партнеров, поскольку это гораздо проще. Так жены, конечно, выигрывают в краткосрочной перспективе, но обязательно проиграют в будущем. Ведь какой стимул для отцов выполнять 50 % родительского труда потом, когда-нибудь, если на ранних стадиях они прилагали минимальные усилия?!

В конце концов, матери изнемогают от усталости и кипят от гнева. И четкого понимания, на кого именно направить эти эмоции, просто нет. С одной стороны, мы сами позволили материнству поглотить свою жизнь целиком и полностью. Мы видим наших обожаемых партнеров, живущих в блаженном неведении о том, сколько преимуществ дает им наша непрерывная забота о доме и детях. Видим наших детей, которые периодически катают нас на эмоциональных качелях, то радуя нас своими пухлыми щечками и очаровательным лепетанием, то расстраивая непослушанием. «Семья и дети – это благословение» – напоминает нам общество. Так как же нам можно выражать свое недовольство? Застряв в порочном круге «лучшей работы для женщины», мы не знаем, куда и на кого направить свой гнев.

В своем предисловии к вышедшему в 2021 году переизданию фундаментальной книги Адриенны Рич «Женщина родилась» (Of Woman Born) Эула Бисс рассказывает о том, как роль любящей матери, чей круг ограничен лишь семьей и бытом, приводит к вспышкам ярости:

«Эмоциональный опыт – одна из самых многогранных возможностей, которые открывает нам материнство. Но все, что мы испытываем к нашим детям – нежность, трепет и восторг, – может смешаться с тем, что мы чувствуем по отношению к институту материнства в целом. Этот же институт совершенно разрознен, у него нет центрального офиса, нет авторитетов, и потому гнев, который мы испытываем по отношению к нему, приходится выплескивать, за неимением другого варианта, на наших детей».

Исторически сложилось, что матери занимались детьми, домом, хозяйством. Эти идеи настолько укоренились в сознании многих людей, что в какой-то момент мы начинаем думать, будто это наши собственные мысли. Например: «Малыш Джон еще слишком мал, чтобы проводить целый день в детском саду. Он должен быть с мамой. Думаю, мне стоит посидеть дома, пока ему не исполнится два года». Все это настолько нормализовано и привычно, что мы не замечаем царящей несправедливости.

Как представители белой расы ничем не превосходят представителей цветной, так и женщины по своей природе не являются более приспособленными к воспитанию детей, нежели мужчины. Однако западная культура убеждает нас в обратном: 51 % американцев считают, что детям лучше с матерями, которые сидят дома и не работают, и только 8 % говорят то же об отцах. Все прекрасно понимают, что понятия и основные доктрины материнства являются социально сконструированными, но мы принимаем их как доминирующий культурный нарратив. Многие из нас могут согласиться с тем, что современная система материнства не вполне удовлетворяет потребности женщин, и все же 83 % родителей, сидящих дома, – это мамы.

Материнство и его культурный замысел изменчивы. Сегодня в США доминирует так называемое интенсивное материнство – термин, введенный Шэрон Хейс в ее книге 1996 года «Культурные противоречия материнства» (The Cultural Contradictions of Motherhood). Она описывает такое материнство как «ориентированное на ребенка, эмоционально поглощающее, трудоемкое и финансово затратное явление». Интенсивное материнство появилось одновременно с интернетом и приобрело новый характер – быть матерью всегда и везде. Именно эта идеология заставляет родителей отслеживать продолжительность сна наших малышей через специальное приложение, нажимать кнопку «Купить сейчас», когда видим новейшую книгу по воспитанию, и проводить каждое субботнее утро на футболе, болея за своего ребенка.

Интенсивное материнство распространено повсеместно, и оно проникает в сознание как мам, так и не мам. Когда женщины пытаются противостоять продиктованным сегодняшним обществом нормам, не записывая своих детей на внеклассные занятия или отказываясь следить за ними каждую секунду, окружающие удивляются. «За тем, как вы воспитываете своих детей, следят все, кому не лень, – пишет Эула Бисс. – Как официально, так и не официально. Это делают не только другие матери, но и обычные люди: бегуны, судьи, случайные прохожие, полицейские, да кто угодно».

Элизабет, преподавательница английского языка, живущая в Сиэтле с супругом и двумя детьми, столкнулась с подобным всеобъемлющим контролем, когда на мгновение ослабила родительский «поводок». Она возвращалась из парка с детьми, когда ее пятилетний сын внезапно побежал вперед. Элизабет за долю секунды мысленно все просчитала: «Мы всего в двух кварталах от дома. Он знает, где мы живем. Это не оживленная улица. Он ведет себя спокойно и не балуется». Почти сразу же на обочине остановилась машина. Мужчина высунулся из окна и спросил, все ли в порядке. Элизабет осознает, что ей как маме довольно трудно принимать свои собственные решения касательно воспитания детей, так как она постоянно находится под прицелом сотен тысяч глаз. «В современном обществе принято ко всему проявлять повышенную бдительность», – говорит Элизабет. Возможно, тот водитель оказался просто «добрым самаритянином», обеспокоенным безопасностью маленького ребенка. Как бы то ни было, и его желание вмешаться, и нерешительность Элизабет, позволившей сыну бежать впереди, – все это результат нынешнего «интенсивного материнства». Оно убедило нас в том, что дети должны постоянно находиться под присмотром родителей.

Я рожала детей в 2010-х, и уже тогда в обществе витало множество разных вариаций интенсивного материнства. Существовало вертолетное материнство[10]: всегда следить, всегда быть рядом. Естественное родительство: никогда не класть ребенка на пол, одевать его, спать с ним, кормить грудью до самого детского сада. Также имели место матери-тигрицы. Это явление берет начало от китайско-американских иммигрантов, их принципы воспитания в конечном итоге просочились в культурно доминирующую историю современного материнства. Быть матерью-тигрицей – значит следить за тем, чтобы дети участвовали во всех внеклассных мероприятиях, имеющих значение для академической успеваемости: уроки игры на фортепиано, школа с языковым уклоном, дополнительные занятия. Все это необходимо для того, чтобы поступить в самые престижные колледжи, устроиться на престижную работу, стать умным, богатым и продуктивным членом общества. В последние несколько лет популярность набирает мягкое родительство. Его концепция заключается в том, что родители делают паузу, когда ребенок ведет себя агрессивно, присаживаются рядом и посредством спокойных бесед пытаются выяснить причину такого его поведения. Они делают все возможное, чтобы не дать ребенку понять, что его поступки заставляют родителей лезть на стены. Но все эти методы воспитания так или иначе ориентированы на ребенка, требуют эмоциональных и финансовых затрат, о чем как раз и писала Шэрон Хейс. А где же во всем этом… мама, человек, женщина?

Независимо от выбранного подхода, современным мамам приходится нелегко. Они уходят с головой в материнство и отчаянно держатся на плаву в течение следующих 18 лет или около того: устраивают тематические вечеринки по случаю дней рождения, вдохновившись подборками в Pinterest; записывают детей на занятия скрипкой/баскетболом/испанским; оценивают плюсы и минусы веганской диеты; следят за графиком вакцинаций; выступают в роли семейного программиста, психиатра, медика, турагента, ученого, повара, стилиста, водителя, знатока дикой природы и современного оператора коммутатора («Олли, Грант звонит, чтобы пообщаться по видеосвязи!»). И помимо всех забот эти женщины, скорее всего, входят в те самые 80 % мам, которые также имеют оплачиваемую работу на полный день.

Как человек, осознавший, что материнство – это чудо социальной инженерии, я хотела бы думать, будто легко могу избавиться от вековых стереотипов. Но все же человек я очень впечатлительный и восприимчивый. «Я не читаю книг по воспитанию детей», – с гордостью заявляю я, словно представляюсь каким-то суперизвестным рок-музыкантом или что-то в этом роде. Впрочем, была одна книга, которую мы с Полом прозвали «библией сна» – та самая, с истерзанными страницами, которую я перечитывала между просмотрами телешоу на полную громкость, пытаясь заглушить крики Олли, а затем его сестры Мэй четыре года спустя, во время приучения ко сну. Потом появилась еще одна популярная книга, которую мы купили, когда у Олли были, как тогда казалось, «проблемы с поведением» в его первом детском саду. Затем я купила книгу о привередливости в еде, когда клубника и хлопья были единственным, что мог есть Олли на протяжении двух лет. Так что даже я, Мисс Антиродительский совет, присоединилась к полчищам американских мам-миллениалов, которые тратят миллионы долларов на книги по воспитанию детей и приложения для родителей, которые должны помогать им быть еще лучше.

Только став матерью, я не знала, что существует столько стереотипов о материнстве. Интенсивное материнство проникло в мир родителей настолько глубоко, что я не заметила подвоха. Это было, как говорит Одри Лорд, «неизменная данность в ткани бытия». Дети стали центром моей жизни. Им посвящены наши с мужем выходные. Как правило, в эти дни нас можно встретить на местных игровых площадках, на днях рождения других детей, в жаркие дни в общественных бассейнах или, может быть, в Оклендском зоопарке, если мы раскошелились на билеты. Мы с мужем отказались от ресторанов, потому что наши дети все равно едят только хлеб. Перестали ходить в музеи, так как сложно наслаждаться искусством, когда ты постоянно бегаешь за детьми с криком «Не трогай!», а те норовят облизать картины. Кроме того, я не отношусь к той группе мамочек, которые всячески кичатся тем, что они МАМЫ, и не придерживаюсь какого-то определенного, «правильного» способа воспитания. Умом я понимаю, что ребенок должен влиться в жизнь родителей, а не наоборот. Но так уж вышло.

Я была уверена, что готовить домашнее пюре для детского питания самостоятельно, а не покупать его в супермаркете, было моим желанием. Я с удовольствием смешивала фрукты и овощи, затем разливала готовое пюре по формочкам для льда и убирала в морозилку. Готовя детское питание, я чувствовала себя так, будто консервирую домашнее варенье или вроде того. Мне нравилось делать что-то своими руками! Вот что я реально не любила, так это мыть дурацкий миксер, но даже это не умаляло гордости за саму себя. Мол, смотрите, какая я хорошая мать – кормлю ребенка домашней едой, тщательно слежу за его питанием и здоровьем.

Носить малышей в слинге целыми днями казалось вполне логичным решением – они меньше плакали, а прижимать к груди этих теплых крошек так приятно! Я гордилась тем, что смогла родить без эпидуральной анестезии и других обезболивающих. Еще до того, как дети оказались на моих руках, я буквально жаждала страдать, лишь бы показать себя «хорошей» матерью. Говорят, что это «естественно». Натуральные тканевые подгузники получили широкое распространение в 2000-х годах, к ужасу матерей 1950–1960-х годов, которые радовались изобретению одноразовых подгузников. Знаете, что общего между тканевым пеленанием, постоянным ношением ребенка на руках, родами без лекарств и приготовлением домашнего детского питания? Это максимально трудозатратные способы быть «хорошей» матерью. Знаете, что еще я успеваю сделать, помимо этого? Ничего!

Два основополагающих постулата культурного нарратива материнства заключаются в том, что мать – единственный и основной источник родительской заботы, и только «интенсивное материнство» – правильное материнство. Однако… это не совсем так.

В средневековой Европе матери отнюдь не считались единственным родителем, по природе наделенным способностью воспитывать детей. Отцы и матери делили родительские обязанности поровну, а заботу о детях воспринимали как тяжкое бремя. Родители, которые могли себе это позволить, делегировали заботу о детях няням и кормилицам. Дети считались экономическим активом, и с шести-семи лет их могли подрядить помогать по хозяйству.

В американских колониях, где балом правили пуритане, дети находились под полным контролем обоих родителей (зачатки этой идеи присутствуют в современном интенсивном материнстве). Немногочисленные руководства по воспитанию детей того времени были написаны для отцов или иногда для родителей в целом, а не для матерей. Женщин почитали не за их родительские способности, а за плодовитость. Физический процесс зачатия ребенка и его воспитание были принципиально разными вещами.

Вплоть до промышленной революции работа и дом были единым целым, ответственностью обоих супругов. Когда семьи покинули фермы и перебрались в города, а мужчины отправились работать на фабрики, два мира разделились. Работа по дому стала уделом матерей, особенно в семьях среднего класса, вполне способных жить за счет дохода одного лишь отца. Как сейчас, тот факт, что матери заботятся о детях и доме, относительно выгоден: матери избавлены от конкуренции за рабочие места, а отцы освободились от домашних обязанностей.

По мере увеличения разрыва между работой и домом менялись и доминирующие в культуре представления о детях и матерях. Дети стали восприниматься как драгоценные, невинные существа, нуждающиеся в защите. Забота о них превратилась в «добродетель», «почетный» труд, материнство же по умолчанию было возведено в ранг героических поступков. Ко второй половине XIX века «воспитание детей» стало практически синонимом слова «материнство».

На рубеже XIX и XX веков начали развиваться различные инфраструктуры для детей. Детство стало считаться «особым временем», а это, в свою очередь, привело к созданию детских садов и благоустройству общественных парков. Все эти игровые площадки, спортивные комплексы, катки, песочницы были построены на месте пустырей и переулков, где раньше приходилось играть детям самостоятельно, без присмотра взрослых. К 1960-м годам к игровым площадкам (как и к матерям) увеличились требования. Их начали застраивать конструкциями в виде космических кораблей и животных, чтобы подстегивать развитие детского воображения.

Появление детских площадок также внесло вклад в формирование интенсивного материнства под лозунгом «Играйте с детьми! Это весело!». Лично я не считаю детские площадки веселыми. Иногда там можно встретить подругу-маму, но это, как правило, случается раз в сто лет. И если же звезды сошлись, то вдоволь пообщаться с ней все равно не получится, так как нельзя ослаблять бдительность. Даже с Мэй, у которой пока что не было замечено каких-то особенностей, связанных с нервной системой. Однако как только она подросла и стала более самостоятельной, я на собственном опыте (дважды) убедилась, что, если не следить за ней каждые пару минут, она обязательно куда-то улизнет. Вот поэтому я надеваю на Мэй одежду с неоновыми вставками.

Я кажусь чрезмерно контролирующей мамой? Поверьте, я не всегда была такой. Олли было два, когда детская площадка превратилась для меня в настоящее минное поле. Приходилось быть максимально внимательной, чтобы вовремя напомнить Олли о том, как правильно взаимодействовать с другими детьми. Я видела, как родители смотрели на меня с видом вроде: «Боже, успокойся, с ним все в порядке». Но они не знали, что случится, если я ослаблю бдительность хоть на мгновение, отвлекусь на кофе и заговорюсь с кем-то из приятельниц. В этот самый момент Олли заезжал локтем в лицо какого-нибудь ребенка и валил его на землю. Далее следовали плач, извинения, эмоциональный срыв, побег с детской площадки, полное изнеможение, разочарование, подавленность, а иногда и ярость.

Родители, бросавшие на меня косые взгляды, не знали, что произойдет, если я стану одной из французских мамочек, о которых пишет Памела Дукерман в своей книге «Воспитание ребенка». О тех, которые не «перебарщивают» с воспитанием, в отличие от американских матерей. В моей голове столько осуждающих голосов! Французская мамочка говорит: «Расслабься. Позалипай в телефоне, поговори с подругой, выпей кофе, передохни. Ты не должна следить за ним каждую минуту. Детская площадка на то и нужна!» Хотелось бы мне отдать своего ребенка этим крутым французским мамочкам и посмотреть, как они запоют через час.

Только сейчас, когда Олли уже девять лет, а Мэй исполнилось пять, я позволяю себе немного больше свободы. Могу выпить кофе, сидя на скамейке с подругой, если повезет, и никто из ее детей в очередной раз не заболел конъюнктивитом. Но, как правило, беззаботный «французский» настрой не длится долго, потому что кто-то из моих детей обязательно попросит поиграть с ними. И вот я уже спешу забраться на вершину веревочной крепости, изображая пирата. Так что, увы, никогда не быть мне расслабленной французской мамочкой.

Для меня, как для американки, такой «французский» стиль воспитания кажется неестественным, но если мы обратимся к американским нормам воспитания столетней давности, удивимся еще больше. В одном из разделов брошюры правительства США под названием «Уход за младенцами», изданной в 1917 году, написано следующее: «Правило, согласно которому родители не должны играть с ребенком, может показаться суровым, но оно, без сомнения, призвано обезопасить ваших детей».

По мере того как трансформируются культурные нормы, меняются и ожидания в отношении родителей. Сегодня «интенсивное материнство» побуждает нас лепить из наших малышей высоконравственных, умных и правильных детей, как в девятнадцатом веке, и таких же творческих, дружелюбных и талантливых, как дети двадцатого. Не говоря уже о том, что в наше время ко всем этим чертам характера добавляются эмоциональный интеллект, открытость и доброта.

Родители не играют со своими детьми – это не просто какая-то давно забытая легенда, это то, что я помню из своего собственного детства. Конечно, родители могли сыграть со мной в карты, но они никогда не вырезали мне бутерброды в виде сердечек, не строили крепости и не развлекали меня часами всякой ерундой. В своем эссе «Новый кризис среднего возраста» (The New Midlife Crisis) Эйда Кэлхун напоминает, что родители многих современных матерей и отцов, родившихся в 1965–1980 годах, не считали важным целенаправленно участвовать в повседневной жизни своих детей. Кэлхун пишет: «Одна представительница поколения X поделилась со мной, что ее мама-бумер[11], приехав к ней в гости, была по-настоящему озадачена. “Почему ты играешь с детьми? – спросила она. – Мы с отцом никогда с вами не играли”».

Автор, ученый и основатель Demeter Press, первого издания, посвященного материнству, репродукции, половой жизни и семье, Андреа О’Рейли называет такой тип родительства поколения бумеров 1980-х годов «родитель-опекун». Автор и профессор Татьяна Таксева описывает подобный принцип воспитания детей как «по большей части свободное родительство, при котором матери и отцы отправляли своих детей играть на улицу, практически не неся никакой ответственности за их развлечение».

Я родилась в 1981 году у родителей-бумеров и принадлежу к так называемому пограничному поколению (речь идет о микропоколении, родившемся с 1979 по 1983 год, между поколением X и миллениалами). Когда мои родители прилетают из Филадельфии в область залива Сан-Франциско, чтобы навестить меня и мою семью, я всегда им рада. Мы крепко обнимаемся, стоя в аэропорту, и я думаю, что хотела бы переехать к ним поближе. К третьему дню разница между нашими подходами к воспитанию становится очевидной. Я сижу на полу в гостиной, играю с Мэй, болтаю с ней, хвалю и целую. Олли в своей комнате играет в лего. Мои родители наблюдают за тем, как я развлекаю Мэй, сидя на диване. Они совершенно счастливы лишь изредка общаться со своими детьми, не погружаясь в их жизнь с головой.

«Поиграйте с ними, – мысленно умоляю я. – Побудьте “веселой бабушкой” и “веселым дедушкой”». Но они этого не делают, хотя часто присылают внукам подарки и всем сердцем их любят. Не знаю, почему жду большего, ведь мои мама и папа никогда не были «веселыми родителями». И это меня не беспокоило. Я всегда чувствовала себя любимой, защищенной, важной и обожаемой. Мы с родителями развлекались так, как нравилось им самим: с мамой собирали пазлы и играли в классики, с папой гоняли мяч и играли в карты. Большую часть времени я была предоставлена самой себе: я могла часами бродить по окраинам Западной Филадельфии, играя в детектива и собирая «улики» – осколки от стеклянных бутылок из-под пива.

Спустя десятилетия, проанализировав все то, чего нам не хватало в детстве, мы выросли и стали поколением интенсивных матерей, которые знают все плюсы и минусы шести брендов автокресел. Для того чтобы справляться с колоссальными требованиями к современным матерям, требуются знания едва ли не университетского уровня, за которые еще и приходится платить. Матери должны быть готовы вникнуть в этот трудоемкий и дорогостоящий процесс.

Сегодня по телевизору не раз за день вы можете увидеть рекламные ролики, в которых создается радужный образ того, как должно выглядеть материнство. Однако это выглядит нереалистично. Представьте себе рекламу стирального порошка: мать стирает одежду своих детей – футбольную форму, перепачканную в траве, и платье, грязное после игр на заднем дворе. Согласно этой рекламе, «хорошая» мать обязательно должна записывать своих детей в спортивные секции и позволять им кататься в грязи, несмотря на то, сколько времени и сил ей придется потратить на стирку. Предполагается, что именно мать занимается стиркой. В их частном доме также есть все признаки финансового успеха среднего класса: стиральная машина, сушилка и задний двор. На самом же деле, когда мамы, придя после работы или переделав кучу дел по дому, увидят эти перепачканные вещи, они будут возмущены. Неважно, демонстрируют ли они свой гнев или нет, ведь: «Как же так?! Я же только постирала их!» или «Мне нужно приготовить ужин, погладить костюм мужу, а теперь еще и стиркой надо заниматься?!».

В своем эссе под названием «Как современное потребительство формирует интенсивное материнство» (How Contemporary Consumerism Shapes Intensive Mothering) Татьяна Таксева называет интенсивное материнство «привилегированной идеологией», которая предполагает, что у большинства мам есть лишние деньги и они могут потратить их на своих детей. По ее мнению, матери из рабочего класса и малоимущие могут не иметь финансового потенциала предоставить своим детям те же возможности, что обеспеченные матери. Однако реклама внушает им такие же постулаты, что и остальным женщинам вне зависимости от дохода. Нереалистические картинки заставляют матерей всех социально-экономических слоев бороться с чувством неполноценности, вины и, возможно, гнева, ведь они бы хотели дать все эти блага своим любимым детям, но у них не всегда на это есть ресурсы.

В одном из интервью мама по имени Зара рассказала, что постоянные требования к матерям не сразу привели ее к эмоциональному истощению и приступам гнева. Заре исполнилось 30 лет, когда они с мужем взяли на патронатное воспитание[12] двух девочек 8 и 4 лет. Еще будучи студенткой колледжа, Зара с супругом решили, что, поженившись, обязательно будут помогать детям, нуждающимся в опеке. «В то время мы были идеалистами», – смеется Зара. Будучи учителем, ей хотелось взять под свое крыло каждого ученика, который находился у патронатных родителей. Поэтому, создав семью, они с мужем решили таким образом помогать детям.

Зара является представительницей Южной Азии, а ее муж – турок. Они принадлежат к среднему классу, исповедуют ислам и проживают в Миннеаполисе, штат Миннесота. Вначале муж Зары работал на полную ставку менеджером проектов в сфере технологий, а она корпела над докторской диссертацией по разработке учебных программ.

Зара рассказывает, как они делили заботу о детях и домашние обязанности в начале своего родительского пути: «Разделение труда в нашей семье происходило равномерно, так как мы оба на тот момент были заняты полный рабочий день». Зара и ее супруг составляли расписание, согласно которому определяли, кто будет готовить еду, отвозить и забирать детей из школы. Зара рассказывает: «Поскольку я на тот момент училась в аспирантуре, мой график был более гибким, поэтому в распоряжении было больше времени на детей в течение недели». Если, например, в течение дня Зара занималась делами дочек, то ее муж посвящал им вечер, тем самым позволяя жене заняться работой.

Но затем девочки стали оставаться на внеклассных занятиях до шести часов, и супруги поняли, что начали проводить с ними гораздо меньше времени. Им пришлось что-то менять в своей жизни. «Поскольку я зарабатывала меньше, чем мой муж, да и не так горела делом, то решила взять академический отпуск».

Зара была образованной женщиной, стремящейся построить хорошую карьеру. Она никогда не хотела быть матерью-домохозяйкой, но, несмотря на это, сделала «выбор», оставив работу, чтобы больше времени отдавать материнству, то есть «быть хорошей матерью». Решение Зары в какой-то степени можно назвать «логичным», так как она не была основным кормильцем в семье. Но если посмотреть на все семьи, которые делают подобный «выбор», становится ясно, что это не просто «личное решение», а устоявшаяся в обществе модель семьи, согласно которой есть один работающий родитель (почти всегда отец) и родитель (почти всегда мать), сидящий дома, занимающийся воспитанием и домашними обязанностями. Это уже исторический факт. Это не ставится в вину отцам. Но это повод нам задуматься над разделением родительских обязанностей и попробовать изменить сложившийся порядок, попросив наших партнеров о помощи.

В половине американских семей опорой и добытчиком является именно отец. Но в эту статистику также входят матери-одиночки. А если их исключить и рассматривать женщин, состоящих в браке, то лишь 20–30 % являются источниками основного семейного дохода. Понимая, что это может отразиться на их карьерном росте и развитии, матери зачастую добровольно, а кто-то вынужденно, находятся подле детей сутки напролет. Немаловажной причиной также является разрыв в оплате труда, который существует во многих странах мира. В США женщины в среднем зарабатывают 82 цента на каждый доллар, заработанный мужчинами. Мигрантам платят и того меньше.

Материнство еще больше снижает желание женщин зарабатывать. В дополнение к 18-процентному «штрафу» за то, что вы женщина, вы получаете еще 13-процентный «штраф» за материнство. В США матери в среднем зарабатывают всего 69 центов на каждый доллар, заработанный отцами. И если у матерей зарплата уменьшается с каждым новым ребенком, то папы получают «бонус отцовства» – их зарплата растет с появлением детей. Согласно одному британскому исследованию, рост зарплаты отцов составляет 21 %.

Женщине даже не обязательно быть матерью, чтобы страдать от «штрафа» за материнство. В 2019 году немецкий исследовательский институт провел исследование на тему гендерной дискриминации среди соискателей. Согласно полученным данным, бездетные замужние женщины получали меньше всего обратных звонков от потенциальных работодателей. Это доказывает, что потенциальная беременность и последующее рождение ребенка рассматривается как ограничение продуктивности женщин и приводит к «существенной дискриминации при приеме на работу». Один факт того, что женщина потенциально станет матерью, может стоить ей рабочего места.

В зависимости от различных факторов, включая расу, социальный класс, географическое положение, сочетание гендерного разрыва в оплате труда и «штрафа» за материнство приводит к тому, что мамы теряют от 10 500 до 98 000 долларов в год. Женщина не чувствует удовлетворения от работы, так как ее труд не оплачивается по достоинству. Это все сваливается в пыльный «подвал» материнского гнева, когда супруги решают, что маме «имеет смысл» пожертвовать своей карьерой (всего на год… или два… или навсегда), чтобы быть дома с детьми.

«Обстоятельства на всех уровнях заставляют матерей постепенно возвращаться к их традиционной гендерной роли», – сказала Роберт-Джей Грин, профессор Калифорнийской школы профессиональной психологии в Сан-Франциско, в интервью газете The New York Times. «Как только у пары появляются дети, общество начинает давить, заставляя делить труд». Проблема в том, что изначально в семье не обговаривают свои индивидуальные предпочтения относительно того, кто какую работу хочет делать, в том числе и по дому.

Для многих матерей, состоящих в браке, проще сидеть дома с детьми, чем попытаться сохранить оплачиваемую работу и справедливо разделить домашние обязанности с супругом. Так или иначе, работа основного родителя, которым чаще всего является мама, – ежедневный и невидимый для многих труд.

Например, были ли расписания, составленные Зарой и ее мужем, чтобы грамотно разделить домашние обязанности, сбалансированными? Этим занималась Зара. «В противном случае моему мужу и в голову не пришло бы уделить время домашним обязанностям, – призналась она. – Я заношу определенные дела, связанные с детьми, в наш общий гугл-календарь и отмечаю, кто и за что отвечает». Для более загруженных недель Зара создает гугл-док, которым делится с мужем. В нем она указывает встречи, тренировки, их рабочий график, планы по питанию и другие обязанности, связанные с уходом за детьми.

Неудивительно, что когда Зара взяла академический отпуск, разделение домашних обязанностей в ее семье стало еще более несбалансированным. «Вся работа легла в основном на мои плечи, но… он все-таки помогал». По расписанию муж Зары готовил еду три-четыре раза в неделю и убирал со стола после ужина. Супруг приложил максимум усилий, чтобы внести свой вклад, но рельсы, по которым несется локомотив под названием «основной родитель», уже были проложены. Многие из нас не понимают принципов грамотного разделения труда, а когда осознают, становится слишком поздно. Зара рассказала про перекос, произошедший у нее и мужа.

• Детям было комфортнее со мной, нежели с отцом. Именно я общалась с социальными работниками, психиатрами и врачами.

• Люди писали на электронную почту мне, а не их отцу.

• Когда речь заходила о детях, никто из специалистов не упоминал отца, и я даже не замечала этого.

• После того как я взяла академический отпуск, у меня появилось больше времени на детей и мой муж уже не был так сильно вовлечен в их жизнь.

• Если в школе что-то шло не так, учителя звонили мне. Если социальному работнику требовались какие-то документы, они звонили и писали мне, потому что предполагали, что у папы не будет на руках подобной информации.

• Со временем мой муж потерял желание выполнять родительские обязанности.

• Я посещала родительские собрания, общалась с учителями, ходила с детьми по врачам. Впоследствии всей этой информации появилось так много, что посвящать в нее мужа стало сложнее, чем позаботиться обо всем самой.

Помимо «обычной» работы, которая ложится на плечи каждого «основного родителя», на Зару свалилась дополнительная нагрузка: необходимость знакомиться со своими приемными дочерьми и их потребностями, обустраивать девочек в новом доме. В прошлом обе имели травмирующий опыт, прежде чем оказались в патронатной семье. В конечном итоге Зара и ее муж удочерили их окончательно. У девочек имеется ряд проблем: СДВГ, дислексия[13], селф-харм (самоповреждение) и ПТСР[14]. Как правило, в первые несколько месяцев пребывания детей в патронатной семье различные специалисты навещают их в новом доме, чтобы убедиться, что те хорошо адаптируются и им предоставлены все подходящие условия для жизни. Из-за травм, полученных девочками в прошлом, каждый раз, когда в дом приходили взрослые – социальные работники или друзья семьи, – у них случались нервные срывы. Девочки забивались в угол и плакали или буквально прилипали к родителям, а могли нападать или оскорблять других. Проверяющий мог зайти на 30 минут, чтобы убедиться, что пожарная сигнализация работает исправно, а потом матери и отцу приходилось тратить по четыре часа, чтобы успокоить детей.

Вдобавок к посещению специалистов, занятиям с психотерапевтом и куче мероприятий, на которые нужно было отвезти девочек, чтобы устроить их в новую школу, всегда появлялось что-то, что отнимало у Зары массу времени и энергии. Из-за неизвестной ранее аллергии на орехи одна из девочек попала в больницу. У другой случился приступ астмы. «По меньшей мере два-три раза в неделю нам приходилось бегать по врачам и психиатрам». Все это добавлялось к обычным родительским обязанностям вроде посещений школьных рождественских концертов и собраний. «На меня свалилось слишком много», – качала головой Зара. О нянях не могло быть и речи, так как даже спустя четыре года у младшей дочери все еще были проблемы с восприятием незнакомых людей.

У девочек наблюдались трудности со сном, а это, как известно всем мамам, означает, что у самой Зары появились те же проблемы. Из-за недостатка сна, непрерывной череды чрезвычайных ситуаций и стресса, связанного с необходимостью держать все под контролем, Зара начала испытывать приступы ярости. «Тогда я не осознавала, что это именно ярость. По мере того как я привыкала к мысли, что у меня есть дети, я начинала злиться на них, так как они сводили меня с ума». Зара непрестанно смотрела на часы, ожидая возвращения мужа с работы, чтобы наконец-то отдохнуть. Порой, когда тот опаздывал на лишние полчаса из-за пробок или снегопада, Зара срывалась на него.

В итоге гнев Зары достиг такого уровня, что в течение пяти или шести месяцев она без остановки кричала на дочерей, а потом, эмоционально истощенная, засыпала. У нее начались хронические боли в спине и рвотный рефлекс из-за стресса. «Я едва могла почистить зубы, потому что меня тошнило. Я постоянно ела нездоровую пищу, хотя и не получала от нее удовольствия».

Зара не понимала, что ее гнев связан с тревогой, пока не заполнила в больнице чек-лист по генерализованному тревожному расстройству[15] для своей дочери. «Я ответила “да” на все вопросы. Мне просто не приходило в голову, что не спать по ночам, беспокоясь о чем-то, – это ненормально. Моя мама была абсолютно такой же. А что на счет приступов ярости, после которых Зара засыпала? Психотерапевт сказал ей, что это, вероятнее всего, панические атаки.

Хотя гнев может рассматриваться как отдельный эмоциональный опыт, все же он зачастую неразрывно связан с тревогой. Согласно исследованиям от 2021 года, люди, испытывающие гнев, который в представленных данных определяется как «нетипичные внезапные приступы, несоразмерные с ситуацией», чаще страдают от повышенного уровня тревожности и раздражительности. Женщины в два раза чаще испытывают сильный стресс и тревогу, нежели мужчины. Мне кажется, что это неизбежно. Только посмотрите, как много обязанностей разом легло на плечи Зары. Обстоятельства сложились так, что она сразу же стала «основным родителем».

Женщин учат обращать внимание на детали, заниматься тайм-менеджментом, координировать свои действия и общаться. Простыми словами, заниматься всем, чем только можно. Это не та работа, которая приносит славу, но та, которая позволяет миру вращаться. То же происходит в плане материнства. Однако после родов матери не могут сразу же взять все родительские обязанности под контроль. Они впервые оказываются в ситуации, когда от них зависят жизнь и здоровье другого маленького человека. Как бы они ни готовились к материнству, они не могут знать, что и сколько ест ребенок, как правильно собирать малыша в детский садик, как наладить режим сна. Они не могут сразу заучить номера телефонов нянь и т. д. Собственные потребности матерей отходят на второй план, поскольку они полностью погружаются в жизнь своих семей. Доказано, что эта дополнительная нагрузка, связанная с контролем всех домашних обязанностей и необходимостью быть экспертом по всем вопросам для своих детей, напрямую снижает уровень благосостояния матерей.

Мы мало публично говорим об этой стороне материнства. Мы редко упоминаем о том, что наше психологическое здоровье значительно ухудшается и может быть таким на протяжении нескольких лет. Или о том, что отказаться от роли «основного родителя» практически невозможно, не чувствуя при этом вину (хотя для отцов нормально ставить работу превыше семьи, так как это достойное оправдание). Или что непрекращающаяся нагрузка истощает и приводит к приступам ярости. Или что гнев – естественная реакция на отсутствие власти над собственной жизнью. Казалось бы, матери не должны жаловаться, ведь они «сами сделали выбор». А кого еще винить, кроме нас самих?

Матери вынуждены разбираться со всеми проблемами самостоятельно. Со временем выясняется, что материнство не так уж и радужно, как нам представлялось. Но нам лучше держать гнев при себе, потому что материнство – лучшая работа, которая может быть у женщины. С этой работы нельзя уйти пораньше, здесь нельзя взять отгул. Мать не может, как отец, прийти домой и расслабиться после работы, потому что дом и есть ее работа. Так что именно сегодня матери должны гордо и смело заявить, что они чувствуют и чего они хотят на самом деле.

3

А кто позаботится о маме?

Ярость – своего рода отрицание. Отрицание того, что тебя выставляли на посмешище, заставляли молчать, стыдили и внушали всякую чушь.

Бритни Купер.

«Красноречивая ярость: Темнокожая феминистка ищет свою суперсилу»

(Eloquent Rage: A Black Feminist Discovers Her Superpower)

Прежде чем я покинула роддом с Олли на руках, который на тот момент был размером с халу[16], никто из персонала не сказал мне, что у меня могут начаться проблемы с желудочно-кишечным трактом: в моей прямой кишке образовалась рана, которая никак не заживала. Она постоянно раздражалась и приносила ужасную боль. Каждый день я, садясь на унитаз, стискивала зубы и плакала. В течение шести месяцев я пыталась разобраться с этой проблемой. Не хочу описывать все в слишком уж ярких красках, но материнство – это также и полный боли опыт. Когда спустя шесть недель после родов я пришла на прием, мне было по-прежнему плохо. Тогда мой врач с радостью объявил, что наконец-то я могу возобновить интимные отношения с мужем. До сих пор не понимаю, почему он заострил внимание именно на нашей половой жизни, а не на моих болезненных ощущениях?

Фокус современной системы здравоохранения направлен в первую очередь на ребенка. Это прекрасно, но хотелось бы, чтобы матерям также уделяли больше внимания. В роддомах вас учат пеленать ребенка, но не рассказывают о том, как должно выглядеть заживающее влагалище. Показывают, как правильно кормить ребенка грудью, а не говорят, что делать, если болят соски. Врачи убеждаются, что родители в состоянии уследить за тем, с какой частотой их ребенок ходит в туалет, но никто не знает, как часто плачет мама. Если малыш полностью здоров, американские матери выписываются из больницы через пару дней после родов, прихватив с собой несколько больших прокладок и пообещав оплатить счета за больничные расходы. Но ведь здоровье ребенка и здоровье матери одинаково важны.

К моменту рождения Мэй я научилась заботиться о себе сама. Начиная с первого дня жизни моей дочери я ежедневно принимала средства для смягчения стула и не прекращала делать это до тех пор, пока ей не исполнилось полтора года. Это помогло избежать проблем с ЖКТ. Когда я прихожу на детские праздники, то дарю матерям новорожденных бутылочку средства для улучшения работы ЖКТ. Кто-то может подумать, что поступать так не слишком этично, но я хочу показать, что действительно забочусь о новоиспеченной маме и знаю ее проблемы. Ведь я такая же, как и она!

Матери нуждаются в большей поддержке со стороны государственных структур в выполнении «самой важной работы в мире». Благополучие матерей должно находиться вверху списка приоритетов современного общества. Я говорю о предрассудках, некачественном до- и послеродовом уходе за матерями, отсутствии оплачиваемого отпуска по уходу за членами семьи[17], недоступности психиатрической помощи, нехватки учреждений раннего детского образования и государственных школ (особенно для детей из маргинальных семей). А также «черной дыре» в системе по заботе о детях с 3 до 6 часов дня, а затем и все лето, когда те свободны от школы. В США инфраструктура по заботе о детях строится по принципу «деньги или мама»: если у семьи нет финансовых средств, чтобы оплачивать все от медицинских услуг до ухода за ребенком, то ответственность за это ложится на маму. Мы злимся, потому что хотим, чтобы, пока мы заботимся о малыше, кто-то позаботился о нас!

Вырастить ребенка требует значительных финансовых трат, учитывая, что иногда родители вынуждены вкладываться еще до беременности и рождения. 20 % детородного населения США нуждаются в помощи мировой индустрии репродукции, которая в 2020 году оценивалась в 26 млрд долларов. Однако страховое покрытие экстракорпорального оплодотворения (ЭКО) и других сопутствующих процедур значительно ограничено. Услуги по поддержке фертильности[18] являются непомерно дорогими, а страховка в нашей стране (в США) их не покрывает[19]. Бесплодие стало вопросом репродуктивной справедливости. Если женщины хотят самореализоваться, родив ребенка, государство должно поддержать их в этом, обеспечив благоприятные условия для ребенка и матери.

Исследования показывают, что люди, которые не могут зачать ребенка, часто сталкиваются с депрессией, тревогой и стрессом. Медицинское издание Journal of Psychosomatic Obstetrics & Gynecology провело занимательное исследование, согласно которому бесплодные женщины испытывают такой стресс, который сопоставим с уровнем стресса женщин, страдающих от рака. Помимо множества других проблем со здоровьем, развитию которых способствует стресс, он также является источником гнева.

Джоэль, британская художница-педагог, мечтала стать матерью в течение двадцати лет. В 43 года, после десяти лет попыток, она и ее партнер начали свой восьмилетний путь с ЭКО. Стоимость за эту процедуру варьируется в зависимости от страны, поэтому Джоэль отправилась из Великобритании в Грецию для первой в своей жизни процедуры. Затем повторила попытку на Кипре. И наконец, сделала три попытки в Испании. Испания – одна из немногих европейских стран, где женщинам старше 50 лет разрешено делать ЭКО с использованием донорских яйцеклеток. Джоэль исполнился 51 год, когда она родила дочь, которой сейчас четыре года.

Несмотря на то что стать матерью долгожданной девочки у Джоэль получилось после стольких лет и стоило это ей немалых финансовых затрат и душевных сил, она оказалась в том же положении, что и любая другая мама, – одинокая, подавленная и злая. «Я не могу поверить, что злюсь на столь желанного ребенка!»

Мамы, которым трудно зачать ребенка, или мамы, чьи дети длительное время провели в отделении реанимации и интенсивной терапии новорожденных, а также мамы больных детей, детей-инвалидов или детей с нейродивергенцией[20] – у них всех чаще, чем у других, отмечают повышенный уровень стресса, а это, в свою очередь, провоцирует приступы гнева. Кроме того, они зачастую испытывают стыд и вину за свои срывы, потому что их малыши так беззащитны и уязвимы или потому что они так долго мечтали и так много работали, чтобы иметь хотя бы возможность завести ребенка.

Независимо от того, как забеременела жительница США, она сталкивается с реальностью: уровень материнской смертности в Соединенных Штатах составляет 23,8 на каждые 100 000 женщин, которые благополучно пережили роды[21]. К сожалению, на протяжении последних 25 лет уровень смертности неуклонно растет и является самым большим среди промышленно развитых стран. Например, в Норвегии в 2019 году уровень материнской смертности был равен нулю.

Таня из Нью-Джерси была на волосок от смерти, когда рожала второго ребенка. За несколько дней до родов она и ее муж собирались покинуть больницу после планового приема, когда врач понял, что забыл измерить ей давление. На протяжении всей беременности давление Тани было в пределах нормы, но в тот день оно резко подскочило. Ей сразу же сделали экстренное кесарево сечение. Высокое давление оказалось признаком преэклампсии[22].

Тане повезло, что врач вовремя исправил свою ошибку, поэтому она и малыш выжили. При надлежащем до- и послеродовом уходе смерть от преэклампсии в большинстве случаев можно предотвратить, однако ежегодно от нее умирают около 76 000 рожениц и 500 000 младенцев. В США от преэклампсии роженицы умирают в 3–4 раза чаще, чем в других странах. Особенно уязвимы роженицы из сельской местности и малообеспеченных семей, а также инвалиды. Смертность среди последних во время беременности и родов в 11 раз выше, чем у тех, кто не имеет ограничений по здоровью. У темнокожих и коренных американок риск погибнуть во время родов примерно в три раза выше, чем у белых матерей. И это – безжалостная статистика.

Высокий уровень материнской смертности в Америке – симптом бесчеловечной, капиталистической системы здравоохранения. Однако риск навредить роженицам не заканчивается с рождением ребенка. Матери все еще крайне уязвимы на этапах раннего материнства, так как у них нет надлежащей социальной поддержки.

Задолго до того, как у меня появились дети, я была убеждена в том, что младенцев обязательно кормить грудью. Во время обеих беременностей я массировала свои соски в душе до тех пор, пока из них не начинала выделяться мутная жидкость. «У меня есть молоко!» – кричала я Полу. После того как Олли появился на свет, персонал больницы решил, что я буду кормить грудью. Медсестры перечислили все преимущества, но не рассказали о том, как грамотно и правильно это делать.

Новорожденный Олли все время находился на грудном вскармливании. У меня ужасно болели соски, но я не хотела отказывать ребенку в том, что важно для его здоровья, поэтому все равно продолжала. После кормления он мог успокоиться минут на двадцать, прежде чем снова начинал плакать.

– Думаю, он хочет есть, – сказал Пол.

– Он не может быть голодным. Я только что его кормила.

– Давай я все-таки лучше сделаю ему бутылочку смеси.

– Нет! Не надо, – говорила я, останавливая мужа. Я ведь сама могу позаботиться о своем ребенке. Это должна быть я.

– Я просто сделаю ему бутылочку, и если он не голоден, то не станет есть, – отвечал всегда благоразумный Пол, в то время как я сходила с ума от стыда за то, что не могу дать своему сыну то, что ему необходимо.

Без надлежащей поддержки «лучшая работа, которая может быть у женщины», становится испытанием, как это было со мной. Просто смирись и терпи.

– Хорошо, – согласилась я, хотя слезы текли по моему лицу. Тогда я не понимала, почему хочу, чтобы все питательные вещества Олли получал именно из моего молока, даже если это причиняет мне боль. – Но кормить его буду я.

Надо отдать должное Полу, он даже не думал стыдить или отказывать мне. Вместо этого муж положил сына на мои колени и без слов протянул бутылочку. Наш мальчик заполнил тишину своим причмокиванием, пока не выпил все до последней капли.

Боль, которую я испытывала при кормлении, стала настолько сильной, что спустя четыре недели мне пришлось выложить пару сотен долларов консультанту по лактации, который приехал к нам домой. Она объяснила, что Олли неправильно прикладывается к груди, поэтому кормление причиняет такую боль, и он не получает достаточно молока. Мой малыш действительно не наедался.

Иногда из-за таких оплошностей младенцы попадают в больницу и умирают. Если бы я получила надлежащий послеродовой уход и мне бы все объяснили в роддоме, то мой ребенок был бы сыт, а я не терпела боль так долго. И конечно же, я не потратила бы свои собственные деньги на консультацию. А это роскошь, которая доступна немногим родителям. Группы поддержки мам, консультанты по лактации, акушерки, доулы, специалисты по психическому здоровью, терапевты тазового дна – консультации подобных специалистов не предоставляются американским матерям в качестве до- и послеродового ухода. Система здравоохранения не видит в этом необходимости.

Замученные, травмированные, эмоционально нестабильные и все еще не способные нормально ходить американские мамы должны отправиться на финальный осмотр к врачу спустя шесть недель после родов. Столько же длятся программы Medicaid и CHIP[23], которые наполовину покрывают расходы почти всех родов в стране. Спустя шесть недель мать больше не получает поддержки от системы здравоохранения. И это учитывая то, что 12 % всех смертей происходит после шести недель.

В больнице никто не рассказал, не предупредил, даже вскользь не упомянул, что делать, если грудное вскармливание прекратить. После восьми месяцев, в течение которых я чувствовала себя богиней с рогом изобилия в руках, мои запасы стали постепенно иссякать. Мои разочарование, вина, гнев и количество молока были обратно пропорциональны друг другу. По мере того как первого становилось больше, второе уменьшалось. К тому моменту как Олли исполнился год, у меня полностью исчезло грудное молоко, а после возобновился менструальный цикл, ставший в разы интенсивнее и болезненнее. Мой организм столкнулся с серьезным гормональным сбоем: я чувствовала себя разбитой и крайне раздраженной по несколько недель кряду.

Пол прямо сказал, что мне пора обратиться за помощью. Лечащий врач поставил мне диагноз ПМДР[24] – одна из тех «женских проблем», которые, похоже, никто толком не понимает и грамотно лечить не умеет. Врач назначил мне «Прозак»[25]. В течение нескольких следующих лет я принимала небольшими дозами различные антидепрессанты и противотревожные препараты. Я пробовала принимать их в течение десяти дней перед месячными, но мой менструальный цикл всегда был нерегулярным и уследить за ним казалось невозможным. Поэтому я начала пить таблетки каждый день. Не знаю, помогли ли они. Но у меня все еще случались приступы гнева, а ситуация в доме к лучшему так и не изменилась, как и не наблюдалось никаких подвижек в общественном сознании в отношении матерей.

Недостаток заботы о матерях не ограничивается некачественными медицинскими услугами, отсутствием грамотного просвещения в плане ухода за роженицами и общением с врачами и другими экспертами. Америка также не может гарантировать молодым родителям такой ценный ресурс, как время. А ведь оно необходимо семье, чтобы привыкнуть жить по-новому и, конечно, для того, чтобы организм мамы восстановился.

В 2019 году ЮНИСЕФ изучил 41 страну со средним и высоким уровнем дохода, разместив их в рейтинге согласно четырем факторам. Два из которых – наличие оплачиваемого отпуска по беременности и родам и оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком. США заняли последнее место по обоим показателям.

Без оплачиваемого отпуска для обоих родителей матерям и роженицам практически невозможно получить дополнительную помощь по уходу за ребенком и по дому в целом. Сеси, американка мексиканского происхождения, работает помощником юриста. Она рассказала, что на собственном опыте испытала, насколько это сложно. Они с мужем временно переехали из Южной Калифорнии в район залива Сан-Франциско, где она родила сына. На одном из приемов у педиатра Сеси дали чек-лист под названием «Как вы себя чувствуете», который должен выявить наличие послеродовых расстройств настроения и тревожности: послеродовая депрессия (ПРД), послеродовая тревога (ПРТ) и послеродовой психоз. По итогу опроса Сеси направили к психотерапевту. Однако она посетила лишь одну консультацию.

Нежелание ходить на терапию Сеси оправдывала своей прагматичностью. «Вы же знаете, как там все устроено. Найти парковочное место невозможно. Носить ребенка в автокресле тяжело. Ужас». Если бы кто-то мог присмотреть за малышом, пока Сеси будет у психотерапевта, все складывалось бы гораздо лучше. Но помочь ей оказалось некому. Неделя, на которую пришлись роды Сеси, была семидневным отпуском ее мужа. Она не знала, разрешат ли ему на работе взять отпуск по уходу за ребенком или нет. «Он работал в юридической фирме, которая принадлежала трем мужчинам-бумерам, чьи жены сидели дома. В их представлении отец просто не мог взять отпуск по уходу за новорожденным. Вот еще один пример того, как мать становится основным родителем. Отсутствие отпуска для отцов лишает матерей послеродовой помощи их партнеров.

В Америке менее 5 % отцов берут хотя бы двухнедельный отпуск по уходу за ребенком. Это вполне объяснимо, поскольку корпоративная культура труда заставляет мужчин опасаться, что если они возьмут отпуск по уходу за ребенком, то это навредит их карьере. В силу устоявшегося стереотипа, согласно которому мужчины должны приносить в дом деньги, и системного неравенства (гендерный разрыв в оплате труда, «бонус» за отцовство), на отцов часто ложится обязательство полностью обеспечивать семью. И если на работе у них все же есть возможность взять отпуск по уходу за ребенком, то он или не оплачивается, или покрывается лишь небольшим процентом от зарплаты. Соответственно, этот факт значительно снижает желание мужчин брать отпуск по уходу за ребенком, так как он заметно пошатнет финансовую стабильность семьи.

В первые две недели после родов Сеси помогали муж, мама и свекровь. На третьей неделе, когда Сеси, ослабшая из-за проблем с ЖКТ и болезненного кормления, еще не оправилась от незапланированного кесарева сечения, она осталась с ребенком совершенно одна.

«В мексиканской культуре принято в течение сорока дней после родов заботиться о новоиспеченной матери». Сеси рассказала мне о la cuarentena[26], традиции бытующей во многих латиноамериканских странах, от Гватемалы до Мексики и Доминиканской Республики. Согласно этой традиции, мама остается дома в течение сорока дней, чтобы полноценно отдохнуть. Ключевая идея la cuarentena заключается в том, что женщина должна «закрыть» свое тело, которое было «открыто» после рождения ребенка. По традиции, новоиспеченная мать покрывает голову, а живот плотно обматывает тканью. Она должна соблюдать определенную диету (чаще всего питаться куриным супом) и избегать употребления острой пищи.

Подобно мексиканской la cuarentena, в Китае существует тридцатидневная традиция под названием zuoyuezi. В английском языке ее принято называть «отдыхом длиною в месяц». Согласно этой традиции, мать в течение тридцати дней восстанавливает свое здоровье и уравновешивает энергию после кровопотери, которая случается во время родов. По мнению китайцев, если не следовать этой традиции, мать может впасть в несбалансированное состояние инь (холод). Во время zuoyuezi мамам следует избегать холода, например ледяной воды и кондиционеров. Им рекомендуется принимать в пищу продукты, способствующие улучшению здоровья. Например, теплый суп из свиных костей, который содержит необходимые питательные вещества и энергию ян. Традиционно в этот месяц также принято обматывать живот мамы длинным куском ткани.

La cuarentena и zuoyuez считаются особым временем, когда мать и ребенок остаются дома вместе и сближаются, а их окружение (обычно женщины, например – мать и свекровь) занимается домашними делами, готовит и ухаживает за новоиспеченной матерью, а также присматривает за старшими детьми. Специфика обоих ритуалов варьируется в зависимости от страны и от личности матери. Мне еще только предстоит пообщаться с женщиной, которая близко знакома с такими традициями. Однако она не предупредила меня, что подобные «ритуалы» могут быть доведены до крайности и не все они имеют смысл.

«Скажи, а ты проходила через la cuarentena?» – спросила я Сеси. Хотя она и является мексиканкой, но проживает в США, где нет никаких ритуалов для матерей, а есть только минимальный уход.

«Нет. Через две недели я осталась одна со своим сыном. А мне так хотелось пойти выпить вина и съесть устриц! – засмеялась Сеси. Затем на одном дыхании добавила: – Рядом со мной никого не было. Никто не собирался обо мне заботиться». Ни ее семья, ни государство. В итоге у Сеси развилась послеродовая депрессия, для должного лечения которой у нее даже не было времени, и начались приступы гнева. Лишь четыре года спустя ей удалось обратиться за помощью к психотерапевту.

Зара, мама, взявшая на воспитание двух девочек, смогла пройти курс терапии, когда приступы гнева стали для нее проблемой. Психотерапия помогла ей понять первопричины своего гнева, который на самом деле был направлен на «систему», на сложившийся порядок вещей, согласно которому исключительно мать несет ответственность за дом и детей. Также Зара, имея обширные знания в области образования, рассказала о том, что государство перестает пристально следить за детьми, попадающими в патронатные семьи. Например, только 4 % из них в конечном итоге оканчивают колледж. «В те моменты, когда я выходила из себя, мой гнев был направлен вовсе не на мою восьмилетнюю дочь, которая не хотела заниматься математикой, потому что это скучно. Я думала: “Боже мой, ты станешь бездомной, если не окончишь колледж!”»

Гнев Зары достиг своего апогея, когда общественное движение, выступающее против расизма и насилия в отношении чернокожих, в особенности против полицейского насилия, было на подъеме, поскольку обе ее приемные дочери темнокожие. Конечно же, все мы знаем, что те, кто подверглись дискриминации по расовой принадлежности, гораздо более склонны к хроническому стрессу, депрессии, тревоге и другим психологическим расстройствам. Будучи женщиной родом из Южной Азии, которая всю сознательную жизнь носила хиджаб и выросла в Теннеси, где 73 % белого населения, при этом не являющегося испаноязычным, Зара прекрасно знакома с дискриминацией по расовой принадлежности. Но когда она стала матерью темнокожих девочек, ее стресс, страх и ярость достигли нового уровня. Зара особенно боялась за одну из своих дочерей, которая принимала все слишком близко к сердцу из-за своего заболевания (ПТСР). Когда кто-то из детей в продуктовом магазине брал в руки жвачку, Зара сердито кричала: «Положи на место!» На самом деле за этими всплесками гнева скрывалось: «Если ты дотронешься до этой несчастной жвачки, они решат, что ты хочешь ее украсть, тебя арестуют или застрелят!»

Несмотря на то что Зара любит своих дочерей, она злится на все то, что привело их к ней. Она рассказала о том, что биологическая семья девочек вовсе не была плохой, просто их жизнь сложилась не самым лучшим образом. Этим людям пришлось столкнуться с рядом проблем: бедный район, низкий уровень дохода, наркозависимость, упадок общества в целом. Соответственно, это не могло благоприятно отразиться на жизни их матери-одиночки. Зара злится, что после того, как дочерей забрали у биологической матери, они были травмированы системой, призванной их защищать. «Эта же система платила мне деньги за содержание девочек каждый месяц, но не предоставила психиатрическую помощь их биологической маме!»

Материнский труд – это не только походы на детскую площадку, готовка и напоминание старшему ребенку подстричь ногти. Это забота о том, чтобы дети знали, кому можно доверять, как разговаривать с представителями власти и что делать в чрезвычайных ситуациях. Материнство – вечное беспокойство о том, как защитить своих детей и быть впереди, чтобы предотвратить печальные последствия. Поскольку большая часть обязанностей по заботе о детях ложится на плечи матерей, именно мы в наибольшей степени страдаем от пренебрежительного отношения со стороны системы.

Два других фактора, согласно которым ЮНИСЕФ составлял ранее упомянутый рейтинг, – наличие государственных программ помощи семьям с детьми до трех лет и государственных программ помощи семьям с детьми от трех лет до школьного возраста. И снова Соединенные Штаты оказались на последнем месте. Хотелось бы, чтобы дошкольному и школьному образованию уделяли больше внимания с целью создать комфортные условия для обучения детей с теми или иными особенностями. Причем ряда проблем можно было бы избежать, если бы в дошкольных учреждениях присутствовали специалисты, которые могли бы на ранних стадиях выявить какие-либо отклонения у детей. Это облегчило бы жизнь как родителям с детьми, так и воспитателям. Родители бы не думали: «Что не так с моим ребенком?» или «Что я делаю не так, раз мой ребенок такой?»

Первые шесть лет жизни Олли сопровождались постоянными обследованиями и диагностиками. И вот наконец мы добрались до земли обетованной – государственной школы.

Теплым августовским вечером 2019 года, когда Олли отправился в первый класс, мы с Полом и еще примерно тридцатью родителями пришли на родительское собрание. Повторюсь, тридцать с лишним взрослых людей были вынуждены сидеть на крошечных пластиковых стульях и, сгорбив плечи, слушать, как учительница рассказывает о своем учебном плане. Затем она объявляет о том, что необходимо выбрать главу родительского комитета на предстоящий год. В школе, где учится Олли, глава родительского комитета выступает связующим звеном между классным руководителем и другими родителями. Он помогает в классе, рассылает еженедельные электронные письма, организует мероприятия и составляет онлайн-списки для нужд класса. Например, количество бумажных полотенец или книг. Учительница Олли посмотрела своими ясными глазами на родителей в ожидании добровольцев.

Я переживала за Олли. Это был первый раз, когда ему предстояло оставаться в школе на полный день. За год до этого наш сын посещал «лесную школу» – учебное заведение на свежем воздухе, где окружающую природу используют для развития личностных качеств, социализации и обучения. Олли по-настоящему расцвел, так как программа этой школы предназначалась для детей с нейродивергенцией. Если вокруг было слишком много раздражителей, Олли разрешалось забраться на дерево и слушать с безопасного расстояния, сидя на ветке. Я боялась, что традиционная государственная школа будет в этом плане менее гибкой и особенности Олли расценят как «проблемы с поведением». Я была рядом со своим сыном в течение многих лет, почти ежедневно общалась с воспитателями, яростно отстаивала его права. А теперь мне предстояло посадить Олли в школьный автобус, помахать ему и скрестить пальцы в надежде, что он будет учиться, что о нем хорошо позаботятся. Это было похоже на безумный прыжок веры.

Поэтому, когда учительница Олли спросила, хочет ли кто-то стать добровольцем, я неуверенно потянула руку вверх. Пол, заметив это, тут же опустил ее и положил свою ладонь поверх моей.

«Что ты делаешь?» – прошептал он. Я пожала плечами, не в силах объяснить мужу свои опасения. Вместо этого указала на других матерей, которые вызвались быть добровольцами (в классе не было ни одного отца с поднятой рукой), как бы говоря: «Оглянись. Вот что делают хорошие мамы. Плюс, я могу понадобиться Олли».

«Ты не хочешь быть главой родительского комитета», – отрезал Пол. В его взгляде отразилась вся моя многолетняя ярость: то, как я злилась на дошкольные учреждения Олли за то, что они не могли обеспечить ему необходимый уход, и как я была возмущена тем, что из-за этого мне пришлось пожертвовать своей карьерой, чтобы обеспечить ему грамотную заботу и уход. Я знала – Пол прав. Наша двухлетняя дочка начала ходить в детский сад, и, с тех пор как я стала матерью, у меня появилось время, чтобы наконец-то реализоваться в писательстве. Я так много трудилась ради этого, но все же…

«С ним все будет в порядке», – настаивал Пол, видя, как моя любовь к сыну, замаскированная под беспокойство, затмевает доводы рассудка.

Я хотела стать главой родительского комитета, потому что стремилась защитить Олли, стать его островком безопасности, боялась, что в школе не будет необходимых для него условий. Спустя несколько лет в классе нашего сына дважды сменился глава родительского комитета, предыдущие теперь являются членами Ассоциации родителей и учителей (очевидно, глава родительского комитета – должность, ведущая в АРУ). Одна из бывших глав родительского комитета сейчас неустанно трудится над тем, чтобы дети с ограниченными возможностями могли обучаться наравне с остальными. Как и у Олли, у ее сына индивидуальная программа, удовлетворяющая его потребностям. Другая мама занимается созданием целевой группы из американцев азиатского происхождения и выходцев с тихоокеанских островов, чтобы добиться введения в масштабах всего округа регламента по борьбе с расистскими высказываниями. Ее дети – азиаты.

По сути, представители родительского комитета и Ассоциации родителей и учителей делают все возможное, чтобы защитить своих детей. Школьный округ моих детей является смешанным по расовому признаку (41 % учеников – белые) и по экономическому (30 % учеников получают бесплатные обеды). Он также находится в городе, где царят демократические взгляды. Родители здесь придерживаются активной позиции: в школах своих детей они пытаются бороться с расизмом, эйблизмом[27], угнетением по классовому признаку и призывают заботиться о самых дорогих нам людях. Эти матери борются с несправедливостью от имени своих детей, ставя на кон саму жизнь. Я думала, что, став главой родительского комитета, смогла бы вступиться за Олли, если учительница нагрубит ему из-за невнимательности. Я смогла бы убедиться, что он получает необходимую помощь во время написания тестов, как это прописано в его индивидуальной программе. Я смогла бы защитить его.

Мое беспокойство за сына приводило к очередным вспышкам гнева. Это закономерный результат, учитывая тот факт, что мы входим в 25 % семей в США, где есть ребенок с особенностями развития. Матери, подобные мне, борются с системой, которая не создана для того, чтобы наши дети стали успешными. В Journal of Autism and Developmental Disorders мамы детей, страдающих аутизмом, сообщили, что на уход за ними в день тратят на два часа больше, чем мамы детей, не имеющих особых потребностей. При этом они «в два раза чаще уставали и в три раза чаще сталкивались со стрессовыми ситуациями». Тревога, разочарование, ярость – все это результат стресса, который испытывают матери, прилагая огромные усилия, чтобы поддержать своих детей, чтобы их день прошел благополучно.

Наличие в семье детей с особыми потребностями часто становится причиной материнского гнева. Но не потому, что их поведение вызывает негативные эмоции (хотя иногда бывает и так). Просто на то, чтобы обеспечить таким детям должный уход, требуется много сил, времени и энергии. С 4 до 6 лет забота об Олли представляла собой работу на полный день: обследование на предмет НСО (нарушение сенсорной обработки) и аутизма, разработка индивидуального плана обучения, эрготерапия для детей с задержкой развития мелкой и крупной моторики и пищевой ригидностью (неготовность к изменениям привычных действий при новых ситуациях), развитие социальных навыков для детей аутистического спектра, работа с бихевиористами[28], встречи с учителями и бесконечные телефонные разговоры с представителями медицинского страхования в попытке добиться от них покрытия расходов. Если матери хотят, чтобы их дети получали образование и необходимое медицинское обслуживание, мы вынуждены тратить много времени, энергии, что иногда вредит нашему ментальному здоровью.

Состоять в родительском комитете или в Ассоциации родителей и учителей – это труд, который относительно можно назвать «добровольным». Зачастую матери идут на это, чтобы убедиться в том, что их ребенок жив, здоров, получает должное образование и внимание. Согласно докладу прогрессивного аналитического центра The Century Foundation за 2020 год, американские школы недополучают до 150 млрд долларов каждый год. Меньше всего финансовую помощь получают районы, где преобладают темнокожие, латиноамериканцы и семьи с низким уровнем дохода. Некоторые Ассоциации родителей и учителей собирают деньги на различные нужды детей, которые не может обеспечить школьный округ. Как правило, речь идет о внеклассных мероприятиях, уроках садоводства/ИЗО/физкультуры, музыкальных инструментах, экскурсиях, подарочных сертификатах для семей с финансовыми трудностями. В условиях плохого финансирования школ именно от «добровольного» (ну, почти) родительского труда зависят семьи, педагоги, финансирование, правительство и все общество.

Труд родительского комитета принято считать добровольным, потому что он не оплачивается. Забота о других – воспитание детей, обучение отцов родительским навыкам, стирка, уборка, уход за пожилыми, больными и инвалидами. Забота о других чаще всего не воспринимается как работа, так как считается, что она выполняется исключительно из любви. Той самой любви, которая подталкивает матерей взять на себя все бытовые дела.

Во время индустриализации забота о детях и доме легла на плечи женщин. Сегодня эта тенденция прослеживается в отсутствии оплачиваемого отпуска для матерей и низких выплатах соцработникам по уходу за другими. Средняя годовая зарплата воспитателей детских садов в Америке в 2021 году составляла 27 680 долларов, а это, в свою очередь, едва превышает федеральный порог бедности для семьи из четырех человек в 2021 году (26 500 долларов)[29]. Сектор дошкольного образования на 95 % состоит из женщин, а домашний обслуживающий персонал (няни, уборщики, помощники по уходу за детьми, пожилыми, больными и инвалидами) на 91,5 % состоит из женщин, преимущественно цветных и иммигранток. Недостаточная оплата или ее отсутствие за чье-то время и опыт не обязательно означает, что этот труд выполняется на добровольной основе. Однако это показывает, насколько мало ценятся люди, к нему приобщенные.

Пусть я и не принимала участия в школьной жизни моих детей, мне захотелось взять интервью у мамы, которая состояла в родительском комитете. Кассандра – представительница рабочего класса, замужем. Ее трое детей учились в школах Title 1 в Бруклине, Нью-Йорк, до тех пор, пока ее младший не окончил среднюю школу в 2021 году. В рамках программы Title 1 государство финансирует школы, в которых учится большое количество детей из малообеспеченных семей. В США школьные округа с низким уровнем дохода в два раза чаще сталкиваются с недостатком финансирования, нежели округа с высоким уровнем дохода. В среднем нехватка составляет 6700 долларов на одного ученика. Для Кассандры было важно иметь возможность влиять на то, как расходуются деньги по программе Title 1 в школах, где учатся ее дети. «Директор школы должен представлять полный отчет о том, как расходуются средства из бюджета. Родители имеют право задавать вопросы. У нас есть право голоса. Участвуя в жизни школы, родители могут быть уверены в том, что об их детях позаботятся».

Кассандра была членом родительского комитета во всех школах, где учились ее дети, начиная с дошкольного возраста и заканчивая старшей школой. В каждом из многочисленных родительских комитетов, в которых она состояла, 98 % составляли матери. Родительский комитет – еще одна ответственность, возложенная на плечи женщин, помимо работы по дому и заботы о семье. Подобно двум мамам в классе Олли, Кассандра хотела убедиться, что ее дети и все остальные в том числе получают качественное образование, что им уделяют должное внимание.

У современных родителей с оплачиваемой работой (а это большинство родителей!) нет времени на родительский комитет. Но предполагается, что мамы найдут на него время. Например, есть мамы, не работающие весь день, как отцы, поэтому подразумевается, что у них больше времени, которое они могут посвятить школьным делам своих детей. Кассандра работала в аэропорту во второй половине дня и по вечерам. Такой график позволял ей (в ущерб сну) заниматься работой родительского комитета. В среднем Кассандра тратила на него по 20 часов в месяц. Даже с учетом летнего отдыха примерно 200 часов в год Кассандра занималась работой, за которую не получала никакого вознаграждения. Работу родительского комитета тоже часто обесценивают. Если мама жалуется на что-то или злится, то рискует получить в ответ: «Почему ты жалуешься? Все сугубо “добровольно”. Не хочешь – не делай». Однако если эта мама откажется, то вряд ли кто-то захочет занять ее место, ведь это ответственность не только за своего ребенка, но еще и за десяток чужих детей.

Для работающих родителей также остро стоит вопрос: чем занять детей летом? Это, в свою очередь, опять же сказывается на матерях. «Мне приходилось абсолютно все продумывать наперед. Как только наступал январь, я подыскивала подходящий летний лагерь. В феврале или марте моим детям нужно было пройти медкомиссию, чтобы они были готовы к нему или следующему классу». Кассандра описывает март как один из самых «безденежных месяцев». Именно тогда наступил срок выплаты страховки за машину. «Даже получив налоговый возврат, я должна была начать откладывать деньги заранее, потому что не так много бесплатных лагерей».

По данным Американской ассоциации лагерей, средняя стоимость дневного пребывания в лагере на 2022 год составила 178 долларов в день. А в лагере с ночевкой – 449 долларов[30]. Сколько, по-вашему, выйдет за 10 недель лета? И это только на одного ребенка. Высокие цены на пребывание в лагере превращают его в роскошь для богатых. Согласно исследованиям Министерства образования США, только 7 % детей из малообеспеченных семей могут воспользоваться летними программами. И хотя существуют стипендии, недорогие и даже бесплатные варианты, отсутствие повсеместного доступа к ним отражается на успеваемости детей из малообеспеченных семей.

В своем информационном буклете издания Culture Study Энн Хелен Петерсен пишет: «По сути, мы относимся ко всему, что касается заботы о наших детях и их внеурочной деятельности как частному, а не общественному благу. Когда мы относимся к общественным благам как к частным, мы создаем рынки, на которых зреет неравенство. Потому что затраты на предоставление этих благ намного превышают те, которые могут позволить себе большинство людей».

В начале весны Кассандра и другие родители, вне зависимости от их достатка, вынуждены искать и бронировать места в лагерях для своих детей, так как они попросту не могут оставаться дома на протяжении трех летних месяцев. И неважно, что 80 % матерей детей до 18 лет работают на оплачиваемой работе. Ответственность за заботу о детях в период летних каникул ложится на них. Мамам очень нужна поддержка от государственной системы в виде летних лагерей как части образовательной программы.

Прежде чем родители перейдут к решению проблемы летних лагерей или ежедневной дилеммы, чем занять ребенка после школы до окончания рабочего дня, они должны пройти огонь, воду и медные трубы – устроить его в учреждение дошкольного образования. Выбор подходящего учреждения очень важен, ведь дети проведут там первые пять лет своей жизни. Но давайте не будем забывать, что цены на детские сады в США возросли в три раза в период с 1990 по 2020 год, а затем увеличились на 41 % в период пандемии, в то время как зарплаты остались на уровне 2000 года. И когда уход за детьми обходится дороже, чем зарабатывают родители, матери становятся запасным вариантом. Женщины увольняются с работы по причине заботы о ребенке в три раза чаще, чем мужчины. Женщины отчаянно нуждаются в том, чтобы государство рассмотрело уход за детьми как необходимую социальную инфраструктуру. Можно обратиться к опыту других государств. Средняя сумма, которую богатые страны ежегодно тратят на уход за детьми, составляет 14 436 долларов на ребенка. Совпадение (или нет), но 14 000 долларов – это сумма, которую средняя американская семья, живущая в крупном мегаполисе, тратит на уход за детьми в год. Если суммировать минимальные субсидии и программы дошкольного образования, которые финансирует правительство, получится, что США тратят на каждого ребенка 500 долларов в год. Все это приводит к тому, что каждый третий американский ребенок идет в детский сад без какой-либо развивающей подготовки, которую могут предоставить специализированные организации. Отсутствие структур по уходу за детьми в США отрицательно влияет на благополучие семей, независимо от уровня дохода, расы и национальности.

По сути, матери – и есть та сама инфраструктура по уходу за детьми. Нам это дорого обходится, в эмоциональном плане особенно. Хотя первопричины материнского гнева еще не до конца изучены, послеродовая депрессия все же является предметом некоторых исследований, которые показывают, что гнев входит в список ее симптомов. До пандемии (по имеющимся данным) количество матерей, страдающих ППД[31], составляло 15–20 % от общего числа. Летом 2020 года это число возросло до 36 %. Основной причиной как материнского гнева, так и ППД послужило отсутствие всяческой поддержки. Не имея возможности присматривать за детьми тем летом, мамы остро ощутили на себе, что значит «деньги или мама».

Нельзя всецело винить пандемию в ухудшении психологического состояния матерей. Школы вновь открылись осенью 2021 года. Но уже зимой в новостях появились сообщения о группах матерей, которые собирались на полях в разных городах США, чтобы вместе покричать. В поле или дома крик – способ избавиться от скопившихся негатива, гнева, ярости. И хотя пандемия, возможно, подтолкнула матерей к краю, мы и без того десятилетиями балансируем на грани, пытаясь быть хорошими матерями, женами и т. д., но не получая поддержки.

Отсутствие государственных дошкольных, внешкольных и летних программ для детей обходится матерям недешево. Почти 50 % женщин «добровольно» сокращают свои рабочие часы, чтобы иметь возможность присматривать за ребенком. И только 28 % мужчин делают то же самое. Это касается не только ухода за детьми, но и за пожилыми. Из 40 млн человек, ухаживающих за своими родителями, бабушками и дедушками, у 8,2 млн также есть ребенок младше 18 лет. Таким образом, женщины заботятся не только о собственных подрастающих детях, но и о людях, вырастивших их самих. Таких женщин принято называть «поколением сэндвичей».

Сорокалетняя Элоиза – представительница этого самого «поколения сэндвичей», американка монголо-калмыцкого происхождения. Ее мама была самой первой представительницей их этнической группы, родившейся в США. Как правило, тяжелее всего приходится матерям из малообеспеченных семей эмигрантов. Именно в такой выросла Элоиза. В детстве и юности она была свидетелем того, как ее мать заботилась о большинстве членов собственной семьи, взяв на себя ответственность за здоровье близких людей: от наркозависимости, диабета и рака до шизофрении. Сейчас матери Элоизы 69 лет, и она страдает от ревматоидного артрита, хронической обструктивной болезни легких (ХОБЛ) и депрессии. Женщина принимает 19 различных лекарственных препаратов и дважды за последний год попадала в больницу. Элоиза сопровождает маму на каждом приеме к врачу и старается не оставлять ее надолго одну, хотя та проживает отдельно. В долгосрочной перспективе Элоиза планирует перевезти маму к себе.

Но уже сейчас в доме Элоизы полно людей. Она с мужем и двумя детьми, 9 и 12 лет, живет в Филадельфии. Последние пять лет с ними живет свекр Элоизы, которому также 69 лет. Он страдает от биполярного шизоаффективного расстройства. И хотя его состояние стабильно, членам семьи приходится периодически возить мужчину на приемы к врачу. Как известно всем, заботиться о близких – значит решать как серьезные проблемы (сопровождать на приемы к врачам), так и заниматься мелкими повседневными делами (Элоиза, например, покупает свекру газеты и учит пользоваться техникой). В среднем у людей, проживающих вместе с пожилыми людьми, уходит три часа в день на заботу о них. Если посмотреть на это с точки зрения статистики, то мы получим 84 часа в месяц или 1008 часов в год. Причем здесь не учитывается время, потраченное на телефонные звонки, поиск необходимой информации и работу по защите интересов человека, нуждающегося в уходе. «Ориентироваться в системе социального обеспечения – дело не из легких. Это по факту как работать на полную ставку», – признается Элоиза. При этом у нее есть постоянная работа в качестве стратегического консультанта некоммерческих организаций.

Теперь посмотрим, как вспышки гнева Элоизы связаны с навалившимися на нее обязанностями. На данный момент она проходит лечение от депрессии и честно признается: «Сейчас мне 40, и мой гнев немного поутих, однако раньше я выходила из себя до такой степени, что ломала вещи. Будучи представительницей цветного населения, выросшей в бедной семье рабочего класса, мой постепенно накапливающийся гнев отчасти был связан с “системой”». Элоиза хочет, чтобы система и люди объединились на благо обществу. «Людям нужно научиться делать первый шаг. Недостаточно просто сказать: “Ну, я же предложил помощь”. Нет, не предложи помощь, а сделай все возможное. Только так можно что-то изменить». Элоиза не забывает заботиться о муже, который выполняет половину всей работы по дому и ухаживает за ее мамой. «Даже если у вас есть партнер, который в основном помогает со всеми обязанностями, – добавляет Элоиза, – от “материнского гнева” не так просто избавиться».

Забота о близких передается по наследству, по материнской линии. В конце нашего интервью Элоиза поделилась своими размышлениями: «Я росла и видела, как моя мама всегда о ком-то заботилась. Но я не хочу в глазах своих детей выглядеть точно так же. Впрочем, разве у Элоизы есть выбор? Матери и правительство ведут своеобразную игру в салочки: кто уступит первым и возьмет на себя заботу о простых людях? Если мы не можем позволить качественный уход близким, нам приходится либо помещать их в неблагоприятные условия, либо справляться собственными силами.

Собственными силами – это не значит, что не нужно тратиться финансово. Точно так же, как родительский комитет на самом деле не является «добровольным», а летний лагерь – вовсе не «необязательным». Работа матерей по уходу за детьми в настоящее время не оплачивается государством, но она не бесплатная. В 2019 году международное объединение Oxfam провело исследование: если бы 12,5 млрд часов работы по уходу за детьми и близкими, выполняемой по всему миру, компенсировались по минимальной ставке, то доход составил бы почти 11 трлн долларов, что, в свою очередь, в три раза превышает стоимость мировой технологической индустрии.

Патти Мацеш – художница и создательница сайта Bill the Patriarchy, где женщины могут, указав количество часов, которое тратят на домашние обязанности и заботу о близких, посмотреть, какова была бы их годовая зарплата, если бы труд оплачивался. Патти рассказала, что она тратит на уход за своими двумя детьми 2 и 5 лет по 8 часов в день (с 5 утра до 9, затем – «вторая смена» с 5 вечера до 9). Во время пандемии, по ее словам, эта продолжительность удвоилась и превысила 18 часов, если учесть пробуждения посреди ночи. 18-часовой рабочий день – это 126-часовая рабочая неделя. А это, в свою очередь, больше, чем три полных рабочих дня.

Патти поделилась, что из 5000 человек, принявших участие в проекте сайта Bill the Patriarchy, большинство назначают себе почасовую оплату в размере 20 долларов или меньше. Но даже при минимальной почасовой оплате средняя годовая зарплата, рассчитанная сайтом, составляет 160 000 долларов. Это показывает, как много на самом деле времени тратится на домашние обязанности и сколько бы стоил этот труд, будь он оплачиваемым. Труд матерей обеспечивает культурное и финансовое существование нашего общества. Но взамен матери не получают надлежащую заботу, необходимую для счастливой, здоровой и полноценной жизни. Мы рожаем детей, а система здравоохранения не беспокоится о нашем благополучии, в результате чего для материнства Америка является самой небезопасной среди развитых стран. В условиях отсутствия какой-либо инфраструктуры по уходу за детьми у женщин не остается другого выбора, кроме как взвалить все на себя. Мы трудимся на нескольких работах (оплачиваемых и неоплачиваемых), доводим себя до состояния истощения, усталости и приступов гнева.

Став матерями, мы сталкиваемся с тем, что нашими интересами пренебрегают, с огромным количеством работы, за которую мы не получаем даже благодарности. Легко догадаться, что материнский гнев – это выражение отчаяния. Это признание того, что проблема действительно существует. Если мамы хлопают дверьми и разбрасывают вещи, это не значит, что они перестали любить своих детей и больше не хотят быть матерями. Они наконец-то поняли, что одни они не справляются и не должны тащить на себе все в одиночку. Это их первый шаг на пути к тому, чтобы без стеснения попросить о помощи.

«Гнев – своего рода протест», – пишет автор и преподаватель Бриттни Купер. У большинства мам практически нет выбора, кроме как ориентироваться на уже существующие устои, даже если они не вписываются в их модель мира. Но когда мы злимся, мы выражаем протест против плохого обращения, недооцененности и отсутствия заботы. Если мы не будем протестовать, не произойдет никаких изменений ни в структуре семьи, ни в общественных системах. А матерям нужны эти изменения, и я собираюсь рассказать о том, как мы можем их добиться. Но давайте сначала дадим себе минутку примириться с гневом, который пылает внутри нас. Гнев не обязательно должен давать результаты, чтобы считаться обоснованным. В культуре, которая поклоняется продуктивности, позволить себе просто позлиться – революционный акт заботы о своем душевном равновесии. Если мы не дадим гневу пространство для существования, то кто его даст?

4

Матриархат и газлайтинг матерей

Мысль о том, что общество, взрослая жизнь, замужество, материнство и все остальное были тщательно спланированы, чтобы указать женщине на ее место и не давать сдвинуться, – эта мысль давила все сильнее… И когда она лишилась всего, что у нее было: карьеры, красивой фигуры, амбиций, нормально работающих гормонов – антифеминистский заговор стал казаться ей не только правдоподобным, но и почти неизбежным.

Рэйчел Йодер.

«Ночная сучка»[32]

Путь к материнству начинается с тела.

Независимо от того, рожает ли женщина ребенка, усыновляет его, берет ли на воспитание или прибегает к услугам суррогатной матери, кормит грудью или нет, ее тело меняется. Теперь его предназначение – укачивать и утешать малыша, укутывать его и ласкать. Теперь тело матери будет служить тому, чтобы успокаивать своего капризного и непослушного ребенка, надевать на него подгузник или ремень безопасности. Теперь ее тело нужно для того, чтобы обнимать малыша, бьющегося в истерике (или впиваться ногтями в ладони, пытаясь не выйти из себя), крепко держать ребенка за запястья, когда тот будет пытаться ударить ее, бежать со скоростью света, чтобы успеть поймать малыша, пока он не выскочил на оживленную улицу. Тело матери – сосредоточение эмоций ее детей. Она будет впитывать их еще очень долго после рождения ребенка.

По мере того как меняется предназначение материнского тела, меняется и большинство аспектов ее существования. У женщины не просто появляется ребенок, у нее начинается новая жизнь. То, что раньше было «днем», и то, что раньше было «ночью», сливается воедино, превращаясь в беспрестанное тиканье часов и белый шум на фоне. У нее новая работа, она учится быть родителем, меняются ее приоритеты и динамика отношений в семье (если у нее есть партнер). На свою ценность в контексте этого мира она тоже смотрит по-новому.

Новорожденный ребенок настолько поглощает личность матери, что она забывает о том, кем была раньше. Она становится «просто мамой».

Однажды, проходя мимо, я услышала, как беременная женщина сказала своей подруге: «Я не хочу потерять себя, когда стану мамой». Не хочу пугать, но уже на этапе беременности ваша личность стирается, точнее ваше прежнее «я». С появлением ребенка у мамы уже нет того «я», которое было сформировано до появления малыша.

Даже ее имя начинает исчезать…

На дворе 2013 год, Олли один месяц. Я показываю ему желтую рыбку, плавающую в аквариуме. Слежу за его глазами, желая убедиться, что ему удается сфокусировать на ней взгляд.

– Мамочка, вашему ребенку сделали все необходимые прививки? Мамочка? Мамочка?

Пораженная, я оборачиваюсь. За стойкой стоит администратор детской больницы, протягивает руку через отверстие в стеклянной перегородке и смотрит на меня в ожидании.

– Ой! – смеюсь я и хочу прижать руку к груди, но вместо этого кладу ладонь на спинку Олли, сидящего на моих руках. – Вы ко мне обращались?

Почему она называет меня «мамочкой»? Странно. Разве мое имя не указано в документах? Я точно помню, как персонал больницы начал называть меня «мамочкой» после рождения Олли. Но тогда это казалось вполне уместным, этаким почетным званием, которое должным образом ознаменовало беременность и роды, а также мой переход к «статусу мамы». Но сейчас, в мире, вдали от чуда рождения и родильного зала, это звучит странно.

Однако теперь мне придется сталкиваться с этим снова и снова. Когда я нахожусь на людях с детьми, мое имя перестает иметь значение. Незнакомые люди повсюду: в школе, на детской площадке, в автобусе, в волонтерской организации – называют меня «мамочка». Я всегда удивлялась тому, что незнакомцы зовут меня так, как должны называть только мои дети. Будто меня теперь можно обозначить только одним конкретным словом.

До материнства у меня было много социальных ролей. Я была женщиной, писательницей, другом, просветителем, артисткой, женой, еврейкой, сторонницей левого движения, наконец, жительницей Филадельфии, переехавшей в Область залива. У меня ничего не было за душой. Ни имущества, ни хорошей работы, ни детей. Но я была легка на подъем. Я могла делать и говорить все что угодно. А теперь вся моя личность сузилась до роли «мамы». Я думаю в первую очередь о детях. Кормлю их. Забираю из школы. У матерей есть куча домашних обязанностей. Мое имя стерлось, теперь мне уготована лишь одна роль. Как мать я связана по рукам и ногам, я сдержанна и удобна. Люди знают, как определить мое «я» – просто «мама».

– Меня зовут Минна, – говорю я, улыбаясь администратору, словно нас только что познакомил общий друг, и передаю ей карту вакцинаций Олли. Затем протягиваю руку, чтобы обменяться рукопожатиями с администратором. Она с недоумением протягивает мне свою. «Я пытаюсь не потерять себя», – безмолвно говорят мои глаза. Администратор осторожно одергивает руку.

– Доктор сейчас придет.

* * *

Переход к материнству называется «зрелость». Этот термин был придуман в 1970-х годах Даной Рафаэль, медицинским антропологом, автором и защитником грудного вскармливания, которая также популяризировала термин «доула»[33]. Неслучайно такое явление, как матресценция, схоже по своей сути с взрослением. Взросление – процесс становления зрелым человеком, а матресценция – процесс становления матерью. Оба охватывают жизненные этапы, которые приводят к физическим, социальным, культурным, психологическим и неврологическим изменениям.

Испанский нейробиолог доктор Сусанна Кармона изучает мозг женщин во время беременности и послеродового периода. В исследовании, опубликованном в 2019 году, она и ее команда использовали МРТ, чтобы сравнить мозг 25 матерей (во время и после беременности), 25 девочек-подростков (до и после подросткового возраста) и контрольной группы женщин, которые никогда не были беременны. Кармона обнаружила, что структурные изменения мозга подростков, такие как уменьшение объема серого вещества, толщины коры и площади ее поверхности, были идентичны изменениям мозга матерей.

В подкасте «Мамин мозг вернулся к истокам» (Mommy Brain Revisited) Кармона рассказала о результатах доктору Джоди Паулуски, которая изучает нейробиологию материнства: «И взросление, и матресценция – переходные периоды жизни, которые влекут за собой ряд поведенческих изменений, необходимых для преодоления предстоящих испытаний. Меняется также восприятие себя. Оба эти процесса характеризуются резким повышением уровня половых гормонов. Наше исследование призвано показать, что взросление и матресценция становятся причиной схожих нейроанатомических изменений».

Необходимо провести дополнительные исследования (и, разумеется, получить финансирование), чтобы полностью понять, как работают структурные изменения мозга. Но исследование 2017 года, проведенное доктором Кармоной и ее коллегой доктором Оскаром Виларройя, показало, что структурные изменения мозга, вероятно, являются частью неврологического процесса под названием «синаптическая обрезка». Простыми словами, это процесс в головном мозге, помогающий избавиться от информации, которую нам больше не нужно помнить. Например, имя книжного персонажа. Некоторые полагают, что «синаптическая обрезка» может быть неврологическим объяснением феномена матресценция, известного как «мозг мамы», когда молодые мамы совершают глупые ошибки (например, забывают ключи в закрытой машине) и в принципе чувствуют, что мозг притормаживает. (Другие вероятные причины такого явления, как «мамин мозг»: матери устают и страдают от недосыпа, при этом на них лежит ответственность за благополучие всей семьи. Также эти женщины осваивают новую для себя роль без должной поддержки.)

«Синаптическая обрезка» естественным путем избавляет наш мозг от ненужной информации и освобождает место для новой, призванной помочь нам лучше справиться с задачами, необходимыми на предстоящем жизненном этапе. Например, в подростковом возрасте уменьшение толщины коры головного мозга и серого вещества связано с улучшением исполнительных функций, таких как тайм-менеджмент и доведение начатого до конца, что крайне важно для взрослой жизни. Эти же неврологические изменения формируют привязанность молодых матерей к своим детям. Используя результаты функциональной МРТ, Кармона и ее команда в исследовании от 2017 года пришли к выводу, что чем сильнее уменьшается серое вещество, тем лучше мозг матери реагирует на изображения ребенка. Эти изменения в мозге сохраняются как минимум в течение двух лет после родов, а может быть, и дольше. Последующие исследования материнского мозга могли бы стать подтверждением того, что неврологические изменения, возникшие в зрелом возрасте, носят постоянный характер.

Орели Атан, репродуктивный психолог и руководитель лаборатории материнской психологии Педагогического колледжа Колумбийского университета, которая своими исследованиями вернула к жизни термин «матресценция», говорит: «Точная продолжительность матресценции сугубо индивидуальна, но повторяется с каждым ребенком и может продлиться всю жизнь!» У одних матресценция начинается сразу же после рождения ребенка. У других – во время беременности или даже раньше: замораживание яйцеклеток, подача заявления на усыновление или опекунство, прием гормонов для ЭКО. С каждым новым этапом развития наших детей мы вступаем в новую стадию материнства. Процесс становления нас как матерей никогда не прекращается.

Поэтому женщинам важно, чтобы общество поддерживало их на всех этапах осваивания роли матери. Помощь не должна ограничиваться медицинскими услугами. Роженицам могут зашить матку сразу после родов, но никто не станет следить за тем, как их неспособность ходить в течение следующих трех месяцев может повлиять на психическое состояние. Хорошо, что об этом все чаще и чаще начинают говорить специалисты. «Мы открыто говорим и поддерживаем подростков, которые проходят через этап взросления», – говорит репродуктивный психиатр Александра Сакс, популяризировавшая термин «матресценция» благодаря статьям в The New York Times и Psychology Today. «Но мы не делаем ничего подобного для женщин, проходящих через процесс становления матерью».

Во многих американских общинах существуют ритуалы, знаменующие вступление подростков в новый жизненный этап: румспринга у амишей, кинсеаньера у латиноамериканцев, балы дебютанток на юге Америки, бар-мицва и бат-мицва у евреев, танец восхода солнца у апачей, вечеринки в бальных платьях и тиарах в честь шестнадцатилетия. Даже американские подростки, не имеющие особых ритуалов, учатся и взрослеют вместе. Они находятся бок о бок в средней и старшей школе, на баскетбольной площадке, в церкви или летнем лагере, да и в целом проводят вместе больше времени, чем с семьей.

Процесс становления матерью происходит в основном за закрытыми дверьми в четырех стенах наших домов. Никто не празднует то, что женщина стала мамой. Детские вечеринки – самые близкие к американскому ритуалу, знаменующие новый этап в жизни женщины. Однако эти события сосредоточены на скором появлении ребенка, а не на матерях. Женщины оказываются вовлечены в это движение, посвященное их будущему ребенку, а не им самим. Проходят месяцы, а иногда и годы, прежде чем матери осознают, что, отдавая все свои силы на нужды ребенка, собственные потребности уже не имеют значения. Они попросту разучились ставить свои интересы на первый план.

Своими исследованиями Орели Атан стремится создать «недостающую модель психологического развития для формирующейся матери». Общество, в котором чтут материнство, даст необходимые возможности и поддержку всем мамам, чтобы, как говорит Атан, они смогли «определить свои цели, изучить новую роль, справиться и спланировать дальнейшую жизнь в соответствии со своими индивидуальными особенностями. То же самое произошло однажды с подростками. Когда-то они считались просто детьми, сходящими с ума на пути к взрослой жизни».

Я не могу удержаться и не сравнить вышесказанное с материнским гневом. Когда на рубеже ХХ века подростковый возраст был признан метаморфической фазой жизни, это полностью изменило наш подход к заботе и пониманию подростков. Без тех же исследований, признания и поддержки взросления процесс становления матерью и гнев, сопутствующий ему, было бы легко списать на то, что мамы «просто сходят с ума».

Становясь мамами, мы изо всех сил стираем остатки того, кем были раньше. Орели Атан описывает процесс становления матерью как «дезориентацию и переориентацию». Но матери сложно, разрушив привычный мир, построить новый, не упуская из виду свои желания и потребности. Каждый день она ставит себе цель – дотянуть до вечера, потому что все силы уходят на других. Когда же ей заниматься «переориентацией»?

Став мамой, Лорен, та самая, чей муж все еще «немножечко подросток», пыталась вернуться к художественному искусству в Перте, Австралия. «Я потеряла уверенность в себе как в художнице. Все мои желания и амбиции куда-то испарились». Справляясь с дезориентацией, вызванной потерей связи с прежней собой, Лорен работала над освоением новых ролей. Теперь она не театральный художник, а человек, который знает ответы на все вопросы, присматривает за детьми, занимается домашними делами, объединяет всю семью. Она говорит: «Я выполняла сложную работу, требовавшую индивидуального подхода и влиявшую на жизнь членов моей семьи». Но вместо того, чтобы чувствовать себя всемогущей, Лорен поняла, что превратилась в «просто маму».

Несмотря на теплые и полные любви отношения с сыном, Лорен чувствовала себя стесненной социальной ролью матери. «Меня будто заперли в клетке. Но я не хочу носить цветастые платья, печь кексы и благоговеть перед каждым вздохом моего ребенка. Я по-прежнему хочу иметь возможность выругаться и выпить немного пива. Я хочу заниматься сексом. Я хочу интересоваться политикой. Я хочу иметь право просто позлиться!»

Материнство превратило многогранную личность Лорен в «просто маму». Ее труд на благо семьи воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Лорен было очень обидно, ведь она заботилась о физических и эмоциональных потребностях всех членов семьи, но только не о своих собственных. Накопившийся гнев она выплескивала на мужа, хотя на самом деле Лорен злилась на всю ситуацию в целом, в которой, став матерью, ты не получаешь должной поддержки от общества и государства.

Замалчивание глубоко укоренившегося угнетения, лежащего в основе сегодняшнего кризиса современного материнства, позволяет людям скептически относиться к проблемам матерей. Если мама жалуется на жизнь или злится на пренебрежение со стороны государственной системы, значит, она ненормальная или больная. Когда все вокруг начинают стыдить мать, она тоже начинает замечать в себе недостатки. Лорен признается: «Иногда я думаю: вот это я? Да я же выгляжу как настоящая сумасшедшая!» Именно так проявляется газлайтинг.

Газлайтинг может быть разных масштабов. Начиная от «зачем матери нужна поддержка или отдых, разве сидеть дома с ребенком так сложно», заканчивая пожилой дамой, которая говорит матери, покупающей крем для сосков и слабительное, что-то вроде: «Ох, быть мамой так прекрасно, не правда ли» Единственная социально приемлемая реакция – это полусерьезный выдох и утвердительный ответ: «Ха, ну да, так и есть». Хотя на самом деле вас ужасно раздражают подобные комментарии, сказанные незнакомцами невпопад и не к месту. Женщине тяжело признаться, что быть матерью – далеко не самая лучшая работа на свете, так как при малейшем шуме «из этого сектора» или нестандартном поведении на нее посмотрят с подозрением, а затем обеспокоенно взглянут на ребенка. Хотя в ситуации, когда в самолете мама отчаянно пытается укачать малыша, все будут с недовольством смотреть на плачущего ребенка и мать, не способную успокоить его. Воскликнут ли они в этот момент: «Разве материнство не лучшая работа на свете?!» Вопрос.

Мама имеет право поделиться своими эмоциональными проблемами, вместо того чтобы восхищаться своим малышом, не рискуя прослыть ненормальной. Давление, заставляющее притворяться как на людях, так и перед собой, вместо того чтобы говорить правду, создает диссонанс, который может посеять в сознании матери сомнения в собственной важности.

Мне довелось испытать нечто подобное на себе, когда Олли было пять месяцев. Я выступала с монологом, который написала для аудитории в сто человек, включая моих родственников. Там говорилось о четырех месяцах плохого сна, о том, что с каждым днем младенец спит все меньше. Также я поделилась историей о своей первой вспышке гнева. Хотя на тот момент мне еще было трудно называть вещи своими именами.

Со сцены я рассказывала, что раньше Олли мог спокойно проспать пару часов, но теперь он едва ли спит хотя бы час. Затем поделилась историей о том, как после сотни попыток уложить Олли вновь услышала его плач и изо всех сил ударила кулаком по матрасу. Пол повернулся ко мне и мягко спросил: «Ты что-то хотела?» Я быстро и порывисто ответила: «Я хотела бы не быть матерью!» После этих слов вся аудитория возмущенно выдохнула. Последовала гнетущая тишина, и в эти несколько секунд я поняла, что открыла ящик Пандоры. Я публично отказалась быть матерью, а ведь другие считают меня правильной и хорошей.

Семь лет спустя, вспоминая это пятнадцатиминутное выступление, заставившее зрителей смеяться и плакать, мой свекор сказал, что хоть выступление и было очень сильным, он запомнил только один момент – мою брошенную в гневе фразу «Я хотела бы не быть матерью!»

– Почему эта фраза так зацепила? – спрашиваю я, делая вид, что не понимаю.

Мой свекор смотрит в потолок, тихо усмехаясь.

– Никогда не слышал, чтобы матери так говорили.

Как всегда, верный себе, Пол громко крикнул из соседней комнаты:

– Подобное случается чаще, чем ты думаешь.

«Я хотела бы не быть матерью». Большинство воспринимает эти слова буквально. Но зачастую они бывают сказаны в минуту жгучего гнева и отчаяния. Чаша переполнена. Многие потом сожалеют о сказанном.

Мой свекор не слышал ничего подобного от других матерей, потому что им не разрешается высказывать свои истинные чувства вслух. После всех достижений феминистского движения для матерей ничего не изменилось. Даже после того, как в период пандемии материнский гнев стал предметом активных обсуждений и о нем писали в статьях, начиная от Израиля, заканчивая Индией, матери все еще рискуют показаться в глазах людей непригодными, нерадивыми, нездоровыми или, проще говоря, «плохими мамами». Если мать осмеливается высказаться, она должна понимать, что «наказание» за ее честное признание может варьироваться от осуждения или порицания до лишения родительских прав. Мамы из бедных семей или иммигрантки, мамы-инвалиды подвергаются повышенному риску и социальному давлению. Они вынуждены продолжать играть роль «идеальной мамы».

Каждый раз, когда я брала интервью и просила матерей рассказать, как выглядит их гнев, они колебались. После тридцатиминутной беседы по видеосвязи с Джоэль, мамой, родившей в 51 год благодаря ЭКО, я наконец-то задала ей самый сложный вопрос.

– Помнишь ли ты, в какой именно момент появились «первые звоночки» и что послужило причиной гнева?

Болтливая и открытая на протяжение всего интервью Джоэль вдруг затихла, а затем задала вопрос. Или, может быть, это был и не вопрос вовсе, а попытка убедить саму себя. Не могу сказать точно.

– У меня же ее не отнимут? – спрашивает Джоэль.

У меня по коже бегут мурашки. Мне знаком ее страх.

– Нет, – обещаю я. – Ее никто у тебя не отнимет.

Затем я сижу и слушаю, как Джоэль описывает приступы гнева. Кажется, она говорит об этом впервые.

– Не думала, что однажды поведу себя так. Когда моя дочь была маленькой, на четвертое или пятое пробуждение я не выдержала и прикрикнула на нее: «ТЫ ВООБЩЕ СОБИРАЕШЬСЯ СПАТЬ?» Я ужасная мама, да?

Джоэль признается, что большая часть родительских обязанностей ложится на нее, но затем добавляет:

– Я не такая терпеливая, как мой муж.

Позже из интервью я узнала, что супруг Джоэль проводит с дочкой по часу каждый вечер (за исключением «футбольных вторников»). Затем Джоэль укладывает малышку спать, потому что она предпочитает засыпать только с мамой.

Если женщина замужем, даже за не самым выдающимся мужчиной, ее гнев (от усталости и переутомления) вдвойне обесценивается, ведь у нее такой «хороший муж» – грех жаловаться. Конечно, современные мужчины куда больше вовлечены в семейную жизнь и воспитание детей, нежели их отцы. Сегодня американские папы тратят в среднем 17 часов в неделю на уход за детьми и работу по дому, а это почти в три раза больше, чем отцы 1960-х годов (тогда это было 6,5 часа). Но если сравнить современных отцов с современными мамами, которые тратят на уход за детьми и работу по дому 31 час в неделю (не считая умственной нагрузки и эмоционального труда), то до равноправия в контексте домашних и семейных обязанностей еще далеко.

Если отец готовит ужин пару раз в неделю, это еще не значит, что борьба за равноценное распределение обязанностей окончена. Однако матерям бывает сложнее высказать свое недовольство, ведь готовящий мужчина подобен единорогу! Кто бы мог подумать, что он существует? Несмотря на это, женщины по-прежнему тратят в два раза больше времени на приготовление еды, чем мужчины. Муж может поджарить яйца, но именно жена, заметив, что те заканчиваются, вносит их в список продуктов, планирует план питания на неделю (включая блюда, которые будет готовить муж в свой вечер), ходит за продуктами и раскладывает их, заставляет детей убирать и накрывать на стол, загружает посудомойку, перемывает сковороду за мужем. Планка для отцов гораздо ниже, чем для матерей. Поскольку муж Лорэн очень обходительный и дружелюбный, когда она жалуется на него, все только удивляются.

На самом деле газлайтинг по отношению к женщинам явление не новое. В сохранившемся до наших дней медицинском документе под названием «Папирус Эберса», датируемом примерно 1550 годом до н. э., один из симптомов женского безумия называется «чувством удушья». Истерия перестала считаться сугубо женским психологическим недугом к 1980-м годам, но «удушье» как нельзя кстати описывает материнство. Мы медленно задыхаемся, взвалив на себя обязанности по воспитанию детей. Задыхаемся, когда глядим на то, как неторопливо движется стрелка часов. Задыхаемся, пока занимаемся готовкой и уборкой. Задыхаемся, когда пытаемся втиснуть свое многогранное «я» в стесняющее и давящее «(хорошая) мама». Перед словом «мама» всегда стоит непроизносимое «хорошая», потому что предполагается, что быть матерью – значит ворковать, заботиться и всегда носить в сумочке злаковые батончики и пластыри.

Быть «хорошей мамой» и оставаться собой – совершенно разные вещи. Софи Брок, социолог, профилирующий на проблемах материнства, заявила: «Современная культурная концепция (идеальной) матери неразрывно связана с самоотверженностью, поэтому самоистязание – путь к обретению новой идентичности под названием “мать”». Мы теряем себя, растворяемся в материнстве. Считается, что так и надо, что в этом и есть счастье. Утрата собственного «я» не просто потенциально возможный результат материнства, это необходимость. В то время как, чтобы стать адвокатом, вязальщицей или отцом, не обязательно терять себя. Это воспринимается как дополнение к уже сформировавшейся личности. Но вот «мать» создает совершенно новое «я».

«Хорошая» мать – всего лишь эволюция «хорошей» девочки. Если хотите быть хорошей девочкой, делайте то, о чем вам говорят. Уважайте своих родителей. Не пачкайтесь. Сиди тихо! Будьте благодарны, говорите «спасибо». Будьте скромными, говорите «пожалуйста». Закрой рот! Уважайте учителей. Опустите руку. Не лезьте не в свое дело. Шш-ш! Делайте заметки. Знайте, чего хотят другие. Будьте всегда готовы. Будьте дружелюбны. Улыбайся! Скрестите ноги. Ходите на свидания. Получите предложение руки и сердца. Скажите «да». Ублажайте своего мужа. Не ворчите. Не злись! Родите мужу детей. Садитесь на пол и играйте с ними. Не жалуйся! Готовьте. Убирайте. Принимайте гостей. Прихорошись! Угождайте всем. Следите за домом и детьми. Терпите. Радуйся!

Теоретик феминизма белл хукс[34] пишет: «Женщина должна быть хорошей, чтобы заслужить любовь. А то, как быть “хорошей”, определяет не сама женщина, а кто-то другой». «Хорошая мать» – выдуманный концепт. Каков портрет «хорошей матери»? Тихая, почтительная, неконфликтная, рациональная, продуктивная, конкурентоспособная (с другими женщинами) и соответствующая общепринятым стандартам красоты (худая, светловолосая, молодая).

Женщин изматывает эта бесконечная гонка за звание «хорошей матери». Отказ от этого нереалистичного образа может стать революцией, но это необходимо для того, чтобы матери были физически и ментально здоровы. Здоровая мама – здоровый ребенок, ведь психологические проблемы родителей нередко становятся причиной того, что их дети вырастают травмированными.

Современные мамы шаг за шагом разрушают стереотипы о том, что значит быть хорошей. Мать может написать в социальных сетях:

«Третий раз за неделю кормлю детей пиццей на ужин. #плохаямама»

Конечно, эта мама может испытывать чувство вины за то, что так часто кормит детей пиццей, но она также понимает, что это не делает ее менее заботливой, ведь, по сути, титул «хорошей мамы» – нечто недостижимое. Однако понимания этой простой истины недостаточно, так как давление со стороны общества и повышенные ожидания никуда не исчезают. Мама все еще должна подписать разрешение на посещение школы, отвезти детей на прием к врачу, купить продукты и приготовить ужин. Говоря «Я плохая мама», матери на самом деле вовсе не хотят такими стать, они просто мечтают соскочить с крючка завышенных ожиданий.

Некоторые женщины, игнорируя расовые и классовые привилегии, которые якобы призваны создать все условия для их комфортной жизни, публично называют себя «плохими мамами». Другое дело, что разделение на «хорошую» vs «плохую» маму (или маму, сидящую дома vs маму с оплачиваемой работой; маму, кормящую грудью vs маму, кормящую из бутылочки; плачущую от бессилия маму vs маму, предпочитающую сон вспышкам ярости) – это просто мишура, шум, отвлекающий нас от по-настоящему важных вещей, таких как забота о себе, разделение обязанностей с супругом и, наконец, переоценка ценностей, необходимая после появления в вашем мире нового человека – вашего ребенка. «По крайней мере, – говорит Орели Атан, – мы должны положить конец этим уничижительным разделениям, которые не объединяют матерей, а усложняют их привыкание к новой роли».

В гонке за титул «хорошей мамы» мы намываем ланч-боксы, причесываем детей, складываем белье и лишь изредка видим, как где-то вдалеке мелькают наши другие (не материнские) «я». «Позаботься и о себе тоже!» – умоляют они. «Точно, точно! Нужно и о себе подумать», – вздыхаем мы. Еще один человек, о котором следует позаботиться. Мы даже можем открыть календарь и поискать, что можно сдвинуть или перенести, чтобы успеть запланировать встречу с подругой, сходить в спортзал или к врачу по поводу бедра, которое беспокоит нас с момента родов. Но эти усилия не имеют смысла, ведь вся энергия растрачена на «заботу» о других. Поэтому, обессилев, мы полностью забиваем на себя и усаживаемся в уютное кресло смотреть очередной сериал.

Мне был 31 год, когда родился Олли. Шесть месяцев спустя завершилась моя трехлетняя стажировка в качестве художника-преподавателя в средней школе для беременных подростков и в местной публичной библиотеке. Я пыталась стать писателем, одновременно занимаясь воспитанием сына. Справляться с его проблемным поведением, которое начало давать о себе знать примерно в 18 месяцев, было непросто, поэтому каждый мой день сопровождался непреодолимой усталостью. А в итоге все, чего мне хотелось, так это просто побыть одной.

Мы с Полом начали часто ссориться. Воспитывать ребенка вместе оказалось гораздо сложнее, чем я думала. Это меня удивило. У нас с Полом один культурный фон (раса, социальный класс, сексуальная ориентация, религия, образование). И мы с ним во многом похожи, я имею в виду черты характера: склонны к авантюрам, энергичные, с блеском в глазах, близки с родными. Мы не придерживались конкретного стиля воспитания. Можно сказать, у нас обоих аллергия на правила, и мы с мужем бунтуем, когда чувствуем, что кто-то пытается указывать нам, что делать. Мы поступаем так, как считаем нужным. Но вот возникла проблема – то, что подходит одному из нас, не всегда подходит другому.

Вот как все происходило в тот нелегкий период. Как только мы заканчивали ужинать, я звала Олли купаться, а Пол говорил: «Пусть он немного поиграет». Будь мы в тот момент в видеоигре, наши персонажи мигом скрестили бы мечи. Я понимала, сколько мне еще предстоит дел, поэтому хотела, чтобы в 19:30 Олли уже лежал в своей кроватке. А Пол, который весь день был на работе, просто хотел, чтобы дома было тихо и спокойно. Он шел по пути наименьшего сопротивления, поэтому мы сталкивались:

– Мы родители, нам следует быть строже! – возмущалась я.

– Мы и так достаточно строгие. Немного сбавь обороты.

– Отлично! Тогда сам укладывай Олли спать! – А потом добавляла: – Он должен быть в постели в 19:30.

– Хорошо, – отвечал Пол, будучи слишком великодушным, чтобы бросить мне вслед «Я вообще-то знаю, во сколько ложится спать наш ребенок».

В приступе немой ярости я уходила мыть посуду, а потом ложилась на кровать и смотрела в экран телефона до тех пор, пока не приходило время поцеловать Олли на ночь. Я расцеловывала своего маленького пельмешка, затем пела ему колыбельную. Иногда я была настолько «спокойна», что когда мы с Полом выходили из комнаты сына, мне даже не хотелось делать ему никаких ехидных замечаний, хотя он и отправил Олли спать позже положенного.

Несмотря на множество ежедневных дел по дому, в перерывах между которыми мы с мужем спорили, как лучше воспитывать Олли, я чувствовала себя абсолютно никчемной. Мне больше не хотелось заниматься преподаванием, потому что все свое неродительское время и энергию (которой практически не было) хотела посвятить писательству. Но, как вы понимаете, у меня не было ни времени, ни возможностей работать над книгой, поэтому я не решалась даже назвать себя писателем. Всю мою сущность поглотило одно большое слово «МАТЬ». И ради чего? «Хорошей» мамой я тоже не могла себя назвать.

Через несколько месяцев после того, как Олли исполнилось два года, я наконец вспомнила про свое доматеринское «я». Я попыталась спасти все, что от него осталось. Отбросив чувство вины, мы с Полом отдали Олли в детский сад на четыре полных дня в неделю, чтобы у меня было время развиваться как писателю. Я заставляла себя выходить из дома и писать в кофейнях, иначе различные материнские «надо» непременно отвлекали бы меня от поставленной цели. Чувствуя себя абсолютно растерянной, я подолгу смотрела на чистый белый лист. Казалось, будто мои писательские мышцы совершенно атрофировались. За последние два года я писала только списки: продуктов, дел, гостей на день рождения Олли. Поэтому именно с этого я и начала – с составления списка всего, что касалось моей жизни. А если быть точной, то всего, что касалось материнства. Когда вы становитесь мамой, каждый ваш день состоит лишь из забот о детях.

В конце концов мои посиделки в кафе стали началом моего трехлетнего общественного арт-проекта под названием #Спискимамы. Я от руки составляла эти списки (некоторые из них были больше похожи на пронумерованные мини-мемуары), в которых записывала все свои вопросы, делилась своими разочарованиями, наблюдениями и радостями, связанными с материнством. Затем я приклеила их на декоративную бумагу, украсила бантиком и развесила в общественных местах по всей Области залива Сан-Франциско: в кофейнях, прачечных, студиях йоги, на детских площадках. Я хотела показать людям реальность материнства. С каждым списком я вновь обретала свой голос.

Мне хотелось громко заявить о себе. Я так скучала по самой себе! Став женой, а затем матерью, меня буквально пригвоздили к этому образу. Но мне снова хотелось заявить миру о себе как о личности.

Я изо всех сил держалась за писательство, чтобы в течение следующих нескольких лет шаг за шагом слить воедино свое прежнее и свое материнское «я». Обратившись за помощью к психотерапевту, я почувствовала себя лучше. Тем временем я продолжала развешивать свои списки, посвященные материнству. Затем завела социальные сети и начала публиковать списки в литературных журналах. И вот мой проект заметили. Местная еженедельная газета Сан-Франциско написала о моем проекте со списками.

Спустя некоторое время я отправилась в свой первый писательский ретрит после рождения сына. Мне нужно было уединиться, побыть вдали от социума, заняться саморефлексией. Пол и трехлетний Олли присоединились ко мне. Каждый день, перед тем как покинуть нашу маленькую резиденцию, чтобы отправиться в писательскую студию, я махала на прощание своей прекрасной семье и закрывала за собой дверь. Мне предстояло заняться своей суперважной работой.

Писательство стало для меня опорой. Оно придавало мне сил не только убирать за детьми или готовить еду, но и учиться быть матерью без ущерба для самой себя. Женщинам, которые чувствуют, что погрязли в быту, я искренне советую попробовать развиваться в творческой стезе. Однако мамам вовсе не обязательно становиться писательницами, чтобы вернуть свое доматеринское «я».

За минувшие годы я еще несколько раз терялась в сложном мире материнства. Но «я», которое мне удалось сформировать за это время, помогало держаться на плаву в самые тяжелые моменты. Формирование собственной идентичности – важная, но сложная работа для матерей. Огромное количество факторов отвлекает их от этого. «Интенсивное материнство» оставляет мамам очень мало времени на себя. Матери не должны довольствоваться жизнью, посвященной исключительно заботе о детях. Ребенок в любом случае является важной частью жизни матери.

Я все еще чувствую себя виноватой, когда уезжаю на неделю в писательскую резиденцию или нанимаю няню, когда Пола нет в городе, чтобы отправиться на марши активистов. И хотя муж ничего мне не говорит, не выказывает свое недовольство, но я все равно чувствую себя «плохой» мамой, расставляя приоритеты не в пользу своего ребенка. Однако я изо всех сил стараюсь проработать это чувство вины, потому что в противном случае погрязну в домашних и материнских заботах, глубоко зарыв свою многогранную личность. Я отказываюсь добровольно становиться «потерянной матерью», не помнящей себя!

Подвергаясь газлайтингу, женщины вынуждены притворяться и скрывать свои истинные чувства. Благодаря тому, что у мам все всегда «под контролем» и наш труд продолжает приносить пользу обществу, ни у кого нет реальных стимулов инвестировать в заботу о матерях. А в довершение всего постоянно усложняющиеся требования «интенсивного материнства» выматывают матерей.

Все, о чем шла речь в этой главе, – те самые коробки, которые пылятся в «подвале» материнского гнева. Теперь я намерена вынести их на «кухню», чтобы при свете дня свежим взглядом разобрать каждую.

5

Цикл материнского гнева

Феномен женского гнева часто оборачивается против него самого, ведь фигура разгневанной женщины представляется как угроза. Ее видят не как ту, кому причинили вред, а как ту, которая стремится его причинить.

Лесли Джемисон.

«Раньше я отрицала свою злость. Теперь я приняла ее. О женском гневе»

(I Used to Insist I Didn’t Get Angry. Not Anymore. On Female Rage)

«Нет. Нет! Только не это!» – думала я, перечитывая письмо, врученное мне воспитательницей пятилетнего Олли, когда я забирала его из детского садика. На тот момент это было второе дошкольное учреждение, которое мы сменили.

«С сожалением сообщаем, что наш детский сад вам не подходит».

Всего за полгода до этого Олли был поставлен диагноз «нарушение обработки сенсорной информации». Наконец-то узнав об особенности сына, я не стала меньше расстраиваться из-за его поведения. Я хорошо помню тот день, когда увидела, как сначала Олли с нежностью прикасается к малышке Мэй, а потом, внезапно, уже совсем не нежно, его рука сжимает ее маленькую ножку что есть силы.

В такие моменты я редко говорила с сыном мягко: «О, нет-нет, милый, мы не делаем другим людям больно. Давай, покажи мне, как мы прикасаемся к маленьким малышам? Да, все правильно. Ты хороший старший брат!» Нет. Вовсе не эти слова произносила «хорошая мамочка». Вместо этих мудрых фраз я зашлась громкими криками: «Ты что творишь?! Зачем ты делаешь ей больно?! Ты слышишь, как она плачет?! Слышишь?!» Олли был груб с Мэй, а я сорвалась и нагрубила ему. Стала ли я частью порочного круга насилия? Стала ли его причиной? Осознание этого не принесло облегчения, а только усугубило мое состояние. И вот мы втроем сидели и заливались горькими слезами от боли, обиды и бессилия. Все, чего мне хотелось, – лечь на кровать и плакать. Но, поскольку Пол был на работе, а я оставалась одна с двумя детьми, которых нельзя было бросать без присмотра, глотая слезы, приходилось продолжать заниматься домашними делами.

Отправляя Мэй к няне и отвозя Олли по утрам в детский сад, я устраивала разрядку для себя. Для Олли, точнее для его нервной системы, было, вероятно, полезно сменить обстановку. И ему нужно было отдохнуть от меня. Я надеялась, что воспитатели, которые знают, как работать с особенными детьми, могли бы грамотно направлять его. Я понимала, что в тот период не справлялась и не могла обеспечить сына спокойствием, терпением и необходимой ему заботой. Я хотела, чтобы воспитатели любили Олли, восхищались его острым умом, смеялись над его нелепыми шутками и наслаждались его нежными объятиями. То, что другие взрослые восхищаются моими детьми, особенно когда воспитание дается крайне тяжело, стало для меня отдушиной. В такие моменты я гордилась своими детьми и тем, что я их мама.

«Мы получили жалобы от других родителей». Прочитав письмо из детского сада Олли, я сначала впала в уныние, но потом возмущение взяло верх. Я решила действовать. Мы с Полом потребовали встречи с учителями и пришли к ним вооруженными до зубов – недовольными и с чувством собственного достоинства. Я изучила устав детского сада и обнаружила, что они не соблюдали протокол при исключении ученика. У нас есть шанс! Мы были во всеоружии с тщательно выверенными аргументами и продуманным планом.

• Помощница на полный день, которая будет рядом с Олли и будет оказывать поддержку воспитателям (мы будем сами ее оплачивать, тем самым удвоив затраты на дошкольное учреждение).

• Бихевиорист, который обучит воспитателей, как правильно вести себя с Олли (мы оплатим и его).

• Обещание, что немедленно начнем работать с проблемой Олли в местном государственном школьном округе, что позволит получить место в государственном дошкольном учреждении, где работают квалифицированные педагоги (этим следовало бы заняться уже в три года, до того, как Олли выгнали из первого детского сада. Однако тогда нам никто не сообщил, что мы имеем право на такую услугу).

Помимо воспитателей Олли, Пола и меня в кабинете присутствовала администрация детского сада. Я попросила их прийти в качестве свидетелей.

На собрании Пол был невозмутим и держался как адвокат – идеальный контраст с моей злостью и прерывистыми рыданиями. Я едва могла смотреть на воспитателей. «Как вы смеете отказываться от Олли!» – кричала я, когда они решались поднять глаза и взглянуть на меня. Под давлением членов совета и благодаря собранным нами аргументам о нарушении устава было принято решение оставить Олли. Мы с Полом покинули собрание победителями.

– Ты была великолепна! – улыбнулся Пол, держа меня за руку.

– Ты тоже! Мы были такими крутыми! – гордо заявила я. Да, мы поступили не совсем красиво, но это была вынужденная мера.

Спустя несколько месяцев обследований школьный округ предложил Олли место в дошкольном учреждении с преподавателем специального образования, но это уже был апрель. Мы решили, что Олли будет лучше закончить учебный год там, где он учился, так как выпускной в дошкольном учреждении должен был наступить всего через два месяца. К тому же Лекси, помощница, которую мы наняли, учила сына использовать слова, а не грубую силу, чтобы выражать эмоции, а также проявлять эмпатию. Лекси настолько хорошо поработала, что последние несколько недель учебного года Олли неплохо справлялся и без нее.

После нескольких месяцев ведения переговоров с воспитателями я наконец-то смогла сделать передышку и вздохнуть с облегчением. Ярость уже не была на первом месте в списке моих проблем.

Раз в неделю я встречалась с Нэт, моим психотерапевтом. На наших встречах мы не говорили исключительно о моих приступах гнева, так как у меня и без того все еще была куча проблем! Отношения с Полом трещали по швам из-за моих эмоциональных срывов, усталости, накопившейся за время, пока я оставалась дома одна, занимаясь воспитанием двух маленьких детей. Я выбивалась из сил, решая проблемы Олли, возя его по врачам, которых нам с ним необходимо было посещать. При этом я еще хотела, чтобы моя писательская карьера процветала, несмотря на минимум посвященного ей времени и сил. Учитывая все эти заботы и многое другое, на терапевтических сеансах с Нэт мне было легче сфокусироваться на чем угодно, кроме чудовищной ярости и стыда.

В то лето я ловко закрывала глаза на растущий во мне гнев. Я отправила Олли на две недели в дневной лагерь «Приключения дракона», в котором он никогда раньше не был. Выяснилось, что сотрудники, среди которых оказалось много подростков, не имели опыта работы с детьми с нейродивергенцией. И хотя Лекси смогла обучить Олли успешно коммуницировать без ее помощи, здесь, в новой обстановке, у него вновь начались проблемы. Олли был слишком груб. А еще он постоянно лип к вожатому, и тому становилось не по себе из-за этого. Конечно же, я сразу заняла оборонительную позицию (или, как мягко выразилась бы Нэт, «начала отстаивать права ребенка»): «Вам следует научить своих вожатых пользоваться словами. Разве сложно объяснить Олли, что ему нужно больше пространства?» Но едва достигшие половой зрелости вожатые игнорировали мои советы. К концу первой недели мне позвонили из лагеря и попросили забрать Олли.

Как оказалось, между Олли и еще каким-то ребенком завязалась драка, в итоге они принялись кататься по земле. По реакции вожатых я поняла, что они не хотят, чтобы мы возвращались в лагерь. Я не могла поверить, что мы вновь вернулись туда, откуда начали. Сначала мы сменили несколько детских садов, теперь вот лагерь. Казалось, все вокруг считают моего мальчика плохим, невоспитанным, ненормальным. Но мой малыш – хороший! Мне хотелось кричать. Он ХОРОШИЙ! Пожалуйста, любите его! Пожалуйста, не отказывайтесь от него! Поймите, у него доброе и любящее сердце, он очень умный и любопытный. Пожалуйста, увидьте это!

Мне было бесконечно страшно. Все ли с ним в порядке? С ним все будет хорошо? Сможет ли он добиться успеха? Будут ли люди любить его? Сможет ли он когда-нибудь научиться правильно коммуницировать с людьми без применения физической силы? Оглядываясь назад, я понимаю, что, несмотря на всю свою любовь к детям, тогда больше всего мне хотелось доказать другим людям: «Я хорошая мама. Я борюсь за своего ребенка. Посмотрите на меня, пожалуйста. Поймите, что я хорошая».

Мне просто повезло, а может, это Вселенная наконец-то смилостивилась и дала именно то, что было нужно, – в то же лето, когда Олли выгнали из «Приключений дракона», я начала работать с лайф-коучем. Моя двоюродная сестра Джулия, которая в тот период как раз запустила программу по подготовке лайф-коучей, рассказала, что ее студентам нужны клиенты для практики. Но у меня уже есть Нэт. Неужели нужен еще и лайф-коуч? Я скептически отнеслась к этой идее. Но когда Джулия представила мне Фрэна, я не смогла устоять.

Я безудержно рыдала на протяжении всего первого сеанса с ним. Возможно, следовало взять себя в руки и сосредоточиться на проблеме с гневом, но мои рыдания стали неотъемлемой частью наших встреч. Фрэн, круглолицый и розовощекий, был добрым и искренне сопереживал, хотя сам еще не был родителем. Фрэн был терпелив и мягок в общении со мной, хотя я посмеивалась над домашними заданиями, которые он мне давал. Но как прилежная ученица, я читала все рекомендованные им статьи.

Хотя мы с Фрэном проработали всего полгода, наши занятия положили начало моему многолетнему исследованию материнского гнева. Еще до начала сессий с лайф-коучем я начала понимать, что матери в нашем современном обществе сталкиваются с огромным количеством проблем. Фрэн познакомил меня с книгой Дэниела Гоулмана под названием «Эмоциональный интеллект»[35], а точнее с ее разделом «Анатомия ярости». Оттуда я узнала, что у гнева есть смысл и причина. В дополнение к своим пыльным коробкам в «подвале», которые заставляют меня пронзительно кричать, существует также физиологический и психологический опыт, влияющий на формирование гнева.

Мне потребовалось девять лет, чтобы понять, что у материнского гнева есть структура, что он зарождается и копится задолго до того, как превращается в вихрь криков и воплей. Изучив тонны книг и исследований, побеседовав с различными специалистами, я осознала, что женщины воспитываются таким образом, чтобы они держали эмоции в себе. Материнский гнев – на самом деле не просто слепая ярость или крики, за которыми следует чувство вины, а сложный, многофазный цикл.

Если мы вдруг увидим, как Олли сжал ногу сестрички Мэй, мы воспримем это как единичный случай. Но в цикле материнского гнева обнаруживается ряд случаев, предшествовавших самой вспышке ярости, когда я успевала мягко остановить Олли и сказать: «Поаккуратнее с Мэй». После того как я множество раз пыталась сдержать сына, я почувствовала приближающийся приступ гнева, но смогла подавить его. Достигнув предела, я вышла из себя. За вспышкой гнева последовало сожаление. Затем – признание вины. Я извинилась перед Олли, и мы вновь обрели связь.

Теперь давайте рассмотрим каждую отдельную фазу цикла.

Фаза 1. Нарастание

Это фаза формирования гнева. Вспышки повторяются все чаще, а чувство подавленности понемногу нарастает. Гнев может копиться медленно, в течение нескольких дней и даже недель. В этой фазе мама не кричит во весь голос и не разбрасывает вещи. Вместо этого она говорит сладким и добрым голосом, как делала бы «хорошая мама». На данном этапе мать сталкивается с тремя главными проблемами: перенапряжением, причем она может не осознавать, что испытывает стресс, или отсутствием поддержки, плохим сном и тем, что дети по своей природе умеют мастерски выводить из себя.

Отсутствие поддержки и стресс взаимосвязаны. Когда у матерей нет должной эмоциональной и/или финансовой поддержки, помощи с ребенком, качественного медицинского обслуживания, плюс ко всему они еще вынуждены работать полный рабочий день и выполнять домашние обязанности, стресс – вполне предсказуемый исход событий. Повторяющийся изо дня в день стресс может привести к целому ряду физиологических и психологических проблем, начиная с ухудшения памяти и плохой концентрации внимания (еще одна потенциальная причина такого явления, как «мамин мозг»), заканчивая тревогой, депрессией и головными болями. С такими проблемами чаще всего сталкиваются матери-одиночки и матери детей с ограниченными возможностями. Все они с большой вероятностью страдают от хронического стресса. Поэтому неудивительно, что, согласно одному исследованию, матери, испытывающие хронический стресс, часто находятся в напряженных отношениях со своими семьями.

В 2018 году Кристин У и Венди Холл, медсестры и научные сотрудники, опубликовали результаты своего масштабного исследования. Они изучили 24 работы, посвященные послеродовой депрессии и гневу. Все опрошенные матери как одна признались, что столкнулись с отсутствием поддержки со стороны партнеров и родственников.

Отсутствие должной поддержки со стороны государства и членов семьи приводит к недосыпу, еще одной причине возникновения приступов гнева. Плохой сон может показаться стандартной родительской проблемой, но касается она в первую очередь женщин, потому что повсеместно принято, что воспитанием детей занимается мать. По словам Сары Бургард, директора Центра демографических исследований при Мичиганском университете, это приводит к тому, что прерывание сна становится «непомерно тяжелым бременем для женщин». Согласно ее исследованиям от 2011 года, после того как дети перестают нуждаться в ночном кормлении, гендерный дисбаланс сна сохраняется, даже если мать является основным кормильцем в семье. В семьях, где работают и женщина, и мужчина, мамы встают по ночам чаще, чем папы. Продолжительность бодрствования в ночное время также зависит от пола. Мамы в среднем бодрствуют по 44 минуты, а папы – по 30. И так как в семьях зачастую по несколько детей, а у тех может быть множество причин для ночных пробуждений, женщины страдают от недосыпа… десятилетиями.

Многие не станут отрицать, что недосып способен стать причиной раздражительности. Это было эмпирически доказано в 2019 году. Авторы исследования показали, что люди, испытывающие дефицит сна, более склонны к вспышкам гнева и в то же время менее эффективно справляются с неприятными ситуациями. Без полноценного ночного сна у матерей не хватает сил остановиться и подумать, прежде чем реагировать на внешние или внутренние раздражители. Недостаток сна превращает нас в животных, руководствующихся инстинктами. Мы становимся легко возбудимыми, раздражительными и готовыми зарычать.

В другом исследовании Кристин У, опубликованном в 2022 году, изучалась связь между сном и гневом у недавно родивших женщин. Результаты показали, что плохое качество сна самой матери и беспокойный сон ребенка вызывают вспышки гнева. Из 278 опрошенных канадских матерей со здоровыми детьми в возрасте от 6 месяцев до года сильные вспышки гнева наблюдаются у 31 % женщин. Это число превышало процент тех, кто сообщил о наличии депрессии (26 %).

Для оценки материнского гнева Кристин У использовала тест, созданный психологом Чарльзом Спилбергером. «Опросник выраженности гнева» состоит примерно из 15 утверждений по типу: «Я чувствую, что хочу что-нибудь разбить вдребезги». В качестве ответа вы должны согласиться или не согласиться с приведенным утверждением. Если вы соглашаетесь с 75 % утверждений, это значит, что уровень вашего гнева превышает норму. В своем исследовании Кристин У подняла планку до 90 %. Именно тех, кто перешагнул этот порог, она рассматривала как склонных к вспышкам агрессии. Она не применяла слово «гнев», говоря о матерях, но использованный ею тест показал высокий уровень раздражительности среди опрошенных женщин. «Как много женщин находятся буквально на грани. Это большая проблема!»

И Пол, и я мочились в постель чуть ли не до средней школы. Позже мы узнали, что энурез также является распространенным симптомом, встречающимся у детей, принадлежащих аутистическому спектру. Из-за генетики и аутизма у Олли не было и шанса. В шесть лет он окончательно вырос из ночных трусиков Huggies, поэтому мы предложили ему простые подгузники без мультяшных рисунков. Но Олли наотрез отказался.

Без подгузника наш сын начал мочиться в постель каждую ночь. Нам приходилось постоянно таскать сонного тридцатикилограммового Олли по ночам в туалет. Сначала мы пробовали поднимать его в 22:30, перед тем как сами ложились спать, но Олли все равно просыпался мокрым по утрам. Поэтому в течение двух лет мы с Полом по очереди заводили будильник и просыпались, чтобы отвести Олли в туалет. А когда у нас родилась дочка, пришлось проворачивать подобное уже с двумя детьми.

В итоге в течение восьми долгих лет я страдала от недосыпа. Независимо от того, просыпаемся ли мы, чтобы покормить малыша, переодеть его в сухую пижаму или успокоить после ночного кошмара, мамы на многие годы забывают о долгом крепком сне. А из-за этого, в свою очередь, мы чувствуем усталость и находимся на грани истерики.

Помимо всего этого дети тоже очень хорошо умеют выводить из себя. В своей книге «Эмоциональный интеллект» Гоулман ссылается на работу психолога из Университета Алабамы Дольфа Цилльмана. Он обнаружил, что гнев возникает в результате повторяющихся раздражителей, которые он назвал «чередой провокаций». Например:

«Боже! Пожалуйста, не хватайте вещи с полок в магазине»;

«Нет, стоять в магазинной тележке нельзя. Ты можешь упасть»;

«Ложись в кровать. Пора спать»;

«Я больше не собираюсь ходить туда-сюда. Маме тоже нужно отдыхать»;

«Я приготовила для тебя лазанью. Ты любишь лазанью. Помнишь, на прошлой недели ты съел три куска на ужин. Да, там есть соус, но не очень много. Это тот же соус, что и на пицце»;

«Зелень – это просто базилик. Это не овощ»;

«Ты не получишь чипсы на ужин».

Как мама вы постоянно сталкиваетесь с провокациями. Матери, которым удается сохранять спокойствие, поистине святые. Вам нужен колоссальный запас терпения, чтобы мягко направлять, напоминать, учить, вежливо просить, твердо, но без гнева требовать, повторяя это день за днем по несколько раз.

Упрекая себя за вспышки гнева на поздних этапах цикла материнского гнева, мы забываем о тех случаях, когда нам удавалось много раз до этого сохранять самообладание. Мы забываем, что прежде чем на повышенных тонах сказать: «Перестань меня бить!», мы нежно держали их пухлые ручки и говорили мягким, спокойным голосом: «Нет-нет, руки нам нужны не для того, чтобы бить других. Руки нужны для того, чтобы обниматься». Мы стираем из памяти все те моменты, когда целовали пальчики наших малышей и пытались помочь им высказать эмоции словами. Не стоит забывать об этих моментах, ведь они также являются частью материнского гнева, постепенно нарастающего.

Фаза 2. Эмоциональная игра «ударь крота»

Женщин воспитывают так, чтобы они угождали – не мешали и не привлекали внимания. Не задавайтесь вопросом, почему большинство сотрудников, являющихся матерями, не посещают спонсируемый компанией «счастливый час»[36]. Ответ очевиден. Женщины на протяжении всей жизни учатся тому, что, если не поднимать шума и не устраивать сцен, быть «милыми», молчать, улыбаться, держать эмоции в себе, подстраиваться под окружающих, мы будем казаться «привлекательными» в глазах общества. А если не будем держать язык за зубами и выскажем все, что думаем, будем наказаны за наш «проблемный» характер.

Риск оказаться «проблемной» учит женщин подавлять свой гнев, но когда в игру вступает угнетение по расовому, национальному и классовому признаку, сдерживаться уже не так легко. Писательница Даймонд Яо рассказала, как тяжело приходится азиатским женщинам: «Азиатские женщины из диаспоры вынуждены отрицать свой гнев, так как они находятся на пересечении сексизма и стереотипа об образцовом меньшинстве, которое навязывается западной и азиатской культурами». Стереотипы работают так, что люди реже проявляют эмпатию по отношению к темнокожим матерям и матерям-иммигранткам.

Женщинам, как правило, бывает очень сложно выражать свои негативные эмоции, так как с ранних лет их учат подавлять свой гнев. Общество считает, что женщины должны грустить, а не злиться. В одном исследовании, посвященном гендеру, гневу и рабочему месту, участники опроса присваивали сотрудницам по умолчанию статус «грустных». Мужчинам обычно прощается гнев – это естественно! В то время как женщин осуждают – будь тихой!

Сеси – юрисконсульт. Она сейчас живет в Лос-Анджелесе с мужем, пятилетним сыном и 22-летней падчерицей. Ее научили сидеть тише воды, ниже травы, поэтому так она себя и ведет: «Я предпочитаю угождать людям. Я не раскачиваю лодку. Я соглашаюсь со всем, делаю то, что от меня хотят окружающие». Это путь хорошей девочки, хорошей женщины и в конечном счете хорошей матери.

Гендерно-ориентированное воспитание учит женщин подавлять гнев и все эмоции, связанные с ним: досаду, раздражение и разочарование. Я представляю себе подавление эмоций в виде игры «Ударь крота». Каждый раз, когда всплывает какое-то неприятное чувство, – БАХ! – женщины автоматически бьют по нему большим молотком, пряча гнев глубоко внутри.

Подавлять гнев свойственно женщинам по всему миру. В Южной Корее существует синдром под названием «хвабен». Дословно он переводится как «огненная болезнь» и в основном поражает «женщин среднего возраста и пожилых домохозяек из низшего социального класса». Именно они больше всего подвержены хроническому подавлению гнева, что обусловлено «жесткими гендерными ролями, гендерным неравенством и патриархальными устоями». В традиционной латиноамериканской народной медицине считается, что сдерживание определенных эмоций может привести к физическим заболеваниям. На северо-востоке Бразилии существует термин, который переводится как «глотать лягушек» (engolir sapos), он означает «подавлять гнев, ненависть или раздражение, молча мириться с несправедливым обращением». Зачастую этот термин используют именно по отношению к женщинам.

Шерил работает юристом, занимается защитой гражданских прав и подавляет гнев, играя в «Ударь крота». «Я хорошо умею скрывать эмоции. Как только появляется небольшая проблема, я тут же ее подавляю. И в конечном итоге все это накапливается, превращаясь в огромный клубок гнева, от которого я постоянно пытаюсь сбежать».

В условиях «интенсивного воспитания» подавление эмоций – вещь практичная. Время – драгоценный ресурс, его нельзя тратить попусту. Ведь нужно отправлять электронные письма, готовить, укладывать детей спать. Но это иллюзия, что подавление эмоций позволит вам сэкономить время. Каждый раз, когда мама подавляет гнев, он никуда не исчезает, а лишь копится.

Фаза 3. Гнев

Фаза 3 – это когда все накопившееся в фазе 1 напряжение и подавленные эмоции в фазе 2 вырываются наружу в виде неконтролируемого гнева.

К моменту, когда мама доходит до фазы 3 и полностью теряет над собой контроль, она находится в напряжении уже несколько дней. «Череда провокаций» Дольфа Цилльмана означает, что каждый раздражающий момент накладывается на предыдущий, активизируя работу надпочечников, которые выбрасывают в кровь кортизол, гормон стресса. Избыток кортизола ослабляет влияние префронтальной коры – части мозга, отвечающей за различные процессы, включая оценку, принятие решений и самоконтроль.

Случай, произошедший с Сеси, когда ее сыну было два с половиной, отлично демонстрирует, как это происходит. Однажды вечером, перед сном, ее сын закатил истерику, потому что не хотел принимать ванну (провокация 1). На следующий вечер после долгого рабочего дня Сеси забрала сына из детского сада. Он кричал и бил ее, потому что не хотел сидеть в автокресле (провокация 2). Когда они ехали домой, сын Сеси начал бросать в нее все, что попадалось под руку (провокация 3). Благополучно добравшись до дома, Сеси прошла мимо мужа, смотревшего телевизор в гостиной, на кухню и обнаружила, что грязные тарелки с завтраком ее 22-летней падчерицы все еще стоят в раковине (провокация 4). И тут Сеси вспомнила, что ей еще нужно приготовить ужин для всей семьи (провокация 5). «На глазах у всех я начала кричать и швыряться вещами, мол: “Какого хрена? Почему я должна делать все это? Почему? Я устала! Мне все это надоело!” В тот момент я просто вышла из себя».

По мнению Цилльмана, даже если мы в конечном итоге срываемся, плачем и затем извиняемся, тем самым завершая цикл материнского гнева, это вовсе не значит, что наше эмоциональное состояние сразу же приходит в норму. Вместо этого мы с еще большей скоростью движемся к следующему срыву.

Кэрри, еще одна мама, у которой я брала интервью, – социальный работник. Она с партнером и двумя сыновьями 7 и 4 лет живут в Сакраменто, штат Калифорния. Кэрри говорит, что когда она впадает в ярость, то начинает повышать голос и разговаривать грубо. «Я не узнаю себя в такие моменты, потому что кричу и думаю только о плохом. Тогда я просто говорю себе: “Боже мой, как же хочется спрятаться от самой себя!” или “Не хочу быть такой!”».

Дети иногда дерутся со своими мамами, что становится последней каплей. «Наши дети очень активные. Они устраивают истерики, бьют и кусают нас». Кэрри вспомнила ситуацию, когда ее старший сын решил пошутить, выходя из ванной. «Он то ли прыгнул на меня, то ли плеснул в меня водой. Я же буквально отбросила его от себя. Я словно озверела в тот момент!»

Фаза 4. Спираль стыда

Кэрри вспоминает, что после того, как она оттащила сына от себя за ворот футболки, он сказал: «Ой, больно» и прикоснулся к своей шее. «Мне было очень стыдно, ведь когда они застают меня врасплох, я интуитивно начинаю защищаться». Кэрри боится, что дети будут до конца жизни припоминать ей этот случай. Она чувствует вину и страх: «Могла ли я сделать что-то непоправимое?!»

Когда приступ ярости проходит, возникает спираль стыда. Дети спят, по дому все сделано, мама листает фотографии в телефоне, всматриваясь в лица своих малышей. Она жаждет понюхать их мягкие волосы и крепко обнять. Дети – ее самая большая любовь, крохи, о которых ей выпала честь заботиться. Она еще острее ощущает вину, и слезы текут неконтролируемым потоком.

Вместе со стыдом приходят негативные мысли. Как я могла так кричать? Мать вспоминает лицо ребенка, когда она повысила голос. «Я напугала ее, – с сожалением думает она. – Что за пример я подаю своей дочери? Я должна лучше держать себя в руках. Я худшая мать!..» В такие моменты мама хочет хоть с кем-то поделиться своей болью, поэтому пытается связаться с друзьями, пишет и удаляет сообщения. Вместо того чтобы получить необходимую поддержку, мама идет смотреть телевизор и есть шоколад, обещая в следующий раз лучше себя контролировать.

Самоизоляция – ключевой компонент спирали стыда. Я так глубоко погружаюсь в печаль и ненависть к себе после приступа ярости, что мне трудно обратиться за поддержкой к друзьям. Но с другой стороны, я еще не так глубоко погрязла в самобичевании, поэтому решаю, что достойна поддержки и прощения. И тогда я отправляю сообщение подругам-мамам.

Пола я к себе не подпускаю. Да он и сам не особо горит желанием быть рядом в такие моменты. Часто я срываюсь на детях, когда его нет рядом, потому что его присутствие, да и вообще присутствие любого другого человека, сдерживает меня. Поскольку я стесняюсь своего гнева, присутствие третьих лиц помогает мне держать эмоции под контролем. Если Пол находится рядом в такие моменты, мы расходимся в разные концы нашего маленького дома. Если оба оказываемся в спальне, то лежим на кровати в наушниках, отвернувшись друг от друга и уткнувшись в телефоны. Никто в данный момент мне не сочувствует. Я только что накричала на своих любимых малышей, а может, и на Пола. В глубине души мне, конечно, хочется, чтобы он провел теплой ладонью по моей руке и утешил. Но я знаю, что не могу принять его доброту, потому что не заслуживаю ее.

Брене Браун, писательница, которая также занимается исследованием проблемы стыда, утверждает: «Стыд – злейший враг чувства собственного достоинства». Она определяет стыд как «очень болезненное чувство или переживание, связанное с верой в то, что мы несовершенны и поэтому недостойны любви». Каждая мать усвоила, что, помимо отказа от своего ребенка или насилия над ним, злость – худшая эмоция, которую она может испытывать. Вспоминая стереотипы о «хороших матерях», мы начинаем себя ненавидеть.

Для Кэрри фаза «Спираль стыда» является, по сути, изобличающей. Иными словами, если она испытывает стыд, значит, ее поведение было непозволительным. Женщине непросто подойти к мужу и открыто признаться: «Я поступила неправильно, мне так стыдно». Но Кэрри всецело доверяет своему партнеру: «Я хочу, чтобы мои дети чувствовали любовь и поддержку. Как мне стать лучше?»

История Кэрри вдохновляет меня. Она демонстрирует, что, если мы сможем не увязнуть в ненависти к себе, «Спираль стыда» способна помочь матерям лучше понять себя и набраться смелости обратиться за поддержкой. Фаза 4 может длиться от нескольких минут до нескольких дней, в зависимости от тяжести и продолжительности срыва, пока мать не наладит отношения с теми, на кого она разозлилась.

Со временем большая часть стыда исчезает, но маленький камушек вины остается в сердце навсегда. 74-летняя мать «гиперактивных мальчиков», которым сейчас за сорок, прислала мне сообщение, в котором рассказала, что до сих пор чувствует вину: «Несмотря на то что мои сыновья стали прекрасными мужчинами, мне по-прежнему стыдно за материнский гнев, который я испытывала. Меня все еще мучают кошмары».

Фаза 5. Восстановление (но ненадолго)

Поскольку материнский гнев – частично результат «работы» крупных государственных структур, для его устранения потребуется исправить эти же структуры. Далее в этой книге я предложу несколько вариантов по решению этой проблемы. А пока в нашем распоряжении совсем немного времени, чтобы восстановиться и наладить отношения с близкими.

(Краткосрочное) восстановление происходит, когда эмоциональное состояние матери стабилизируется. Она больше не кипит от гнева: ей удалось немного усмирить ненависть к себе. На этом этапе мать заново выстраивает доверительные отношения с теми, на кого обрушился ее гнев, до тех пор, пока обе стороны не почувствуют себя в безопасности.

«Мне жаль, что я на тебя накричала. Даже если я расстроена, ты не заслуживаешь такого отношения» и другие подобные извинения служат заверением в том, что материнский гнев не вина того, на кого он вылился. Мать берет на себя всю ответственность. Она не может обвинить того, кто стал причиной гнева, сказав, например: «Мне жаль, что я так разозлилась, но тебе нужно убрать за собой».

При условии, что близкий человек принял извинения матери, прикосновения и объятия могут стать исцелением. Исследования показали, что прикосновения положительно влияют на работоспособность, самочувствие и уровень счастья у людей. Нежные прикосновения способствуют выделению окситоцина, помогают сформировать доверие и снизить уровень кортизола. Прикосновение также может расслабить префронтальные зоны нашего мозга, отвечающие за регуляцию эмоций. В статье The New York Times говорится: «По сути, тело интерпретирует прикосновение как своеобразную поддержку. Когда мать готова восстановиться, она может помочь получателю своего гнева избавиться от эмоционального груза».

После вспышки ярости очень важно поговорить с тем, на кого все эти эмоции вылились. Так близкие люди поймут, что для матери их чувства тоже важны. Если мама сорвалась на своего ребенка, она может спросить: «Что ты почувствовал, когда я громко закрыла дверь? Какие эмоции ты ощутил?» Однако… правда ранит. Именно через это проходили мы с Мэй. Она признавалась: «Ты напугала меня, мама», а иногда от страха у нее мог заболеть живот или участиться сердцебиение. Мне приходится работать над тем, чтобы, услышав признание дочери, не возвращаться к самобичеванию, а остаться с ней и поддерживать ее. Если я немного поплачу, ничего страшного не случится, но не надо рыдать. Главное в этой ситуации – выслушать и дать Мэй почувствовать, что ее поддерживает взрослый человек, эмоции которого под контролем.

Мэгги, мама пятилетних девочек-близнецов, живущая в Южной Калифорнии, использует подходящую для детей практику налаживания отношений, которую она называет «круг признаний». Любой член семьи может позвать своих родных для разговора. Они все садятся в круг, сначала высказывается тот, кто всех позвал, а остальные смотрят на него и молча слушают, пока не наступит их очередь говорить. В теории звучит легко, а на деле… Иногда Мэгги хочется вскочить и закричать: «Я поступила так, потому что ты меня спровоцировала!»

Чтобы научить своих пятилетних дочек не держать все в себе и честно признаваться, если поведение родителей огорчило их, Мэгги говорит им: «Сейчас я немного рассержена, но я с этим справлюсь. И вы тоже имеете право злиться, я не стану любить вас от этого меньше». Бывало, дети созывали «круг признаний», когда Мэгги срывалась на них или ссорилась с мужем. И если в тот момент Мэгги не была готова высказаться или послушать других, члены семьи терпеливо ждали, когда она придет в себя. Сидя в круге, одна из дочек могла открыто сказать: «Мамочка, мне не понравилось, как ты со мной разговаривала. Ты была очень злой. Меня это напугало». Мэгги признается, что слышать подобное может быть немного неловко. Но в то же время она говорит: «Я рада, что ты сказала это. Прости меня. Я устала и поэтому разозлилась». Практикуя «круг признаний», Мэгги осознала силу своих слов и то, как они могут напугать и ранить ее детей.

Пусть это и нелегко, но «круг признаний» способен помочь осознать свои чувства и высказать их вслух. «Я злюсь и кричу, а потом стыжусь, считая себя плохой мамой. “Круг признаний” научил меня слышать, а моих дочек – открыто говорить о своих чувствах. Я ценю это».

Фаза 5 – возможность показать, что совершать ошибки не страшно, главное – учиться на них, расти и надеяться, что в следующий раз все будет лучше. Когда я беседую с Олли после своих вспышек гнева, я говорю: «Видишь, я тоже работаю над своими недостатками так же, как и ты, когда стараешься спрашивать разрешения перед тем, как прикоснуться к другому человеку. И я стараюсь лучше контролировать свои эмоции». Я пробую разные методы, чтобы прийти в себя, когда чувствую подступающую вспышку гнева. Например, умываюсь прохладной водой или вдыхаю через одну ноздрю и выдыхаю через другую. Я не очень разбираюсь в подобных успокаивающих техниках, но это нормально. Это напоминает не только Олли, но и мне самой, что я не обязана быть «идеальной» во всем, не обязана все знать. Мы с сыном вместе практикуем глубокое дыхание. Кто-то из нас может фыркнуть, и мы вместе посмеемся над этим. И вот так наши отношения наконец-то пришли в норму.

Я могу спросить Олли: «Как ты себя успокаиваешь, когда очень сильно расстраиваешься?» Так Олли учит меня и демонстрирует свои полученные знания и навыки. Это придает ему уверенности и формирует доверительные отношения между нами.

Восстановление – ключевая часть цикла. Если мать пропускает этот шаг и возвращается к привычным делам, делая вид, будто ничего не произошло, обе стороны упускают возможность извиниться друг перед другом и наладить общение. Без этого этапа у ребенка может сложиться мнение, что это он виноват во всем и заслужил такое отношение.

В 1970-х годах доктор Джон Готтман и Роберт Левенсон, изучая супружеские пары, которые часто конфликтовали друг с другом, доказали с точностью до 90 %, что отношения будут здоровыми и брак удастся сохранить, если на каждое негативное взаимодействие в паре будет приходиться пять позитивных. Они назвали это явление «магической пропорцией отношений». Другие психологи начали применять его к воспитанию детей. И несмотря на то что я могу быть подавлена, испытывать стресс и обиду, мне все же не хочется, чтобы мои дети видели меня кипящей от гнева. Чем больше радостных моментов связано с нашими близкими, когда мы говорим добрые слова, заинтересованно слушаем друг друга, с нежностью прикасаемся, извиняемся, веселимся, тем меньше вероятность того, что вспышки гнева нанесут непоправимый ущерб отношениям между членами семьи.

Барбара выросла в обычной американской семье среднего класса. Сейчас ей за 30, у нее нет детей. Барбара рассказывает о маме с нежностью, хотя не скрывает, что та была склонна к вспышкам гнева: «Мы с братом всегда отмечаем праздники с мамой, приходим к ней, если нуждаемся в советах. Мы любим ее и нашего отца, доверяем им». Барбара вспоминает, что мама всегда приходила к ним после вспышек гнева, крепко обнимала, просила прощения и плакала. Она признается, что хоть процесс налаживания отношений был важен и нужен, все-таки именно счастливое время, проведенное с мамой, сформировало между ними тесную связь. «Она всегда была рядом с нами, защищала нас, хотела, чтобы мы были счастливы. Мама была очень ласковой и гордилась нами. Даже когда она злилась, я никогда не чувствовала, что мама меня не любит. Гнев – этап, который нужно просто пережить».

Сидя рядом со своими детьми, слушая их детскую болтовню, прикасаясь к их маленьким ручкам, я чувствую, как отношения между нами налаживаются. Они в порядке. Я в порядке. Мы в порядке. Меня переполняет безумная любовь к ним. Они любят меня не меньше. Именно в этот момент возведенная мною стена рушится, и я наконец-то могу принять любовь своих детей, завершив цикл материнского гнева.

6

Пригласите свой гнев на чай

Гнев, будь то реакция на социальную несправедливость, на несостоятельность наших лидеров или на тех, кто угрожает или вредим нам, – мощная энергия, которую при усердной практике можно преобразовать в неистовое сострадание.

Бонни Миотай Трейс.

«Принять вызов: Колодец, полный снега»

(Rising to the Challenge: Filling the Well With Snow)

Я была беременна Мэй, на шестом месяце, когда мой психотерапевт Нэт ушла в декретный отпуск. Мне нравился тот факт, что мы переживаем беременность вместе. Каждую неделю по пятьдесят минут я и Нэт, с растущими животами, внимательно слушали друг друга и общались. Я была рада, что у нее родится ребенок, ведь теперь она как мама будет понимать меня еще лучше. На нашей последней сессии перед трехмесячным отпуском Нэт протянула мне листок бумаги с именем «Рейчел» и номером телефона. Кабинет Рейчел находился напротив. Я взяла бумажку, но легкомысленно отмахнулась. «Не все так плохо», – подумала я тогда.

Олли было три с половиной года, когда он начал проявлять физическую агрессию. Однажды в гневе сын так сильно ударил меня головой, что едва не сломал нос. В то время приучение к горшку шло не особо хорошо. Олли тогда посещал свой первый детский сад. Мы еще не знали о его особенностях, и ни мне, ни Полу не приходило в голову заняться обследованием сына. Я просто считала Олли «энергичным».

В итоге воспитательница Олли призналась мне: «Мы никогда не сталкивались ни с чем подобным. Мы не знаем, что делать с вашим сыном». Это было завуалированной просьбой забрать Олли из детского сада. И в то же время косвенный намек на то, что нам следует заняться его обследованием. Вдобавок ко всему я набрала 30 килограммов во время беременности Мэй, поэтому чувствовала себя некомфортно и была измотана. Как родитель я чувствовала себя абсолютно бесполезной.

В это время я остро реагировала на каждое сообщение о плохом поведении Олли. «Зачем ты это сделал?!» – восклицала я. Наверное, я задавала этот вопрос бесчисленное количество раз. Но Олли не знал – почему, поэтому не отвечал. Его молчание выводило меня из себя и пугало еще больше. Я ругалась на Олли до тех пор, пока он не начинал плакать, а потом и я начинала рыдать. Но я хотела увидеть не слезы, а хоть какую-то его реакцию, например – раскаяние! Может быть, он, в конце концов, услышал бы меня и понял, что бить детей и царапать воспитателя нельзя! Иногда я думала: «Что я наделала? Он всего лишь трехлетний мальчик!» И в такие моменты я резко останавливала машину, затем, припарковавшись, выходила, отстегивала сына и обнимала его.

«Мне жаль, что я накричала. Мама не должна кричать на тебя. Я тебя люблю. Я знаю, что и тебе жаль. Прости меня!» Его опухшее от слез личико прижималось ко мне. Мы обнимали друг друга, а потом эмоционально опустошенные ехали домой.

– Привет, Рейчел, я клиентка Нэт. У тебя есть свободное время на этой неделе?

Я проплакала всю первую сессию. Вернувшись через неделю, я продолжала плакать и рассказывать, какая я плохая мать. Рейчел сказала, что хочет поговорить о том, как я отношусь к себе.

– Я не хочу говорить об этом. Мне нужно разобраться с гневом! Я должна перестать злиться на своего ребенка! – резко сказала я.

Не обращая внимания на резкий выпад, Рейчел выдержала мой взгляд, сказав:

– Я думаю, ваше отношение к себе напрямую связано с вашим гневом.

По определенным причинам мне не удалось встретиться с Рейчел снова, но ее слова не выходили у меня из головы. Она указала на проблему, о которой я даже не подозревала, – перфекционизм и склонность к самобичеванию. К сожалению, я из тех людей, которые устанавливают себе высокую планку и разочаровываются, если не достигают ее. Я всегда и везде прихожу рано. Готова к непредвиденным ситуациям. Даже с двумя маленькими детьми я привыкла быть максимально собранной. Когда Олли и Мэй были маленькими, я носила с собой абсолютно все необходимое: сменная одежда, запасная бутылочка со смесью для Мэй, перекус, надувное каноэ и т. д.

До рождения детей я никогда не считала свой перфекционизм проблемой. Женщины могут добиться успеха, только если будут ко всему готовы, научатся предугадывать желания и поступки других людей, приходить заранее, стильно одеваться и быть внимательными. Перфекционизм – результат моего желания соответствовать стандартам, которые навязало мне общество.

Материнство выявляет те черты нашего характера, над которыми нам необходимо активно работать. Теперь я вижу, что мое стремление к совершенству, мои высокие стандарты и критичность накладывают отпечаток на детей и близких. Моя лучшая подруга, мама двоих маленьких детей, призналась однажды, что боится отказать мне в запланированной встрече, потому что я расстроюсь. Мысленно на это признание я отреагировала так: «Правильно! Ты не можешь меня подвести! Это неуважительно по отношению к моему времени. У меня тоже двое маленьких детей». На самом деле ее признание было мольбой дать ей право быть несовершенной. Она просила о снисхождении. Иногда кажется, что я не могу дать послабления не только себе, но и друзьям, членам семьи.

В своем обзоре исследований послеродовой депрессии и гнева Кристин У и Венди Холл пишут: «Несмотря на то что некоторые авторы утверждают, что гнев недавно родивших женщин, как правило, направлен на самих себя, самокритичные матери также могут проявлять агрессию к другим людям. Они требовательны к себе, поэтому хотят, чтобы и другие придерживались их стандартов».

Неудача – вот чем заканчиваются попытки добиться совершенства. Я не хочу, чтобы люди, которых я люблю, пытались подстроиться под мои стандарты идеального друга/партнера/ребенка, а затем начинали считать себя неудачниками. Я хочу, чтобы моя любовь ассоциировалась с принятием, а не наказанием. Мой перфекционизм в сочетании с тревожностью заставляет неуклонно стремиться к контролю. Если я контролирую ситуацию, значит, все будет хорошо, потому что я сделала все необходимое для того, чтобы все было хорошо. Однако моим детям нет никакого дела до моих планов. Я боюсь того момента, когда им окончательно станет все равно. Будет ли это означать, что я наконец-то научила их грамотно осуществлять исполнительные функции? Или это будет означать, что я заразила их своей тревогой, сделав такими же, как я? Задаюсь ли я этими вопросами, ища повод для самобичевания? Или это самоанализ матери, которая пытается не испортить детей своим перфекционизмом? Ведь это черта характера, из-за которой нередко происходят вспышки гнева.

Быть мамой-перфекционисткой очень непросто. С таким замкнутым характером, бесконечными домашними обязанностями в сочетании с завышенными ожиданиями относительно себя в роли великолепной матери, несмотря на отсутствие подготовки и слабую поддержку… Перфекционизму нет места в материнстве. Но даже если мы считаем, что смогли побороть его и отказались быть идеальной во всем, рано или поздно он снова даст о себе знать.

Когда Рейчел указала на связь между моим отношением к себе и моим гневом, я поняла, что должна разобраться в своих эмоциях и посмотреть, есть ли там что-то еще. Я регулярно срывалась, но так боялась и стыдилась своего гнева, что даже не пыталась найти его истинную причину. Я планировала бороться с материнским гневом на системном и культурном уровне, но при этом не догадалась для начала разобраться в себе.

Я решила пригласить свой гнев на чай. Вместо того чтобы пренебрежительно отмахнуться, запрятать его как можно глубже, я поступила иначе – радушно приняла его, как своего давнего друга.

Осторожно: магия

Я почитаю и уважаю различные виды ритуалов, но очень настороженно отношусь ко всему, что связано с магией. Сомневаюсь, что «посылать запросы Вселенной» – действенный метод добиться своих целей. Я не занимаюсь всякими волшебными кристаллами. Я не читала «Тайну»[37]. Не хожу на церемонии в честь полнолуния, если только они не сопровождаются танцами под хорошую музыку. Я не верю в судьбу, загробную жизнь, магию, Бога или призраков. Но я не отрицаю их существование, как и не отрицаю магию, я просто скептик. По моему мнению, люди имеют право увлекаться всем, чем они захотят, при условии, что это увлечение не приносит вреда.

Чуть позже я представлю вам свой гнев и за чашкой чая побеседую с ним. Я делаю это, потому что хочу принять свой гнев и сделать его союзником. Такое переосмысление – самый лучший способ справиться с материнским гневом.

* * *

Мой гнев громко постучал в дверь. Я пригласила его в дом, помогла снять пальто и предложила сесть за стол. Я угостила его чаем с молоком и медом, поставила перед гостем вкусное печенье, которое Пол уговорил меня купить. Меня удивило то, как охотно гнев беседовал со мной, рассказывал о себе. Он был переполнен энергией, а когда активно жестикулировал руками, на стол с его губ падали крошки печенья. Его темные глаза блестели, а голос звучал звонко. «Должно быть, он еврей. Ведь это мой гнев!» – с восторгом подумала я. Это было похоже на встречу с давно потерянным братом. Ко мне пришло осознание: «Я знаю тебя, гнев». И он тоже меня знал.

Я подумала, что если смогу хотя бы на время отбросить стыд и ненависть к себе и отнестись к своему гневу с уважением и добротой, то услышу то, что он пытается до меня донести. Рут Кинг, преподаватель медитации и автор книги «Исцеление гнева: женщины дают шанс своему внутреннему миру» (Healing Rage: Women Making Inner Peace Possible), написала мне: «Не следует воспринимать гнев как бесполезную эмоцию. Он несет в себе историю и опыт. Гнев – яростная сила и нереализованное топливо. Если вы примите свой гнев с состраданием, то он станет вашим духовным учителем, а заключенная в нем энергия сможет во многом помочь».

То, как Рут Кинг переосмысляет концепцию гнева, совпадает с размышлениями Одри Лорд, которые та высказала четверть века назад: «Гнев – это источник силы, который мы должны использовать для получения энергии. Отвергая гнев, мы отказываемся принять то, что выходит за пределы нашей системы координат, и предпочитаем двигаться по накатанной». Гнев таит в себе опасность и силу, способную произвести общекультурные изменения. Гнев указывает нам на места, требующие внимания и исправления.

Чтобы научиться чему-то у своего гнева, я должна была стать его ученицей, задать все волнующие меня вопросы. Мне было страшно высказывать эмоции вслух, поэтому я решила вести дневник. Когда я хочу узнать больше о том, как прошел день у моих детей, я задаю им четкие и конкретные вопросы, следовательно, у меня складывается полная картина. Поэтому я решила следовать тому же принципу в общении с гневом.

Вот что я спросила у своей ярости.

Что тебя беспокоит? Этот вопрос попал во все мои болевые точки. В порыве гнева я, как правило, не замечаю их. К тому моменту, как поезд гнева отъезжает от станции, я уже далека от того, что меня действительно беспокоит. Одиночество, ненависть к себе, бессилие, отсутствие уважения – вот то, что меня тревожит.

Чего ты боишься? Вопрос о страхе также обнажил все мои слабые места. Когда я сержусь на детей за баловство или когда они переходят улицу без меня, под моим гневом обычно скрывается страх за их безопасность. Мне кажется, что если я не среагирую на это, то Олли подумает, будто в нарушении правил безопасности нет ничего плохого. Когда пятилетний сын просил меня перейти улицу, не держась за руки, я думала: «Если я пойду на поводу и один раз разрешу ему перейти дорогу самому, он больше никогда не позволит мне взять себя за руку. И теперь, переходя дорогу, мы будем только и делать, что спорить об этом!»

Что ты пытаешься защитить? Этот вопрос отсылает нас к более глубокому пониманию страха. Иногда я чувствую, что могу потерять время. Мое личное время, которое я могу посвятить занятиям спортом, писательству, общению с друзьями и т. д. Это нечто неприкосновенное и важное для меня.

Что тебе нужно? Мне очень важно чувствовать, что я не единственный родитель и у моих детей есть отец. Важно, чтобы Пол считался с моим мнением, когда принимает решение. Рядом с детьми мои потребности меняются. Если я слышу, как мои дети кричат, а это обычно означает, что их игры становятся очень веселыми (читай: потенциально опасными), все мое тело напрягается. Их крики служат предупреждением о том, что кто-то, возможно Мэй, может вот-вот пострадать. Я хочу как можно скорее прекратить эти крики и уберечь своих детей.

Моя задача состояла в том, чтобы записывать ответы моего гнева без осуждения. Некоторые его мысли были весьма спорными, поэтому иногда мне хотелось возразить. Например, когда я прошу Олли и Мэй зайти в дом на ужин, а они не отвечают и остаются на улице, гнев говорит, что ему необходимо словесное подтверждение от детей. Это даст понять, что сын и дочь слышат и уважают свою маму. Я хотела возразить, мол, если дети не говорят: «Хорошо, мам, подожди секунду», – это еще не значит, что я прямо сейчас выйду из себя. Но позже оказалось, что не нужно вступать в спор с собой, ведь гнев дал мне много подсказок. Записи превратились в список моих нужд, страхов, слабых мест. На протяжении нескольких месяцев я записывала все свои мысли, а затем нашла закономерность. Оказалось, что в большинстве случаев мой гнев вызывали одни и те же ситуации.

Затем я еще раз проанализировала свой гнев. Если бы у меня получалось удержаться от самокритики и руководствоваться одним лишь интересом, я бы могла подойти к изучению своего гнева как самый настоящий социолог. В конце концов, никто не знаком с моим гневом лучше, чем я сама.

Я задавала все больше конкретных вопросов, искала подсказки, выявляла структуру, последовательность и порядок возникновения моих вспышек гнева.

Место: Где я злюсь чаще всего? В ванной? В машине? На отдыхе? На детской площадке? На кухне?

Люди: Я выхожу из себя, только когда остаюсь одна? Может быть, это происходит после визита к родственникам мужа? Или когда дети проводят время со своими друзьями?

Время суток: В какое время суток я злюсь? До того, как выпью утренний кофе? Когда дети перевозбуждены или, наоборот, устали? Перед ужином? Во время купания и чистки зубов?

Другие факторы: Когда я ела в последний раз? Хорошо ли я спала накануне вечером? Есть ли у меня проблемы с деньгами? Когда я в последний раз проводила пару часов в одиночестве? Когда я в последний раз занималась сексом? Когда я в последний раз занималась спортом? Достаточно ли у меня времени на писательство? Как давно я общалась с друзьями?

Чем больше я изучала свой опыт, тем ближе знакомилась с факторами риска возникновения вспышек ярости.

Можно сказать, что искать закономерности было почти весело! Это поменяло мое отношение к гневу. Вместо того чтобы стыдиться, я занялась изучением своих эмоций. Пригласив гнев на чай, я начала воспринимать себя отдельно от него. Я держала ярость как хрустальный шар, вертела его в руках, досконально изучая эту уникальную, непостижимую эмоцию, требующую заботы и внимания. Я смогла посмотреть на свой гнев со стороны.

Узнав больше о своем гневе, я превратилась в исследователя и начала проверять свои гипотезы в надежде на перемены. Пригласив гнев на чай, я поняла, что чистка зубов действительно может вывести меня из себя.

Вот как это выглядит: трехлетняя Мэй, семилетний Олли и я теснимся в нашей ванной комнате размером с кладовку для швабр. Они вдвоем начинают соревноваться в плевках, кружатся вокруг меня, толкаются и смеются. И в итоге это закончится слезами. Обычно я начинаю с: «Стойте спокойно, когда чистите зубы» или «Олли, стой здесь». Но спустя две минуты я не выдерживаю, хватаю Мэй и ставлю ее с другой стороны: «Быстро чисть зубы!»

Пригласив свой гнев на чай, я поняла, что могу попробовать вести себя иначе, а не как тиран. Теперь, когда купание подходит к концу и приближается чистка зубов, я оцениваю свое эмоциональное состояние. Если я близка к срыву и хочу отдохнуть, то обращаюсь к Мэй: «Сегодня я почищу тебе зубы!» Дочка отвечает мне своим детским голоском: «Да, мамочка», и радостно забирается ко мне на колени. Олли гораздо лучше справляется со своей задачей, если рядом с ним нет его верной помощницы. Чистка зубов закончена, крики предотвращены.

Прислушиваясь к своему гневу, мы отдаем ему дань уважения. Хотя он не так часто выливается на наших близких, мы все же имеем право на все свои эмоции. «У гнева плохая репутация», – говорит Сорая Чемали, автор книги «Она превращается в гнев: сила женского гнева» (Rage Becomes Her: The Power of Women’s Anger). «Хотя на самом деле это одна из самых перспективных эмоций. Она дает толчок к трансформации. В ней проявляется страсть, и благодаря ей сохраняется наша вовлеченность в мир. Это рациональная и эмоциональная реакция на вторжение на чужую территорию, физическое и моральное насилие». Гнев – адекватная реакция на повышенные ожидания от матерей в условиях, когда их труд по уходу за детьми не ценится, а материнство не воспринимается как то, без чего общество попросту развалится.

И хотя сама по себе чистка зубов – обычное явление, для матери это может стать последней каплей в конце долгого дня, долгой недели, долгого месяца, долгого года, долгого материнства.

Отчасти пригласить свой гнев на чай – значит победить перфекционизм и ненависть к себе. Отдергивая занавески, за которыми прячется мой гнев, я нахожу там все свои нужды, страхи и больные места. Так я гораздо лучше понимаю себя, вижу свою уязвимость и учусь сострадать себе. Осознав, что хоть кто-то мне сочувствует, я не так уж хочу заниматься самобичеванием. Вместо этого я уделяю время тому, чтобы стать лучше: «Ой, кажется, я снова начинаю злиться. Нужно разобраться, почему так происходит». Я учусь заботиться о самой себе.

Возможно, я тоже важна?

Выяснив глубинные причины моего гнева (чувство пренебрежения, бессилия и недооцененности), я захотела понять – откуда они берутся и почему это так меня задевает.

Я была уверена, что гнев пришел в мою жизнь вместе с материнством. И большинство опрошенных мною мам говорят то же самое. Но это не совсем так, по крайней мере, в отношении меня. Я думаю, что гнев долгое время бурлил внутри меня, а материнство лишь вытащило все это на поверхность.

Нейробиолог Р. Дуглас Филдс, автор книги «Почему мы срываемся: Механизмы гнева» (Why We Snap: Understanding the Rage Circuit in Your Brain), называет стресс важным фактором, вызывающим гнев, а обиду – распространенным триггером. Все мы в течение жизни переживаем обиду и стресс, но, став матерями, сталкиваемся с этими не самыми приятными эмоциями в разы чаще. Ведь пока у нас нет детей, нам не приходится на них кричать, затем стыдиться этого, мучиться от ненависти к себе и чувства вины. Поэтому для женщин, которые еще не познали всех прелестей материнства, вспышки гнева – это нечто единичное, незапоминающееся и проходящее.

Когда в нашей жизни происходит какое-то событие, информация проходит по разным каналам нашего мозга, прежде чем объединиться в одно воспоминание. У нас есть явная память, включающая в себя личный опыт и информацию о нем. Это фактическая информация, которая используется каждый день (например, вы помните, чем занимались в определенное время 11 сентября). Также у нас есть неявная память, бессознательная и непроизвольная. Именно поэтому мы можем невольно вздрогнуть, услышав хлопок. Или заплакать, почувствовав запах определенного сорта трубочного табака. Психолог Дженнифер Суитон говорит: «Неявная память – это эмоциональные реакции и ощущения. Она связана с чувствами».

Чтобы вспомнить, каким был мой гнев до материнства, я закрыла глаза и обратилась к своей явной памяти. «Из-за чего у меня раньше случались вспышки ярости?» Затем я обратилась к неявной памяти, пытаясь вспомнить, что я чувствовала в тот момент. Я представляла, как кто-то несправедливо поступил со мной, и позволяла себе полностью погрузиться в это чувство. Я старалась довести себя до приступа гнева, сжимала кулаки. Все это были попытки дать телу подсказки, пока я мысленно перелистываю воспоминания о колледже, средней школе, летнем лагере, еврейской школе, детстве. Мне потребовалось всего пять минут, чтобы отыскать воспоминания о первой вспышке гнева. Найдя его, я полностью погрузилась в него, ходила по залам своей памяти, как по музею, пытаясь вспомнить контекст – кто там был, какие слова были сказаны. Я оставалась там до тех пор, пока не получила максимально всю возможную информацию: список моментов, людей, чувств, слов, локаций, звуков и запахов.

В первый раз, когда я попробовала вспомнить что-то из прошлого, я закрыла глаза и открыла рот, словно собиралась закричать. Я стояла, охваченная гневом, позволяя своему разуму перенести меня в место, которое ассоциировалось с этим чувством, – в дом моего детства. Тогда мы жили в небольшом многоэтажном доме в Западной Филадельфии. С одного конца улицы на другой можно было попасть, перепрыгнув через перила всех крылец, примыкающих друг к другу. В моих воспоминаниях мама была внизу, на кухне, готовила. Отец, вероятно, читал газету в гостиной внизу или дремал на третьем этаже, в спальне. Я была на втором этаже, играла в настольную игру со своим старшим братом Алексом.

Алекс – типичный уверенный в себе мужчина. Его убежденность в своей правоте в сочетании с бескомпромиссностью сделала его в некотором роде диктатором в нашем доме. Будь то телешоу, которые мы смотрели, или настольные игры, он обладал способностью пробиваться через все «нет», пока не получал свое «да».

Брат был опасным соперником в «Монополии», различных тактических и стратегических играх, где надо было вести войны, вступать в коалиции, захватывать территории. Я же преуспевала в словесных играх и играх на память. Возможно, именно поэтому Алекс – успешный бизнес-магнат, а я пишу книги. У каждого из нас свои таланты! На моей памяти брат часто уговаривал меня играть в его любимые игры и никогда не поддавался. Несмотря на нашу разницу в возрасте в 3,5 года, Алекс был безжалостен и широко улыбался каждый раз, когда у него появлялся шанс победить меня. Каждый бой тогда для нас был не на жизнь, а на смерть. И я всегда умирала или становилась банкротом. Семилетняя я чувствовала себя беспомощной и злой, ведь проигрыш казался предначертанным!

В моем триггерном воспоминании Алекс в очередной раз победил. Я вышла из себя и в порыве ярости закричала:

– Ненавижу тебя!

В ответ Алекс только пожал плечами:

– Я просто играю по правилам!

Формально Алекс был прав. Он всего лишь соблюдал правила игры. Но на самом деле большинство игр, включая жизнь, созданы мужчинами для мужчин: в них всегда выигрывает только один игрок за счет порабощения, банкротства или гибели других.

«Монополия» же была создана по образцу игры «Земледелец», которую придумала Элизабет Мэги. «Земледелец» предусматривал два варианта развития игры: монополистический, когда игроки собирают как можно больше денег и имущества, выигрывая только тогда, когда другие игроки теряют все; и антимонополистический, когда все игроки выигрывают от успеха другого игрока. Игра Мэги была задумана как учебник (и предостережение) о капитализме для детей. Она привлекала внимание к уже известным схемам. Человек по имени Чарльз Дэрроу украл интеллектуальную собственность Мэги и продал ее компании Parker Brothers, руководствуясь лишь правилами монополиста. В итоге Дэрроу стал миллионером, заключив договор о роялти. Позже компания заплатила Мэги всего 500 долларов за ее патент. Хотя Дэрроу и Parker Brothers поступили несправедливо, технически они «играли по правилам», поэтому разбогатели.

Поскольку мой брат был старше, сильнее физически и играл по правилам, я чувствовала себя бессильной. Я злилась, но в то же время всегда сомневалась: не перегнула ли палку. Тогда мне еще было неизвестно, что мой опыт – это прямой результат игры по правилам, разработанным для того, чтобы я потерпела неудачу. Точно так же и сегодняшнее материнство – игра, в которой невозможно победить, если бежать за идеалом, потому что правила материнства, установленные культурой, были разработаны не нами и не для нас.

Мое следующее воспоминание о доматеринском гневе: я сидела на краю большого матраса, лежавшего на полу в центре спальни. Тогда я училась на старшем курсе в колледже и жила со своим бойфрендом в одной квартире с двумя другими друзьями из еврейского летнего лагеря. Я разговаривала по телефону со службой поддержки оператора сотовой связи, споря из-за ошибки в выписанном счете в 35 долларов. Представитель службы поддержки продолжал утверждать, что звонок был сделан с моего номера. Это было в 2002 году, задолго до появления WhatsApp и бесплатных международных звонков, а также до того, как банки могли просто нажать на кнопку и возместить средства, если у вас украли кредитную карту.

Я попыталась прояснить ситуацию:

– У меня даже знакомых во Франции нет.

– Да, мэм. Я понимаю. Здесь сказано, что звонок был сделан в 4:15 в Гренобль 17 марта.

– Верно! Это безумие, понимаете? Я сплю в 4:15. У меня нет ни единого знакомого в Европе!

– Да… я понимаю.

– Мне нужно, чтобы вы аннулировали этот счет.

– У меня нет таких полномочий.

– Ну так перенаправьте меня к тому, кто уполномочен. Потому что я не звонила ни в какой Гренобль!

Еще один агент. Снова одна и та же заезженная пластинка. Мне стало казаться, что я попала в научно-фантастический фильм. И когда агент номер два собрался перенаправить меня к следующему агенту, я закричала:

– Не переводите меня!

– Мэм?

– НИКТО МЕНЯ НЕ СЛУШАЕТ!

Я сорвалась на крик, на глаза навернулись слезы. Тут в комнату вошел мой парень, который был на пять лет старше, и осторожно забрал у меня телефон. Я подчинилась и направилась к двери, затем повернулась к нему и крикнула достаточно громко, чтобы представитель службы поддержки услышал:

– Если они не аннулируют этот счет, я поменяю сотового оператора!

Мой парень поднял руку и остановил меня. Достаточно. Я стояла в дверях нашей спальни, наблюдая за ним. Он говорил с представителем службы поддержки спокойно, почти весело. Он хихикал! Мой парень посмотрел на меня и подмигнул. Я вышла из комнаты, благодарная за то, что избежала дальнейшего общения со службой поддержки. Однако именно в этот момент я поняла, что не могла смотреть на то, как мой парень разбирается с возникшей проблемой «по-мужски». Я не могла смотреть на то, как он выступает в роли «рационального мужчины», спасая меня от роли «истеричной женщины».

Я могла остановить его, выхватить телефон и сбросить звонок. Могла закричать: «Я не буду играть по вашим правилам!» или «Да пошли вы!». Но повышать голос на представителя службы поддержки, который отказывался мне верить, или на моего парня, который, помогая таким образом, предавал меня, не имело смысла. Никто не услышал бы меня. Они все не воспринимали меня всерьез! Я чувствовала себя бессильной, одинокой и отвергнутой! И да, вот такие болезненные эмоции скрывались за моим гневом.

Поиск истинных причин возникновения гнева очень важен, ведь в них содержится то, что я называю «триггером гнева». В психологии слово «триггер» используется для обозначения некоего стимула, вызывающего реакцию посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Она, в свою очередь, может пробудить воспоминания или привести к повторному переживанию полученной в прошлом травмы. Мы часто слышим, как это слово используется в отношении пагубных зависимостей. Бар, школьные друзья или общение с семьей – все это может стать «триггером» для наркомана, который сорвется и снова начнет употреблять наркотики. Когда я использую слово «триггер» по отношению к материнскому гневу, я имею в виду психологическую провокацию – тон голоса, запах, место, человек, чувство, которые вызывают физиологическую и трудно контролируемую реакцию. Эта реакция происходит потому, что триггер активирует амигдалу[38].

Две амигдалы (по одной на каждой стороне мозга), расположенные глубоко в височных долях, играют главную роль в принятии решений, обработке эмоций и памяти. Амигдалы принято считать сигнализацией мозга. Когда стресс не такой сильный, лобные доли мозга помогают нам реагировать рационально и адекватно. Но в случае сильного и повторяющегося стресса, который заставляет нас испытывать гнев, тревогу, страх или агрессию, амигдалы могут взять верх, запустив реакцию «бей – беги – замри».

Когда амигдалы запускают эту реакцию, гнев может выражаться так. Мать кричит: «Разговор окончен!» – и выбегает из комнаты (беги). Иногда, когда ребенок кусает или бьет ее, она плачет и не сопротивляется (замри).

Дэниел Гоулман называет такой неадекватный ответ организма на стресс «захватом амигдалы». Он зачастую выражается в быстрой, иррациональной реакции, например ярости, о которой мы потом можем пожалеть. Амигдалы не всегда срабатывают в ответ на травму. Материнский гнев и ее триггеры могут быть вызваны стрессовыми ситуациями без травмирующей составляющей. Но, когда мать ищет причины своего гнева, ей не стоит исключать травму как потенциальный фактор. Существует два типа травм, которые Пол в своей психиатрической практике называет «Травмы с большой буквы Т» и «травмы с маленькой буквы т».

«Травмы с большой буквы Т» – серьезный, возможно, насильственный инцидент, например нападение или насилие во время беременности. 20 % женщин становятся жертвами изнасилования, 50 % переживают хотя бы одно травмирующее событие в своей жизни, и вероятность развития посттравматического стрессового расстройства у женщин в 2–3 раза выше, чем у мужчин. «Травма с маленькой буквы т» – это травмирующее психологическое воздействие, которое не угрожает жизни, но оставляет след. Обычно это что-то повторяющееся, от чего вы не можете убежать. Чаще всего эти события происходят в пределах семьи, и они заставляют женщин чувствовать себя незащищенными. Ежедневная микроагрессия по отношению к женщинам может обернуться травмирующими последствиями. «Травма» не то же самое, что «травма», хотя обе они наносят психологический вред и могут стать причиной материнского гнева.

Быть женщиной – значит регулярно испытывать вспышки гнева и повторяющийся стресс, который усугубляют различные фобии и дискриминация. Женщины без конца повторяют, что их не ценят и не воспринимают всерьез. Та мизерная власть, которой мы обладаем, кроется в нашей молодости, фигуре, внешности. И это при условии, что мы соответствуем общепринятым стандартам красоты и моды. И когда мы используем силу наших тел для рождения детей – они перестают быть прежними, наша ценность и власть уменьшаются. Теперь наш удел – тихо и мирно сидеть дома. Все, что нам остается, – «правильно» воспитывать детей, обеспечивать их безопасность, поддерживать чистоту в доме, следить за расписанием всех членов семьи, отпусками, планировать питание и не забывать заботиться о супруге.

В пределах семей, где матерям позволено быть «главными», вся наша власть сводится к единоличному ведению домашних дел. И когда мы чувствуем, что не справляемся с возложенными на нас обязанностями, это вызывает стресс, страх и разочарование, что неизбежно ведет к гневу.

Вернусь к обзору Кристин У и Венди Холл. Они обнаружили, что чувство бессилия является ключевым фактором, способствующим возникновению гнева. Исследователи выделили три условия, провоцирующих чувство гнева и бессилия: экономические трудности, ощущение безвыходности ситуации и конфликты в отношениях, включая жестокое обращение, насилие, измены, отвержение, отсутствие поддержки и заботы. Каждая знакомая мне мать на собственном опыте испытала хотя бы одно из этих состояний.

Обратившись к своему материнскому гневу, я поняла, что мои триггеры связаны с патриархатом и чувством бессилия. С этим знанием я смогла взглянуть на нынешнюю ситуацию по-новому.

Когда Олли спрашивает меня, можно ли ему что-то сделать, а я отвечаю «нет», Пол может крикнуть из другой комнаты: «Я думаю, что можно».

Меня злит, что муж в такие моменты не воспринимает меня всерьез. Поэтому я чувствую себя бессильной: мой супруг не уважает мое решение! Одним коротким предложением Пол превратил меня в «злую маму», а себя – в «веселого папу». Это распространенный родительский прием, возникший из-за того, что матери были вынуждены играть роль главного родителя, взявшего на себя невеселые обязанности по воспитанию, например распорядок дня. Когда Пол так поступает, я чувствую, что мы в разных командах.

Когда Мэй жалуется на Олли, вместо того чтобы прямо сказать ему, что ей не нравится его поведение.

Меня злит, что Мэй не использует свою силу, чтобы обозначить границы в отношениях с братом. Вместо этого она становится жертвой. Я чувствую страх и гнев, потому что, несмотря на то что я отстаиваю права женщин, моя четырехлетняя дочка уже ощущает на себе давление патриархата. Она пугается и сжимается, когда ее брат проявляет властность, вместо того чтобы дать ему отпор. В эти моменты я понимаю, что динамика отношений с моим собственным братом, безусловно, тоже играет свою роль.

Когда Пол приходит домой и, вместо того чтобы поговорить со мной, начинает убираться. А ведь я уже навела порядок до его прихода!

Полу кажется, что у нас дома бардак, но это не так. Поэтому мне начинает казаться, что он вовсе не замечает всех моих попыток создать уют в нашем доме. Мой труд, напрямую связанный с моей сущностью как матери, невидим для Пола. Тем самым он обесценивает мои усилия.

Когда я усердно готовлю, Олли приходит на кухню и спрашивает:

– Что у нас на ужин?

– Мясной рулет из индейки.

– А что еще?

– Брокколи.

– А еще?

– Апельсины.

– А еще? (и так может продолжаться до бесконечности).

Создавалось впечатление, что Олли совершенно не ценит мой труд. Спланировать рацион на неделю, закупить продукты и приготовить еду для ребенка со своеобразными пищевыми привычками – задача не из простых. Я же хочу, чтобы он был не только сыт, но и здоров.

У каждой мамы есть свои собственные триггеры. Для Кэрри, мамы двух маленьких мальчиков, крики – спусковой крючок. Ей не нужно закрывать глаза и погружаться в воспоминания, как мне. Кэрри выросла в семье с психически больной матерью, которая постоянно кричала.

Крики как триггер – особенно сложный момент, так как помимо детей, «которые кричат во всю мощь своих легких, когда закатывают истерику», ее партнер тоже выражает свой гнев посредством крика. Когда супруг или дети кричат, Кэрри приходится напоминать себе: «Так, злиться – это нормально. Нет, они не такие, как моя безумная мать». Крик активирует амигдалы Кэрри. «В такие моменты я хочу по чему-нибудь стукнуть или сбежать далеко-далеко».

Решив разобраться со своим гневом, а не заталкивать его куда подальше, Кэрри узнала, каковы его причины. Она заметила, что зачастую срывается по вечерам, когда бывает раздражена до предела после непростого дня и чувствует усталость. Кэрри быстрее приходит в ярость в условиях нехватки времени. Особенно когда ей кажется, что нужно успеть сделать миллион дел, а дети ее тормозят. Материнский гнев одолевает Кэрри, когда она не чувствует поддержки со стороны супруга. «Если мы с мальчиками опаздываем в школу, а он решил поспать до обеда, я чувствую себя брошенной. Я одна собираю обеды, одеваю сыновей, мажу их солнцезащитным кремом, отвожу в школу. В такие моменты и рождается мой гнев».

Осознание своих триггеров может помочь предотвратить приступ гнева и сделать выбор в пользу отказа от него. Несмотря на то что реакции «бей – беги – замри» возникают непроизвольно, истинные причины возникновения гнева дают возможность матерям лучше понять себя. Чем больше мы будем знать о своих триггерах и слабых местах, тем быстрее сможем почувствовать приближение приступа. С практикой и поддержкой у нас получится найти источник проблемы раньше, чем активируются амигдалы.

Доказано, что такие практики осознанности, как медитации, снижают уровень стресса и делают амигдалы менее чувствительными к раздражителям. Есть исследования, согласно которым ведение дневника, практика, которая мне наиболее близка, обладает успокаивающим эффектом и помогает справиться со стрессом, тревогой и депрессией. Писательство помогает мне принять и осознать свои эмоции, в том числе и гнев. Когда мы практикуем осознанный подход к событиям, которые послужили триггером, это дает нам возможность остановиться, подумать и предотвратить очередной срыв.

Хотя большую часть работы я проделала сама, ведя дневник, были и другие люди, которые помогли мне понять природу моего гнева. Помимо Нэт я посещала семейного психолога, группу по управлению гневом для матерей и занималась с лайф-коучем Фрэном. Изучение гнева как явления требовало не только глубокого самоисследования, но и поддержки множества профессионалов.

Благодаря тому, что Кэрри осознает, что ее триггерит именно крик, ей удается вовремя остановиться. «Бывает, в гневе я тоже срываюсь на крики. В такие моменты я вспоминаю свою мать и останавливаюсь. Мне не хочется, чтобы мои дети видели меня такой. Им нужна спокойная мама».

Кэрри и ее супруг обращались к профессионалам, чтобы справиться с материнским гневом. Семейный психолог, которого они посещали, однажды сказал, что важно слышать то, о чем переживают их дети, а не решать проблемы за них. Психолог посоветовал научить сыновей правильно выражать эмоции, и тогда родители смогут сопереживать им. По словам Кэрри, когда ее дети делятся с ней своими переживаниями, то ее чувство гнева притупляется. «Когда я занята их тревогами, я не так сильно зацикливаюсь на своих. Это помогает мне держать себя в руках».

Когда Кэрри не хватает силы воли, чтобы погрузиться в эмоциональные переживания детей, она прибегает к другим стратегиям: например, включает музыку, чтобы мысленно отстраниться. Если она замечает, что грубо отвечает сыновьям, то сразу же повторяет у себя в голове: «Не всегда все будет так, как ты хочешь». В иные моменты, когда Кэрри впадает в ярость, она представляет себе самый ужасный исход такого поведения. «Были моменты, когда я была настолько злой, что дети пугались. Поэтому каждый раз я мысленно останавливаю себя. Я не хочу, чтобы это повторилось».

Мне нравится, как внимательно Кэрри прислушивается к своему гневу. Пригласить гнев на чай – это как тренировка мышц. Чем чаще мы это делаем, тем легче. Гнев становится нашим другом. Мы слушаем его, советуемся с ним или даже заботливо предугадываем срывы.

Общение с гневом помогло мне научиться проявлять эмпатию к себе и детям. Возможно, эмпатия – тоже своеобразная практика осознанности. Иногда мне удается не просто усмирить гнев, а действительно успокоиться. Порой я даже могу в моменте осознать его истинную причину.

Благодаря колоссальной работе над собой, чистка зубов с детьми больше не заканчивается очередным приступом. Я оставляю семилетнего Олли и трехлетнюю Мэй вместе в ванной, а сама решаю отвлечься на пару минут, вместо того чтобы стоять с ними без дела. Они могут использовать это время как захотят, я не буду вмешиваться. Затем я по очереди почищу каждому из них зубы и покончу с этим. Не только мне нужно передохнуть от их возни во время чистки зубов, но и моим детям нужно время, когда никто не требует от них делать все «идеально». Опять же – это мой перфекционизм или я пытаюсь научить своих детей правильно распределять время? В любом случае нам всем нужен перерыв.

Через минуту или две я подхожу к ванной и вижу в проеме Мэй, которая пытается распахнуть приоткрытую дверь. Она недовольно ворчит, потому что Олли ей не дает это сделать. У него есть свои причины желать, чтобы дверь была закрыта. Это тоже своего рода игра для ее брата. Я вытягиваю руку перед собой, бросаюсь к двери и кричу: «Хватит баловаться!» Прежде чем я успеваю схватить дверь, Олли делает сильный толчок, и Мэй отлетает назад. Она ударяется головой о прямоугольную металлическую деталь, которая торчит из дверной коробки.

Мэй падает на пол, хватаясь за голову. Она едва может перевести дыхание и издает тот ужасный беззвучный крик, демонстрируя все признаки аффективно-респираторного приступа. У меня все опускается. Я чувствую, как каждая клеточка тела отзывается на боль дочки. Я опускаюсь на колени и притягиваю мою девочку к себе, проверяя ее голову. Не найдя крови, я чувствую, как страх превращается в гнев. Затем смотрю на Олли, который стоит в дверях ванной и молча наблюдает за происходящим.

На грани срыва я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять: осознает ли он, что натворил, чувствует ли сейчас хоть что-нибудь. Я вижу сожаление и испуг в его налившихся слезами глазах, так похожих на мои. Олли искренне жаль. Я делаю медленный вдох и раскрываю ему объятия, не говоря ни слова. Мои дети прижимаются ко мне, и мы втроем медленно раскачиваемся, пока не начинаем дышать в унисон.

Поскольку я смогла вовремя усмирить свой гнев и задуматься о чувствах Олли, я увидела, что ему стыдно, что он осознает произошедшее. Так как я нашла в себе силы переключиться со своих эмоций на эмоции сына, мне удалось дать ему именно то, в чем он больше всего нуждался, – сопереживание и прощение.

Через год после последнего сеанса терапии с Рейчел я вновь вернулась к Нэт и произнесла вслух то, что она предложила мне записать. Я хранила эту бумажку с двумя предложениями в сумочке долгое время, перечитывая сотни раз. Теперь я точно знаю, что осознанность и любовь к себе проявляются во многих формах, и все они требуют практики.

Олли 4 года, и он хороший мальчик.

Мне 35 лет, и я хорошая мама.

7

Сделайте своего партнера союзником

Потому что никто не делает меня счастливее и печальнее, чем ты.

Николь Краусс.

«Хроники любви»[39]

Иногда я думаю о разводе.

Я не хочу разбитого сердца или измен, споров из-за денег или страданий. Даже «полюбовные» разводы приносят боль. Признаться честно, я не хочу разводиться с Полом. Мне просто нравится идея чередовать материнство/замужество и отдых. Например, неделю я, мама и жена, беру на себя домашние обязанности, неделю Пол отвечает за детей. Целых семь дней без походов в магазин, подгузников, зарядки и бранчей. Просто тишина и спокойствие. Это же самый настоящий отпуск!

Когда Олли был маленьким, мы с Полом часто ссорились. Уже примерно в два года наш сын начал демонстрировать признаки сенсорных нарушений (Олли отказывался носить вещи с коротким рукавом, есть мясо/овощи/сыр/бобы, избегал больших скоплений людей). В то время я училась ориентироваться в эмоциях Олли и одновременно пыталась справиться со своими собственными. Вдобавок ко всему у меня росла обида на Пола. Мне казалось, что он постоянно подрывает мой авторитет перед ребенком, а ведь я старалась спокойно и вдумчиво воспитывать сына. В конечном итоге весь мой гнев сосредоточился… на муже.

Я заметила, что чем больше времени Олли проводил за просмотром видео, тем сильнее были его истерики, когда я забирала у него ноутбук. Поэтому, вместо того чтобы позволять сыну смотреть видео подолгу, я научилась отвлекать Олли на какое-то новое занятие через 20–30 минут. Однажды субботним днем я вошла в комнату сына, сказав, что пора выключать ноутбук. Само собой, Олли громко запротестовал и заплакал (легкая истерика).

И тут из коридора донесся голос Пола:

– Прошло всего 30 минут. Думаю, ничего страшного, если он посмотрит еще немного.

Тут же заметив мою секундную нерешительность, Олли захныкал:

– Позялустааа-аа!

Осознанно или нет, но Пол загнал меня в угол. Я могла позволить Олли продолжить смотреть видео и выстоять перед ураганом, который наступит через 45 минут. Или же побыть «злой мамой», настояв на своем, а потом смотреть, как Пол морщится от криков Олли и качает головой, сетуя на мою «строгость». В какой-то момент подобные выходки мужа стали для меня триггером, и когда это произошло в очередной раз, я закричала так громко, чтобы даже соседи услышали: «НЕ ЛЕЗЬ КУДА ТЕБЯ НЕ ПРОСЯТ!» Да, потом мне пришлось просить прощения за это.

Меня раздражало то, что вместо того, чтобы придерживаться единой стратегии в воспитании нашего чада, Пол выбрал тактику противостоять мне. Воспитывать ребенка вместе с партнером бывает сложнее, чем в одиночку. Выходные дни, когда мы с мужем были дома, стали новым испытанием. Путем проб и ошибок я составила распорядок приема пищи и сна, который являлся той самой палочкой-выручалочкой, помогающей мне выживать в будни, когда Пол был на работе. Однако муж игнорировал введенный мною распорядок. Он считал, что я просто помешана на контроле и поэтому сержусь. Я же была уверена, что мой праведный гнев был вполне очевидной реакцией на обесценивание тяжкого материнского труда.

То, как по-разному я и Пол воспринимали мою реакцию, обусловливается целым рядом гендерных различий в понимании гнева, материнства и отцовства. Поскольку после рождения ребенка отцы не переживают кризис трансформации личности, как это происходит с молодыми матерями, и не несут груз ответственности основного родителя, они не испытывают того стресса, с которым сталкиваются мамы, и не занимаются попутно кучей домашних обязанностей. Редко когда мужчины пытаются понять причину беспокойства матерей и их гнева. Различия в отцовстве, материнстве и гендерном восприятии гнева усугубляют пропасть, которая часто образуется между отцовской и материнской стратегиями воспитания.

Несколько опрошенных мною женщин назвали развод «возможностью для матери отдохнуть». Одна мама сказала: «Если бы мы с супругом развелись и разделили опеку над детьми, у меня было бы больше свободного времени на себя». Мать-одиночка подтвердила этот без сомнения грустный факт: «Есть кое-что хорошее в разводе – два дня в неделю я отдыхаю от детей».

Когда Фрэнни, мама двоих малышей, была замужем, она завидовала своим разведенным подругам, которые делили опеку над детьми с бывшими мужьями. «Я спрашивала у них: “Серьезно? На целую неделю вы забываете обо всех обязанностях, связанных с детьми, и считаете это нормальным?!”» Муж Фрэнни работал шеф-поваром по 80 часов в неделю, поэтому все заботы по воспитанию детей легли на нее. После развода, когда муж забирал детей, Фрэнни чувствовала себя беззаботным подростком. «Я оставляла вещи валяться на полу, не мыла посуду! Сама не верю, что говорю это, но я была счастлива!» Грязные тарелки и разбросанная одежда – не настоящая мечта, а лишь олицетворение подростковой эгоистичной свободы, позволяющей поставить себя на первое место. В свободные дни Фрэнни могла позволить себе делать то, что захочет. Наконец-то она становилась кем-то, кроме матери.

Решись я на развод, то была бы убита горем. Несмотря на наши с Полом разногласия, он – моя Полярная звезда. И все же, как бы современные мамы ни любили своих супругов, они иногда в теории подумывают о разводе. Это мечта, которую иногда приятно рисовать в воображении, но ни за что не хочется воплощать в реальности.

Несмотря на то что мы с Полом никогда не были на грани развода, мой гнев отталкивал нас друг от друга. Каждая моя вспышка была кирпичом, а яростная реакция Пола – толстым слоем строительного раствора. В конце концов, мы выстроили стену между нами.

Если я и злилась на Олли, то не хотела разговаривать об этом с Полом. Мне было слишком стыдно за себя. К тому же я ненавидела себя в такие моменты больше, чем кого-либо. В своем бронированном панцире из страданий и стыда я была закрыта от Пола, поэтому в основном он предпочитал не трогать меня. Мы находились в одной комнате, но между нами была пропасть.

В такие моменты я чувствовала разочарование. Я была одинока. Пол же никогда не говорил вслух о своих проблемах.

Когда Олли исполнилось три года, на парной терапии я не выдержала и высказалась:

– Иногда мне кажется, что у тебя совершенно нет проблем с воспитанием нашего сына.

– Конечно есть! – ответил он.

– Тогда почему ты никогда не жалуешься? Почему не ловишь мой взгляд из другого конца комнаты и не закатываешь глаза, когда наши дети балуются?!

Вроде бы мелочь, но простой обмен взглядами с мужем в такие моменты заставил бы меня чувствовать связь с ним и его поддержку.

– Я не хочу закатывать глаза из-за своих детей, – ответил Пол, тем самым заставляя меня чувствовать себя до ужаса отвратительной мамой.

«Так не должно быть», – с грустью подумала я. Родители не должны в одиночку решать проблемы, связанные с воспитанием детей, замалчивая их, словно нечто постыдное.

Пример Кэрри и ее супруга, которые оба страдают от вспышек гнева, показывает, что родители могут объединиться и справиться с тяготами воспитания рука об руку. «Благо совместного родительства заключается в том, что, когда муж рядом, я могу сказать: “Я сейчас сорвусь, выручай!”», – признается Кэрри. В контексте материнского гнева связь между Кэрри и ее партнером очень важна. Когда между ними что-то не ладится, по словам Кэрри, справляться с истериками детей ей вдвойне тяжелее. «Но когда у нас все хорошо, мы можем хотя бы посмотреть друг на друга через всю комнату и вместе закатить глаза. И это придает мне сил».

Когда Кэрри находится в фазе гнева в цикле «материнского гнева», муж иногда выводит ее из комнаты и говорит: «Я пытаюсь тебе помочь. Позже ты будешь злиться на себя за свою злость». Иногда это не срабатывает, и она бросает что-то вроде: «Боже, какого черта? Ты совсем меня не поддерживаешь!» Но в других случаях она прислушивается к словам супруга и прекращает злиться, терпеливо продолжая разговор или просто уйдя в другую комнату, чтобы остыть.

После того как гнев утихает, они часто обсуждают произошедшее и ищут способы избежать подобного в дальнейшем. Кэрри признает, что если решение проблемы исходит от того родителя, который не срывался, то это может не сработать. Разгневанный родитель в такие моменты может почувствовать осуждение, поэтому они придумали несколько обходных путей.

• Нераздраженный родитель начинает разговор с сочувствия: «Да, я знаю, что это тяжело».

• Нераздраженный родитель использует ранее согласованные формулировки, которые не кажутся триггерными: «Это нехорошо для наших детей; мы не хотим, чтобы они сталкивались с этим ежедневно».

• Пара обнимается и обсуждает то, что они могут сделать, чтобы подобное больше не повторилось.

Когда Кэрри говорит об объятиях, я представляю себе спортивную команду. Этот именно командный аспект, похоже, является ключевым для предотвращения вспышек гнева. Быть в одной команде – то, что мне нужно. Быть в одной команде – это переглядываться с мужем, пока дети устраивают нам очередной концерт. Я пыталась вовлечь Пола в свой процесс борьбы с гневом, как это делали Кэрри и ее супруг. Мы обсуждали идею о том, чтобы он приходил мне на помощь, когда я начинаю выходить из себя, потому что в такой ситуации бывает очень тяжело взять эмоции под контроль и попросить о поддержке. Когда Пол пытался взять на себя ответственность без моей просьбы, я зачастую злилась еще сильнее, потому что казалось, он видит лишь мой гнев, а не его причину. Вместо одобрения, эмоциональной связи или поддержки я чувствовала осуждение. Я не завидовала Полу в этой ситуации. Встать на пути у того, чья кровь кипит от гнева, – опасное дело, требующее большой осторожности, это как зубы тигру почистить.

Мэгги, мама близняшек, которая проводит «круги признаний» со своей семьей, воспользовалась парной терапией, чтобы обсудить с мужем то, как он может помочь ей распознать подступающую вспышку гнева и нейтрализовать ее. Консультант предложил им придумать фразу, которую может произнести муж Мэгги. В то время их девочки часто смотрели мультфильм «Тигренок Даниэль и его соседи». Супруги решили, что муж Мэгги будет говорить фразу из песни: «Сделай глубокий вдох и отпусти!» Но когда он попробовал это сделать, Мэгги пришла в такое же негодование, что и Кэрри, и я, когда наши партнеры пытались помочь нам. «Это звучит так, будто я веду себя как сумасшедшая!»

В конце концов, Мэгги и ее муж нашли подходящую фразу во время просмотра мультфильма «Корпорация монстров» со своими дочками. Мэгги видела фильм и раньше, но в роли родителя смотрела его впервые. Близняшки испугались сцены, когда Салли, милый монстр, громко рычит, пугая маленькую девочку Бу, с которой он подружился. После этого Салли видит фотографии, на которых он запечатлен в момент рева, и впервые видит себя в роли ужасающего монстра.

Во время просмотра мультфильма к Мэгги пришло осознание: «Бу – мои маленькие дочки, а я – Салли. Для них я, должно быть, выгляжу как большой страшный монстр…» Мэгги попросила мужа говорить ей «Салли», когда он замечает, что она теряет контроль над собой. «Это помогает мне вспомнить, что в порыве гнева я превращаюсь в монстра. Но не в негативном смысле. Для меня Салли – очень милый персонаж». Мэгги испытывает нежные чувства к Салли и считает его не только пугающим, но и любящим, поэтому когда муж говорит ей «Салли», это не вызывает у Мэгги негативных эмоций.

В конце концов, я тоже нашла своего «Салли». Но перед этим я скатилась в пучину отчаяния.

За прошедшие годы я не раз оказывалась там и твердо решала: «Я должна побороть свой гнев!» И каждый раз находила новое потенциальное решение проблемы: разговорную терапию, лекарства, бег, 12-недельный тренинг по управлению гневом, терапию для пар. Некоторые действительно помогали на какое-то время. Но ни одно из них не было панацеей.

В июне 2020, в разгар пандемии, когда школы и детские сады были закрыты, я снова столкнулась со стеной отчаяния. Я была вне себя от усталости, ярости, страха. Как долго матери будут отказываться от себя ради воспитания ребенка? Не имея возможности отдохнуть от детей, получить эмоциональную поддержку от друзей, кроме сообщений, или посвятить время писательству, я чувствовала себя подавленной. Казалось, я вернулась в те времена, когда сама себе не принадлежала, посвящая все свое время заботе о детях. Любые попытки найти себя были тщетны, а озвучивать страдания я боялась. Все мы жертвовали собой, не так ли? Ради всего святого, люди кругом умирали! У Пола, который тоже работал без перерыва и принимал участие в воспитании детей, было еще меньше времени, чем обычно. Он не мог уделять мне достаточно внимания. Я должна была держать себя в руках.

Я начала читать книгу Роналда Поттера-Эфрона «Приступы ярости. Пошаговое руководство по преодолению вспышек неконтролируемого гнева»[40]. Меня охватил ужас, когда я стала узнавать себя в его описаниях различных типов гнева. Это было похоже на прохождение более серьезной версии личностного теста из журнала Teen Magazine. «Беспомощный гнев», который то загорается, то гаснет, как мне кажется, лучше всего показывает, как тяжело матерям, особенно это проявлялось во времена пандемии. «Беспомощный гнев – колоссальное чувство ярости, вызванное ощущением беспомощности, возникающее, когда человек не в состоянии контролировать свою жизнь. Разгневанные люди чувствуют себя беспомощными, потому все их попытки изменить ситуацию безуспешны».

Я также узнала себя, читая описание «стыдливого гнева». Когда Поттер-Эфрон спрашивает читателя: «Раздражаетесь ли вы, когда люди игнорируют вас?» И я уверенно ответила «Да!» После того как я прочитала следующее, меня охватил ужас: «Посыл “стыдливого гнева” пугает: “Ты меня позоришь. Из-за тебя я чувствую себя слабым и бессильным. Это унизительно. Такое ощущение, что ты пытаешься меня уничтожить. Я не могу этого допустить. Это я тебя уничтожу!”»

Испугавшись, что «стыдливый гнев» коснется меня, я рыдала на наших аудиотерапиях с Нэт. Во время пандемии я выбрала именно такой формат, а не видео, чтобы иметь возможность работать в режиме многозадачности и совершать еженедельные прогулки в одиночестве.

– Думаю, я действительно пытаюсь пристыдить Олли! Когда он делает что-то снова и снова, я каждый раз делаю ему замечания, это сводит меня с ума. Я не говорю: «Что с тобой не так?», но в каком-то смысле даю ему понять, что он… неправильный. Боюсь, из-за меня Олли начнет считать себя таким!

– А в книге есть совет, как избавиться от «стыдливого гнева»?

– Там говорится, что нужно собрать группу поддержки, которая поможет тебе остановиться. Но вся моя группа поддержки – это ты и мои подруги-мамы, с которыми я переписываюсь. Я не могу попросить Пола.

[Типичная выразительная пауза психотерапевта…]

– Как ты думаешь, можно ли его все-таки попросить помочь?

– Да как?!

– Ну, кроме тебя самой, он единственный взрослый, который лучше всех знаком с твоим гневом, верно?

– Да, наверное.

– Так что, возможно, он что-то замечает. Может быть, именно он сможет тебе помочь.

Я никогда не задумывалась о том, что Пол может стать союзником в борьбе с гневом, а не врагом. Если я не злилась на него, то чувствовала себя одиноко, стыдилась и осуждала его. Но, возможно, Нэт была права. Я не могу уследить за собой, когда нахожусь на грани срыва. А у наших партнеров есть уникальное преимущество – они могут быть сторонними наблюдателями, поэтому я решила попросить Пола о помощи.

Однажды вечером, лежа в кровати, я повернулась и посмотрела на Пола. С ноутбуком на коленях он сидел, облокотившись на подушки рядом со мной. Пол такой длинный и худой в своих узких джинсах и фланелевой клетчатой рубашке, а на бритой голове надета красная бини-шапка. Сам того не замечая, он смеется. Пол в наушниках смотрит ток-шоу Снуп-Догга. С тех пор как началась пандемия, мы провели бесчисленное количество вечеров, лежа рядом друг с другом и уставившись в ноутбуки. Это максимум личного пространства, которое мы можем себе позволить. Наблюдая за тем, как Пол смеется, я не хочу вырывать его из мира Снуп-Догга. Я боюсь, что если отвлеку его, то он будет недоволен. И все же я, набираясь храбрости, касаюсь руки мужа. Пол ставит видео на паузу, поворачивается ко мне. Его густые брови, как у комика Граучо Маркса, приподняты, а на губах еще сохранилась тень улыбки.

– Что случилось?

– Мне нужно кое о чем тебя спросить. Можешь ненадолго отвлечься от ток-шоу?

– Конечно, – говорит он, вытаскивая наушники.

– Я где-то читала, что у гнева есть «физические признаки». Например, человек может прижать пальцы к глазам, уставиться в потолок, громко вздохнуть, сжимать руки в кулаки… Что-то в этом роде. Ты когда-нибудь замечал за мной подобное?

– Нет, не думаю, – быстро отвечает Пол. Разговоры о гневе – не то, ради чего он хотел бы отвлекаться от Снуп-Догга.

Я делаю глубокий медленный вдох, чтобы набраться смелости и попросить мужа об услуге.

– Не мог бы ты понаблюдать за мной, чтобы понять, есть ли у моего гнева «физические признаки»? Если мы сможем заметить что-то подобное, то, возможно, я научусь справляться с ним до того, как сорвусь.

Говорить о моем гневе с Полом – все равно что ходить по тонкому льду. Но поскольку мы сейчас в спокойной обстановке и я не прошу Пола утешить меня, возможно, в моей просьбе нет ничего предосудительного.

– Хорошо, – соглашается он, глядя в экран.

– Я знаю, что всегда хлопаю в ладоши, когда завожусь, – поспешно добавляю я, пока внимание мужа все еще принадлежит мне. – Но боюсь, когда начну хлопать в ладоши, будет уже слишком поздно. – Пол кивает, а я продолжаю: – И когда мы найдем «физический признак» моего гнева, не мог бы ты говорить мне что-то типа: «Осторожно, ты в желтой зоне?»

Мы с Полом узнали о «зонах регуляции» от эрготерапевта, когда у Олли впервые диагностировали расстройство сенсорной обработки. Определенные цвета обозначают группы эмоций. Когда Олли говорил: «Я в красной зоне» (сильные эмоции: гнев, выход из-под контроля, опустошенность, ужас), он легко обозначал для нас свое эмоциональное состояние. Желтый цвет – потеря некоторого контроля (беспокойство, дурашливость, разочарование). Я решила, что зоны регуляции были весьма полезны для пятилетнего Олли, так почему я не могу использовать их в свои 39? Как Мэгги успокаивается, когда вспоминает персонажа Салли, так и я тоже притормаживаю, когда слышу фразу «Ты в желтой зоне?» Это напоминает мне о том, как мы учили Олли тому, что все его эмоции обоснованы, просто мы тоже должны знать о них. Эта фраза, понятная также и Олли, не только поможет мне, но и укрепит наши с Полом отношения. Все иногда оказываются в «желтой зоне».

– Я могу попробовать, – отвечает Пол.

– Хорошо, спасибо. Я очень ценю это, – Пол вставляет наушники и возвращается в свое счастливое место со Снупом.

Я подозреваю, что большинство партнеров, включая Пола, хотят помочь женам справиться с гневом, просто не знают как. Когда вы сталкиваетесь с любимым человеком в гневе, это все равно что ходить по минному полю. Когда я выхожу из себя, Пол инстинктивно отступает. Попросив его о помощи, я, по сути, попросила мужа наблюдать за тем, как я завожусь, готовлюсь к удару и остаюсь на месте, игнорируя свою эмоциональную реакцию и отмечая очередной пунктик в списке причин материнского гнева.

Уже следующим вечером у Пола появился шанс понаблюдать за моим гневом. Уложив детей спать, мы с Полом, откинувшись на кровати, обсуждаем, что нам делать с авансом, который я получу за написание книги. Это первые деньги, которые я заработала за последние несколько лет. Я сказала Полу, что хочу потратить их на первый взнос за дом. Жить в Области залива Сан-Франциско и иметь один источник дохода – значит, что о собственном жилье даже мечтать не стоит. Во время пандемии, когда мы постоянно находились вчетвером, наш арендованный дом с двумя спальнями и одной ванной комнатой стал казаться нам ужасно тесным. Я мечтаю о заднем дворе с лужайкой и… о второй ванной комнате.

Пол знал, что я хочу жилье побольше, а в идеале – собственный дом. Он бы тоже от этого не отказался, но, учитывая всю абсурдность местного рынка жилья, его вполне устраивает быть пожизненным арендатором. Пол начинает объяснять, почему использовать деньги для покупки дома не лучшая затея. По его мнению, средства лучше отложить на обучение наших детей. Пол умеет говорить твердо и четко, используя такие фразы, как «более грамотным вложением будет…» и «нет никакого смысла…».

Как только Пол заканчивает говорить, я собираюсь заявить, что если он там что-то себе решил, то это вовсе не значит, что так оно и будет. «Я заработала эти деньги. У меня тоже есть право голоса!» – думаю я про себя. Может быть, я позволю ему положить часть этих денег в фонд колледжа наших детей. Когда я хочу сказать это, я с огромным трудом могу выговаривать слова. Мой голос звучит непривычно низко. Опираясь на локоть одной руки, кончики моих пальцев на другой соединяются в утиный клюв. Моя «утиная» рука делает выпад вперед с каждым произнесенным словом.

– Я. Позволю. Тебе…

Пол поднимает руку:

– Ты в желтой зоне?

Я делаю паузу. Это правда я? Обратив внимание на то, с каким трудом мне даются слова, я понимаю, что говорю так, изо всех сил стараясь не закричать, только когда понимаю, что в этой игре со своим гневом мне не победить: «Это мои деньги! Как ты смеешь распоряжаться ими за меня?» И не важно, что Пол ни разу не дал мне почувствовать, будто заработанные им деньги не являются в равной степени и моими тоже. Я не могу мыслить рационально, потому что уже на взводе. Не могу поверить, что я этого не заметила.

Я уже проделала большую работу, пригласив свой гнев на чай. Но я никогда не делала этого, будучи в ярости. Я помню, что гнев скрывает более уязвимые эмоции, такие как печаль, стыд и страх. Поэтому закрываю глаза прямо на кровати перед Полом, который молча наблюдает за происходящим. «Что тебя беспокоит? Чего ты боишься?» – мысленно спрашиваю я. Мой разум ищет уязвимые места и тут же находит их.

Как обычно, патриархат и бесправие находятся на вершине моей боли. Я зарабатываю деньги с 13 лет, а финансово обеспечиваю себя с 21 года. Полагаться на Пола в финансовом плане мне не совсем комфортно, хотя я сама выбрала этот путь. Пол дал мне возможность стать писателем и заниматься той работой, которая привела меня к определенному финансовому успеху. Я продолжаю искать уязвимые места дальше. Как оказалось, я боюсь не только того, что мы никогда не купим свой собственный дом, но и того, что я вовсе лишусь права распоряжаться финансами нашей семьи. Мы с Полом оба можем быть крайне категоричными, но я чувствую себя абсолютно бессильной, когда он действует так, будто на все сто процентов убежден в собственной правоте. Наше обсуждение начало носить характер патернализма – не общий мозговой штурм, а скорее единоличное решение мужа. Привычка мужчин контролировать все финансы в семье – еще один способ распоряжаться свободой женщин. Это проблема лежит в основе многих моих триггеров. В реальной жизни я видела последствия гендерной динамики власти над деньгами, особенно когда пары разводятся и неработающему родителю (чаще всего матери) приходится бороться за то, чтобы ее труд по дому был признан и оценен по достоинству.

Когда Пол так решительно заявил, что не намерен тратить заработанные мной деньги на покупку дома, внутри меня все оборвалось. С закрытыми глазами я сосредоточилась на этом грустном и пугающем чувстве и выплеснула свое горе, громко разрыдавшись. Тело среагировало быстрее, чем сознание. Мгновенный переход от подступающей вспышки гнева к непроизвольным рыданиям удивил нас обоих. Пол обнимает меня и держит до тех пор, пока я не буду готова говорить.

Я смогла спасти своего партнера с острова под названием «Он-не-понимает», на который сама же и отправила много лет назад. Это позволило мне наконец-то почувствовать себя в безопасности и показать мужу печаль, стыд и страх – все те эмоции, которые не несут угрозы и не вызовут у него реакцию «бей» или «беги». В тот вечер мы говорили, пока не поняли друг друга.

После того как я выплеснула накопившиеся эмоции, мне стало легче. Нам с Полом удалось выяснить, как мое тело указывает на подступающий приступ гнева: голос становится глубже, я произношу слова четче и жестикулирую в такт замедленной речи. Это помогло распознать, когда я нахожусь в шаге от срыва и прервать цикл гнева. Когда я привлекла Пола в качестве союзника, мы наконец-то смогли сделать шаг навстречу друг другу.

Однако дистанция между нами не исчезла полностью. Мне по-прежнему нужно было объяснить Полу, что ярость мамы не просто гнев в классическом его понимании. Партнеры, особенно отцы, склонны думать, что гнев их жен – то же самое, что их собственный. Всякий раз, когда я публикую статьи или рассказываю о материнском гневе, отцы спрашивают меня: «А как же отцовский гнев?» Если отцы считают, что их гнев равноценен материнскому, то они задают вполне логичный вопрос: «Если я могу контролировать себя, почему она не может?» Такое сравнение обесценивает чувства матерей, а отцы, в свою очередь, могут показаться совершенно черствыми и неэмпатичными.

С одной стороны, мужчины, которые считают, что если есть материнский гнев, то есть и отцовский, правы. Воспитание детей – это то, что способно любого поставить на колени. Несмотря на то что дети могут быть милыми, очаровательными и забавными, в тот же самый момент они ведут себя, как крошечные диктаторы! И для того чтобы справиться с ними, нужен действительно бесконечный запас терпения. Эмоциональные срывы в контексте воспитания детей – это скорее «когда», чем «если». Но они случаются как с мамами, так и с папами.

И хотя гнев может испытывать каждый, отцы должны понимать, что мамы и папы срываются по-разному. Одно из ключевых различий заключается в том, что женский гнев считается уродливым и… управляемым! Разгневанные женщины расцениваются однозначно – истерички. А сердитые мужчины гораздо чаще воспринимаются как напористые и властные. Их гнев – признак альфа-самца.

В упомянутом ранее исследовании участники рассматривали разгневанных мужчин и женщин в контексте их профессиональной деятельности. По их мнению, гнев – это отрицательная черта характера женщины. Она становится озлобленной, визгливой и агрессивной. А вот мужской гнев участники исследования расценили как ситуативный. Они считали, что мужчины кричат, потому что их никто не слушает, а не потому что они нетерпеливы. Для мужского гнева существует внешняя (понятная) причина. Мужской гнев общество прощает и даже вознаграждает! А вот с гневом женщины все обстоит наоборот, так как он воспринимается как часть ее характера.

Отцовский гнев ничем не примечателен. Если гнев мужчины и подвергается стигматизации, то только потому, что его поведение является оскорбительным. Ну, а что на счет кричащих отцов? Это не «плохой отец», это взрослый, который заставляет детей слушаться. Но когда мама возмущается, ее порицают, ведь она выбивается из стереотипа о «хорошей маме». В результате этого матери чаще всего испытывают стыд за свое поведение. Что я за мать?! Что я наделала?! Отцы же, как правило, считают свой гнев абсолютно оправданным. Даже если они сожалеют о том, что накричали на детей, этот поступок не ставит под сомнение их личность и ценность.

В 2000 году профессор психологии Калифорнийского университета в Беркли Энн М. Кринг провела обзор исследований, посвященных гендеру и гневу. Оно показало, что женщины и мужчины с одинаковой частотой сталкиваются с «приступами гнева», но женщины стыдятся этого гораздо чаще.

Шерил, работающая адвокатом по гражданским правам в штате Мэриленд, утверждает, что ее муж подчас бывает слишком агрессивным по отношению к их сыну. Он кричит, топает ногами, хлопает дверьми и даже однажды пробил дыру в стене. Когда его гнев проходит, он не испытывает стыда. «Мой муж кричит, а потом злится на нас за то, что мы заставили его кричать. Он не чувствует вины». И хотя ее муж извиняется, звучит это так: «Он еще даже не закончил говорить “прости”, а уже объясняет, как именно мы вывели его из себя. Например: “Прости, что я накричал на тебя, но тебе не следовало…”» Шерил называет это типичными «мужскими извинениями». Не только другие люди прощают мужской гнев, но и сами мужчины не считают себя виноватыми.

Иногда Пол тоже повышает голос до такой степени, что мы с детьми пугаемся. В восемь лет Олли начал носить элайнеры (два съемных прозрачных фиксатора, изготовленных по индивидуальному слепку зубов). Каждую неделю Олли надевал новый комплект, который немного отличался от предыдущего. И в течение многих месяцев его зубы выравнивались, чтобы дать последним коренным зубам прорезаться.

Проблема заключалась в том, что один из фиксаторов ломался раньше, чем подходило время менять их. Это происходило снова и снова, из-за чего график посещения ортодонта летел к чертям. И хотя причина того, что нижний элайнер постоянно ломался, заключалась в неправильно сделанном слепке, Пол винил Олли. Признаться честно, я тоже втайне думала, что Олли сам ломал свой фиксатор. Но что интересно, я не злилась из-за этого, ведь ответственным за посещение ортодонта был Пол. По этой же причине мой муж не злился, когда дети нарушали установленные мною правила. Пол водил Олли на все приемы. Звонил ортодонту, когда ломались фиксаторы. Следил за тем, чтобы по утрам в ланч-боксе сына всегда лежал кейс с элайнерами и чтобы он не забывал их в гостях у друзей. Во всем, что касалось ортодонта, Пол был главным родителем, поэтому, как следствие, больше переживал по этому поводу.

Однажды вечером, когда Олли ложился в постель, он сообщил Полу, что его элайнер снова сломался. Пол пришел в ярость и закричал на Олли: «Да что с тобой не так?» Я сама не святая и не всегда в порыве гнева слежу за словами, но эта конкретная фраза особенно задевает меня. Мне кажется, ее нельзя говорить Олли, потому что он нейродивергент. В течение всей своей жизни он будет слышать эти слова от других людей, учитывая его особенности. Когда Пол говорит это нашим детям, особенно Олли, я боюсь, что сказанное будет преследовать их всю жизнь. В конце концов, Пол довел сына до слез.

Когда муж вышел из комнаты, я присела рядом с Олли, который рыдал на кровати.

– Знаешь, когда я была ребенком, чуть старше тебя, у меня тоже были такие же фиксаторы.

– Правда? – спросил он, прекращая плакать.

– Угу. И я очень часто их теряла. Бывало, что я выбрасывала их вместе со своим пакетом из-под обеда! Однажды я даже перерыла кучу мусора, пока не нашла свой коричневый бумажный пакет, потому что бабушка и дедушка сказали мне, что если я снова потеряю их, мне придется заплатить 100 долларов из сэкономленных карманных денег.

– И ты все-таки потеряла их? – глаза Олли округлились.

– Да. И я заплатила эти 100 долларов. Бабушка и дедушка так разозлились, но еще больше я злилась на себя. У нас с тобой это общая черта. Мы должны прощать себя, когда ошибаемся. Ты хороший, даже если совершаешь ошибки. Ты постараешься больше их не совершать, правда?

Олли кивнул.

– Это все, что ты можешь сделать, – я поцеловала его на ночь, и Олли уснул.

На следующий день Олли вернулся из школы и сказал мне, что его новый элайнер сломался менее чем за сутки.

– Не говори папе, – умолял он.

– Я должна сказать папе, но не переживай, он больше не будет сердиться. Я все ему объясню.

Я пошла к мужу и рассказала ему о случившемся, объяснив, что Олли и так переживает из-за сломанных фиксаторов, и если Пол снова будет ругаться, то наш сын просто не выдержит. Он согласился. Пол мягко обсудил все с Олли, а на следующий день отвел его к ортодонту, и они сделали новый слепок зубов. После этого нижние элайнеры редко ломались.

Разница между моим гневом и гневом Пола заключается в том, что после инцидента с криком страдания Пола закончились. Конечно, он сожалел, что накричал, и извинился перед Олли. Но поскольку Пол был воспитан как мужчина, гнев не обесценивает его как доброго и заботливого отца. Он не думает: «Ну и ну, я сорвался! Что же со мной не так?» Поскольку меня воспитывали в той же культуре, где обсуждались гендерные проблемы и гнев, я не виню Пола за его эмоции. Я поступаю так же, как и участники недавно упомянутого исследования, освобождаю Пола от ответственности и перекладываю ее на внешние обстоятельства. («Дети вели себя неподобающе», – думаю я.) С другой стороны, я также рассматриваю гнев как недостаток характера, потому что после срывов мне требуется несколько дней, чтобы прийти в себя и простить.

Помимо гендерного дисбаланса в восприятии гнева папам также необходимо учитывать, что, поскольку они не являются (обычно) основными родителями, культурные ожидания от них резко снижаются. Материнство же (и мы помним об этом всегда!) провозглашается вершиной всего для женщин, «лучшей работой в мире»! Предполагается, что женщины должны не только стать матерью, но и делать все «правильно» (или, по крайне мере, уметь изображать «счастливую идеальную маму»), гнев превращается в абсолютное табу. Гнев – противоположность общепринятому образу матери. Гнев не нежность, не доброта, не забота, не ласка и не поддержка. Это другое.

По сути, гнев – это антимать. Но. Гнев – это не антиотец. В западной культуре отец может быть добрым и авторитарным, одновременно заботливым и властным (!). Быть отцом не основное призвание мужчины. Отцовство – это как подработка. Отцы не борются за то, чтобы сохранить собственное «я», они не мечутся в страхе раствориться в заботе о детях и забыть о себе. Мужчины остаются теми, кто они есть, когда появляются дети. А женщины становятся просто мамами.

Итак, если гнев – это антиматеринство, а мать – все, что мы есть, то все, что мы есть, – плохо. Логично же?

Освобождение от бытовых обязанностей – крошечный островок свободы, который мать дарит отцу. Поскольку она уже выполнила эту работу, о ней не нужно беспокоиться. Хотя у отцов могут быть свои личные проблемы, их не заставляют посвящать всю свою жизнь интересам женщин.

Если бы отцы смогли понять, что истинные причины материнского гнева – это переживания, вызванные гендерным дисбалансом, они бы увидели, что материнский гнев гораздо сложнее, чем кажется с первого взгляда. Надеюсь, это понимание научит отцов проявлять сострадание к матерям и сократит дистанцию между ними. Мужчина, понимающий свою жену, может защитить ее от стыда и стать безопасным убежищем.

Я продолжаю изучать материнский гнев и по ходу дела приобщаю к этому Пола. Эмоционально это нелегко, но я нуждаюсь в его поддержке. Я солгу, если скажу, что он всецело со мной. Иногда Пол отдыхает на своем острове «Он-не-понимает». Но благодаря тому, что я стала относиться к Полу как к союзнику и смогла получить необходимую помощь и поддержку, наша с ним связь стала гораздо прочнее.

Мне тогда было 26 лет. Лето. Северо-запад Америки. Мы с Полом сидели на берегу реки, и я спросила:

– Ты хочешь на мне жениться?

Он кивнул, и, прослезившись, спросил в ответ:

– Хочешь выйти за меня замуж?

Пол всегда старался быть рядом, даже в трудные моменты. Решившись первой разрушить стену между нами, я спасла его от недопонимания, а он спас меня от гнева и одиночества.

8

Более эффективная политика? Да!

Американские женщины должны объединиться и потребовать, чтобы деньги, потраченные на гонку вооружений и другие милитаристские цели, были направлены на улучшение качества воспитания и ухода за детьми.

Белл Хукс.

«Теория феминизма: от периферии к центру»

(Feminist Theory: from margin to center)

У материнского гнева много проявлений, поэтому, чтобы справиться с ним, мы должны разобраться со всеми причинами его возникновения.

В предыдущих главах, обсудив важность самоанализа, который помогает облегчить материнский гнев, мы поняли, как наша злость вписывается в цикл материнского гнева. Мы узнали, как пригласить свой гнев на чай и распознать свои триггеры. А также смогли привлечь на свою сторону наших партнеров. Эта книга в сочетании с терапией, чтением и написанием статей о материнском гневе помогла не только мне, но и тем мамам, у которых я брала интервью. Теперь, когда мы рассмотрели возможные способы решения проблемы материнского гнева изнутри, я собираюсь сосредоточиться на том, какие изменения в обществе и культурные сдвиги необходимы для того, чтобы обеспечить матерям поддержку. Потому что, пока общество не изменится, матери будут страдать от вспышек гнева.

Мы можем целыми днями делать дыхательные упражнения, но, когда ребенок проснется посреди ночи, никакие дыхательные практики не сподвигнут мужей пожертвовать сном ради матерей, а потом сидеть на работе с красными глазами. Мы можем вставать перед рассветом и, скрестив ноги, закрыв глаза, медитировать до тех пор, пока солнце не встанет, но все «ом шанти» в мире не заставят нашу страну (США) предоставить нам оплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам.

Если мы вновь представим материнский гнев как «многоэтажный дом», то работа над собой поможет нам уменьшить количество вспышек гнева, которые происходят на «кухне». У нас появляется возможность притормозить и подумать, прежде чем реагировать. Перед нами два пути: неконтролируемая вспышка гнева или сострадательная реакция.

Но даже если мы в совершенстве овладеем искусством сопереживания и сумеем сдержать крики, гнев будет накапливаться до тех пор, пока мы не отремонтируем «подвал». Я считаю необходимым развеять миф о том, что мать по своей природе лучше справляется с воспитанием, чем отец. Я говорю о том, чтобы рассматривать воспитание детей как работу, приносящую пользу обществу, и оценивать ее надлежащим образом. Нам необходима полная реорганизация системы здравоохранения, которая предоставит матерям комплексный и долгосрочный уход. И только тогда современные матери смогут дышать полной грудью.

Но давайте начнем с чего-то более конкретного – с политики.

Эффективная политика не искоренит материнский гнев без обширных изменений в обществе и культуре. Хорошая новость заключается в том, что как культура влияет на политику, так и политика может повлиять на культуру. Подумайте о миллионах матерей, которые могли бы ежемесячно экономить тысячи долларов, если бы дошкольное образование стало бесплатным и гарантировалось каждому ребенку. Представьте, чем могли бы заняться мамы, у которых нет возможности оплачивать детский садик, имея 40–50 дополнительных часов в неделю. Они могли бы работать. Они могли бы заниматься творчеством. Они могли бы заботиться о себе.

В США принятие необходимых мер по заботе о матерях поможет усмирить их гнев, повысить культуру материнства и спасти жизни множества мам.

Прежде всего у женщин должен быть выбор. Нам необходим свободный и бесплатный доступ к таким методам лечения бесплодия, как ЭКО. Нам нужна политика, гарантирующая, что все роженицы будут обеспечены компетентным, бесплатным до- и послеродовым уходом. Каждая женщина должна иметь возможность бесплатно воспользоваться услугами акушерки и доулы, которые будут оказывать ей поддержку во время беременности, родов и в послеродовой период. Послеродовой период необходимо расширить с шести недель до года, чтобы матери могли получить помощь и поддержку в течение всего этого времени. Эта помощь должна включать в себя медицинские и психиатрические услуги, в том числе консультанта по лактации, ночную доулу и терапию тазового дна. Все практикующие врачи должны выезжать на дом, чтобы оказать медицинскую помощь мамам, которым тяжело передвигаться.

В связи с расширением спектра услуг по уходу за ребенком в послеродовой период все родители должны иметь возможность получить полностью оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком, независимо от биологического родства с ребенком или семейного положения. Этот отпуск должен быть достаточно гибким, чтобы партнеры могли распределять его так, как удобно их семье. Необходимо избавиться от токсичности в рабочей среде, чтобы у отцов был стимул брать отпуск по уходу за ребенком.

Чтобы заменить бытующую не только в США схему «деньги или мама», нам следует создать инфраструктуру, которая обеспечит комплексными, бесплатными или хорошо финансируемыми, качественными дневными/дошкольными/летними/внешкольными программами и компетентным культурным уходом каждого ребенка. Всем, кто занимается воспитанием и уходом за детьми, включая домработников, учителей, персонал по уходу за детьми и пожилыми, необходимо платить конкурентоспособную зарплату и предоставлять льготы.

И наконец, перейдем к вопросу о деньгах для мамы. Устранив гендерный разрыв в оплате труда и «штраф» за материнство, «бонус» за отцовство и прочие диспропорции в оплате труда, государство способно провести такую политику, чтобы повысить уровень заработка матерей, освободив нас от финансовой зависимости от супруга. К тому же матерям, осуществляющим уход за детьми и членами семьи, необходимо предоставить пособие, соизмеримое той сумме, которую получают люди за эту же работу в оплачиваемом секторе.

Ни в одной стране нет таких мер по уходу за матерями. Но доступ хотя бы к некоторым подобным благам мог бы снизить уровень материнского гнева. Нора, художница и ювелир из Нидерландов, живет со своей четырехлетней дочерью. У нее нет мужа, поэтому она одна находится с девочкой круглосуточно на протяжение четырех лет. Нора утверждает, что ее материнский гнев похож на своего рода «феминистский гнев». На самом деле ее злит то, что ей некому помочь. «Рядом со мной есть только один человек, с которым я могу конфликтовать, но это мой ребенок». Однако, когда дочери Норы исполнилось четыре года и она стала посещать финансируемый государством детский сад, материнский гнев Норы рассеялся.

Однако одних планов по изменению политики мало, важно проследить, чтобы они правильно претворялись в жизнь. В некоторых странах матери получают бесплатную консультацию по лактации, полтора года оплачиваемого отпуска, акушерок, которые приходят на дом в течение нескольких недель после родов, и право вернуться на работу после трехлетнего отпуска по семейным обстоятельствам. Для американских матерей эти условия звучат как мечта.

После рождения дочери, как положено в Нидерландах, в течение недели к Норе каждый день приходила на дом родильная сестра, или крамзорг. Крамзорг также убиралась в доме и мыла посуду. В ее обязанности входило даже ходить за продуктами для матери.

Услышав о крамзорге, я пришла в восторг. «По сравнению с США, это, наверное, рай», – смеется она. Я еще не успела позавидовать, как Нора предупреждает, что весь предоставляемый уход сосредоточен исключительно на ребенке: «Наше государство вкладывает огромные деньги в создание соответствующих структур. Но на самом деле хорошо это лишь в теории, а само исполнение хромает».

Однако изменения в политике, касающейся заботы о людях, не всегда оказываются эффективными, если при их реализации не используется «этика заботы» – термин, введенный психологом и специалистом по этике Кэрол Гиллиган в ее книге 1982 года «Иным голосом»[41]. Гиллиган утверждает, что этика заботы основана на взаимоотношениях и «важности того, чтобы каждый имел право голоса, был услышан и получал уважительное к себе отношение». Вместо системы здравоохранения, где используются правила и нормы для «беспристрастного» руководства, этика заботы – это матриархальная модель, которая фокусируется на потребностях и желаниях человека. Политика, ориентированная на заботу и осуществляемая в этих рамках, будет иметь в своей основе межличностные отношения.

С учетом этики заботы я хочу вернуться к истории Сеси. Она родила в Сан-Франциско и оказалась лишена cuarentena, потому что рядом с ней не было семьи, которая могла бы о ней позаботиться. Ей дали анкету для выявления послеродового аффективного расстройства и отнесли к группе риска. Если посмотреть на эту историю с формальной точки зрения, то система выполнила свою работу: анкета была заполнена; было выявлено, что молодая мать находится в группе риска; ей была предоставлена информация для получения необходимой помощи. Проблема в том, что в ныне существующей политике, направленной на заботу о людях, этим самым людям места нет. Прийти на прием к врачу с новорожденным на руках оказалось для Сеси слишком сложной задачей. У нее не было родственников поблизости, которые могли бы помочь, а муж взял отпуск на работе только на неделю. К сожалению, наше государство не учитывает, что многие американские матери лишены помощи: каждый пятый ребенок живет с матерью-одиночкой; папы редко берут больше двух недель отпуска; только 37,8 % темнокожих и 27,5 % латиноамериканских работников имеют право на FMLA[42]. Список можно продолжать до бесконечности. В сфере охраны материнства существует множество мер, таких как FMLA и выявление послеродовой депрессии, которые преследуют благие цели, но доступны не всем нуждающимся.

Политолог Джоан Тронто считает, что помощь людям в условиях концепции этики заботы требует от нас внимания к тому, как она оказывается и как люди ее используют. Она настаивает, что необходимо также оценивать эффективность принятых мер. Врач не освобождается от ответственности, просто сказав: «Вы подвержены риску послеродовой депрессии, вот номер, по которому необходимо позвонить». Действуя на основе этики заботы, медицинские работники должны оценивать, насколько эффективна их помощь, улучшилось ли здоровье пациентки. Если же улучшений не наблюдается, то требуется выяснить, что именно помешало ей воспользоваться предложенной помощью.

Когда мы применяем этику заботы, беспокойство о пациентах и их благополучии – это руководящие принципы, а не вынужденные меры. Если бы к Сеси относились с соблюдением этики заботы, психотерапевт, к которому она пришла однажды, связался бы с ней, чтобы выяснить, почему она не пришла на следующий сеанс. А Сеси ответила бы, что ей не с кем оставить ребенка, так как брать его с собой очень неудобно. Если бы в основу ухода за матерями была положена этика заботы, психотерапевт был бы обязан ориентироваться на пациента. Например, Сеси могла бы проходить терапию по видеосвязи или проводить сеансы у нее дома.

Я знаю, что многие не согласятся с таким подходом к заботе о людях. Ведь подобная модель обойдется дороже и займет больше времени. Возможно, это правда. Но также верно и то, что нынешняя система, делающая упор на экономию времени и денег, обходится матерям еще дороже. Матриархальная система, основанная на этике заботы, будет отдавать предпочтение всестороннему оздоровлению людей, а не одной лишь экономии денег. В своей книге «Незаменимый труд: Материнство как социальное испытание» (Essential Labor: Mothering as Social Change) Анджела Гарбес пишет: «Экономика способна разрушить структуру, построенную на основе любви и заботы. Но если любовь и заботу внедрить в экономику, та вполне способна выстоять».

Если люди чувствуют эмоциональную связь с теми, кому они оказывают помощь, то вероятность того, что эта помощь будет оказана качественно, в разы увеличивается. К тому же, когда программа направлена на определенное сообщество, руководителями и непосредственными поставщиками услуг должны быть люди, принадлежащие к этому сообществу. Почему мы не используем проверенную передовую практику, когда речь идет о политике в области здоровья матерей? В сфере здравоохранения, программах медицинского образования и на различных тренингах нам нужны мамы, которые не понаслышке знают, что такое низкий уровень дохода; женщины, которые стали мамами в 40+ лет; приемные мамы; патронатные мамы; мамы, прошедшие через ЭКО; мамы, которые перенесли аборты, выкидыши, мертворождение; мамы с лишним весом; мамы, ставшие жертвами акушерской агрессии; мамы, страдающие от психических расстройств; мамы с ограниченными возможностями; мамы-иммигрантки. Система здравоохранения для мам, созданная, управляемая и внедряемая кем-либо, кроме разнообразной группы мам, ставит под угрозу здоровье всех мам и рожениц. Вот пример политики заботы о матерях, созданной мамами для мам. В Германии существует 80 финансируемых правительством трехнедельных оздоровительных программ под названием Kurs (kur буквально переводится как «лечение»). Здесь мамы, а иногда и их дети (и небольшой процент пап) восстанавливают силы и укрепляют иммунитет с помощью гидротерапии, прогулок на свежем воздухе, специальных программ питания и физиотерапии. Kurs был основан в 1950-х годах Элли Хойс-Кнапп, активисткой, писательницей и женой первого президента Западной Германии. Сегодня эта программа находится под патронажем жен президентов Германии (девять из 12 первых леди сами были матерями).

Kurs – пример того, насколько полезным может стать участие матерей в охране материнства. Мать Элли Хойс-Кнапп страдала от психического расстройства и оставила семью, когда Элли было всего три года. Этот опыт, несомненно, повлиял на создание оздоровительных программ для матерей. Будучи мамой, Хойс-Кнапп прекрасно понимала, что концепция «семейного отдыха» не совсем подходит для этих целей. Поэтому в первоначальном варианте Kurs мамы приезжали без своих детей. В 1970-х годах концепция изменилась, и в программу стали включать детей, хотя присмотр за ними осуществляется шесть часов в день.

Но, несмотря на политику, проводимую мамами для мам, не всем доступны блага их трудов. Только 47 000 особо нуждающихся матерей в год получают возможность посетить Kurs. С этим я не согласна, ведь мамы вне зависимости от состояния своего здоровья или финансового достатка нуждаются в оздоровительном отдыхе. К сожалению, если бы Kurs сосредоточились на одних лишь матерях-одиночках, у них ушло бы 44,5 года, чтобы предоставить каждой возможность посетить оздоровительную программу. О других матерях и говорить нечего.

Мы уже знаем, что одной лишь реформой в сфере политики охраны материнства патриархат не разрушить. Но политика может повлиять на то, чтобы формировались новые нормы, где отцы умеют поддерживать матерей. Если мать отправляется на оздоровительный отдых по программе Kurs, второй родитель или надежный опекун должен заботиться о детях в течение трех недель. Немецкие компании предоставляют своим сотрудникам оплачиваемый отпуск на время Kurs. Если бы представители Kurs также могли бы обязать компании платить супругам, чтобы они могли ухаживать за детьми полный рабочий день, это могло бы иметь долгосрочный положительный эффект для психического здоровья матерей и культуры воспитания детей в Германии.

Исследования показали, что отцы, которые берут отпуск по уходу за ребенком, принимают более активное участие в жизни своих детей на протяжении многих лет и в их семьях присутствует равное разделение труда. Такие браки значительно реже заканчиваются разводом. Обязательно оплачиваемый отпуск по уходу за детьми для отцов – прямой путь к снижению уровня материнского гнева.

В исследовании, проведенном для Национального бюро экономических исследований, специалисты Стэнфордского университета изучили эффект шведской политики, которая позволяет отцам взять 30 дней отпуска по уходу за ребенком асинхронно, то есть они могут взять день сейчас, день потом, тем самым предоставляя семьям (в частности, матерям) помощь в те дни, когда она им действительно нужна. В результате на 26 % сократилось количество выписанных матерям успокоительных, на 14 % – количество посещений специалистов и госпитализаций, на 11 % – количество выписанных матерям антибиотиков, и все это в первые шесть месяцев после родов.

Политика, направленная на защиту материнства, приносит долгосрочную пользу здоровью. В другом исследовании было зафиксировано, что длительный декретный отпуск снизил уровень депрессии у матерей на 18 %. И этот уровень не уменьшается вот уже на протяжении 30 лет. Маурисио Авендано, один из авторов этого исследования, говорит, что такого рода политика – «то, что экономисты называют инвестициями в человеческий капитал. Если вы вложите в это деньги, то в итоге получите выгоду от такой политики даже спустя годы». Несмотря на первоначальные затраты в плане финансов и времени, заблаговременная профилактика для родителей (годичная терапия по видеосвязи или обязательное использование сотрудниками всего оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком) экономит время и деньги государства на годы вперед, а также помогает распределению домашних обязанностей и сохранению здоровой атмосферы в семьях.

Реформы политики охраны материнства, которые я описала, не являются несбыточной мечтой. Некоторые из них уже утверждены. Например, с 1940-х годов у нас есть план внедрения всеобщего дневного и дошкольного образования. Кстати, именно в те годы федеральное правительство в последний раз проявляло заботу о матерях.

В 1943–1946 годах правительство США потратило 52 млн долларов (сегодня это почти миллиард долларов) на субсидирование детских учреждений по всей стране, чтобы больше матерей могли устроиться на фабрики и поддерживать военные действия до возвращения солдат на родину. На пике программы насчитывалось 3102 субсидируемых федеральным правительством яслей и центров по уходу за детьми. За детьми тогда присматривали шесть дней в неделю, включая лето и каникулы. В детских центрах в тот период было небольшое соотношение числа учеников и воспитателей, малышам предоставлялось питание и полдники. Да, родители платили небольшую ежедневную плату, но эквивалентную сегодняшним 9–10 долларам США.

Как матерям удалось получить столь комплексную, доступную и качественную инфраструктуру по уходу за детьми? К сожалению, это произошло не благодаря масштабной реформе культурных установок. Даже тогда общество считало, что матери должны быть рядом со своими детьми. В 1943 году мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия заявил: «Когда речь идет о заботе о ребенке, даже самая плохая мать лучше самого лучшего детского сада…». Вряд ли 535 членов 76-го конгресса США (девять из которых были женщинами) открыли эти детские сады, чтобы матери могли жить полноценной жизнью. Матери получали поддержку от государства, потому что главы государства считали, что потребность в рабочей силе превыше их «моралистических» ценностей. Закон Лэнхема не был признанием ценности домашнего труда матерей. Он просто подтвердил, что физический труд женщин на фабриках необходим лишь временно. Когда мужчины вернулись с войны, детские сады и деньги, которые их финансировали, исчезли.

Если мы перенесемся в 2021 год, то обнаружим пример еще одной крупной реформы, принятой во время чрезвычайной ситуации мирового масштаба. В течение шести месяцев американские семьи получали пособие в размере до 300 долларов на каждого ребенка в соответствии с «Планом спасения Америки», инициированным президентом Байденом. Инициатива была призвана облегчить финансовые трудности, с которыми сталкивались семьи во время пандемии. Эта расширенная налоговая льгота на детей напоминает Закон Лэнхема, поскольку была чрезвычайной мерой. Но ее значимость заключается в том, что эта инициатива стала пробным вариантом выплаты родителям ежемесячного «детского пособия». В первый же месяц три миллиона детей были вырваны из лап нищеты. Из исследований Кристин У и Холл мы знаем, что экономические трудности – один из факторов, которые приводят к тому, что матери чувствуют себя беспомощными и злятся, а финансовая помощь от государства – еще один способ избавиться от материнского гнева.

Ежемесячные пособия прекратились, когда сенат не поддержал первоначальную версию законопроекта Байдена под названием «Построить лучше, чем было». Помимо расширенных детских пособий эта программа предусматривала введение оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком и всеобщее дошкольное образование для всех детей в возрасте 3–4 лет, сокращение вдвое стоимости ухода за детьми для большинства семей, а также предоставление пожилым людям и инвалидам более качественного ухода на дому с одновременным повышением оплаты труда специалистам, выполняющим эту работу. Первоначальная версия этого законопроекта официально признавала ценность работы по уходу за детьми, пожилыми людьми и инвалидами. И он почти прошел! Если бы это произошло, то мы стали бы на шаг ближе к тому, чтобы получить необходимую поддержку для матерей.

И несмотря на то что законопроект в конечном итоге не был одобрен, разговоры о необходимости реформ в сфере охраны материнства продолжаются. Прецедент уже был создан. Расширенные детские пособия – это первый шаг на пути к признанию важности работы, которую выполняют женщины, воспитывая детей и занимаясь домом.

Международный феминистский коллектив (МФК) – это активистская марксистская организация, которая в 1972 году начала кампанию под названием «Зарплата за работу по дому». Они утверждали, что женщины должны получать зарплату за «репродуктивный труд», то есть материнство. Репродуктивный труд – это труд, необходимый для создания и поддержания следующего поколения, включая рождение и воспитание детей, уборку, уход за детьми, эмоциональную вовлеченность и т. д. МФК позиционировали деятельность своей организации как классовую борьбу, репродуктивный труд как «неоплачиваемый», а людей, выполняющих этот труд, как «безработных».

Вдохновением для создания МФК послужила еще одна мощная акция, направленная на борьбу за оплату материнского труда. В 1960-х годах Организацию по правам национального благосостояния (ОПНБ) возглавила Джонни Тиллмон, мать шестерых детей. На пике своего развития организация насчитывала 25 000 членов. ОПНБ боролась за адекватный доход для матерей независимо от того, есть ли у нее оплачиваемая работа или же она домохозяйка. Это был важный шаг от движения женщин, принадлежащих в основном к среднему классу.

Деятельность различных направлений женского движения в США в 1960–70-е годы, в том числе ОПНБ и МФК, стали толчком для зарождения женских движений по всему миру. Одним из них были «Красные чулки» в Исландии. Их деятельность была направлена на сокращение гендерного разрыва в оплате труда, требование равного распределения домашних обязанностей, создание детских садов.

«Красные чулки» нашли способ заставить отцов Исландии осознать ценность женского труда. 24 октября 1975 года 90 % женщин в Исландии, во всех частях страны, провели забастовку под названием «Женский выходной». Этот день был организован в знак протеста против гендерной дискриминации в сфере оплаты труда в Исландии. В то время исландские компании могли прямо сказать, что хотят взять на должность женщину, так как платить им нужно было меньше. В день забастовки женщины не ходили в офисы, не готовили, не убирали и оставляли детей на отцов. Школы были закрыты. Национальная авиакомпания отменила рейсы. Мужчины были вынуждены брать детей с собой на работу. Голоса детей можно было услышать на заднем плане новостных репортажей по радио.

Эта забастовка изменила многое. В следующем году в Исландии был принят закон, запрещающий дискриминацию в оплате труда по половому признаку. Пять лет спустя Вигдис Финнбогадоуттир, разведенная мать-одиночка, стала первой в мире женщиной, демократическим путем избранной на пост главы государства. Она пробыла на этом посту в течение 16 лет. Вспоминая о «Женском выходном», она сказала BBC: «Так много компаний и учреждений были вынуждены остановить свою работу, что показало истинную силу и ценность женщин. Это полностью изменило образ мышления общества». Когда произошла забастовка, в парламенте было всего три женщины. Теперь их доля составляет 44 %. В 2000 году в стране был введен оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком для обоих родителей. И теперь 82 % отцов в Исландии берут этот отпуск.

Политические реформы по защите прав матерей осуществляются уже давно, и каждая из них помогает провернуть заржавевшее колесо перемен. Но все же нам предстоит еще очень много работы. Матерям нужна помощь. Нам нужна поддержка со стороны людей, у которых нет детей. Нам нужно, чтобы отцы использовали свои привилегии и оказали содействие в борьбе за субсидии для дошкольных учреждений, оплачиваемый отпуск по уходу за детьми, безопасный и компетентный до- и послеродовой уход, право распоряжаться своим телом, равную оплату за равный труд и справедливую зарплату для всех, кто занимается воспитанием детей. Нам нужно, чтобы папы тоже разозлились! (И приготовили ужин!)

Нас всех ждет очень долгая борьба. Но мы не можем сдаться. Несмотря на огромную победу женщин Исландии в 1975 году, гендерный разрыв в оплате труда не исчез полностью. Поэтому исландские женщины продолжают бороться. В 2005 году они отработали ровно столько, за сколько им заплатили, и ушли с работы в 14:08. В 2008 году они покинули рабочие места в 14:25. В 2016 году – в 14:38. Достижение равенства – это медленный и упорный труд.

В то время как мы продолжаем добиваться создания необходимых инфраструктур, которые смогут обеспечить благополучие матерей, женщины должны заботиться сами о себе, создавать безопасные доверительные пространства и обращаться за помощью друг к другу.

9

Выходя за рамки нуклеарной семьи

Осознаете ли вы, что качество вашей жизни и ваше выживание зависят от того, насколько искренние и теплые отношения вы выстраиваете, и места, в котором вы живете?

Адриенна Мари Браун.

«Стратегия возникновения: как формировать перемены и трансформировать реальность»

(Emergent Strategy: Shaping Change, Changing Worlds)

Пока что каждая мать вынуждена искать собственное решение проблемы. Никогда еще матери не чувствовали себя настолько покинутыми обществом, как в разгар пандемии. Когда школы закрылись, а дети целыми днями сидели дома, давление, загруженность и изоляция распалили наш гнев. В воздухе витало напряжение. Мы старались держаться до последнего. В попытке облегчить нагрузку, свалившуюся на плечи родителей, в особенности на матерей, многие объединялись в пандемические «стаи» (с соблюдением всех мер предосторожности) – небольшие группы людей, например по две семьи. Некоторые «стаи» делили между собой все – от ужина до обязанностей по уходу за детьми. Вынужденно сформированные в условиях пандемии, эти группы стали чем-то вроде микросообществ, а в некоторых случаях и спасительным коллективным материнством.

У нас же на протяжении пяти месяцев были только Мэй, Олли, Пол и я. Никакой помощи по уходу за детьми или поддержки сообщества. Но позже моя семья все-таки смогла объединиться в «стаю» с родителями мужа, Моше и Шломит. Пока Олли оставался дома, проводя добрую часть второго класса на дистанционном обучении, Мэй гостила у бабушки с дедушкой три раза в неделю.

Моше оказался совсем не промах в плане воспитания, но Шломит – настоящая героиня, которая не носит плащ. Забирая Мэй, я частенько заставала их обеих на полу под одеялом, притворяющимися кошками, что лижут свои «лапки». У Шломит талант видеть людей насквозь и угадывать их нужды. Она проделывает этот трюк и со мной, приглашая на обед. Шломит понимает, что я ограничена во времени, но отчаянно хочу, чтобы обо мне… позаботились. «Тебе ведь нужно есть, ведь так?» – говорит она, на что мне нечего возразить.

Мы были благодарны им за помощь. Объединиться со свекром и свекровью означало, что мы можем проводить время у них дома, который находится всего в двадцати минутах езды от нас. После нескольких месяцев заточения в четырех стенах, когда собственное жилище, в котором ты изучил все до последней трещинки и черточки на потолке, уже опостылело, было очень приятно оказаться в их чистом, многоэтажном доме, полном орхидей, солнечного света и запахов вкусной еды, которую готовить пришлось не мне.

Шломит и Моше угощали нас свежевыжатым соком, баловали хорошими шутками, то есть давали нам передышку. Они беседовали со мной и Полом на взрослые темы, а детям потакали в их озорстве, мы с мужем были слишком измотаны для этого. Шломит и Моше оказали ту самую помощь, в которой отчаянно нуждалась моя семья.

Находиться дома с детьми, работая при этом полный рабочий день, не представлялось возможным в первый год пандемии, поэтому пришлось искать обходные пути. А ведь у многих попросту не было выбора! Нуклеарные семьи, и прежде испытывавшие трудности, были вынуждены взять тайм-аут. Преимущества идейных общин и альтернативных форм семейных отношений теперь стали очевидны даже для тех родителей, которые не особо поддерживали идею совместного проживания нескольких поколений. Для того чтобы осознать это, потребовалась пандемия.

Несмотря на то что идея нуклеарной семьи прочно засела в умах американцев, ее расцвет пришелся на короткий пятнадцатилетний промежуток 1950–1965 годов, когда 73 % американских детей жили в семьях с двумя родителями, состоящими в первом браке (к 2015 году показатель снизился до 46 %). После того как мужчины вернулись со Второй мировой войны, фабрики, на которых в их отсутствие работали матери, закрылись вместе с общественными центрами по уходу за детьми, получавшими финансовую поддержку от государства. Теперь матерей убеждали вернуться к жизни домохозяек. «Этому способствовала идеологическая перестройка общественной мысли о том, что есть хорошее материнство», – пишет основательница Demeter Press, Андреа О’Рейли. «В 1950-х возникли следующие два убеждения: во-первых, дети нуждаются в сидящих дома матерях на полный рабочий день; во-вторых, дети, лишенные подобного рода ухода, подвергнутся “материнской депривации”». Культ нуклеарной семьи получил настолько широкое распространение, что в ходе исследования, проведенного в 1957 году Мичиганским университетом, 80 % опрошенных считали людей, решивших не связывать себя узами брака, «больными», «безнравственными» или «невротиками». Выделяя один единственный способ существования как «правильный», мы автоматически клеймим остальные «неправильными» или «менее благоприятными».

Требование к образованию нуклеарных семей, обусловленных нравственной необходимостью, создает определенного рода давление, призванное убедить людей изолировать свои семьи в рамках структуры, которую не назвать стабильной. Фундамент благополучной семьи держится на двух сваях – родителях, что не оставляет возможности для удовлетворения их собственных потребностей. Какой бы стабильной ни была жизнь, налаженная родителями – хорошо оплачиваемая работа с медицинской страховкой, дети в садике, закупки продуктов каждый вторник, поход в церковь по воскресеньям, – какое-то событие обязательно перевернет все с ног на голову. Кто-то из членов семьи заболеет. Один из родителей потеряет работу. Родители разведутся, и кто-то из них переедет очень далеко. Когда случается нечто непредвиденное, вся семья остается на плаву благодаря усилиям единственного родителя. Впрочем, даже без серьезных происшествий, изолированная нуклеарная семья представляет собой ненадежную конструкцию.

Когда родитель долгое время находится не в ресурсе (в силу закрытости семейных структур и нашего общества) – это прямая дорога к выгоранию. Именно так описали свое состояние 66 % опрошенных родителей в 2022 году. В своей статье в The New York Times «Это не выгорание, это предательство» (This Isn’t Burnout, It’s Betrayal) доктор Пуджа Лакшмин, психиатр, специализирующийся на женском здоровье, утверждает, что термин «выгорание» обвиняет человека (зачастую мать) в том, что он оказался «недостаточно устойчивым», в то время как «предательство… указывает на разрушение структур вокруг них». Предательство общества заставляет нас чувствовать себя истощенными, подавленными и перегруженными работой, что приводит к вспыльчивости, а значит, к материнскому гневу.

Структура нуклеарной семьи изолировала разгневанных матерей за стенами их собственных домов, лишив общества других матерей или родственников, которые могли бы взять на себя часть их бремени. В книге «Проявление себя: Восстановление семейных, дружественных и общественных связей» (How We Show Up: Reclaiming Family, Friendship, and Community) Миа Бердсон описывает нуклеарные семьи как пример того, что она называет «токсичный индивидуализм». Вместо того чтобы создать поддерживающее общество, каждая семья ведет личную борьбу за наши общие нужды, забаррикадировавшись в крохотных ящичках, тем самым создав идеально герметичную коробку злобы.

В США нуклеарная семья преподносится как единственная модель семьи (и соответствующим образом поощряется), будто другие структуры никогда не существовали и не будут существовать в дальнейшем. Во многих уголках мира о детях заботятся и другие люди – как связанные, так и не связанные кровным родством. Антрополог Сара Блаффер Хрди наглядно продемонстрировала это в одной из своих исследовательских работ, посвященной племени пигмеев эфе в Заире. После того как новорожденному исполняется шесть недель, большую часть времени о нем заботятся люди, не являющиеся ему родными матерями. Маргарет Мид поведала о том, что в Самоа старшие дети (начиная с шести лет) становятся основными воспитателями для младших братьев и сестер.

Нужда в лишних надежных руках могла стать причиной увеличения количества многопоколенных семей в США в четыре раза, начиная с 1971 года. Две главные причины, которыми люди обусловливают такой способ жизни: финансовое положение и уход за членами семьи. Четверть темнокожих, азиатских и латиноамериканских семей в США живут в многопоколенных семьях, и только 13 % белых семей живут так же[43].

Альтернативные семейные структуры возникают из необходимости или мировоззрения, а порой из сочетания того и другого. Темнокожие семьи в Америке издавна прибегали к помощи родственников и общины в воспитании детей. Данная практика уходит корнями в западноафриканскую культуру, однако вновь стала незаменимой во время рабства, так как зачастую члены семьи оказывались порознь друг от друга. Социолог и ученый Патриция Хилл Коллинз описывает привычную практику разделения обязанностей материнства между несколькими женщинами. «Другой мамой» может стать старейшина общины, двоюродная сестра или тетя не по кровному родству. Они вносят особый вклад в развитие культуры темнокожего материнства, которую писательница Эшли Симпо описывает как «обширную и коллективную».

Существует множество способов создать ненуклеарную структуру семьи, которая бы оказывала матерям больше поддержки. Что действительно важно, так это объединение ресурсов и поддержка, которую способны оказать более широкие семейные структуры. Не получая необходимой поддержки от альтернативных семейных структур, многие родители обращаются за помощью к членам собственных семей – в частности к родителям. Почти за третью детей тех матерей, которые имеют оплачиваемую работу, ухаживают бабушки и дедушки. Однако воспитание с привлечением пожилых родителей сопряжено с определенными сложностями.

Я считаю собственную семью одним из самых лучших подарков в моей жизни. Я выиграла джекпот не только с кровными родителями, но и с семьей, частью которой я стала, выйдя замуж. Почти каждый день я вижусь или разговариваю с кем-то из моей большой семьи и уверена, возможно, даже больше, чем в чем бы то ни было, что я горячо любима ими.

Хотя мы живем в двадцати минутах езды от родственников, нам по-прежнему не удается взять передышку от родительства. Мы с мужем хорошо заботимся друг о друге. Он берет на себя роль главного родителя, когда я уезжаю на неделю в писательскую студию. Я же приглядываю за детьми, когда он отправляется в другой штат навестить друга. Таким образом мы нашли способ выкроить немного времени каждый для себя. Однако у нас не выходит побыть наедине как паре. Как-то раз нам удалось вырваться на две ночи в наш десятилетний юбилей. Чтобы это стало возможным, родители Пола забрали детей на одну ночь, а мои прилетели из Филадельфии, проделав путь через всю страну, и остановились у нас, чтобы позаботиться о детях на следующий день. Это было четыре года назад.

Через год после начала пандемии, привившись, мы с Полом мечтали о том, как отправимся в отпуск только вдвоем куда-нибудь очень далеко. Дети стали взрослее, как нам казалось. Быть может, его родители согласились бы провести с ними уже три ночи, впрочем, как и мои. Я представляла, как зарываюсь пальцами ног в теплый белый песок, а бирюзовые волны набегают на берег. Я рисовала себе картину, как мы лежим в шезлонгах на пляже, держа в руках бокалы с напитками, украшенные разноцветными зонтиками. Я почти почувствовала тепло тропического солнца. Но, увы.

Иногда я задаюсь вопросом, заключается ли нежелание наших родителей проводить с внуками больше времени в их гиперактивности. Олли знает, как довести Мэй. Она же знает, как плакать и кричать во все горло, чтобы вывести из себя взрослых. Кажется, невозможно не попасть в их ловушку и не вскипеть от гнева. Олли, будь добрее! Мэй, перестань хныкать! Я понимаю, что проводить с ними время в играх, на прогулках бывает замечательно, но вместе с тем следить за двумя маленькими шустрыми детьми далеко не простое дело, особенно для четырех стариков. Но может ли хоть какой-нибудь ребенок в принципе похвастаться послушанием?! Как по мне, родители сильно устают. Даже я устаю, хоть и вдвое моложе.

Тем из нас, кто переехал далеко от родных мест, очень повезло, если родители достаточно здоровы и имеют финансовые возможности, чтобы навещать внуков. Если же они приезжают, то не только старики, но и их дети прикрываются ложным оправданием, что визит первых будет действительно полезен.

Элизабет, профессор английского языка в общественном колледже, живет в Сиэтле с супругом-плотником и двумя детьми. Ей потребовалась помощь во время недели родительских собраний, так как дети учатся в школе неполный день. Мама Элизабет вызвалась перелететь через всю страну, что позволило бы дочери отработать рабочую смену в полном объеме.

Хотя ими руководят благие намерения, бабушки и дедушки зачастую ненамеренно усложняют ситуацию, а не помогают. В течение следующих нескольких недель, предшествующих поездке, мама Элизабет звонила ей, спрашивая: «В общем, решила спросить, чем бы ты хотела, чтобы я с ними занялась?» или «Я люблю вздремнуть где-то в час дня. Ты будешь дома в это время?» Элизабет поделилась со мной: «В итоге у меня было ощущение, что мне придется заботиться еще об одном человеке в течение этой недели, что ничуть не облегчит мне жизнь!»

Элизабет мечтает о том, чтобы ей помогал еще один взрослый: «…это какой-то человек, которому не нужно платить, но он близок нашей семье и может легко прийти на помощь». Однако этот человек точно не мать Элизабет.

Капитализм заставляет нас работать всю жизнь, чтобы заработать достаточно денег и выйти на пенсию. И вот кому захочется посвятить последние десятилетия своей жизни заботе о детях? Я искренне ненавижу себя за то, что попросила свою 75-летнюю мать приехать к нам и помочь с детьми. А когда она сказала «нет», я возненавидела себя еще больше, потому что этот отказ означал, что нам некому помочь! Нуклеарная семья – это ограничения. В ней вся забота о детях ложится на плечи матери, а когда та не справляется и помочь ей некому, то это настоящая катастрофа. Но, честно говоря, я на стороне бабушек. Разве они не заслужили отдых на старости лет? Почему бабушки должны присматривать за своими внуками до самой смерти? Пожалуйста, дайте уже женщинам отдохнуть!

Я мечтаю жить в общине с другими семьями, делить землю, но иметь собственный дом. Я хочу, чтобы мы ужинали все вместе, могли связаться друг с другом в случае чрезвычайной ситуации и все вместе заботились о наших детях. Мы с Полом уже пытались воплотить эту идею в жизнь, но были вытеснены с рынка, и пока не придумали, как реализовать нашу задумку о создании общины в Области залива. Сейчас вся наша жизнь сосредоточена на воспитании детей в нуклеарной семье на поздней стадии капитализма. Чтобы освободиться от токсичного уклада обособленной нуклеарной семьи, я начала помогать другим семьям по мелочи. В основном это небольшие обмены любезностями: кого-то предложу подвезти, кому-то передам контейнер фрикаделек.

В своей книге «Хватит ныть. Начни просить»[44] певица Аманда Палмер утверждает, что если вы хотите с кем-то подружиться, попросите этого человека об одолжении. Я обнаружила, что одолжение – это также хороший способ расширить свою «сеть» заботы и взаимопомощи.

Моя двоюродная сестра Джулия и ее муж Джона живут в паре километров от нас. Я люблю их и их двух дочерей. Младшей малышке всего 2 года, мы с ней пока еще не очень хорошо знакомы, так как она родилась перед началом пандемии. И вот я решила предложить им свою помощь.

«Мы можем присмотреть за вашими детьми», – гласил заголовок письма, которое я написала Джулии и Джоне. Я с гордостью нажала «отправить». Раньше я и подумать не могла, что однажды мне хватит сил присматривать еще и за чужими детьми! Но теперь, когда Олли и Мэй стали более послушными, спокойно ходили в школу и детский сад, проблем действительно поубавилось. А может быть, я наконец-то освоилась с материнством. Иногда на это уходит десятилетие, верно?

Вскоре Джона позвонил мне и попросил об одолжении. Он спросил, не могли бы мы с Полом присмотреть за их детьми через пару месяцев? Джулия и Джона запланировали пятидневную поездку в честь 10-летней годовщины брака, поэтому искали кого-то, кто может посидеть с их дочками. «Конечно», – тут же ответила я. Так трогательно, что они попросила именно меня. «Боже, – подумала я, – если моя двоюродная сестра и ее муж могут отправиться в отпуск, оставив своих детей у кого-то из друзей или родственников, то почему мы с Полом не можем?» Мы не должны отчаиваться и отказывать себе в отдыхе, потому что бабушка и дедушка не могут посидеть с внуками неделю. Я могу обратиться за помощью к своему окружению. Предложив присмотреть за детьми своей двоюродной сестры, я заручилась их поддержкой.

Нам с Полом повезло обзавестись связями, которые помогают облегчить нелегкую участь нуклеарной семьи. Теперь мы с Джулией и Джоной, и еще одной семьей, которая живет в нескольких кварталах от нас, время от времени присматриваем за детьми друг друга. Эта простая и крайне важная сеть поддержки позволяет нам с Полом проводить время вместе без детей. Когда мы вместе выходим в мир, нам становится легче ладить друг с другом и в стенах нашего дома.

Наше сообщество, построенное на взаимовыручке, включает в себя также наших соседей. Мы переехали в Область залива почти десять лет назад, и нам посчастливилось поселиться по соседству с Германом и Кэролин. Это пожилая пара, которая проживает здесь вот уже 57 лет. Я периодически угощаю их едой: сахарным печеньем, лазаньей или частью запеканки с овощами (кажется, я всегда готовлю на целую армию!).

Когда Олли исполнился год, Кэролин и Герман подарили ему многофункциональные ходунки. Они стали оставлять и подарки у нас на пороге: бумажный пакет со сливами, буханку замороженного хлеба с корицей, который обожают мои дети. Каждый подарок – это маленькая приятная неожиданность, разбавляющая повседневную рутину.

Со временем мы сблизились еще сильнее. Герман скончался в 2020 году. Во время пандемии Кэролин перенесла операцию на колене. Зайдя проведать ее, я увидела, что у Кэролин нет пакетов со льдом. Я побежала домой, радуясь, что могу помочь ей. Вскоре после этого дочь Кэролин, которая жила с ней, предложила мне записаться на прививку от ковида в поликлинику, где она работает.

Возможно, для кого-то это просто «соседство», но для меня это структура, где несколько поколений поддерживают друг друга. Кэролин и ее семья – часть нашего сообщества, построенного на взаимопомощи, что является еще одним способом проявить заботу. Эти, казалось бы, незначительные моменты – ежедневное напоминание о том, что за пределами нуклеарных семей есть люди, готовые вам помочь.

Взаимопомощь – жизненно важный ресурс для мам. Стресс, подавленность, одиночество, проблемы в отношениях – все это может вылиться в неистовый приступ гнева. А какая-то простая и незначительная поддержка со стороны других людей способна облегчить день любой мамы: соседка принесла нам фрукты, и я могу не ехать сегодня в магазин; другой родитель соглашается подвезти Олли домой после школы, и тогда я могу поехать на писательский семинар; друзья присмотрят за детьми, и я смогу посвятить время себе. Подобный обмен любезностями спасает женщин в мире, где государство недостаточно помогает матерям и их семьям. Однако токсичный посыл нуклеарной семьи заключается в том, что мама, которая просит о помощи человека, не являющегося членом ее семьи, автоматически становится «плохой мамой». На самом же деле взаимопомощь укрепляет не только семьи, но положительно воздействует на общество в целом.

Кроме того, я также могу поделиться своими чувствами и эмоциями с другими мамами, что тоже является своеобразной поддержкой и профилактикой приступов гнева. Откровенные разговоры о семейной жизни и родительских буднях помогают выпустить пар и избавиться от тревоги. Пол не может и не должен удовлетворять все мои эмоциональные потребности. Будучи еще одной опорной балкой нашей нуклеарной семьи, Пол и сам иногда слишком перегружен и не может оказать мне ту поддержку, в которой я нуждаюсь. Кроме того, Пол не мама. Как отец он может понять, что я чувствую, но не на том уровне, как это делают другие мамы.

Общение с теми, кто не понаслышке знаком с материнским гневом, помогает мне вырваться из спирали стыда. Профессионалы, такие как мой психотерапевт Нэт, показывают мне общую картину моей ненависти к себе. Они напоминают о том, что происходит вокруг меня, и обо всех структурах и системах, которые отказываются поддерживать матерей.

Для меня, представительницы среднего класса, еврейки, жительницы Восточного побережья и дочери жителей Бруклина, посещать терапию – практически право по рождению. Но, к сожалению, терапия подходит не всем. Даже терапия, цена за которую основывается на вашем доходе, может показаться непомерно дорогой. К счастью, друзья-мамы бесплатны и не требуют предварительной записи. Они дают мне то, что я сама себе дать не в силах – доброту, сочувствие, прощение. И я сделаю то же самое для них. Когда я чувствую себя абсолютно несчастной, мне нужны другие мамы, которые поймут и поделятся своим опытом.

Дениз – одна из моих подруг, которая также столкнулась с материнским гневом. У нее двое детей с нейродивергенцией. Иногда мы переписываемся и гуляем вместе. Во время нашей прогулки по району я признаюсь, что накричала на Олли и чувствую себя паршиво. Я рассказываю ей о том, как на четвертый день пребывания в летнем лагере мне позвонила вожатая Олли, чтобы рассказать о его поведении. Я все пересказываю Дениз.

– О, значит мой сын не один такой, – отвечает она.

Я с удивлением гляжу на нее.

– А что с ним? – спрашиваю я, чувствуя, что мне становится легче.

Недавно Дениз позвонила вожатая ее сына и сообщила, что тот разгуливает по лагерю, выкрикивая «Чертов идиот!». Я прикрываю рот рукой, и мы обе смеемся, позволяя юмору хоть ненадолго скрасить наши тяжелые будни. Когда рядом есть люди, которые вас понимают, становится легче. Жить в общине – значит не чувствовать одиночества.

Материнская уязвимость (которая присутствует в нашей жизни всегда, даже если мы защищаемся криками и создаем впечатление, что у нас все в порядке) и отношения, которые мы формируем с другими, – это сила, поддерживающая нас. Забрать из школы детей другой мамы, если те заболели, а родители не могут приехать за ними; отдать сумку с одеждой, из которой выросли ваши дети; попросить или предложить помощь – это не просто проявление доброты, это неоценимая помощь для всех матерей.

Погружаясь в родительскую и семейную рутину, мамы иногда забывают, насколько велики наши возможности. Именно тогда мы обращаемся к нашей «сети взаимопомощи» – подругам-мамам, другим мамам, тетям, даже отцам. Все это люди, которые нуждаются в нашей помощи и в чьей помощи нуждаемся мы сами. Это те, кто спасает нас, кто найдет нужные слова, чтобы утешить, когда нам стыдно:

Думаешь, это плохо? Тебе нужно было заглянуть ко мне сегодня…

М-да, он вел себя как придурок.

Я принесу вино.

Ты обнимешь их утром, и никто даже не вспомнит, за что ты извиняешься.

С детьми все будет хорошо.

Ты хорошая мама.

Приложение

Как супруги получают профессиональную выгоду от того, что мать является основным родителем

1. Если у мужа есть личная волшебная фея, которая по утрам собирает обеды и детей в школу, то муж успевает на работу вовремя и даже раньше. Кто рано встает, тому бог подает!

2. Поскольку у отцов нет постоянного списка дел, им не обязательно все время находится в режиме многозадачности. В результате они могут спокойно посидеть днем! Или прочитать статью целиком за один раз! Или пообщаться с коллегой! Или подзарядиться, чтобы успешно закончить вторую половину рабочего дня!

3. Поскольку отцов обычно не указывают в графе «родитель/опекун № 1» в документах детей, их меньше прерывают в течение рабочего дня. В результате отцы могут сосредоточиться и продуктивно выполнять свою работу!

4. Отсутствие необходимости рано уходить с работы, чтобы отвезти детей на различные встречи, или брать отгул каждый раз, когда ребенок заболевает, означает, что отец не выпадает из рабочего процесса. Их постоянное присутствие на рабочем месте становится заметным, когда компания хочет повысить или продвинуть по службе ответственного сотрудника!

5. Благодаря тому, что все обязанности по дому держатся на мамах, их мужья могут со спокойной душой посещать «счастливые часы» в барах и ездить в командировки. Их видят, слышат. Они успешно поднимаются по карьерной лестнице.

19 Способов, которые могут применить отцы, чтобы справедливо разделить домашние обязанности (и помочь маме справиться с гневом)

1. Займитесь готовкой от начала до конца. Это означает: распланировать рацион на неделю вперед; составить список продуктов; съездить за покупками; убраться на кухне перед началом процесса (это может включать разгрузку посудомоечной машины или шкафа для посуды); приготовить еду; заставить детей накрыть на стол и вымыть руки перед ужином; подать еду; 17 раз встать из-за стола, чтобы принести детям с кухни все, что им нужно; убрать со стола или заставить детей убрать; на кухне все поставить на свои места, почистить, помыть, подмести, вытереть. Во время уборки повторяйте мантру: «Ни пылинки, ни соринки!»

2. Помойте посуду. Как и приготовление ужина, мытье посуды кажется делом несложным. Но каждый раз, когда я спрашиваю матерей: «Чем твой муж мог бы помочь тебе?», многие мамы кричат: «Хотя бы посуду помыть!» И не забывайте использовать моющее средство.

3. Следите за ежедневным, еженедельным и годовым расписанием детей, включая школьные каникулы. Ежедневно заглядывайте в свой календарь. Смотрите на неделю и месяц вперед. Узнайте, когда у вашего ребенка тест, чтобы вы могли убедиться, что он подготовился. Узнайте, в какой день недели в школе сдают библиотечные книги, чтобы напомнить ребенку все вернуть, и т. д. Узнайте у мамы о том, как можно занять детей на каникулах. Предложите присмотреть за ними. Или возьмите на себя ответственность по обеспечению ухода за ними: найдите заранее няню; составьте расписание для нее; согласуйте рацион питания и закупите еду; сделайте запасной ключ для няни; запишите номера телефонов и любую важную информацию, которая может понадобиться ей; сходите в банк за наличными и заплатите няне, убедившись, что она может безопасно добраться до дома.

4. Общайтесь с другими взрослыми о том, что касается вашего ребенка. Познакомьтесь с учителями и воспитателями ваших детей. Попросите любимую жену указывать вас во всех электронных письмах, которые она пишет учителям или врачам. Если она получает электронные письма или сообщения из детского сада или школы, свяжитесь с ними и попросите держать и вас в курсе происходящего. Вписывайте свою контактную информацию в поле «Родитель/опекун № 1» во всех контактных формах.

5. Найдите для любимой жены трех психотерапевтов с хорошим рейтингом, принимающих ее страховку или доступных по цене.

6. Позаботьтесь о своем физическом и психическом здоровье. Матери не должны заботиться еще и о вас. За свое здоровье отвечаете вы сами. Плечо продолжает болеть? Обратитесь к врачу. Вы уже полгода чувствуете себя вялым и уставшим? Найдите для себя хорошего психотерапевта. Если вы держите эмоции в себе и не собираетесь отказываться от пережитков патриархата, то как вы можете помочь своей жене?

7. Работайте над укреплением вашей эмоциональной связи. Придумывайте идеи для свиданий. Будьте ответственным за составление расписания и поиск нянь для детей. Найдите авторитетного семейного психотерапевта и позаботьтесь о записи на прием и оплате.

8. Решайте проблемы, связанные с воспитанием детей, вместе. Эта ваша общая ответственность. Если вашу любимую жену что-то тревожит, выслушайте ее и посочувствуйте. Затем скажите, что вы хотели бы помочь найти решение. Проведите исследование: в Интернете, библиотеке, поспрашивайте у друзей-родителей. Проявляя инициативу в вопросах воспитания, вы снимаете с мамы часть работы и показываете ей (и ребенку), что вы тоже основной родитель.

9. Переберите детские вещи. Переберите картонные коробки, ящики, полки и шкафы и решите, какие игрушки и одежда еще пригодятся, а какие стоит отдать. Организуйте раздачу. Затем определите, какие новые вещи нужны (кроссовки для Евы? толстовка для Малкольма?), и займитесь их покупкой (друзья с детьми могут отдать вам что-то или вы можете купить новые). Перебирайте вещи 2–4 раза в год.

10. Устройте генеральную уборку на целый день. Проведите ревизию и займитесь уборкой. Это две разные вещи. Первая включает в себя раскладывание вещей по местам, стирку и складывание белья, наведение порядка. Вторая включает в себя пылесос, губку, воду, чистящие средства и т. д. Если у вас есть возможность, закажите клининг, а также придумайте, как вы будете развлекать детей, пока в доме идет уборка. Узнайте о расценках и преимуществах домработников. Повторяйте это ежемесячно.

11. Устройте любимой жене целый день отдыха от родительских забот. (Будет здорово, если вы запланируете его на день генеральной уборки, чтобы она вернулась в чистый дом!) Предложите несколько идей, как она могла бы провести этот день. Например, спа-день или пикник для нее и трех ее лучших подруг. Еще круче, если вы организовали этот день для нее (переписывались с ее друзьями, покупали продукты и собирали корзину с едой и всем необходимым). Иногда планирование такого прекрасного мероприятия, как пикник с друзьями, оказывается непосильной задачей для и без того перегруженных работой мам. Если кто-то спланирует и скоординирует это мероприятие, то сам жест уже порадует маму. Повторяйте каждый месяц.

12. Заводите друзей-родителей. Работа по формированию и развитию социальных связей ложится в основном на плечи матерей. Однако все родители получают прямую выгоду от этого. Если любимая жена подружится с родителями другого ребенка, которые затем предложат ей присмотреть за вашими детьми на весенних каникулах, вы получите два-три дня бесплатного ухода за ребенком благодаря ее работе по налаживанию социальных связей. Признайте, сколько времени и энергии требует эта работа, какова ее ценность, и попробуйте помочь ей с этим. Отнесите какое-нибудь вкусное блюдо друзьям, которые недавно стали родителями. Купите печенье и передайте его вместе с детьми новому соседу. Отвозите и забирайте детей из школы и говорите с другими родителями. Пригласите соседских детей поиграть с вашими и присмотрите за ними.

13. Если вы остались с детьми, не доставайте жену. Не пишите ей, когда вы отвечаете за детей. Не спрашивайте ее: «Где у нас обезболивающие?». Если вы ей позвоните с подобным вопросом, она будет переживать из-за того, что у вас или детей болит голова. Не пишите ей: «Ты не знаешь, где плюшевый слоненок Элли? Мы не можем его найти!» Вы – родитель, а не нянька. Разберитесь с этим сами!

14. Возьмите на себя ответственность за внеклассные занятия вашего ребенка. Если вы с женой решили отдать ребенка в спортивную секцию, на уроки музыки, в воскресную школу, летний лагерь или на продленку, скажите ей, что вы будете заниматься этим от начала до конца: изучите все варианты и определите, что может позволить себе ваша семья; продумайте, как ваш ребенок будет добираться до места занятий и обратно; свяжитесь с друзьями вашего ребенка, которые тоже хотят заниматься в этой секции или чьи родители могут поделиться своим опытом; поговорите с руководителями и преподавателями секции; передайте вашей жене всю информацию. Если вы оба согласны, своевременно забронируйте и оплатите занятия, обязательно указав свои контактные данные в графе «Родитель/опекун № 1», а затем внесите всю информацию в семейный календарь.

15. Создайте гибкий рабочий график. Отдавайте предпочтение работе, которая дает вам возможность иногда уходить рано или немного задержаться утром. Или если у вас есть какие-либо привилегии или полномочия, используйте их, чтобы выступить за то, чтобы сотрудникам-родителям на вашей работе разрешали отпрашиваться по семейным обстоятельствам. Вся семейная динамика может измениться, если расписание семьи не будет строго соответствовать рабочему времени одного из родителей. Если возможно, сдвиньте свой график на пару часов в какие-то дни, чтобы вы могли в равной (если не в большей) степени отвечать за утренние сборы и отход ко сну.

16. Планируйте приемы у врачей, отвозите и забирайте детей. Организуйте рабочее время так, чтобы вы могли забирать и отвозить детей из школы, а также планировать и посещать с ними врачей. Благодаря этому вы будете в курсе состояния здоровья ваших детей. Кроме этого, учителя и врачи будут знать вас в лицо. После визитов передавайте любую новую информацию любимой жене.

17. Спланируйте отпуск. Материнство сопряжено с бесконечным принятием решений. Снимите с жены часть ответственности. Изучите, спланируйте и скоординируйте ваш семейный отпуск. И не забывайте присматривать за детьми.

18. Отстаивайте свое право на отпуск по уходу за ребенком. Благодаря этому вы сможете легко реализовывать все вышеперечисленные советы. Исследования показали, что отцы, которые берут полный отпуск по уходу за ребенком, в долгосрочной перспективе имеют более близкие отношения с ним, а домашние обязанности в таких семьях распределяются справедливее. И что не удивительно, такие браки реже распадаются. Кроме того, вы подаете правильный пример своим коллегам, что, в свою очередь, может помочь в будущем их семьям.

19. Делитесь своими переживаниями относительно воспитания детей. Поговорив с любимой женой, вы поймете, что не одиноки в своих тревогах. Не бойтесь показаться уязвимыми, это лишь сблизит вас. Супруги, которые открыто выражают свои чувства и эмоции, более привлекательны друг для друга (здесь хитренько подмигиваю).

Опросник для выявления факторов риска возникновения гнева

1. Место: Где я злюсь чаще всего? В ванной? В машине? На отдыхе? На детской площадке?

2. Люди: Я выхожу из себя, только когда остаюсь одна с детьми? Может быть, это происходит после визита к родственникам мужа? Или когда дети проводят время со своими друзьями?

3. Время суток: В какое время суток я злюсь? До того, как выпью утренний кофе? Когда дети перевозбуждены или, наоборот, устали? Перед ужином? По утрам, когда детей нужно собирать в школу? Когда дети не хотят спать? Когда дети делают домашнюю работу? Перед тем как лечь спать?

4. Другие факторы: Когда я ела в последний раз? Хорошо ли я спала накануне вечером? Есть ли у меня проблемы с деньгами? Когда я в последний раз проводила пару часов в одиночестве? Когда я в последний раз занималась сексом? Когда я в последний раз занималась спортом? Достаточно ли у меня времени на писательство? Как давно я общалась с друзьями?

Вопросы, которые вы можете задать своему гневу

1. Что тебя беспокоит?

2. Чего ты боишься?

3. Что ты пытаешься защитить?

4. Что тебе нужно?

Библиография

ПРОЛОГ

DUBIN, MINNA. “The Rage Mothers Don’t Talk About.” New York Times, September 13, 2019. www.nytimes.com/2020/04/15/parenting/mother-rage.html.

“How Victorian Women Were Oppressed Through the Use of Psychiatry.” The Atlantic, November 2017. www.theatlantic.com/sponsored/netflix- 2017/how-victorian-women- were-oppressed-through-the-use-of-psychiatry/1607.

LAMOTT, ANNE. “Mother Rage: Theory and Practice.” Salon, October 29, 1998. www.salon.com/1998/10/29/29lamo_2.

RICH, ADRIENNE. Women and Honor: Some Notes on Lying. Pittsburg: Motheroot Publications, Pittsburgh Women Writers, 1977.

SCARRE, GEOFFREY, and JOHN CALLOW. Witchcraft and Magic in Sixteenth- and Seventeenth- Century Europe. 2nd ed. Basingstoke, UK: Palgrave Macmillan, 2001.

SOLNIT, REBECCA. The Mother of All Questions: Further Feminisms. Chicago: Haymarket Books, 2017.

ГЛАВА 1

ELLIS, KRISTA. “Race and Poverty Violence in the Child Welfare System: Strategies for Child Welfare Practitioners.” Child Law Practice Today, December 17, 2019. www.americanbar.org/groups/public_interest/child_law/resources/child_law_practice online/january-december-2019/race-and-poverty-bias-in-the-child-welfare-system- strategies-f/

GUY, JANE. “Mamas, Lockdown, and Me–Minna Dubin.” Produced by Jane Guy, Queenstown Life, May 12, 2020. Podcast. https://share.transistor.fm/s/057fff71

MACHADO, CARMEN MARIA. In the Dream House: A Memoir. Minneapolis, MN: Graywolf Press, 2019.

MONTEI, AMANDA. “I Became a Pandemic ‘Wine Mom.’ Here’s What I Learned.” Huff-Post, August 8, 2021. www.huffpost.com/entry/wine-mom-covid-19-pandemic_n_611bd2f5e4b0ff60bf7a192b

“Police Violence Map.” Mapping Police Violence. Accessed August 30, 2022. https://mappingpoliceviolence.org

ГЛАВА 2

ANDERSON, JULIE. “Breadwinner Mothers by Race/Ethnicity and State.” Institute for Women’s Policy Research Quick Figures, September 2016. https://iwpr.org/wp- content/uploads/2020/08/Q054.pdf

“Average Amount Millennial Parents Spend on Parenting Books and Apps in This Field?” Wonder, August 7, 2017. https://askwonder.com/research/avg-amount- millennial-parents-spend-parenting-books-apps-field-great-break-down-xjjsxbcdl

BECKER, SASCHA O., ANNA FERNANDES, and DORIS WEICHSELBAUMER. “Discrimination in Hiring Based on Potential and Realized Fertility: Evidence from a Large-Scale Field Experiment.” Labour Economics 59 (2019): 139–152. https://doi.org/10.24451/arbor.12320

BISS, EULA. “Of Institution Born,” foreword to Of Woman Born: Motherhood as Experience and Institution, by Adrienne Rich, xiv–xvii. New York: W. W. Norton & Company, Inc., 2021.

CALHOUN, ADA. “The New Midlife Crisis: Why (and How) It’s Hitting Gen X Women.” O, the Oprah Magazine, October 9, 2017. www.oprah.com/sp/new-midlife-crisis.html

CHUA, AMY. The Battle Hymn of the Tiger Mother. New York: Penguin Books, 2011.

CICIOLLA, LUCIA, and SUNIYA S. LUTHAR. “Invisible Household Labor and Ramifications for Adjustment: Mothers as Captains of Households.” Sex Roles 81 (October 2019): 467–486. https://doi.org/10.1007/s11199-018-1001-x

COONTZ, STEPHANIE. “How to Make Your Marriage Gayer.” New York Times, February 13, 2020. www.nytimes.com/2020/02/13/opinion/sunday/marriage-housework-gender-happiness.html

CYCA, MICHELLE. “Instagram’s Parent Trap.” The Walrus, October 19, 2021. https://thewalrus.ca/instagrams-parent-trap[45]

DRUCKERMAN, PAMELA. Bringing Up Bébé: One American Mother Discovers the Wisdom of French Parenting. New York: Penguin Books, 2014.

HAYS, SHARON. The Cultural Contradictions of Motherhood. New Haven: Yale University Press, 1996.

JHA, MANISH K., MAURIZIO FAVA, ABU MINHAJUDDIN, CHERISE CHIN FATT, DAVID MISCHOULON, NAUSHEEN WAKHLU, et al. “Anger Attacks Are Associated with Persistently Elevated Irritability in MDD: Findings from the EMBARC Study.” Psychological Medicine 51, no. 8 (2021): 1355–1363. https://doi.org/10.1017/S0033291720000112

LIVINGSTON, GRETCHEN. Growing Number of Dads Home with the Kids. Washington, DC: PEW Research Center, June 5, 2014. www.pewresearch.org/social- trends/2014/06/05/growing-number-of-dads-home-with-the-kids/

LIVINGSTON, GRETCHEN. “Stay-at-Home Moms and Dads Account for About One-in-Five US Parents.” PEW Research Center, September 24, 2018. www.pewresearch.org/fact-tank/2018/09/24/stay-at-home-moms-and-dads-account-for-about-one-in-five-u-s-parents

LORDE, AUDRE. “The Uses of Anger: Women Responding to Racism.” Keynote address at the National Women’s Studies Association Convention, June 1981. Transcript. https://academicworks.cuny.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=1654&context=wsq

O’REILLY, ANDREA. “Teaching Motherhood Studies: From Normative Motherhood to Empowered Mothering.” Paper presented at the MIRCI twentieth anniversary conference in Toronto, October 2016. www.academia.edu/30059596/TEACHING_MOTHERHOOD_STUDIES_From_Normative_Motherhood_to_Empowered_Mothering

PEW Research Center. “The Harried Life of the Working Mother.” PEW Research Center, October 1, 2009. www.pewresearch.org/social-trends/2009/10/01/the-harried- life-of-the-working-mother

REMES, OLIVIA, CAROL BRAYNE, RIANNE VAN DER LINDE, and LOUISE LAFORTUNE. “A Systematic Review of Reviews on the Prevalence of Anxiety Disorders in Adult Populations.” Brain and Behavior 6, no. 7 (June 5, 2016). https://doi.org/10.1002/brb3.497

RICH, ADRIENNE. Of Woman Born: Motherhood as Experience and Institution. New York: W. W. Norton & Company, Inc., 1995.

ROMOLINI, JENNIFER. “Calm Down,” episode 93. Produced by Jennifer Romolini and Kim France, Everything Is Fine, March 14, 2022. Podcast.

SCHARRER, ERICA, STEPHEN WARREN, EEAN GRIMSHAW, GICHUHI KAMAU, SARAH CHO, MENNO REIJVEN, and CONGCONG ZHANG. “Disparaged Dads? A Content Analysis of Depictions of Fathers in US Sitcoms Over Time.” Psychology of Popular Media 10, no. 2 (2021): 275–287. https://doi.org/10.1037/ppm0000289

SHRIDER, EMILY A., MELISSA KOLLAR, FRANCES CHEN, and JESSICA SEMEGA. Income and Poverty in the United States: 2020. Washington, DC: United States Census Bureau, September 14, 2021. www.census.gov/library/publications/2021/demo/p60- 273.html

STANKORB, SARAH. “Glad to Be a Xennial.” Good Magazine, September 25, 2014. www.good.is/articles/generation-xennials

TAKSEVA, TATJANA. “How Contemporary Consumerism Shapes Intensive Mothering.” In Intensive Mothering: The Cultural Contradictions of Modern Motherhood, edited by Linda Rose Ennis, 211–232. Ontario: Demeter Press, 2014.

TUCKER, JASMINE. Equal Pay for Mothers Is Critical for Families. Washington, DC National Women’s Law Center, June 2019. https://nwlc.org/wp- content/uploads/2019/06/Moms-EPD-v5.pdf

United States Bureau of Labor and Statistics. “Household Data Annual Averages Employed and Unemployed Full- and Part- Time Workers by Age, Sex, Race, and Hispanic or Latino Ethnicity.” Current Population Survey, 2021. www.bls.gov/cps/cpsaat08.htm

United States Census Bureau. “Table PINC-05: Work Experience-People Fifteen Years Old and Over, by Total Money Earnings, Age, Race, Hispanic Origin, Sex, and Disabilit Status.” Current Population Survey (CPS) Annual Social and Economic (ASEC) Supplement. Last modified October 8, 2021. www.census.gov/data/tables/time- series/demo/income-poverty/cps-pinc/pinc-05.html

United States Department of Labor. “Employment Characteristics of Families– 2020.” News release no. USDL-22-0673, April 21, 2021. www.bls.gov/news.release/pdf/famee.pdf

WEST, MARY (Mrs. Max). Infant Care. US Department of Labor Children’s Bureau Pub. Issues 1–9, 59–60. Washington: Government Printing Office, 1914. www.mchlibrary.org/history/chbu/3121-1914.PDF

“Working Fathers Get 21 % ‘Wage Bonus,’ TUC Study Suggests.” British Broadcasting Corporation, April 25, 2016. www.bbc.com/news/business-36126584

ГЛАВА 3

ANGEL, SHERRY. “Scientific Dream Team Aims to Make Preeclampsia a Relic of the Past.” Cedars Sinai, July 1, 2019. www.cedars-sinai.org/discoveries/2019/a-race-against-lightning.html

BIDEN, JOSEPH. State of the Union Address, March 1, 2022. Transcript. www.whitehouse.gov/state-of-the-union-2022

BROWN, HILARY K. “Disparities in Severe Maternal Morbidity and Mortality–A Call for Inclusion of Disability in Obstetric Research and Health Care Professional Education. Obstetrics and Gynecology 4, no. 12 (2021). https://doi.org/10.1001/jamanetworkopen.2021.38910

The Century Foundation. “Closing America’s Education Funding Gaps.” The Century Foundation, July 22, 2020. https://tcf.org/content/report/closing-americas-education-funding

CHZHEN, YEKATERINA, ANNA GROMADA, and GWYTHER REES. Are the World’s Richest Countries Family Friendly? Policy in the OECD and EU. Florence: UNICEF Office of Research, June 2019. www.unicef- irc.org/family-friendly

COOPER, BRITTNEY. Eloquent Rage: A Black Feminist Discovers Her Superpower. New York: Picador, 2018.

DELL’ANTONIA, KJ. “The Families That Can’t Afford Summer.” New York Times, June 4, 2016. www.nytimes.com/2016/06/05/sunday-review/the-families-that-cant-afford- summer.html

DESILVER, DREW. “For Most US Workers, Real Wages Have Barely Budged in Decades.” PEW Research Center, August 7, 2018. www.pewresearch.org/fact- tank/2018/08/07/for- most-us-workers-real-wages-have-barely-budged-for-decades

DIAMENT, MICHELLE. “Autism Moms Have Stress Similar to Combat Soldiers.” Disability Scoop, November 10, 2009. www.disabilityscoop.com/2009/11/10/autism-moms-stress/6121/

DIAMOND, RACHEL M., KRISTINA S. BROWN, and JENNIFER MIRANDA. “Impact of COVID-19 on the Perinatal Period Through a Biopsychosocial Systemic Framework.” Contemporary Family Therapy 42, no. 3 (2020): 205–216. https://doi.org/10.1007/s10591-020-09544-8

DOMAR, ALICE D., PATRICIA C. ZUTTERMEISTER, and RICHARD FRIEDMAN. “The Psychological Impact of Infertility: A Comparison with Patients with Other Medical Conditions.” Journal of Psychosomatic Obstetrics and Gynecology 14 (1993): 45–52. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/8142988/

FABIAN-WEBER, NICOLE. “Summer Camp Cost: Breaking Down the Price of Day, Sleep-Away, and Specialty Camps.” Care.com, March 16, 2022. www.care.com/c/what-does-summer-camp-cost

HERMAN, JULIANA, et al. “The United States Is Far Behind Other Countries on Pre-K.” Center for American Progress, May 2, 2013. www.americanprogress.org/article/the-united-states-is-far-behind-other-countries-on-pre-k

“Higher Education for Foster Youth.” National Youth Foster Institute, accessed November 20, 2022. https://nfyi.org/issues/higher-education

KAMENETZ, ANYA. “Parents and Caregivers of Young Children Say They’ve Hit Pandemic Rock Bottom.” NPR, January 20, 2022. www.npr.org/2022/01/20/1074182352/unvaccinated-young-kids-child-care-parents-omicron-disruptions

LIU, CINDY H., CARMINA ERDEI, and LEENA MITTAL. “Risk Factors for Depression, Anxiety, and PTSD Symptoms in Perinatal Women During the COVID-19 Pandemic.” Psychiatry Research 295 (January 2021). https://doi.org/10.1016/j.psychres.2020.113552

MACIESZ, PATTI. Bill the Patriarchy. Website. www.billthepatriarchy.com

MADOWITZ, MICHAEL, ALEX ROWELL, and KATIE HAMM. Calculating the Hidden Cost of Interrupting a Career for Child Care. Washington, DC: Center for American Progress, June 2016. www.americanprogress.org/wp-content/uploads/2016/06/ChildCareCalculator-methodology.pdf

MILLER, CLAIRE CAIN. “How Other Nations Pay for Child Care. The US Is an Outlier.” New York Times, October 6, 2021. www.nytimes.com/2021/10/06/upshot/child-care-biden.html

National Domestic Workers Alliance. Website, accessed October 31, 2022. www.domesticworkers.org/about-domestic-work

Oxfam International. “Not All Gaps Are Created Equal: The True Value of Care Work.” Oxfam International. www.oxfam.org/en/not-all-gaps-are-created-equal-true-value-care-work

PARKER, KIM. “Women More Than Men Adjust Their Careers for Family Life.” PEW Research Center, October 1, 2015. www.pewresearch.org/fact-tank/2015/10/01/women- more-than-men-adjust-their-careers-for-family-life

PETERSEN, ANNE HELEN. “The Past and Potential Future of the Summer Care Scramble.” Culture Study, March 20, 2022. https://annehelen.substack.com/p/the-past-and-potential- future-of

PETTS, RICHARD J., CHRIS KNOESTER, and QI LI. “Paid Paternity Leave-Taking in the United States.” Community, Work and Family 23, no. 2 (2020): 162–183. https://doi.org/10.1080/13668803.2018.1471589

PEW Research Center. “Balancing Work and Family.” On Pay Gap, Millennial Women Near Parity–for Now. Washington, DC: PEW Research Center, December 11, 2013. www.pewresearch.org/social-trends/2013/12/11/chapter-5-balancing-work-and-family

Precedence Research. “Fertility Market Size, Share, Trends, Growth Report 2021–2027.” Ontario, Canada: Precedence Research, accessed November 20, 2022. www.precedenceresearch.com/fertility-market

RABIN, RONI CARYN. “Huge Racial Disparities Found in Deaths Linked to Pregnancy.” New York Times, May 7, 2019. www.nytimes.com/2019/05/07/health/pregnancy-deaths.html

REDFORD, JEREMY, and STEPHANIE BURNS. The Summer After Kindergarten: Children’ Experiences by Socioeconomic Characteristics. Washington, DC: US Department of Education National Center for Education Statistics, May 2018. https://nces.ed.gov/pubs2018/2018160.pdf

ROONEY, KRISTIN L., and ALICE D. DOMAR. “The Relationship Between Stress and Infertility.” Dialogues in Clinical Neuroscience 20, no. 1 (2018): 41–47. https://doi.org/10.31887/DCNS.2018.20.1/klrooney

SMITH, LEANN E., JAN S. GREENBERG, and MARSHA MAILICK SELTZER. “Social Support and Well-Being at Mid-Life Among Mothers of Adolescents and Adults with Autism Spectrum Disorders.” Journal of Autism and Developmental Disorders 42 (2012): 1818–1826. https://doi.org/10.1007/s10803-011-1420-9

SMITH, LEANN E., JINKUK HONG, MARSHA MAILICK Seltzer, JAN S. GREENBERG, DAVID M. ALMEIDA, and SOMER L. BISHOP. “Daily Experiences Among Mothers of Adolescents and Adults with Autism Spectrum Disorder.” Journal of Autism and Developmental Disorders 40 (2010): 167–178. https://doi.org/10.1007/s10803-009-0844-y

TECCO, HALLE, and JULIA CHEEK. “Women’s Health Is More Than Female Anatomy and Our Reproductive System–It’s About Unraveling Centuries of Inequities Due to Living in a Patriarchal Healthcare System.” Harvard Business School Health Care Blog, January 18, 2022. www.hbs.edu/healthcare/blog/post/defining- womens-health-womens-health-is-more-than-female-anatomy-and-our-reproductive-systemits-about-unraveling-centuries-of-inequities-due-to-living-in-a-patriarchal-healthcare-system

THIER, JANE. “The Cost of Childcare Has Risen by 41 % During the Pandemic with Families Spending Up to 20 % of Their Salaries.” Fortune, January 28, 2022. https://fortune.com/2022/01/28/the-cost-of-child-care-in-the-us-is-rising

TIKKANEN, ROOSA, MUNIRA Z. GUNJA, MOLLY FITZGERALD, and LAURIE ZEPHYRIN.“Maternal Mortality and Maternity Care in the United States Compared to Ten Other Developed Countries.” The Commonwealth Fund, November 18, 2020 www.commonwealthfund.org/publications/issue-briefs/2020/nov/maternal-mortality- maternity-care-us-compared-10-countries

United States Centers for Medicare and Medicaid Services. “Who Enrolls in Medicaid and CHIP?” Medicaid.gov, accessed June 27, 2022. www.medicaid.gov/state overviews/scorecard/who-enrolls-medicaid-chip/index.html

United States Department of Health and Human Services Office of the Secretary. “2021 Poverty Guidelines.” February 1, 2021. www.govinfo.gov/content/pkg/FR-2021-02-01/pdf/2021-01969.pdf

United States Department of Labor. “Unpaid Eldercare in the United States–2017–2018 Summary.” News release no. USDL-19-2051, November 22, 2019. www.bls.gov/news.release/elcare.nr0.htm

United States Department of Labor. “Occupational Employment and Wages, May 2021: Childcare Workers.” US Bureau of Labor Statistics, May 2021. https://stats.bls.gov/oes/current/oes399011.htm

United States Department of Labor. “Labor Force Statistics from the Current Population Survey.” US Bureau of Labor Statistics, 2021. www.bls.gov/cps/cpsaat11.htm

United States Health Resources and Services Administration. “Children with Special Health Care Needs.” National Survey of Children’s Health Data Brief, July 2020. https://mchb.hrsa.gov/sites/default/files/mchb/programs-impact/nsch-cshcn-data-brief.pdf

WILLIAMS, DAVID R. “Stress and the Mental Health of Populations of Color: Advancingь Our Understanding of Race-Related Stressors.” Journal of Health and Social Behavior 59, no. 4 (2018): 466–485. https://doi.org/10.1177/002 2146518814251

ГЛАВА 4

ATHAN, AURÉLIE. Matrescence. Website. www.matrescence.com

ATHAN, AURÉLIE. “Matrescence: The Emerging Mother.” Medium, March 8, 2019. https://medium.com/@ama81/matrescence-the-emerging-mother-69d1699 ff0cc

ATHAN, AURÉLIE, and HEATHER L. REEL. “Maternal Psychology: Reflections on the Twentieth Anniversary of Deconstructing Developmental Psychology.” Feminism and Psychology 25, no. 3 (August 2015): 311–325. https://doi.org/10.1177/0959353514562804

CARMONA, SUSANNA. “Matrescence and Adolescence: Which Has a Greater Impact on the Brain?” Produced by Jodi Pawluski, Mommy Brain Revisited, June 5, 2020. Podcast. www.jodipawluski.com/mommybrainrevisited/episode/255940bc/6-matrescence-and-adolescence-which-has-a-greater-impact-on-the-brain

CARMONA, SUSANNA, MAGDALENA MARTÍNEZ-GARCIA, MARIA PATERNINA-DIE, ERIKA BARBA-MÜLLER, LARA M. WIERENGA, YASSER ALEMÁN-GÓMEZ, et al. “Pregnancy and Adolescence Entail Similar Neuroanatomical Adaptations: A Comparative Analysis of Cerebral Morphometric Changes.” Human Brain Mapping 40, no. 7 (2019): 2143–2152. https://doi.org/10.1002/hbm.24513

HOEKZEMA, ELSELINE, ERIKA BARBA-MÜLLER, CRISTINA POZZOBON, MARISOL PICADO, FLORENCIO LUCCO, DAVID GARCÍA-GARCÍA, JUAN CARLOS SOLIVA, et al. “Pregnancy Leads to Long-Lasting Changes in Human Brain Structure.” Nature Neuroscience 20. (2017): 287–296. https://doi.org/10.1038/nn.4458

hooks, bell. Communion: The Female Search for Love. New York: William Morrow, 2002.

KING, RUTH. Healing Rage: Women Making Inner Peace Possible. New York: Gotham Books, 2007.

PEW Research Center. “How Mothers and Fathers Spend Their Time.” Modern Parenthood: Roles of Moms and Dads Converge as They Balance Work and Family. Washington, DC: PEW Research Center, March 14, 2013. www.pewresearch.org/social-trends/2013/03/14/ chapter-4-how-mothers-and-fathers-spend-their-time

SACKS, ALEXANDRA. “The Birth of a Mother.” New York Times, May 8, 2017. www.nytimes.com/2017/05/08/well/family/the-birth-of-a-mother.html

SACKS, ALEXANDRA. “Matrescence: The Developmental Transition to Motherhood.” Psychology Today, April 8, 2019. www.psychologytoday.com/us/blog/motherhood- unfiltered/201904/ matrescence-the-developmental-transition-motherhood

SWARNS, RACHEL L. “When Their Workday Ends, More Fathers Are Heading into the Kitchen.” New York Times, November 23, 2014. www.nytimes.com/2014/11/24/nyregion/when-the-workday-ends-more-fathers-are-heading-to-the-kitchen.html

YODER, RACHEL. Nightbitch. New York: Doubleday, 2021.

ZIMMERMAN, ERIN. “The Identity Transformation of Becoming a Mom.” The Cut, May 25, 2018. www.thecut.com/2018/05/the-identity-transformation-of-becoming-a-mom.html

ГЛАВА 5

BENSON, KYLE. “The Magic Relationship Ratio, According to Science.” The Gottman Institute, accessed November 20, 2022. www.gottman.com/blog/the-magic-relationship- ratio-according-science

BRESCOLL, VICTORIA L., and ERIC LUIS UHLMANN. “Can an Angry Woman Get Ahead? Status Conferral, Gender, and Expression of Emotion in the Workplace.” Psychological Science 19, no. 3 (2008): 268–275. https://doi.org/10.1111/j.1467–9280.2008.02079.x

BROWN, BRENÉ. “The Gift of Imperfect Parenting– with Brené Brown,” Session 1. Produced by Tami Simon, Sounds True, November 30, 2014. Podcast. https://resources.soundstrue.com/blog/gifts-imperfect-parenting-brene-brown

BURGARD, SARAH A. “The Needs of Others: Gender and Sleep Interruptions for Caregivers.” Social Forces 89, no. 4 (June 2011): 1189–1215. https://doi.org/10.1093/sf/89.4.1189

CAREY, BENEDICT. “Evidence That Little Touches Do Mean So Much.” New York Times, February 22, 2010. www.nytimes.com/2010/02/23/health/23mind.html

GOLEMAN, DANIEL. Emotional Intelligence: Why It Can Matter More Than IQ. New York: Bantam Books, 1995.

JAMISON, LESLIE. “I Used to Insist I Didn’t Get Angry. Not Anymore.” New York Times Magazine, January 17, 2018. www.nytimes.com/2018/01/17/magazine/i-used-to-insist-i- didnt-get-angry-not-anymore.html

KRIZAN, ZLATAN, and GARRETT HISLER. “Sleepy Anger: Restricted Sleep Amplifies Angry Feelings.” Journal of Experimental Psychology: General 148, no. 7 (2019): 1239–1250. https://doi.org/10.1037/xge0000522

MIN, SUNG KIL, SHIN-YOUNG SUH, and KI-JUN SONG. “Symptoms to Use for Diagnostic Criteria of Hwa-Byung, an Anger Syndrome.” Psychiatry Investigation 6, no. 1 (2009): 7–12. https://doi.org/10.4306/pi.2009.6.1.7

OU, CHRISTINE H. K., and WENDY A. HALL. “Anger in the Context of Postnatal Depression: An Integrative Review.” Birth 45, no. 4 (2018): 343. https://doi.org/10.1111/birt.12356

OU, CHRISTINE H. K., WENDY A. HALL, PADDY RODNEY, and ROBYN STREMLER. “Correlates of Canadian Mothers’ Anger During the Postpartum Period: A Cross-Sectional Survey.” BMC Pregnancy and Childbirth 22, no. 163 (2022). https://doi.org/10.1186/s12884- 022- 04479-4.

REBHUN, LINDA-ANNE. “Swallowing Frogs: Anger and Illness in Northeast Brazil.” Medical Anthropology Quarterly 8, no. 4 (1994): 360–382. https://doi.org/10.1525/maq.1994.8.4.02a00030

STURGE-APPLE, MELISSA L., MICHAEL A. SKIBO, FRED A. ROGOSCH, ZELJKO IGNJATOVIC, and WENDI HEINZELMAN. “The Impact of Allostatic Load on Maternal Sympathovagal Functioning in Stressful Child Contexts: Implications for Problematic Parenting.” Development and Psychopathology 23, no. 3 (2011): 831–844. https://doi.org/10.1017/S0954579411000332

YAO, DIAMOND. “The Revolutionary Anger of Asian Women.” Autostraddle, June 10, 2021. www.autostraddle.com/the-revolutionary-anger-of-asian-women

ГЛАВА 6

CHEMALY, SORAYA. “Why Women Don’t Get to Be Angry.” Medium, September 18, 2018. https://gen.medium.com/rage-becomes-her-why-women-dont-get-to-be-angry-b2496e9d679d

FIELDS, R. DOUGLAS. Why We Snap: Understanding the Rage Circuit in Your Brain. New York: Dutton, 2016.

LORDE, AUDRE. “The Uses of Anger: Women Responding to Racism.” Keynote address at the National Women’s Studies Association Convention, June 1981. Transcript. https://academicworks.cuny.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=1654&context=wsq

OKUN, TEMA. “White Supremacy Culture.” Dismantling Racism (dRWORKS), n.d. https://dismantlingracism.org/uploads/4/3/5/7/43579015/okun_-_white_sup_culture.pdf

OLFF, MIRANDA. “Sex and Gender Differences in Post-Traumatic Stress Disorder: An Update.” European Journal of Psychotraumatology 8, no. 4 (2017). https://doi.org/10.1080/20008198.2017.1351204

OU, CHRISTINE H. K., and Wendy A. Hall. “Anger in the Context of Postnatal Depression: An Integrative Review.” Birth 45, no. 4 (2018): 343. https://doi.org/10.1111/birt.12356

PILON, MARY. “Monopoly’s Inventor: The Progressive Who Didn’t Pass ‘Go.’ ” New York Times, February 13, 2015. www.nytimes.com/2015/02/15/business/behind-monopoly-an- inventor-who-didnt-pass-go.html

POWELL, ALVIN. “When Science Meets Mindfulness.” The Harvard Gazette, April 9, 2018. https://news.harvard.edu/gazette/story/2018/04/harvard-researchers-study-how-mindfulness-may-change-the-brain-in-depressed-patients

SWEETON, JENNIFER. “To Heal Trauma, Work with the Body.” Psychology Today, August 20, 2017. www.psychologytoday.com/us/blog/workings-well-being/201708/heal-trauma-work-the-body

TREACE, BONNIE MYOTAI. “Rising to the Challenge: Filling the Well with Snow.” Tricycle: The Buddhist Review, Spring 2003. https://tricycle.org/magazine/rising-challenge-filling-well-snow

VERNOR, DALE. “PTSD Is More Likely in Women Than Men.” NAMI Blog. National Alliance on Mental Illness, October 8, 2019. www.nami.org/Blogs/NAMI-Blog/October- 2019/PTSD-is-More-Likely-in-Women-Than-Men

ГЛАВА 7

BRESCOLL, VICTORIA L., and ERIC LUIS UHLMANN. “Can an Angry Woman Get Ahead? Status Conferral, Gender, and Expression of Emotion in the Workplace.” Psychological Science 19, no. 3 (2008): 268–275. https://doi.org/10.1111/j.1467–9280.2008.02079.x

KRAUSS, NICOLE. The History of Love. New York: W. W. Norton & Company, Inc., 2005.

KRING, ANN M., and ALBERT H. GORDON. “Sex Differences in Emotion: Expression, Experience, and Physiology.” Journal of Personality and Social Psychology 74, no. 3 (1998): 686–703. https://doi.org/10.1037/0022-3514.74.3.686

POTTER-EFRON, RONALD T. RAGE: A Step-by-Step Guide to Overcoming Explosive Anger. Oakland: New Harbinger Publications, 2007.

The Zones of Regulation. Website. www.zonesofregulation.com

ГЛАВА 8

AVENDANO, MAURICIO, LISA F. BERKMAN, AGAR BRUGIAVIN, and GIACOMO PASIN. “The Long-Run Effect of Maternity Leave Benefits on Mental Health: Evidence from European Countries.” Social Science & Medicine 132 (2015): 45–53. https://doi.org/10.1016/j.socscimed.2015.02.037

BREWER, KRISTIE. “The Day Iceland’s Women Went on Strike.” BBC, October 23, 2015. www.bbc.com/news/magazine-34602822

BUCK, STEPHANIE. “Iceland Came to a Halt When 90 % of Women Walked Off the Job in the 1970s.” Business Insider, March 12, 2017. www.businessinsider.com/iceland-came-to-a-halt-when-90-of-women-walked-off-the-job-in-the-70s-2017-3

“Childcare Center Opened by Mayor.” New York Times, January 26, 1943. https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1943/01/26/87408284.html?pageNumber=16

EINARSDÓTTIR, HALLA KRISTÍN, dir. Women in Red Stockings. 2009. Reykjavík: The Icelandic Oral History Center, 2015. Video. https://vimeo.com/141731463

GARBES, ANGELA. Essential Labor: Mothering as Social Change. New York: Harper Wave, 2022.

GIL, NATALIE. “Why Women in Iceland Walked Out of Work at 2:38 P.M. Today.” Refinery29, October 24, 2016.

GILLIGAN, CAROL. In a Different Voice: Psychological Theory and Women’s Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982.

GILLIGAN, CAROL. “Carol Gilligan.” Interview by Ethics of Care, June 21, 2011. https://ethicsofcare.org/carol-gilligan

hooks, bell. Feminist Theory: From Margin to Center. Cambridge, MA: South End Press, 1984.

KIESLING, LYDIA. “Paid Child Care for Mothers? All It Took Was a World War.” New York Times, October 2, 2019. www.nytimes.com/2019/10/02/us/paid-childcare-working-mothers-wwii.html

Lawyers Committee for Civil Rights Under Law. Paid Family Leave–Racial Justice Implications. Lawyers Committee for Civil Rights Under Law, June 2019. https://lawyerscommittee.org/wp-content/uploads/2019/06/2019-6-5-Paid-Leave-Racial-Justice-Fact-Sheet-Final.pdf

PAROLIN, ZACHARY, SOPHIE COLLYERA, MEGAN A. CURRANA, and CHRISTOPHER WIMERA. “Monthly Poverty Rates Among Children After the Expansion of the Child Tax Credit. Poverty and Social Policy Brief 5, no. 4 (August 20, 2021). https://static1.squarespace.com/static/610831a16c95260dbd68934a/t/6125831bb2d0cb07e98375b9/1629848348974/Monthly-Poverty-with-CTC-July-CPSP-2021.pdf

PERSSON, PETRA, and MAYA ROSSIN-SLATER. “When Dad Can Stay Home: Fathers’ Workplace Flexibility and Maternal Health.” NBER Working Paper Series 25902, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, May 2019. https://doi.org/10.3386/w25902

PETTS, RICHARD J., DANIEL L. CARLSON, and CHRIS KNOESTER. “If I [Take] Leave, Will You Stay? Paternity Leave and Relationship Stability.” Journal of Social Policy 49, no. 4 (2020): 829–849. https://doi.org/10.1017/S0047279419000928

SCHAEFER, LOUISA. “Something’s Amiss, Mom!” DW, September 5, 2011. www.dw.com/en/mother-child-health-retreats-give-frazzled-moms-a-boost/a-15355294

STEVENSON, BETSEY. “An ‘Experiment’ in Universal Child Care in the United States: Lessons from the Lanham Act.” The Obama White House Archives, January 22, 2015. https://obamawhitehouse.archives.gov/blog/2015/01/22/experiment-universal-child-care- united-states-lessons-lanham-act

STOLTZFUS, EMILIE. Child Care: The Federal Role During World War II. Washington, DC: Congressional Research Service, June 29, 2001. https://crsreports.congress.gov/product/pdf/RS/RS20615/9

TRONTO, JOAN C. “The Challenges of Medical Care in a Caring Democracy.” Presentation at the Plateforme interdisciplinaire d’éthique de l’Université de Lausanne, Lausanne, Switzerland, June 7, 2013. Video, 4:59. www.youtube.com/watch?v=91g5IvWDhqk&t=44s

ГЛАВА 9

BIRDSONG, MIA. How We Show Up: Reclaiming Family, Friendship, and Community. New York: Hachette Books, 2020.

brown, adrienne maree. Emergent Strategy: Shaping Change, Changing Worlds. Chico, CA: AK Press, 2017.

COHN, D’VERA, JULIANA MENASCE HOROWITZ, RACHEL MINKIN, RICHARD FRY, and KILEY HURST. Financial Issues Top the List of Reasons US Adults Live in Multigenerational Homes. Washington, DC: PEW Research Center, March 24, 2022. www.pewresearch.org/social- trends/2022/03/24/financial-issues-top-the-list-of-reasons-u-s-adults-live-in-multigenerational-homes

COLLINS, PATRICIA HILL. Black Feminist Thought: Knowledge, Consciousness, and the Politics of Empowerment. New York: Routledge, 1990.

GAWLIK, KATE, and BERNADETTE MAZUREK MELNYK. Pandemic Parenting: Examining the Epidemic of Working Parental Burnout and Strategies to Help. The Ohio State University, Office of the Chief of Wellness Officer and College of Nursing, May 2022. https://wellness.osu.edu/sites/default/files/documents/2022/05/OCWO_ParentalBurnout_3674200_Report_FINAL.pdf

GURIN, GERALD, JOSEPH VEROFF, and SHEILA FELD. “Americans View Their Mental Health, 1957,” Inter-University Consortium for Political and Social Research [distributor] (February 16, 1992), https://doi.org/10.3886/ICPSR03503.v1

HRDY, SARAH BLAFFER. “Mothers and Others,” Natural History 110, no. 4 (May 2001): 50–63, https://www.naturalhistorymag.com/picks-from-the-past/11440/mothers-and-others

LAKSHMIN, POOJA “How Society Has Turned Its Back on Mothers.” New York Times, February 4, 2021. https://www.nytimes.com/2021/02/04/parenting/working-mom-burnout-coronavirus.html

MEAD, MARGARET. Coming of Age in Samoa: A Psychological Study of Primitive Youth for Western Civilisation. New York: Morrow Quill, 1961.

National Association of Child Care Resource and Referral Agencies. Grandparents: A Critical Child Care Safety Net. National Association of Child Care Resource and Referral Agencies, 2008. www.childcareaware.org/wp-content/uploads/2015/10/2008_grandparents_report-finalrept.pdf

O’REILLY, ANDREA. “Teaching Motherhood Studies: From Normative Motherhood to Empowered Mothering.” Paper presented at MIRCI twentieth anniversary conference, Toronto, October 2016. www.academia.edu/30059596/TEACHING_MOTHERHOOD_STUDIES_From_Normative_Motherhood_to_Empowered_Mothering

PALMER, AMANDA. The Art of Asking: or How I Learned to Stop Worrying and Let People Help. New York: Grand Central Publishing, 2015.

PEW Research Center. Parenting in America: Outlook, Worries, Aspirations Are Strongly Linked to Financial Situation. Washington, DC: PEW Research Center, December 17, 2015. www.pewresearch.org/social-trends/2015/12/17/1-the-american-family-today

“Samoan Baby and Baby-Tender [Anthropology Text].” Item 366 from Children and Youth in History. Accessed November 1, 2022. https://chnm.gmu.edu/cyh/primary-sources/366.html

SIMPO, ASHLEY. “For Black Women, There’s More Than One Way To Be a ‘Mother,’” Parents, March 1, 2022. www.parents.com/kindred/the-legacy-of-black-motherhood-is-expansive-and-cooperative

Об авторе

Минна Дубин – писательница и мать, живущая в Области залива Сан-Франциско. Ее статьи публиковались во влиятельных газетах и журналах, таких как The New York Times, Salon, The Philadelphia Inquirer, а также на популярных сайтах для мам, среди которых Romper, Parents, Literary Mama. Она получила грант на развитие творческих способностей от Фонда Кентукки для женщин. Будучи авторитетным представителем феминистского движения в вопросах материнского гнева, Минна выступала на различных телевизионных шоу, таких как MSNBC, Good Morning America и The Tamron Hall Show.

Сноски

1

Здесь и далее, если не указано иное, – перевод Татьяны Шавронской.

2

Аюверда – альтернативная медицина, берущая свои корни в Индии. Ее суть заключается в том, что источником всех болезней является дисбаланс жизненных сил, которые индивидуальны для каждого человека. – Прим. перев.

3

Доса – тонкие блинчики из чечевичной и рисовой муки. Блюдо распространено на юге Индии. – Прим. перев.

4

Синдро́м дефици́та внима́ния и гиперакти́вности (СДВГ) – расстройство поведения и психического развития, начинающееся в детском возрасте. Проявляется такими симптомами, как трудности концентрации внимания, гиперактивность и плохо управляемая импульсивность. Здесь и далее, если не указано иное, – Прим. ред.

5

См. Приложение. Как супруги получают профессиональную выгоду от того, что мать является основным родителем.

6

Исследовательский центр Пью (Pew Research Center) – исследовательский центр, который предоставляет информацию о социальных проблемах, общественном мнении и демографических тенденциях США и мира. – Прим. перев.

7

Эрготерапевт – специалист, который профилируется на реабилитации пациентов с функциональными нарушениями (ДЦП, рассеянный склероз, мышечная атрофия, различные травмы и т. д.).

8

Поколение X – термин, применяемый к поколению людей, родившихся примерно с 1965 по 1980 год.

9

Миллениалы, или поколение Y, – поколение людей, родившихся примерно с 1981 по 1996 год. Они характеризуются прежде всего глубокой вовлеченностью в цифровые технологии.

10

Вертолетное материнство – стиль воспитания, проявляющийся в гиперопеке. Термин «родитель-вертолет» впервые встречается в книге психолога Хаима Гинотта «Родители и подростки» 1969 года – там приводятся слова ребенка, который говорит, что «мать парит над ним, как вертолет».

11

Поколение бэби-бумеров – люди, рожденные в период между 1945 и 1961 годами, когда произошел послевоенный бэби-бум. Их главными ценностями являются стабильность, семейность и непоколебимая уверенность в том, что будет завтра, послезавтра и даже через год.

12

Патронатное воспитание – это когда семьи организуют свой детский дом (частную сертифицированную организацию), куда социальные службы направляют детей. Услуги таких приемных родителей оплачиваются государством, и они не получают прав на опеку.

13

Дислексия – избирательное нарушение способности к овладению навыками чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.

14

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида.

15

Генерализованное тревожное расстройство – психическое расстройство, характеризующееся общей устойчивой тревогой, не связанной с определенными объектами или ситуациями. Часто сопровождается жалобами на постоянную нервозность, дрожь, мышечное напряжение, потливость, сердцебиение, головокружение и дискомфорт в районе солнечного сплетения.

16

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб из дрожжевого теста с яйцами. – Прим. перев.

17

Для сравнения. В РФ согласно ст. 256 ТК РФ отпуск по уходу за ребенком может быть использован матерью, отцом ребенка, бабушкой, дедом, другим родственником или опекуном, фактически осуществляющим уход за ребенком, и предоставляется до достижения им возраста трех лет.

18

Фертильность – способность половозрелого организма производить жизнеспособное потомство естественным путем.

19

Для сравнения. В РФ ЭКО за счет средств ОМС в рамках территориальной программы в 2024 году для граждан РФ предоставляется бесплатно по направлению региональных комиссий (приложение № 5 к приказу № 803н от 31.07.2020).

20

Нейродивергенция – это термин, который описывает различную нейрологическую разноплановость и разнообразие функционирования мозга. Это включает в себя такие состояния, как аутизм, дефицит внимания с гиперактивностью (СДВГ), синдром Аспергера и другие.

21

Для сравнения. Показатель материнской смертности в РФ, по данным Росстата, составил 11,2 на 100 000 женщин, благополучно переживших роды.

22

Преэклампсия – осложнение, развивающееся на 20-й неделе беременности. Оно выражается в повышении давления, наличии белка в моче и зачастую отеками. Преэклампсия нередко становится причиной материнской смертности. Подобное осложнение влияет как на мать (риск развития диабета, ишемической болезни сердца, инсульта и даже онкологических заболеваний), так и на ребенка.

23

Это бесплатные или недорогие медицинские программы, предусматривающие ряд льгот. Medicaid включает в себя услуги педиатра, врача общей практики, профилактический осмотр, материалы по планированию семьи, вызов врача на дом, госпитализацию, лабораторные и рентгеновские услуги, рецептурные препараты, услуги акушерки, выезд врача в сельскую местность. CHIP, или Children’s Health Insurance Program, предусматривает услуги стоматолога, неотложную помощь, вакцинацию, лабораторные и рентгеновские услуги, услуги психиатров, рецептурные препараты, медосмотры.

24

Предменструа́льное дисфори́ческое расстро́йство (ПМДР) – тяжелая форма предменструального синдрома, которая характеризуется специфическими эмоциональными, поведенческими, когнитивными, соматическими или психосоматическими симптомами.

25

Прозак – антидепрессант, селективный ингибитор обратного захвата серотонина.

26

От исп. «карантин», «карантинные меры». – Прим. перев.

27

Эйблизм – тип дискриминации, при котором люди без проблем со здоровьем рассматриваются как нормальные и превосходящие людей с инвалидностью, что приводит к предрассудкам в отношении последних.

28

Бихевиоризм – является одним из основных направлений в психологии, внимание которого сфокусировано на изучении поведения индивида и способов влияния на него. Обучение в подходе бихевиористов – это изменение или формирование нужного поведения, а навыки формируются через выработку условных рефлексов.

29

Средняя заработная плата воспитателя в детском саду в РФ в 2021 году составляла 36 902 рубля в месяц. Здесь мы не говорим о нянях и педагогах дошкольного образования. Базовая граница бедности в РФ на 2021 год составила 11 788 рублей.

30

Стоимость отдыха в детских лагерях в РФ варьируется от 17 тыс. до 115 тыс. рублей за смену. Наравне с этим есть и бесплатные лагеря от организаций, где работают родители.

31

Парано́идное расстро́йство ли́чности (ППД) – расстройство личности, характеризующееся чрезмерной чувствительностью к фрустрации, подозрительностью, злопамятностью, постоянным недовольством окружающими и тенденцией относить все на свой счет.

32

Йодер Р. Ночная сучка / Пер. с англ. А. Смирновой. М.: Эксмо, 2021.

33

Доула – женщина, которая обеспечивает физическую, эмоциональную и информационную поддержку мамам до, во время и после родов.

34

Не опечатка и не ошибка. Женщину зовут Глория Джинн Уоткинс. Она взяла такой псевдоним в честь своей прабабушки Белл Блер Хукс. Она намерено пишет его строчными буквами, чтобы привлечь внимание к своим идеям, а не идентичности. – Прим. перев.

35

Гоулман Д. Эмоциональный интеллект / Пер. с англ. А. П. Исаева. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2022.

36

Счастливый час – обычно 2–4 часа в середине или в конце рабочего дня, когда рестораны, кафе, пабы или бары предоставляют крупную скидку на алкоголь. – Прим. перев.

37

«Тайна» – это книга Ронды Бирн по самосовершенствованию 2006 года, посвященная тому, как использовать Тайну во всех аспектах своей жизни – деньги, здоровье, отношения и, вообще, для любого взаимодействия с внешним миром.

38

Амигдала (миндалевидное тело) – область в мозгу, которая отвечает за эмоциональные реакции и страх в частности.

39

Краусс Н. Хроники любви. / Пер. с англ. М. Синельникова, С. Окладникова. М.: Corpus, 2011.

40

Поттер-Эфрон Р. Т. Приступы ярости. Пошаговое руководство по преодолению вспышек неконтролируемого гнева / Пер. с англ. В.Р. Гинсбург. М.: Вильямс, 2023.

41

Гиллиган К. Иным голосом: психологическая теория и развитие женщин // Этическая мысль: Научн. – публицист. чтения. 1991 / Общ. ред. А. А. Гусейнова. М.: Республика, 1992.

42

Закон об отпуске по семейным обстоятельствам и болезни. – Прим. перев.

43

Для России данная тенденция также верна. «Риа новости» составили портрет современной семьи (2019), согласно которому большинство семей являются нуклеарными. https://ria.ru/20190805/1557121163.html

44

Палмер А. Хватит ныть. Начни просить / Пер. с англ. В. Тен. М.: АСТ, 2016.

45

Деятельность американской транснациональной компании Meta Platforms Inc. по реализации продукта – социальной сети Instagram запрещена в Российской Федерации.

Content

Дубин М.
Хорошая мама vs Плохая мама. Я не злюсь

Пролог

Кто подвержен материнскому гневу?

Слово «мать»

Связан ли материнский гнев С послеродовой депрессией?

Можно ли назвать материнский Гнев жестоким обращением с детьми?

Как пандемия влияет на материнский гнев?

1 Где живет материнский гнев

2 «Лучшая работа для женщины»

3 А кто позаботится о маме?

4 Матриархат и газлайтинг матерей

5 Цикл материнского гнева

Фаза 1. Нарастание

Фаза 2. Эмоциональная игра «ударь крота»

Фаза 3. Гнев

Фаза 4. Спираль стыда

Фаза 5. Восстановление (но ненадолго)

6 Пригласите свой гнев на чай

Осторожно: магия

7 Сделайте своего партнера союзником

8 Более эффективная политика? Да!

9 Выходя за рамки нуклеарной семьи

Приложение

Как супруги получают профессиональную выгоду от того, что мать является основным родителем

19 Способов, которые могут применить отцы, чтобы справедливо разделить домашние обязанности (и помочь маме справиться с гневом)

Опросник для выявления факторов риска возникновения гнева

Вопросы, которые вы можете задать своему гневу

Библиография

Об авторе

Сноски