Майлз Франклин

Моя блестящая карьера

Miles Franklin

MY BRILLIANT CAREER

© Е. С. Петрова, перевод, 2025

© З. А. Смоленская, примечания, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Предисловие

Поссумов Лог, близ Гоулберна,

Новый Южный Уэльс, Австралия,

1 марта 1899

Дорогие мои соотечественники-австралийцы,

лишь несколько строк, чтобы сказать вам: эта история – целиком и полностью обо мне; именно по этой, а не по какой-либо другой причине я ее пишу.

Не стану извиняться за свою эгоцентричность. В этом отношении моя книга может дать фору любой другой автобиографии, которые часто утомляют читателя извинениями за свой эгоцентризм. Какое вам дело до моей эгоцентричности? Какое это вообще имеет значение?

Перед вами не романтическая повесть – слишком часто я слушала музыку жизни под аккомпанемент лишений, чтобы тратить время на сопли и вопли по поводу фантазий и снов; но это и не роман, а просто история – реальная история. По-настоящему реальная, реальнее некуда, если, конечно, сама жизнь – это нечто большее, чем бессердечная маленькая химера; моя история столь же реальна в своей усталости и горькой сердечной боли, как высокие эвкалиптовые деревья, среди которых я впервые увидела белый свет, реальны в своем величии и надежности.

Мое жизненное пространство мне не по душе. Ох, как я ненавижу эту живую смерть, которая съела мое отрочество, с жадностью поглощает мою молодость, готовится выжать все соки из расцвета зрелости, а напоследок сотрет в прах мою старость, если мне выпадет несчастье до нее добраться. По мере того как моя жизнь, убийственно однообразная, ограниченная и совершенно мне чужая, нескончаемо ползет сквозь долгие, заполненные тяжелым трудом дни, дух мой что есть сил противится, стремясь разрушить нерушимые оковы, – но все напрасно!

Особое предуведомление

Вы можете, условно говоря, с головой погрузиться в эту историю. Не беспокойтесь: здесь вас не ждет такая дребедень, как описания дивных рассветов и шепота ветров. Мы (девятьсот девяносто девять человек из тысячи) не видим в рассветах ничего, кроме примет и знаков, сулящих близкие дожди или наоборот, а потому давайте оставим эти тщетные и глупые фантазии на откуп художникам и поэтам – бедным глупцам! Порадуемся, что мы сами сделаны из другого теста!

Лучше родиться рабом, нежели поэтом; лучше родиться чернокожим, нежели увечным! Ведь поэту на роду написано уединение… одиночество, устрашающее одиночество среди любимых им собратьев. Он одинок, потому что душа его взмывает очень высоко над простыми смертными, подобно тому как простые смертные поднимаются выше приматов.

Сюжет в этом повествовании отсутствует, поскольку его нет в моей жизни, да и ни в одной другой, доступной моему наблюдению. Я принадлежу к особой касте – к тем личностям, у которых нет времени на сюжеты, но зато есть все для того, чтобы, не отвлекаясь на такую роскошь, заниматься своим делом.

Майлз Франклин

Австралия

Глава первая. Помню, помню

– Кыш, кыш! Ай, ай, ой-ой-ой! Умираю. Жгёт, жгёт! Кыш, кыш!

– Ну что ты, тихо, тихо. Папиной дочурке-помощнице реветь не к лицу, правда? Сейчас смажу жиром из нашего сухого пайка да носовым платком перевяжу. Не плачь, не надо. Ш-ш-ш, нюни распускать нельзя! А будешь так шуметь – наша старушка Стрела брыкаться начнет.

Это мое самое ранее воспоминание. Было мне три года. Помню, нас окружали величественные эвкалипты, на их прямых стволах играло солнце и падало в журчащий средь папоротников ручей, который исчезал под крутым заросшим косогором по левую руку. Долгий и ясный летний день перевалил за середину. Мы уехали далеко по ручью – туда, где мой отец приноровился добывать соль. Из дому он вышел ранним росистым утром, неся меня перед собой на маленьком коричневом матрасике, который специально для разъездов сшила мама. Куски каменной соли мы загодя сложили в корыта на другом берегу ручья. С того места, где мы устраивали привал, нам была видна эвкалиптовая крыша соляного сарая, которая защищала корыта от дождя, живописно выглядывая из густых зарослей мускуса и перечного кукурузника. С литровым котелком, в котором мы заваривали чай, я повторно сбегала к ручью, отец залил наш костер, а затем полоской сырой шкуры приторочил котелок к луке седла. Переметные торбы для доставки соли, сработанные из той же сырой шкуры, висели на крюках вьючного седла, обременявшего гнедую лошадь. Отцовское седло и заветный коричневый матрасик были доверены Стреле, крупной чалой лошади, на которую обычно сажали меня, и мы засобирались домой. Перед обратной дорогой отец, скормив собакам то, что осталось от нашего обеда, принялся надевать им намордники. Собаки яростно противились такому насилию, совершенно необходимому по вполне понятной причине. В тот день отец захватил с собой флягу со стрихнином и, надеясь истребить хотя бы нескольких динго, обильно посыпал ядом валявшиеся на дороге тушки разного зверья.

Пока собаки боролись с намордниками, я начала собирать букет из папоротников и цветов. Это потревожило большую черную змею, которая, свернувшись кольцом, лежала в тени страусника.

– Кусит! Ой, кусит! – Я заходилась воплем, и отец ринулся ко мне, чтобы отогнать ползучую гадину хлыстом.

При этом он уронил свою трубку в папоротники. Я ее подняла, и тлеющие крошки табака обожгли мои грязные пухлые кулачки. Отсюда – та паника, с которой начинается этот рассказ.

По всей вероятности, именно ожог пальцев произвел столь неизгладимое впечатление на мой детский разум. Отец постоянно брал меня с собой, но моя память сохранила лишь одну вылазку, и это все, чем она мне запомнилась. Мы были в двенадцати милях от дома, но как возвращались – нипочем не припомню.

В ту пору мой отец прочно стоял на ногах: ему принадлежали Бруггабронг, Бин-Бин-Ист и Бин-Бин-Уэст, а площадь этих трех угодий составляла около двухсот тысяч акров. В высшее общество он был принят исключительно в силу своего имущественного положения. В его генеалогическом древе значился только дед. Зато моя мать была чистокровной аристократкой. Она принадлежала к каддагатской ветви семейства Боссье, в чьей родословной присутствовал один из самых необузданных старых пиратов, который совершал набеги на Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем.

Дик Мелвин славился не только гостеприимством, но и веселым нравом, и в нашем причудливом доме со всеми удобствами и широкими верандами, сложенном из каменных плит в отрогах Тимлинбилли, всегда было полно гостей. За нашим изобильным столом сиживали врачи, адвокаты и скваттеры[1], коммивояжеры и банкиры, журналисты и туристы – люди из разных краев и разных слоев; но вот женское лицо мелькало там крайне редко (мамино – не в счет): уж очень глухое это место – Бруггабронг.

Я была и грозой, и отрадой этой скотоводческой станции[2]. По сей день обо мне с интересом справляются престарелые конные полицейские и гуртовщики.

Род занятий каждого гостя был мне известен и мог в самый неподходящий момент прилюдно слететь у меня с языка.

Не останавливаясь ни перед разухабистыми выражениями, слышанными от батраков, ни перед мудреными длинными словами, перенятыми у наших гостей, я выносила на всеобщее обсуждение немыслимые вопросы, от которых бросало в краску даже самых заядлых выпивох.

Ничто не могло заставить меня выказывать больше уважения ценителю местных ручьев, нежели объездчику, или отдавать священнику предпочтение перед пастухом. Какой я была, такой и осталась. Мой орган почтения, надо думать, тоньше блинчика, поскольку благоговеть перед человеком только по причине его ранга у меня никогда не получалось и уже не получится. По мне, принц Уэльский ничем не лучше простого стригаля[3]; впрочем, если во время нашей встречи он предъявит помимо своего титула какие-нибудь небывалые личные качества, это изменит дело, а иначе пусть умоется.

Подлинных записей, датированных тем днем, когда у меня впервые появилась собственная лошадь, не сохранилось, но определенно было это в пору моего детства, потому как в восемь лет я уже могла разъезжать по округе как заблагорассудится. Что дамское седло, что мужское, и без седла, и враскорячку – мне было все едино. Гоняла наравне с объездчиками не хуже любого здоровенного загорелого бушмена[4].

Мать меня упрекала, сетовала, что я вырасту неженственной – этаким сорванцом. Отец отмахивался.

– Оставь ее в покое, Люси, – говорил он, – не приставай. Скоро настигнут ее критические дни, будь они неладны, – проклятье женского пола. А пока оставь ее в покое!

И мать, с улыбкой приговаривая: «Надо было ей мальчиком родиться», оставляла меня в покое; я скакала верхом, и при своем малом росте хлыст у меня руках свистел оглушительно, почище, чем у многих. Всякие житейские неурядицы были мне нипочем: я выходила из них целой и невредимой.

Страха я не ведала. Если какой-нибудь пьяный бродяга начинал бузить, я всегда первой бросалась ему наперерез и с высоты своего карликового роста в два фута и шесть дюймов по-королевски требовала ответа: на что, собственно, он нарывается?

Рядом с нами устроили прииск смуглые сыны Италии. Маму они нервировали: она твердила, что доверять старателям нельзя, но я к ним тянулась и относилась с доверием. Они катали меня на своих широких плечах, закармливали леденцами и вообще баловали, как могли. Не моргнув глазом я забиралась в большую клеть и с помощью грубо сработанной лебедки опускалась в самые глубокие скважины, откуда поднимали старателей и пустую породу.

Мои братья и сестры переболели свинкой, корью, скарлатиной, коклюшем. Я прыгала к ним в кровати – и хоть бы хны. Возилась с собаками, лазала по деревьям, чтобы обшарить птичьи гнезда, управляла (под присмотром нашего погонщика Бена) запряженными в подводу молодыми бычками и всегда увязывалась за отцом, когда он ходил купаться на одинокую, скрытую кустарником, чистейшую горную речку, которая бежала по глубокому руслу среди опасных промоин, покрытых толстым ковром венериного волоса и бесчисленных видов папоротника.

Мама только качала головой и дрожала за мое будущее, а отец, похоже, воспринимал все мои выходки как должное. Пока мне не стукнуло десять лет, он был моим героем, задушевным другом, ходячим словарем и даже культом. С той поры никаких культов я не исповедую.

Ричард Мелвин, какой же ты был в ту пору душа-человек! Добрый и снисходительный отец, рыцарственный муж, бесподобный хозяин дома, поборник честолюбия и джентльменского благородства.

* * *

В такой обстановке, среди утонченности и удовольствий Каддагата, что лежит по меньшей мере в сотне миль по направлению к Риверине, и прошли мои детские годы.

Глава вторая. Знакомьтесь – Поссумов Лог

Когда я прожила почти девять раз по три летних месяца, мой отец проникся мыслью, что он попусту растрачивает свои таланты в таком захолустье, как Бруггабронг и два Бин-Бина. И решил переселиться туда, где можно размахнуться во всю ширь.

Излагая моей маме свои доводы в пользу переезда, суть дела он представил ей так: за последние годы цены на крупный рогатый скот и лошадей настолько упали, что разведением этой скотины уже невозможно заработать на жизнь. Единственным ходким товаром остаются овцы, но пасти их в Бруггабронге и в Бин-Бинах нечего и думать. Их поголовье живо проредят динго, а что останется, растащит ворье – глазом моргнуть не успеешь. В полицию заявлять – себе дороже. Копы воров к ногтю не прижмут, а попытаются, так только разозлят, и те обрушат свою злобу на жалобщика. В результате – не сомневайтесь – все заборы вокруг ранчо будут сожжены, а лишиться более чем сотни миль тяжелых бревенчатых ограждений в такой неспокойной местности, как Бруггабронг, – это, если вдуматься, сущий кошмар.

Вот такими правдоподобными красками отец расписывал свое стремление к переезду. А если серьезно, на него наложила свою клешню злющая старая карга – неудовлетворенность. Гости ему до хрипоты талдычили, что он себя губит и хоронит в буераках Тимлинбилли. Человек такого ума, да еще с таким несравненным опытом животновода, твердили они, способен сделать себе имя и состояние в мире аукционной торговли – было бы желание попробовать. Вскоре Ричард Мелвин тоже проникся этой мыслью и решил попробовать.

Забросив Бруггабронг, Бин-Бин-Ист и Бин-Бин-Уэст, отец прикупил Поссумов Лог, небольшое ранчо площадью в тысячу акров, и перевез нас всех на новое место жительства близ Гоулберна. Туда мы прибыли осенним вечером. Отец с матерью и детьми – в двуколке, а я и кухарка, сопровождавшая нас в дороге, – верхом. На новом месте нас поджидал единственный мужчина, которого отец оставил у себя на службе. Тот приехал заранее, на подводе с мебелью и пожитками – это все, что сохранил отец из семейного имущества. Только на первое время: сперва обосноваться надо, а уж после к покупкам приступать, говорил он. Десять лет минуло, а у нас другой мебели как не было, так и нет – еле-еле обходимся тем, что нажито.

Моим первым впечатлением от Поссумова Лога было горькое разочарование; даже время не смогло его развеять или хотя бы смягчить.

Каким же плоским, обыденным и скучным выглядел тот край после отрогов Тимлинбилли!

Наш новый дом представлял собой десятикомнатную деревянную постройку на бесплодном косогоре. За отдельно стоящей кухней теснились на буграх кривые, чахлые камедные деревца и каучуконосы, пробивался подлесок из черемухи, хмеля и гибридной мимозы. Вдали от фасада дома виднелись ровные участки, вроде бы обработанные, но никаких водоемов не было и в помине. Через некоторое время мы обнаружили на равнине несколько круглых, глубоких, заросших сорняками лужиц, которые в дождливый сезон объединялись в поток, сносивший все на своем пути. Поссумов Лог, одно из немногих прилично орошаемых мест в округе, способен выдержать даже самую жестокую засуху. Опыт и знания открыли нам глаза на истинную ценность здешней прозрачной и удивительно мягкой воды. Впрочем, приехав сюда с гор, где каждую ложбину пересекала кристально-чистая речушка, мы на первых порах брезговали пить местную воду.

На новых угодьях было не разгуляться. В самом широком месте они достигали всего трех миль. Неужто мне было на роду написано всегда, всегда, всегда обретаться в этих краях и никогда, никогда, никогда не возвращаться в Бруггабронг? Когда я в день приезда, захлебываясь слезами, легла спать на новом месте, тоска давила на меня тяжким грузом.

Мама сомневалась, что усилиями ее мужа наша семья сможет прокормиться с одной тысячи акров, ведь на половине этой территории стали бы пастись разве что мелкие кенгуру, но у отца были грандиозные планы и весьма оптимистичные виды на будущее. В отличие от местных бахвалов, он не собирался сидеть на месте, как кура на насесте. В его намерения входила торговля скотом, а Поссумов Лог вплоть до его продажи должен был служить всего лишь местом совершения сделок.

Боже милостивый! Страшно подумать: большую часть своей жизни он пустил на ветер в отрогах гор, куда почту доставляют раз в неделю, а до ближайшего городишки с населением в шестьсот пятьдесят душ тащиться сорок шесть миль. Причем по бездорожью. А здесь-то город всего в семнадцати милях, да не какой-нибудь, а Гоулберн, шоссе прекрасные, доставка почты через день, до железнодорожной платформы рукой подать – восемь миль, вот же он, счастливый жребий! Такие чувства рождались в его сердце, полном надежд.

Перед тем как в Бруггабронге организовали прииск, наш ближайший сосед (объездчики не в счет) жил в семнадцати милях от нас. Поссумов Лог был густонаселенной местностью, и до окрестных домов было от полумили до двух-трех миль. Для нас это было внове; достоинства и недостатки такого расположения мы осознали не сразу. Если нам требовалась какая-нибудь утварь, она всегда была под рукой, а у наших соседей дело обстояло совершенно иначе: они вечно брали у нас что-нибудь взаймы и в большинстве случаев не возвращали.

Глава третья. Безжизненная жизнь

Поссумов Лог загнивал – загнивал исподволь, как бывает со старыми поселениями.

Люди там обитали преимущественно семейные, с детьми до шестнадцати лет. Мальчики по мере взросления осваивали необжитые районы, становясь стригалями, гуртовщиками или земледельцами. Жизнь в родных краях казалась им чересчур тягучей, а кроме всего прочего, по достижении зрелости им становилось тесно в родительском доме.

Там никогда ничего не происходило. Время не играло роли; дни, отличаясь один от другого только названиями, незаметно соскальзывали в реку лет. Рождение и смерть вырастали до масштабов значительных событий, а самым значительным из всех становился приезд нового поселенца.

Когда такое случалось, отцы семейств по традиции собирались вместе для ознакомительного визита, чтобы решить, достойны ли вновь прибывшие быть принятыми в лоно местного общества. Если вердикт оказывался положительным, то церемония посвящения завершалась дружеским визитом жен.

По прибытии в Поссумов Лог мой отец с головой ушел в дела и часто бывал в разъездах, так что все муки приема визитеров, как мужского, так и женского пола, легли на мамины плечи.

Мужчины держались открыто, добродушно, уважительно, как и подобало простым фермерам-бушменам. Дружелюбие не позволяло им свернуть визит: они пришли – и сидели час за часом, отпуская какие-то фразы ни о чем. Моя бедная мать утомилась донельзя. Ее попытки вовлечь их в беседы о современной литературе и текущих событиях ни к чему не приводили. В такие моменты она словно бы переходила на французский язык.

Час за часом продолжались разговоры о надоях молока, перемежаемые бессмысленными, ни к селу ни к городу россказнями о человеке, который прежде занимал этом дом. Я совсем заскучала.

После животрепещущих историй из жизни на больших станциях в глубинке, после устрашающих рассказов о змеях, слышанных от наших кухарок в Бруггабронге, после случаев из африканской охоты, путешествий и светской жизни, которыми зачастую обменивались наши гости, меня угнетало бесконечное пережевывание цен на фермерскую продукцию и видов на урожай.

Эти мужчины, как и все местные жители, говорили только о рыночных делах. Нет, я этого не осуждаю, но просто хочу уточнить: в ту пору это нас совершенно не занимало, поскольку рынок был от нас очень далек.

Судя по всему, миссис Мелвин снискала благосклонность этих венцов творения, населявших Поссумов Лог: все тамошние матери семейств, поспешив наведаться к ней в гости, наперебой выказывали дружеское расположение и любезность. Явились они не с пустыми руками: принесли домашнюю птицу, варенье, масло и всякую всячину. Пришли к двум часам и засиделись до темноты. Произвели ревизию мебели, надавали маме кучу рецептов, подробно описали непревзойденные таланты каждого из своих отпрысков и многословно обсудили лучший способ посадить индюшку на яйца. Уходя, они сердечно приглашали нас посетить их с ответным визитом и просили маму, чтобы та отпустила к ним на день своих ребятишек – пусть поиграют все вместе.

Не прошло и месяца, как мои родители получили уведомление от учителя государственной школы, что в двух милях от нас: он сообщал, что по закону они должны определить своих детей на учебу. Мама невероятно расстроилась. Что ей было делать?

– Что делать, что делать! Не тяни, собирай ребятню в школу, вот что, – сказал отец.

Мама заспорила. Она предложила нанять гувернантку, а со временем подыскать хорошую школу-интернат. До нее доходили жуткие истории об этих государственных школах! Мыслимое ли дело – отдать своих любимых малюток в такое заведение; да их там загубят через неделю!

– Наших не загубят, – сказал отец. – Пусть походят неделю-другую, в крайнем случае – с месяц. За такой срок ничего с ними не случится. А после наймем гувернантку. Тебе здоровье не позволяет сейчас заниматься поисками, а мне и вовсе не до того. У меня намечается несколько сделок, и каждая требует моего внимания. Пока суд да дело, пускай бегают в школу.

И нас отдали в школу, где мы с сестрой благодаря фартукам с оборочками и легким туфелькам сразу стали важными птицами, на голову выше прочих. Наши одноклассники в основном происходили из семей беднейших фермеров, которые вкалывали на дорожном строительстве, на перевозке пиломатериалов – в общем, не гнушались никаким приработком. Все мальчишки ходили босиком, и половина девочек тоже. Школа стояла на неухоженном, заросшем косогоре; учитель проживал и столовался у кого-то из местных жителей, в миле от места работы. Он крепко выпивал, и родители учеников со дня на день ожидали его увольнения.

Минуло без малого десять лет с тех пор, как близнецы (поступившие вслед за мной) и я начали посещать государственную школу в Тигровом Болоте. Мое образование там же и завершилось, образование близнецов – они были младше меня на одиннадцать месяцев – тоже. Сейчас мои братья и сестры друг за дружкой получают аттестаты, но это единственная школа, где нам довелось учиться, – других школ мы не знали и не видели. Было время – даже отец заговорил о том, чтобы мы написали заявления о свободном посещении уроков. Однако мама (женская гордость – кремень) этого не допустила.

С соседями нам повезло, но один, звали его Джеймс Блэкшоу, тяготел к нам более других и выказывал желание подружиться. Был он, так сказать, самопровозглашенным шейхом нашей общины. У него было правило: брать под крыло всех новоселов и всячески стараться сделать так, чтобы каждый чувствовал себя как дома. К нам он заходил ежедневно: на заднем дворе привязывал свою лошадь к штакетнику забора в тени раскидистой ивы и, когда знал, что наша мама его не видит, мог битый час трепаться с кухаркой Джейн Хейзлип.

Как и я, Джейн терпеть не могла Поссумов Лог. Но свое чувство она облекала в более определенную форму, а потому забавно было послушать неприкрытые суждения, которыми она делилась с мистером Блэкшоу; про него самого, между прочим, она говорила: «Не парень, а курица на яйцах».

– Сдается мне, Джейн, здесь, близ Гоулберна, тебе живется веселей, чем в том захолустье, откуда ты приехала, – изрек он как-то утром, раскинувшись на просиженном диване у нас в кухне.

– Надо ж такое сказануть! «Захолустье»! Да у нас в Бруггабронге жизнь ключом била – за один день поболее событий случалось, чем тут у вас, канительщиков, за всю вашу жизнь, – горячилась она, яростно замешивая опару для хлеба. – В Бругге, считай, каждую неделю праздник был. В субботу вечером вся округа к нам в дом стекалась – насчет почты справиться. До вечера воскресенья гостьба не кончалась. И мясники, и объездчики, и шкуродеры – кого только к нам не заносило. Один на гармонике наяривает, другие пляшут. Веселились до упаду. Девушки хошь по кругу летали, хошь одного-двух кавалеров себе присматривали, а тут что? – Она презрительно фыркала. – Ни одного стоящего парня, с кем замутить не стыдно. Я тутошней жизнью сыта по горло. Жаль, обещалась хозяйке помочь на первых порах, а иначе прям завтра б отсюда сдернула. Хуже дыры, чем эта, в жизни не видала.

– Со временем пообвыкнешься, – увещевал Блэкшоу.

– Как же, пообвыкнешься тут! Чай, не курой высижены, чтоб в такой дыре прозябать.

– Уж тебя-то определенно не кура высидела, ну, разве что брама-гигант[5], – отвечал он, оценивая пышность девичьей фигуры, пока Джейн снимала с огня пару тяжелых горшков. Свою помощь он не предлагал. Такой этикет был выше его понимания. – Ты ведь из дому ни ногой, вот и маешься от скуки, – заключил Блэкшоу, когда она опустила горшки на пол.

– Из дому ни ногой! Подсказали бы: куда мне ходить-то?

– Будет время – наведайся еще разок к моей супруге. Для тебя двери всегда открыты.

– Спасибочки, только супружницей вашей я с прошлого раза по горло сыта.

– То есть как?

– С полчаса посидели, а она вдруг: пора, мол, белье с веревки сымать да на дойку идти. И мужики местные не по мне. У вас тут женщины вкалывают как проклятые. Таких усталых, измотанных теток еще поди найди. Помнится, у меня времечка полно было, когда черные парни аборигенкам все подсобную работу поручали. Да у нас в Бруггабронге женщины только в доме хозяйничали, а ежели переламывались, то лишь когда все мужики на выезде были: ежели где пожар или тревога какая. А тут все работы на женские плечи взваливают. То на дойку ступай, то поросятам отходы неси, то за телятами смотри. Прям тошно делается. Уж не знаю, почему так повелось: то ли мужики еле шевелятся, то ли все силы на молочное хозяйство брошены. А оно не по мне: горбатишься, надрываешься, моешь-скоблишь с утра до ночи, покуда зенки не вылезут, – и кто это ценит? А теперь не откажите в любезности, мистер Блэкшоу, извините-подвиньтесь куда-нибудь на пару минут. Мне под диваном подместь надо.

Задерживаться после этого он не стал. Распрощался – и с глаз долой, так и не определив, позабавили его или оскорбили.

Глава четвертая. Крах карьеры

Если нам с мамой и Джейн Хейзлип дни казались долгими, а жизнь медленной, то отец был всем доволен.

Он рьяно взялся за дело – азартное ремесло, известное как скотная торговля.

Его заносило в Риверину – прицениться к отаре овец, потом в Хомбуш, на распродажу откормленной скотины, оттуда срочно в Бурк или в прибрежный Шолхейвен – прикупить тёлок молочной породы.

Каждую среду он, как завсегдатай, появлялся в Гоулберне на торгах, причем всегда отправлялся в город накануне и возвращался только через сутки, а то и через двое.

От гуртовщиков и аукционистов у него отбоя не было; без его фамилии не обходился ни один вестник скотной торговли в округе. Чтобы не прогореть на этом поприще, требуется изворотливость и здравый ум. Я еще не слышала о торговце скотом, который ни разу не потерпел бы временный, а то и бесповоротный крах.

Отъявленным мошенником быть не обязательно, но кто нацелен на прибыль, тому не стоит обременять себя особой щепетильностью в вопросах чести. Вот тут-то и погорел Ричард Мелвин. Его оболванили многочисленные утопические представления о порядочности, а по характеру он был слишком мягок, чтобы в сделке подняться выше второго места. С таким же успехом он мог бы попытаться сколотить состояние, бродя со скрипочкой по Оберн-стрит, что в Гоулберне. Его торговая карьера была недолгой и веселой. Тщеславное стремление прослыть социалистом, который готов пропустить стаканчик и с бродягой, и с богачом, не скупясь на оглушительные здравицы, оставляло изрядные прорехи в его карманах. Неся потери после каждой сделки, закупая уйму почтовых марок для отправки бесконечных писем аукционистам, часто задерживаясь на три дня кряду в городе и становясь легкой добычей всяких прилипал, он вскоре оказался на грани банкротства. Кое-кто из его ровесников твердил, что виной тому был грог.

Сохрани мой отец незамутненный рассудок, вышел бы из него хваткий малый с видами на успех, но непереносимость алкоголя его сгубила, причем стремительно. Не прошло и года, как все свободные средства, оставшиеся у него в загашниках от продажи Бруггабронга и двух Бин-Бинов, были пущены на ветер. Из-за крайней степени обнищания он, чтобы расплатиться с подгонщиками скота в последней авантюре, был вынужден продать оставленных на прокорм семьи телят от немногочисленных дойных коров.

В ту пору отцу стало известно, что у одного из наших епископов есть деньги, хранящиеся в доверительном управлении для церковных нужд. Тот под солидный процент давал их в рост вопреки установлениям Священного Писания, откуда черпал тексты унылых проповедей, которыми в храме по воскресеньям доводил до изнеможения свою фасонистую паству.

Отец воспользовался непоследовательностью этого преподобного и заложил Поссумов Лог. На вырученные деньги он начал с нуля, не дал семье умереть с голоду и выплатил проценты по епископскому займу. По прошествии лет четырех-пяти он вновь попал в переделку. Цены на домашний скот рухнули, и торговля потеряла всякий смысл.

Тогда Ричард Мелвин решил жить, как все: основать семейную молочную ферму, а родным поручить разведение домашней птицы на продажу.

Для начала он завел с полсотни дойных коров, у которых уже были телята-отъемыши, и прикупил ручной сепаратор для сливок.

Когда мы приступили к производству молочки, мне шел шестнадцатый год. Близнецы, Хорас и Герти, были, как вы уже знаете, на одиннадцать месяцев младше. Хорас, если бы хоть кто-нибудь занялся его воспитанием, мог бы реализовать свои незаурядные способности, а так, предоставленный самому себе, рос неотесанным грубияном, и черты его характера внушали тревогу.

Утром и вечером Герти доила тринадцать коров, я – восемнадцать. Остальные семнадцать оставались на долю матери с Хорасом. Собратья-фермеры начинают приучать своих отпрысков к доению с раннего детства, как только становится ясно, что малыш способен держать подойник. Благодаря этому детские руки привыкают к необходимым движениям и впоследствии выполняют их автоматически. В нашем случае все было иначе. Нас безжалостно приставили к делу, считай, уже взрослыми, и это не прошло бесследно. Руки у нас распухли до локтей, и ночью мы нередко просыпались от боли.

Мама сбивала масло. Вставать ей приходилось в два, а потом еще и в три часа ночи, чтобы продукт успел остыть и затвердеть перед фасовкой для продажи на рынке.

Джейн Хейзлип взяла расчет годом раньше, и мы не смогли позволить себе нанять кого-нибудь ей на замену. Тяжкий труд сказался на моей нежной, рафинированной матери. Исхудавшая, изможденная, она часто злилась. В обязанности отца входило следить за искусственным осеменением строптивых коров, сепарировать молоко и отвозить масло в город – в ту бакалейную лавку, где мы сами затоваривались продуктами.

Дика Мелвина из Бруггабронга было не узнать в нынешнем Дике Мелвине, молочнике и мелком торгаше из Поссумова Лога. Первый был мужчиной, достойным своего имени. Второй стал рабом алкоголя, появлялся на людях неряшливым, зачастую даже неумытым и замызганным. Не считаясь с правилами приличия, он в своем плебействе и непотребстве опустился ниже самых жалких представителей рода людского из тех, что его окружали. Оплот семьи – и вместе с тем никакой не оплот. Глава семьи, не способный выполнять никакие действия, к которым обязывает это звание. Он, похоже, растерял и любовь, и простой интерес к родным, озлился и замкнулся в себе, лишился гордости и внутреннего стержня. Прежде добрый и ласковый с домашней скотиной, он сделался своей противоположностью.

Никогда не забуду, как жесток и груб он бывал с нетелями[6]. А если я позволяла себе хлесткие и нелицеприятные отзывы о его поведении, на меня обрушивались угрозы немедленной расправы.

Во всей цепочке молочного производства его привлекало лишь одно звено: доставка сливочного масла в город. Порой он зависал там на двое-трое суток и чаще всего в пьяном угаре спускал все вырученные деньги. Вернувшись домой, он проклинал свое невезение: якобы его товар не пользовался таким спросом, как соседский.

Когда мою мать настигло проклятие Евы[7], она не смогла больше сопровождать мужа. Обращаться к соседям ей мешала гордость, поэтому обязанность ходить за отцом по пятам от одной пивнушки к другой, а затем направлять в сторону дома возлагалась на меня.

Если бы я поддавалась материнскому воспитанию, то наперекор всему выказывала бы уважение к своему родителю мужского пола, но такова уж моя натура – делать все не так, причем в самое неподходящее время.

Когда я приводила домой (нередко за полночь) пьяного отца, который плел какие-то слезливо-кичливые бредни, у меня в голове зрели крамольные мысли насчет пятой заповеди[8]. Вообще те поездки на рессорной телеге сквозь мягкий, слабый звездный свет склоняли к раздумьям. Мой отец, как и многие мужчины под воздействием алкоголя, никому не доверял вожжи и лошадью всегда правил сам, но, будучи практически недееспособным, гонял ее по кругу на одном месте. Мы чудом ни разу не перевернулись. Готовая ко всему, я хранила спокойствие, и наша верная старая лошаденка, знавшая свое дело, исправно вывозила нас на знакомую дорогу, обрамленную эвкалиптами.

Как того требует Библия, мама учила меня почитанию родителей, заслуживают они того или нет.

Отцовство Дика Мелвина не могло заслонить от меня ту истину, что это был презренный, эгоистичный, безвольный тип, и презирала я его со всей пятнадцатилетней беспощадностью, которая не делает скидок на человеческую слабость и уязвимость. Когда я размышляла над сложившимся положением дел, мною овладевало не почитание, а отвращение.

К матери отношение было иное. Женщина – это всего лишь беспомощный инструмент в руках мужчины, игрушка судьбы.

Видя рядом с собой папашу и думая о младенце и матери, у которой в это время от беспокойства разрывалось сердце, я не могла отделаться от подобных рассуждений. Плутая среди невыразимых мыслей, я терялась, мучилась головокружением и в смятении отшатывалась назад: во мне зрел какой-то дух. Мрачный, одинокий, который я пыталась упрятать в свою грудную клетку, еще недостаточно большую и недостаточно крепкую для его комфортного обитания. Он напоминал стебель вьюна без колышка: ощупью стелился по земле, ушибался и голодал в поисках какой-нибудь прочной опоры, за которую мог бы уцепиться. Лишенный хозяйской руки, которая и направит, и поправит, он подгнивал и закисал.

Глава пятая. Разрозненные заметки и сетования

На меня возложили обязанность «ходить за отъемышами». Это совершенно несусветное занятие, но такая уж выпала мне участь. Во время их кормежки меня посещало множество дум – ведь я, как-никак, обременена мыслительной способностью, а это тяжкое проклятие. Чем меньше в странствиях по жизни мыслишь и докапываешься до причин, истоков и справедливости всего сущего, тем лучше для тебя, если ты мужчина, и вдвое, а то и втрое лучше, если ты женщина.

Несчастные телята! Рабы человеческой алчности! Отлученные от матерей, кои дарованы им самой природой, они были вынуждены пробавляться молоком из сепаратора, то густым, то кислым, то холодным как лед.

Кроме дойки, перед уходом в школу, куда еще нужно было собраться и собрать младших, а потом тащиться две мили пешком, я должна была накормить три десятка телят и вымыть посуду после завтрака. Во второй половине дня, вернувшись домой, зачастую в полном изнеможении от ходьбы под палящим солнцем, я выполняла те же обязанности повторно, а еще очищала от грязи башмаки и делала уроки. На занятия фортепьянной музыкой уже не хватало времени.

Ох уж эти краткие-краткие ночи отдыха и долгие-долгие дни трудов! Мне видится, что молочное хозяйство – это добровольное рабство для бедняков, которым не по карману нанимать помощников. О молочном фермерстве вопросов нет: это занятие благородное, даже артистическое, воспетое передовицами сельскохозяйственных газет и преподаваемое в сельскохозяйственных колледжах. Но я веду речь о том, что представляет собой молочное хозяйство на практике – оно пропущено мною через себя и видено со стороны, – пропускаемое через себя десятками знакомых семей.

Изготовить даже один фунт годного для продажи сливочного масла – это адова работа. В описываемые мною годы рыночные цены на масло оставались в пределах трех-четырех австралийских долларов за фунт – трудов много, денег чуть. Нам приходилось ишачить и надрываться с утра до ночи, без выходных – что в праздничные, что в воскресные дни.

Тяжкий труд – великий уравнитель. От домашней рутины, заготовки дров, дойки, садовых работ очень быстро грубеют руки, а внешний лоск меркнет. Когда тело изнурено непосильным трудом, всякая охота развивать свой ум постепенно уходит, а вместе с ней уходят и всякие признаки былого развития. Именно такая судьба постигла моих родителей. Из фешенебельного слоя общества они переместились в крестьянский. Живя среди крестьян, им и уподоблялись. Теперь ни один из прежних знакомых не входил более в их круг, потому что на австралийское общество опустилась железная, безбожная десница классовых различий, сделав австралийскую демократию достоянием прошлого.

Я не порицаю низший уровень жизненного уклада. Крестьянство – это оплот любой нации. В хорошую пору и при благосклонности времен года жизнь крестьянина – истинного крестьянина с крестьянской душой – это замечательная жизнь. Порядочная, чистая, здоровая. Но для меня она – му́ка мученическая. Окружавшие меня люди вкалывали с утра до ночи, а потом забывались честно заработанным сном. У них было только две формы существования – труд и сон.

Но во мне теплилась еще и третья часть бытия, которая требовала насыщения. Я мечтала о жизни в искусстве. Моей страстью была музыка. Украдкой, за счет ночного отдыха я перечитала все книжки, какие только могла найти в нашей округе. Это не проходило бесследно и подрывало мои физические силы; дети немногим младше меня оказывались более выносливыми. Та третья часть была самой сильной. В ней я проживала выдуманную жизнь писателей, художников и музыкантов. Надежда – сладостная, жестокая, обманчивая Надежда – шептала мне на ухо, что жизнь состоит из множества «когда-нибудь» и в одном из них моя мечта непременно сбудется. Это далекое сверкающее озеро манило меня пройти под парусом по его серебристым водам, а Неопытность – самоуверенная, слепая Неопытность – не сумела указать непреодолимую пропасть, отделявшую меня от этого озера.

Но вернусь к молочке.

Мы все, от мала до велика, зарабатывали на жизнь в поте лица. И при этом свой кусок хлеба добывали честно. Нам не стыдно было смотреть в лицо наступающему дню; мы прокладывали себе дорогу с упрямой настойчивостью наших британских предков. Но когда год тысяча восемьсот девяносто четвертый выдался без капли дождя, а за ним последовал девяносто пятый – жаркий, засушливый, беспощадный девяносто пятый, вот тогда заработать на жизнь оказалось невозможно.

Обжигающие, словно вылетевшие из топки ветры уничтожили каждую травинку; в воздухе носились клубы пыли и жалобные вопли голодной скотины; об овощах пришлось забыть. Вверенные моим заботам телята умирали один за другим; та же судьба постигала коров.

Школу я бросила; мы вместе с отцом и матерью днями напролет выхаживали коров. Когда мы не справлялись своими силами, приходилось обращаться за помощью к соседям, а потом отец оказывал им ответные услуги. Лишь немногим удалось перегнать свои стада подальше от наших мест или найти для них сносное пристанище поблизости. Но большинство крестьян оказалось в таком же плачевном положении, как и мы. Держать коров стало занятием неблагодарным: оно занимало весь день напролет и оставляло место лишь для обсуждения грядущих тягот, связанных с засухой.

В те годы лица отчаявшихся бушменов избороздили горестные морщины. Засуха не только лишила их заработка, но и подвергла мучительному испытанию: смотреть на падеж несчастного скота, в особенности дойных коров – знакомых до мелочей, ценимых и любимых, – которые жалобно и бессмысленно просили корма, когда у хозяев его не было.

Мы отказывали себе в самом необходимом, но все равно семья из десяти человек требовала ощутимых расходов, и сводить концы с концами становилось все труднее. Нас придавила тяжелая рука нищеты, причем нищеты самой острой, которая не опускает головы и сохраняет внешние приличия. Это куда больнее, чем нищета, которая не стыдится себя и переходит из поколения в поколение, не зная ни уязвленной гордости, ни унижений.

Иногда приходится слышать, что нищета не исключает счастливой жизни. Пусть те, кто разделяет это мнение, прочувствуют на себе, каково лишиться хотя бы одного компанейского приятеля; что значит вынужденно погрузиться в чуждую среду; что творится у тебя на душе, когда нет возможности купить почтовую марку, чтобы отправить письмо подруге; пусть они так же пылко, как я, помечтают о музыке и чтении, недосягаемых при такой нищете, пусть нищета вынудит их, как меня, заниматься тем ремеслом, которое отторгается всем их существом, – а там видно будет, сложится ли у них счастливая жизнь.

Мои школьные годы прошли уныло и однообразно. Единственный случай, который выбивался из общего ряда, произошел в тот день, когда учитель по прозвищу Старый Харрис срезал инспектора. Тот был педантичным женоподобным коротышкой. Создавалось впечатление, будто все его мысли на темы, которые он сам считал достойными внимания, аккуратно разложены по полочкам у него в голове и снабжены четкими этикетками для мгновенного извлечения. Держался он по-джентльменски респектабельно, воздавая должное себе и своему положению, но если ум какого-нибудь филантропа можно сравнить с полноводной рекой Маррамбиджи, то ум инспектора больше походил на ведерко воды. Так вот, в тот день – умеренно жаркий – инспектор проэкзаменовал нас почти по всем предметам и теперь листал наши прописи. Он то и дело поднимал голову, кряхтел и одергивал свой жилет.

– Мистер Харрис!

– Да, сэр.

– Сравнения бывают нелицеприятны, но прошу меня простить: одно напрашивается само собой.

– Да, сэр.

– В чистописании ваши подопечные заметно отстают от городского контингента. Почерк весьма неуверенный, неровный. Замечу также, что дети производят впечатление неразвитых и заторможенных. Мне неприятно излагать это в столь прямолинейных выражениях, но по сути… э-э-э… на них, очевидно, лежит отпечаток пресловутой тупости сельских жителей. Чем вы можете это объяснить?

Бедный Старый Харрис! При всей своей слабости к спиртному и неспособности к должному исполнению своих обязанностей он отличался добрым сердцем и человеческим отношением к детям. Понимая и любя своих учеников, он никогда не допускал оскорбительных выпадов. Но случилось так, что перед инспекторской проверкой, дабы собраться с духом, он опрокинул не одну рюмочку, а две, если не три: они-то и лишили его обычной рассудительности, которая подсказывала ему, когда следует придержать язык.

– Сэррр, могу объяснить и охотно это сделаю. Вы гляньте на каждого из этих деток. Каждый из них, вплоть до этой вот крохотулечки, – он указал пальцем на пятилетнюю девчушку, – вынужден доить коров и трудиться по хозяйству до и после уроков, а кроме того, отмахивать в среднем по две мили пешком до школы и обратно в эту адскую жару. Большинство ребятишек постарше доят в среднем по четырнадцать коров в день, утром и вечером. Попробуйте-ка, господин хороший, выдержать хотя бы недельку-другую в таких условиях, а потом проверьте: не дрожит ли, не болит ли у вас рука и легко ли вам пишется. Проверьте, не сонный ли будет у вас видок. Какая, к дьяволу, тупость сельских жителей?! Попробуйте сами корячиться с утра до ночи на жаре и в пыли, причем за сущие гроши, – вряд ли вам достанет сил полировать ногти, читать научные обозрения и шикарно выглядеть. – С этими словами он скинул сюртук и принял бойцовскую стойку перед проверяющим.

Инспектор с содроганием отшатнулся.

– Мистер Харрис, вы забываетесь!

Тут они оба вылетели из класса. Что происходило в коридоре, мы так и не узнали. Эта история не получила продолжения, если не считать путаных рассказов, которые ученики принесли домой после уроков.

Идиллия засухи

– Сибилла, чем ты занимаешься? Мать где?

– Я белье глажу. Мама в курятнике – цыплят обихаживает. А тебе зачем?

Ко мне обращался отец. Время – два часа пополудни. Термометр в тени веранды показывал 105 градусов по Фаренгейту[9].

– Вижу, как по равнине Блэкшоу едет. Зови мать. Тащи путы, у меня «собачья нога» приготовлена. Шевелись, попробуем еще раз коров поднять. Вот бедолаги: можно ведь просто тюкнуть каждую по голове, но вдруг завтра дождь будет? Не вечно же такая засуха продлится.

Я позвала маму, сбегала за путами и взялась за дело, надвинув пониже на лоб панаму, чтобы защитить глаза от пыли, которая слепящими облаками летела с запада. «Собачья нога», которую упомянул отец, представляла собой три соединенных в стойку шеста длиной в восемь-десять футов. Это отцовское изобретение помогало нам поднимать залежавшихся коров. Четвертый шест, более длинный, служил подъемником: на одном конце закрепляли пару пут, предварительно обмотав ремнями коровью грудину и тазовые кости. На другой конец мы налегали всей своей тяжестью, пока один мужчина поднимал корову за хвост, а другой – за рога. Молодые коровы упрямились, с ними приходилось повозиться, а бывалые сами старались встать – с ними было куда проще. Единственное, что требовало сноровки, – это быстро отдернуть подъемник, покамест корова не начала двигаться, а иначе из-за пут она падала снова.

Во второй половине дня нам предстояло поднять шестерых коров. Мужественно расстаравшись, мы поставили на ноги пятерых, а после перешли туда, где под палящим солнцем лежала последняя, привалившись спиной к каменистой плашке на косогоре. Мужчины подвинули ее за хвост, а мы с мамой установили «собачью ногу» и закрепили путы. Корову мы подняли, но бедняжка так ослабела, что тут же рухнула. Перед следующей попыткой мы решили дать ей немного отдышаться. Присесть рядом мы не смогли: в пределах видимости не было ни травинки – только пыль. Обменявшись парой обрывочных фраз – на большее нас не хватило, – мы ждали на солнцепеке и жмурились от пыльного ветра.

Усталость! Усталость!

Ветер гнал по белому небу слабую вереницу легких облаков, изнуренных беспощадным зноем послеполуденного солнца. Усталость читалась и на тонком, изможденном заботами мамином лице, и в насупленных, запыленных отцовских чертах. Блэкшоу обессилел и сам это признал, утирая со щек смесь пота и пыли. Я тоже обессилела: от жары и напряжения у меня отказывали руки-ноги. Обессилело и несчастное животное, распластавшееся перед нами. Обессилела сама природа и будто бы даже завела погребальную песнь устами огненного ветра, который метался среди деревьев позади нас и бился об иссушенную, измученную жаждой землю. Обессилело все вокруг, кроме солнца. Оно, как можно было подумать, упивалось своей властью и, неутомимо-безжалостное, дерзко раскачивалось в небе, победно ухмыляясь при виде своих беспомощных жертв.

Усталость! Усталость!

Такова была жизнь – моя жизнь – моя карьера, моя блистательная карьера. Мне исполнилось пятнадцать лет… пятнадцать! Несколько быстротечных часов – и я стану такой же старой, как те, кто меня окружал. Стоя рядом, я смотрела, как они в изнеможении спускаются под гору жизни. Несомненно, в юные годы они задумывались и грезили о лучшей участи, даже познали ее вкус. Но не тут-то было. Вот она, их жизнь; вот она, их карьера. И моя, судя по всему, обещала быть такой же. Моя жизнь… моя карьера… моя блистательная карьера!

Усталость! Усталость!

А лето плясало. Лето – зверство, а жизнь – изуверство, твердила моя душа. Что за огромный, унылый, тяжелый утес – этот мир! Он изредка выдвигает вперед бесплодные узкие выступы, на которых дозволит нам зависнуть на год-другой, покуда не вытянет через ногти все наши силы, а потом сбросит во тьму и забвение, где, скорее всего, нам уготованы муки пострашнее этих.

Бедняжка-корова застонала. Подъем отнял у нее не только последние силы, но и несколько клочьев кожи размером с тарелку: на язвы страшно было смотреть.

Вытянуть из терпеливой коровы стон можно лишь ценой ее великих страданий. Я отвернулась и с нетерпеливой горячностью, присущей пятнадцатилетним, обратилась с вопросом к Богу: что Он хочет этим сказать? Мало того что страдания обрушиваются на людей, испытывая их готовность к переходу в лучший мир, так ведь страдают еще и несчастные безвинные животные: за что им такие муки?

– Давайте-ка еще разок попробуем, – сказал мой отец.

И мы сделали второй заход; сколько же, оказывается, веса в одной разнесчастной коровенке. С неимоверными усилиями мы вторично поставили ее на ноги и старательно придерживали, пока не убедились в ее устойчивости. Тогда мои родители взяли ее за хвост, а мы с Блэкшоу – за рога, препроводили к дому и накормили мешанкой из отрубей. Потом мы с мамой занялись домашними делами, а мужчины, расположившись на веранде, в течение часа курили, сплевывали и толковали о засухе, после чего пошли к соседям, которым тоже требовалось помочь со скотиной. Я развела в очаге огонь, и мы продолжили глажку, прерванную на несколько часов. В такую погоду браться за горячий утюг совсем не хотелось. Из-за ветра с пылью пришлось затворить все окна и двери. Мы вспотели, измучились и едва держались на подкашивающихся ногах.

Усталость! Усталость!

Лето – зверство, а жизнь – изуверство, твердила моя душа.

Засуха тянулась день за днем. Несколько раз налетал все тот же неистовый ветер, который приносил с пастбищ сухую траву и швырял под забор, туманил воздух пылью и вроде бы сулил дожди, но тут же улетал восвояси, забирая с собой немногочисленные, им же пригнанные тучки; так проходила неделя за неделей, и от горизонта до горизонта в жестоком, слепящем сверкании металлического неба не рождалось и капли дождя.

Усталость! Усталость!

Я здесь твердила одно и то же, но… мм… как бы поточней выразиться… это все от усталости – она и требовала повторений, ведь многократное повторение знакомых слов может, вероятно, чуть-чуть развеять их горечь!

Глава шестая. Мятеж

Как мы ни бились, поднимая наших залежавшихся коров, все они, за исключением пяти, протянули недолго; да и те пятеро вкупе с парой лошадей еле-еле выживали, хотя в их распоряжении была целая тысяча акров. Трава, считай, полностью выгорела: скотина пробавлялась только теплом да водой. Стоит ли говорить, что мы едва сводили концы с концами. Тем не менее при некоторой поддержке наших более удачливых родственников и за счет средств от продажи коровьих шкур и маминой домашней птицы мы умудрились расплатиться с епископом и не протянуть ноги.

К несчастью для нас, тогдашний подручный епископа оказался негодяем и сбежал. У моего отца сохранились квитанции, подтверждавшие своевременную выплату процентов по займу; однако мы, не имея финансовой возможности тягаться в суде с его преосвященством епископом, который, воспользовавшись некой лазейкой в законе, отказался признавать, что бывший церковный староста действовал как его агент, получили судебное предписание. В свете всех прочих злоключений нас это просто сломило: мы умоляли об отсрочке, но в ответ епископ направил к нам судебного пристава, и все наше имущество было описано для продажи. Пять коров, две лошади, молочный сепаратор, плуг, тележка, подвода, двуколка, даже кухонная утварь, книги, картины, мебель, отцовские наручные часы… Да что там говорить, даже кровати, подушки и одеяла. Нам оставили только одежду, в которой мы стояли во время этого грабежа, – так и канули все наши средства, подтвержденные квитанциями.

Это кончилось бы совсем плачевно, если б не щедрость родственников. Мы получили денежный перевод на обзаведение всем необходимым; не остались в стороне и соседи, которые с готовностью и сердечным, искренним сочувствием оказывали нам посильную помощь. Судебный пристав показал свою порядочность: видя, как обстоят дела, он, где только мог, шел нам навстречу.

Распродажа нашего имущества была организована прямо на месте, и соседи устроили шутовские торги, на которые пристав смотрел сквозь пальцы. Необходимые средства нам обеспечили хорошие знакомые; соседи для виду делали ставки, не мешая друг другу, и наш скарб уходил за сущие гроши. Как говорится, не всякая туча могуча: даже у черной тучи нищеты бывает ярчайшая серебристая оторочка.

В нищете можно достучаться до чужих сердец – богачам этого не дано. Люди приходят тебе на помощь, не ожидая ничего взамен: просто по дружбе и доброте душевной. Пару раз в жизни не вредно окунуться в бедность, чтобы примерить к себе благодать и настоящую маленькую вселенную любви и дружбы. Не стоит думать, будто достаток мешает находить истинных друзей, но богатых, сдается мне, всегда точит червячок сомнения, который намекает, что любовь и дружба, которые сыплются на них с разных сторон, – это не более чем своекорыстие и притворство, инструменты ремесла подхалимов-угодников, слетающихся к богатству.

В связи с именем епископа распродажа нашего добра была должным образом разрекламирована в местных газетах, и мой отец получил несколько сочувственных писем от священнослужителей, которые порицали действия церковника. Отец не был знаком с авторами этих писем, а те, в свою очередь, не ведали, что Ричарда Мелвина пускают по миру за уже выплаченный долг.

Благодаря великодушию родни и доброте милейших соседей наша мебель вернулась в дом, но на что нам было жить? Посевы сгубила засуха, коров было всего пять… Прогнозы оставались не слишком радужными. Как-то вечером, когда я укладывалась спать, ко мне в комнату зашла мама и серьезно сказала:

– Сибилла, мне надо с тобой поговорить.

– Надо – говори, – угрюмо ответила я, предвидя длинную нотацию о моей никчемности, – тема эта у меня в зубах навязла.

– Сибилла, я за последнее время тщательно обдумала этот вопрос. Выхода нет: нам не по карману тебя содержать. Придется тебе пойти на заработки.

Не получив от меня ответа, мать продолжала:

– К сожалению, мы вынуждены полностью изменить домашний уклад. Выбора нет – отец не способен прокормить семью. Угораздило же меня с ним связаться. С тех пор как он пристрастился к выпивке, проку он него не больше, чем от кота. Наших малышей я вынуждена отправить к родственникам, средние пойдут работать по найму, мы с отцом тоже. Другого будущего я не вижу. Бедняжка Герти слишком мала, чтобы идти в услужение. – (Нас с ней разделяло менее года). – Она, я считаю, должна переехать к вашей бабушке.

Я не проронила ни слова, и мама осведомилась:

– Итак, Сибилла, что ты думаешь по этому поводу?

– По-твоему, обязательно разрушать семью? – спросила я.

– Ну, если ты такая умная, предложи что-нибудь получше, – раздраженно бросила мама. – Вечная история: любое мое предложение тут же отвергается, но при этом никто, кроме меня, еще не высказал ни одной дельной мысли. А ты бы как поступила? Сдается мне, ты возомнила, будто сумеешь, не двигаясь с места, самостоятельно прокормить семью.

– Почему мы не можем остаться в своем доме? И у Блэкшоу, и у Дженсена жилища не просторней нашего, да и семьи такие же, однако они как-то справляются. Малышей разлучать нельзя: они станут друг другу чужими.

– Да-да, тебе легко говорить, но как твой отец начнет с нуля, не имея в этом мире ничего, кроме пяти голов скота? Ты вечно несешь какую-то бессмыслицу. Со временем ты признаешь, что мои планы – всегда самые лучшие.

– Разве не проще будет, – не унималась я, – если все родственники по мере сил помогут нам начать заново? К чему им такая обуза – поднимать чужого ребенка? Я уверена: они и сами предпочтут первый вариант.

– Да, возможно, так будет лучше, но, я считаю, ты должна сама себя обеспечивать. Что скажут родственники, увидев такую взрослую девушку?

– Значит, я отправлюсь на заработки, а ты, вышвырнув меня из семьи, обретешь рай земной. И поскольку никто не будет подавать дурных примеров, дети вырастут святыми, – с горечью сказала я.

– Не говори глупостей, Сибилла, сама знаешь – нынешняя работа тебе не по нутру. Если бы ты согласилась шить и помогать мне в разведении птицы… А кстати, почему бы тебе не освоить кулинарию?

– Освоить кулинарию! – презрительным эхом отозвалась я. – Чад, который валит из этой старой печки, может лошадь убить, а отскабливать и отдраивать грязь – никаких нервов не хватит. И потом, как только я собираюсь приготовить что-нибудь этакое, каждый раз оказывается, что нам не по карману то масло, то изюм, а яйца и вовсе наперечет! Лети, кухарка, пулей, подыхай с бабулей!

– Сибилла! Сибилла, что за вульгарность!

– Да, когда-то я по глупости пробовала говорить манерно, только зачем? Для моей компании такие штучки как раз подходят. А если даже это вульгарность, какая разница? У себя дома я могу кормить телят, доить коров и пахать как лошадь, хоть вульгарно, хоть шикарно, – свирепо бросила я.

– Сама видишь: ты вечно недовольна своим домом. Тут уж ничего не попишешь, лучше всего тебе идти на вольные хлеба.

– Вот и пойду.

– И чем думаешь заниматься? Может быть, тебя допустят к преподаванию в начальных классах? Для девушки это очень подходящая стезя.

– А какие у меня шансы составить конкуренцию девчонкам из Гоулберна? У них прекрасные учителя и уйма времени для занятий. А у меня – Старый Харрис, тупое животное, каких еще поискать; но главное – меня тошнит от одной мысли об учительстве. Бродяжничать и то лучше.

– До прислуги или кухарки ты еще не доросла, для горничной у тебя нет опыта, шить не любишь, а в больницу санитаркой тебя не возьмут. Признай – ты ни на что не годишься. Если честно, для своего возраста ты совершенно бесполезна.

– Я много чего умею.

– Например?

Ответа у меня не было. Профессии, в которых я, по собственным ощущениям, могла бы преуспеть, но еще не успела себя проявить, лежали далеко за пределами возможностей нашей семьи, а надумай я поделиться своими чувствами и устремлениями с приземленной, практичной матерью, на меня обрушились бы издевки почище тех, которые я и без того терпела изо дня в день.

– Назови хотя бы пару занятий, на которые ты способна.

Я вполне могла бы назвать воздухоплавание, о котором и в самом деле задумывалась. Но упомянула музыку – занятие из числа наиболее безобидных.

– Музыка! Прежде чем ты сможешь хоть как-то зарабатывать этой профессией, на обучение уйдут многие годы и бешеные деньги! Даже речи быть не может! Единственное, что тебе подходит, – это взяться за ум, воспитать в себе трудолюбие и помогать семье сводить концы с концами; ну или устроиться сиделкой, а там пробиваться выше. Если у тебя есть хоть какие-то задатки, они непременно проявятся. Если же ты думаешь, что способна в чем-нибудь преуспеть, а работа по дому ниже твоего достоинства, то ступай в открытый мир и покажи всем, какое ты чудо из чудес.

– Мама, ты жестокая и несправедливая! – взорвалась я. – Ты меня совсем не понимаешь. Я никогда не считала, что могу преуспеть. Но что мне делать, если я так устроена: грязный ручной труд мне ненавистен, и с каждым днем все сильнее, а ты можешь до посинения гнуть свое, чтобы мне было еще противней. Если мне суждено всю жизнь, причем долгую, заниматься только этим, то под старость это занятие не станет мне милее, чем сейчас. Я же не по своей воле родилась со склонностью к лучшей участи. Появись я на свет заново, причем с возможностью творить свою натуру, я бы создала себя самой низкой, самой грубой тварью из всех возможных, чтобы проще было заводить знакомства, а еще лучше – просто слабоумной.

– Сибилла! – тоном оскорбленной добродетели воскликнула моя мать. – Чудо, что Господь не убил тебя на месте; в жизни не слышала, чтобы…

– Я в Господа не верю, – яростно вырвалось у меня, – но если Он и существует, то ничем не похож на милосердное божество, каким Его изображают, а иначе Он не мучил бы меня для собственной забавы.

– Сибилла, Сибилла! Как я могла взрастить такое дитя! Известно ли тебе, что…

– Мне известно только одно: я ненавижу эту жизнь. Ненавижу ее, ненавижу, ненавижу! – в запальчивости твердила я.

– И мы еще говорим о том, чтобы ты отправилась на заработки! Такую, как ты, ни одна хозяйка и дня не вытерпит у себя в доме. Ты сущая дьяволица. О боже! – Мать разрыдалась. – За что мне это проклятье – такой ребенок? Да ни одной женщине в округе не выпало нести такое бремя. Чем я провинилась? У меня одна надежда, что Господь услышит мои молитвы и смягчит твое злое сердце.

– Если твои молитвы будут услышаны, то не раньше моих, – огрызнулась я.

– Твои молитвы! – презрительно бросила мать. – Вот ужас-то, ребенку еще шестнадцати нет – и такая ожесточенность. Не знаю, что и думать: ты ни разу в жизни не заплакала и не повинилась. То ли дело малышка Герти. Да, она нередко шалит, но стоит сделать ей замечание – и она сердится, переживает, то есть показывает себя как дитя человеческое, а не как нелюдь.

С этими словами мать вышла из комнаты.

– А я сколько ни винюсь – меня же еще и бранят! – выкрикнула я ей вслед.

– Не иначе как ты рехнулась. Это единственное разумное объяснение твоим замашкам, – съязвила мать напоследок.

– Какого лешего вам неймется? Сцепились тут среди ночи, как две кошки, мужчине отдохнуть не даете, – раздался из-под одеяла отцовский голос.

Моя мать – женщина добропорядочная… даже очень… но и я, наверное, не какая-нибудь преступница, а все же мы с ней не ладим. Я – механизм, который мама по неведению заводит в обратную сторону, – все шестеренки скрежещут и не стыкуются.

Она удивлялась, почему я не плачу и не прошу прощения, то есть не проявляю признаков человечности. А я была слишком истерзана, чтобы лить слезы. Эх, кабы слезы могли облегчить мое отягощенное сверх меры сердце! Взяв с тумбочки кустарную сальную свечу в жестяном подсвечнике, я посветила в миловидное личико своей спящей сестренки Герти (мы с ней делили одну кровать). Мама была права. Если Герти бранили за какой-нибудь проступок, она тут же ударялась в слезы, просила прощения и немедля его получала, чтобы разом выбросить из головы очередной конфликт. Ее характер укладывался в рамки материнского понимания, мой – никогда; моя сестра, по мнению нашей мамы, была наделена чувствами, а я – нет. Сумей мама до меня достучаться, она бы знала, что я в один день способна испытать и всю глубину страданий, и необыкновенные всплески радости, какие Герти не дано было познать за всю ее жизнь.

Неужели я действительно рехнулась, как выразилась моя мать? Меня посещало такое опасение. Конечно, я не знала и даже не видала ни одной девочки, похожей на меня. Что за горячий, необузданный дух метался во мне? Вот бы мне научиться плакать! Опустившись на кровать, я застонала. Почему я не похожа на других девчонок? Почему я не похожа на Герти? Почему моя голова не забита новыми платьями, повседневными трудами, редкими пикниками? От моих метаний Герти проснулась.

– Что случилось, Сибилла, родненькая? Ложись спать. Знаю, мама тебя ругает. Да она вечно кого-нибудь ругает. Подумаешь! Ты скажи: «Я больше не буду», – она и отстанет. Бери пример с меня. Давай ложись. А то утром без сил проснешься.

– Мне все равно. Я хочу умереть. Зачем мне жить, если я такое ничтожество? Никому не нужна, никому не близка.

– Я тебя люблю, Сибилла, больше, чем всех остальных, вместе взятых. Без тебя мне жизни нет. – Она прильнула ко мне своим милым личиком и поцеловала меня в щеку.

Какой же бальзам на мятежную душу – капелька любви, пусть быстротечной и переменчивой! Я вдруг поняла, что могу плакать неудержимыми, горячими слезами, и, не раздеваясь, заснула в объятиях сестры.

Глава седьмая. Когда бывали розы без шипов?

Наутро, когда я выбралась из постели, мою голову отличали три признака: распухшие глаза, мигрень и твердое решение написать книгу. Именно книгу, ни больше ни меньше. После нескольких часов моей работы на утреннем холоде поздней осени припухлость глаз и головную боль как рукой сняло, но мысль о том, чтобы облегчить душу посредством писательства, только прочнее засела у меня в мозгу. Со мной такое уже бывало. Двумя годами ранее я запаслась писчей бумагой и в час, а то и в два часа ночи выскальзывала из постели, чтобы строчить внушительный роман, длинный и подробный, в котором тщательно выписанные герой и героиня неуклонно выполняли традиционные обязанности героя и героини. Зная о наших стесненных обстоятельствах, моя бабушка, когда отправляла мне письма, непременно вкладывала в конверт почтовую марку, чтобы я могла сразу ответить. Марки эти я сберегла и благодаря этому сумела отправить свою рукопись в крупнейшее сиднейское издательство. Где-то через месяц я получила вежливую отписку, в которой говорилось, что сюжетная линия свидетельствует о незаурядных способностях, однако в глаза бросается авторская неопытность, которая не позволяет опубликовать данное произведение в настоящем виде. Автору рекомендовалось изучать лучшие образцы художественной прозы, чтобы в будущем непременно влиться в ряды австралийских романистов.

Это было весьма обнадеживающее суждение о работе тринадцатилетнего подростка, куда более обнадеживающее, чем те отзывы, которые получали маститые писатели в начале своей литературной карьеры; но даже мой незрелый умишко заподозрил, что этот шаблонный текст направляется издательством в ответ на рукопись любого безвестного писателя, а знакомство с представленным произведением ограничивается в лучшем случае заглавием. После этого я написала несколько рассказов и очерков; но теперь все тот же дух подталкивал меня к созданию другой книги, причем без всякой надежды на успех, поскольку изучение литературы, рекомендованное издательством, лежало за пределами моих возможностей. Книги я видела крайне редко, а когда такое случалось, читать могла лишь урывками, в свободное от хозяйственных дел время.

И все же те несколько шиллингов, что изредка перепадали мне в качестве заработка, тратились на покупку бумаги, а столь необходимый мне отдых я втайне урезала на несколько часов в неделю, чтобы писать дальше. Из-за этого днем, к вящей досаде моей матери, я ползала как сонная муха. У меня постоянно вылетали из головы те дела, которые забывать никак нельзя, а все потому, что мои мысли занимало только оттачивание сюжета. Недосып не проходил бесследно. Я вечно жаловалась на усталость, и работа становилась для меня обузой.

Мама терялась в догадках. Вначале она подозревала, что я просто распустилась и обленилась, а потому придумывала для меня всевозможные наказания; но я, полностью захваченная своей книгой, даже не злилась, не дерзила и не закатывала истерик. Тогда она решила, что я больна, и отвела меня к врачу, который диагностировал ускоренное физиологическое развитие и заверил, что с наступлением теплой погоды мое самочувствие улучшится. Он вручил мне пузырек с общеукрепляющим средством, который был выброшен в окно. Меня больше не гнали работать сиделкой: отец скооперировался с соседом, получившим подряд на дорожное строительство, и благодаря этому стал зарабатывать нам на пропитание, хотя и не слишком обильное.

Жизнь шла своим чередом и, по моему разумению, без сбоев брала одно препятствие за другим, но в июле тысяча восемьсот девяносто шестого мама получила письмо от своей матери, которое внесло приятные перемены в мою судьбу. Впрочем, во всякой бочке меда есть ложка дегтя. В письме говорилось:

Дорогая моя дочь Люси!

На сей раз – короткое письмецо. Времени у меня в обрез: к нам только что заглянули четверо или пятеро приезжих и попросились на ночлег, а поскольку одна из служанок сейчас в отъезде, мне самой приходится готовить им постели. Обращаюсь к тебе по поводу Сибиллы. Я глубоко опечалена, что она доставляет тебе столько волнений и тревог. Девочка определенно нездорова, иначе не стала бы вести себя так, как сказано в твоем письме. Она еще совсем юная и, возможно, со временем угомонится. Мы можем лишь уповать на милосердие Господа, который всегда рядом. При первой же возможности отправь ее ко мне. Все расходы беру на себя. Перемена обстановки пойдет ей на пользу, и, если ее поведение улучшится, пусть живет у меня столько, сколько ты позволишь. Замуж ей пока рановато, но через год она достигнет того возраста, в котором я пошла под венец; скорее всего, ей на роду написан ранний брак. Но в любом случае для нее предпочтительней уехать подальше от Поссумова Лога, поскольку она быстро взрослеет и, весьма вероятно, рискует сделать невыгодную партию. Здесь она скорее найдет подходящий вариант. Ни в коем случае не желая возлагать на себя роль свахи, отмечу, что Герти наступает ей на пятки, а Сибилла при своей невзрачности может надолго засидеться в девушках.

Твоя любящая мать,

Л. Боссье

Мама дала мне прочесть это письмо от начала до конца, а потом спросила, согласна ли я на переезд. Я холодно отвечала:

– Согласна. Беднякам да голякам выбирать не приходится, а бабушка может содержать меня хоть в Каддагате, хоть в Поссумовом Логе. – (И в самом деле, бабушка оказывала неоценимую помощь нашей семье).

В смысле природных условий Поссумов Лог мог похвалиться только одной достопримечательностью – своими австралийскими акациями. Подступающие к дому холмы и овраги были украшены вечнозелеными шатрами старых кустарников и плотными щеточками молодых, а на равнинах разрастались целые рощи из нескольких видов. Этот день пришелся на воскресенье, и у меня выдалась пара свободных часов; получив из письма информацию к размышлению, я вышла на воздух и по низкому склону за домом спустилась в овраг, где у подножия стены из акаций бросилась на свою любимую кочку: мне требовалось многое обдумать.

Мама, стало быть, жаловалась на мои недостатки бабушке – моей бабушке, которую я нежно любила. Маме стоило бы проявить хоть каплю чести и материнского заступничества – пусть бы оставила при себе повесть о моих грехах. Ее обвинения меня злили, но не удивляли: я уже привыкла, что мать сообщает всем соседям, какое я для нее наказание – вечно всем недовольна и совершенно безразлична к работе. Но меня убила завершающая часть письма. Силы небесные! Разумеется, если бы мама понимала эти невыносимые муки, эти дни и часы неприкрытых и непрерывных страданий по поводу моей внешности, она бы нипочем не показала мне это письмо.

Значит, для меня, уродины, время еще не настало – пока что не получился из меня ходкий товар на ярмарке невест; вот радость-то! Моя бабушка, особа старой закалки, считала, что для девушки единственная подходящая стезя – это замужество; зная бабушкины настроения, ее планы выдать меня замуж, я не испытала ни удивления, ни досады. Но я – дурнушка. Нет, ну надо же! Ох! Ах! Не выразить словами то чувство, которое всколыхнул во мне этот ярлык. Он, как беспощадный, зазубренный нож, вонзился мне в самое сердце, но не потому, что мог помешать моему замужеству, ибо сама мысль о замужестве внушала мне антипатию. Замужество, как мне виделось, жутко связывает женщину по рукам и ногам, обрекая ее на бесправие. Ладно еще, если в браке присутствует любовь, но меня смешила сама идея любви, и я преисполнилась решимости никогда, никогда, никогда не вступать в брак.

Другая тема бабушкиного письма – та, что меня порадовала, – касалась возможного переезда в Каддагат.

Каддагат – я же там появилась на свет! Каддагат был овеян бабушкиной любовью и лаской, согревавшей милые, недолгие дни моего детства. Каддагат – место, которое хранилось у меня в сердце как родной дом. Каддагат, самой природой облеченный в мечту о красоте. Каддагат, Каддагат! Каддагат – ничего другого мне не нужно, Каддагат навсегда!

Погруженная в свои мысли, я даже не чувствовала унылой зимней стужи и сидела без движения, прислонясь к стволу акации, пока не пришла Герти, чтобы позвать меня пить чай.

– Я знаю, Сибилла, что сегодня твоя очередь накрывать стол к чаю, но я сделала все сама, чтобы не допустить скандала. Мама тебя обыскалась, а потом предположила, что у тебя, скорее всего, очередная истерика.

Миловидная крошка-примирительница! Она нередко меня выгораживала.

– Понятно, Герти, спасибо тебе. Я твоя должница, буду накрывать чайный стол два вечера подряд… если, конечно, тут задержусь.

– Если тут задержишься? В каком смысле?

– Скоро меня здесь не будет, – сказала я, внимательно вглядываясь в ее личико, чтобы понять, не безразлична ли ей эта весть: уж очень я изголодалась по любви.

– Ты задумала сбежать, потому что мама тебя вечно ругает?

– Да нет же, глупышка! Я переезжаю в Каддагат, к бабушке.

– Насовсем?

– Да.

– Правда?

– Да.

– Честное слово?

– Да, честней не бывает.

– И больше никогда не вернешься?

– Ну, насчет «никогда» сказать не могу, но уезжаю насовсем, если человек может планировать свое будущее. Ты расстроилась?

Да, она расстроилась. Детские губы дрожали, миловидное голубоглазое личико вытянулось, по щекам тут же потекли слезы. Все эти подробности я отмечала с жестоким удовлетворением. Ее сожаление было незаслуженным, ведь я, при всей любви к сестренке, всегда была слишком погружена в себя, чтобы быть с ней по-настоящему доброй и заслужить ее обожание.

– А кто же мне будет рассказывать сказки?

У меня вошло в привычку рассказывать ей истории, рожденные моим богатым воображением. В благодарность она меня покрывала, утаивая, что я ночами сижу за столом и пишу, вместо того чтобы лежать в кровати. Должна же я была как-то заручиться ее молчанием: ведь она, моя Герти, которая беззаветно в меня верила, пару раз проснулась в несусветные часы и застукала меня за ночными бдениями, отчего так испугалась за мой рассудок, что уже готова была позвать отца с матерью, – мне с трудом удалось ее остановить. Но я взяла с нее слово хранить тайну и после того случая получала изощренное удовольствие, когда своими россказнями вызывала у нее – по собственной прихоти – смех, неподдельное изумление или слезы.

– Ты с легкостью найдешь другую рассказчицу.

– Нет, ты лучше всех. А кто будет меня защищать от Хораса?

Я прижала ее к груди.

– Герти, Герти, обещай, что будешь меня любить – хоть немножко, но вечно – и никогда-никогда-никогда меня не забудешь. Обещай.

И Герти, опустив голову мне на плечо, подставив слабому сиянию зимнего солнца свои золотистые волосы, дала мне слово – нетвердое слово ребенка-мотылька.

Самоанализ

NB. Эта часть занудлива и эгоистична. Ее лучше пропустить. Мой вам совет.

С. П. М.

В раннем детстве меня переполняли мечты о великих делах, которые я совершу, когда вырасту. Амбиции мои были беспредельны, как буш, где проходит моя жизнь. С возрастом до меня дошло: я же девочка – будущая женщина! Всего лишь девочка – и ничего более. Для меня стало настоящим потрясением то, что брать этот мир за жабры и побеждать судьбу дано только мужчинам, а женщины обречены, фигурально говоря, сидеть со связанными руками и терпеливо страдать, пока волны злого рока беспощадно швыряют их туда-сюда, награждая синяками и шишками. Осознание вылилось в привычку к этому ярму; я перестала горевать, что родилась девочкой, и смирилась с этой гранью своей участи. Более того, я убедилась, что быть девчонкой не так уж плохо, но тут на меня свалилась ужасающая истина: я – страшила! Эта истина отравила все мое существование. Я терзаюсь днем и ночью. Такой болезненный струп не заживет никогда: он подобен чудищу-хобгоблину, от которого не отделаться никакими силами. В связи с этим адским клеймом за мной закрепилась репутация шибко умной. Час от часу не легче! Девочки, девочки! Если у вас есть сердце, а значит, и желание со временем обрести счастье, собственный дом и мужа, то ярлык шибко умных вам не грозит. А в противном случае он вытолкнет вас, как прокаженных, из предсвадебной гонки. Поэтому, едва заподозрив у себя такой недуг, как интеллект выше среднего, да еще вкупе с незавидной внешностью, спрячьте свои мозги, скомкайте ум, притворяйтесь глупышками – для вас это единственный шанс. Если женщина хороша собою, ей прощаются все недостатки. Пусть она порочна, скучна, лжива, легкомысленна, бессердечна и даже умна – была бы только приятна глазу, и от поклонников у нее не будет отбоя, потому что в этом мире мужчины по-собачьи ловят самый лакомый кусок, чтобы утвердить свое верховенство и внушить подобострастие остальным. А неказистой женщине никогда ничего не прощают. Участь ее такова, что родители неказистых новорожденных дочурок того и гляди станут умерщвлять их в колыбели.

Следующее неприятное открытие, сделанною мною в отношении себя, сводилось к тому, что я всегда оказывалась пятым колесом в телеге. В школе меня окружали ровесницы, и я вечно сравнивала себя с ними. Воспитывались мы бок о бок. У них были такие же преимущества, как у меня, а у некоторых даже больше. Нас окружал тесный, унылый мирок, но другим в нем не грозило одиночество: они с ним срослись, а я нет. Их повседневные дела и маленькие радости подливали вдоволь масла в светильник их жизни, а мой светильник требовал большего, чем мог дать Поссумов Лог. Мои одноклассницы были совершенно невежественны во всем, что касалось внешнего мира. Такие имена, как Патти, Мельба, Ирвинг, Терри, Киплинг, Кейн, Корелли, даже Гладстон[10], оставались для них пустым звуком. Что за ними скрывалось – то ли острова, то ли беговые лошади, – девчонки не знали и знать не хотели. Со мной было иначе. Сама не понимаю, откуда я черпала сведения, – как видно, с ними родилась. Наша семья регулярно выписывала единственную местную газету, мне на глаза попадались какие-то книги, раз в год доводилось побеседовать с образованным человеком из более высоких слоев общества, а вот поди ж ты: я знала всех выдающихся деятелей литературы, изобразительного искусства, музыки, театра и в своем воображении жила среди них. Родители старались избавить меня от подобного рода глупостей. Когда-то и они увлекались литературой и возвышенными искусствами, но теперь за ненадобностью утратили к ним всякий интерес.

Я росла неукротимой и непоседливой; мне всегда хотелось быть на гребне волны. «Действовать! Действовать! Не мешайте мне действовать!» – таков был мой клич. Мама воспитывала меня по своему разумению. Энергично наставляла. Вытаскивала на свет замшелые изречения и проповеди, но безуспешно. Можно было подумать, я пытаюсь домашними средствами исцелить тяжкий недуг, подвластный только медицинскому светилу. Но меня без конца лечили старой песней, исполняемой на одной струне: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай»[11]. Мне ежедневно лилось в уши, что житейские мелочи – это основа благородства и что все великие люди, мои кумиры, говорят то же самое. Я обычно отвечала, что сама знаю о благородстве, которое живет в мелочах, и могу написать об этом притчу не хуже любого мудреца. Великим людям легко рассуждать о величии мелкой, пустой, скучной жизни. Почему же они сами ею не ограничились?

«Как уцелеть под бороной – известно жабе лишь одной; однако бабочка с высот советы жабе подает»[12].

Я не собиралась разделять занудливое, робкое жабье благородство; меня влекли триумфы бабочки, хотя они и порицаются наравне с пустыми мыльными пузырями. Свою жизнь я стремилась проживать в юности, а лозунг свой цитировала так:

На заре поднимаюсь с кувшином к ручью.

Путь не близок, росистые тропы в горах высоки.

Там кувшин, может статься, и службу окончит свою —

Глиной к глине вернутся его черепки.

Мне соседи: «На полке кувшин свой храни!

Наш в чулане стоит – до скончанья веков будет цел.

Пусть уж сам он рассыплется в прах, – поучают они. —

Что ж поделать? Всей утвари есть свой предел».

Эх, соседи, о том ли ведете вы речь?

Неужели в чулан я свой старый кувшин отнесу,

Неужели его мне отныне, как злато, беречь,

Чтоб не видел он впредь ни зарю, ни росу?..

Много ль толку мне будет в науке такой?

Хоть проста моя истина, вашей она – не чета:

Век пылиться в чулане – тоскливый, унылый покой,

А в прозрачный ручей погружаться – мечта[13].

Мне достало здравого смысла понять, сколь бесполезно пытаться себя переломить. В ту пору беспощадной конкуренции у меня шансов не было: все решала не одаренность, а счастливая случайность. Судьба сочла, что не обязана давать мне ни преимуществ, ни счастливых случайностей, поэтому я оказалась беспомощной. Оставалось учиться по одежке протягивать ножки. Я мужественно пыталась войти в «то состояние жизни, к коему благоволил призвать меня Господь»[14]. Я падала, набивала синяки и шишки, но как только поворачивалась одним боком, все то же самое обрушивалось на другой и принуждало меня втискиваться в узкое ложе Поссумова Лога.

Биенья души и метанья

Надежды пустые несут;

Усталые сны и желанья

От горькой тоски не спасут:

В зыбучих песках грезит каждый

Что видит чистейший поток,

Но путник, измученный жаждой,

Не сможет тут сделать глоток[15].

Напрасно стараясь утолить эту злую жажду, моя душа ощупью блуждала по чуждым темным пределам. Она шла на поиски какого-нибудь божества и, не находя его, изнывала.

Тем же неведомым путем, каким снизошел на меня дух более возвышенной жизни, пришло ко мне и понимание греха, и осознание мирской скорби – плача миллионов угнетенных, униженных, забытых Богом! Шестерни общественного механизма нуждались в подгонке – они работали скверно. Как же мне было найти способ состыковать их зубцы и обучить ему свои ближних?! Я ломала голову над этим вопросом, который казался мне не по силам. Мужчина с такими мыслями – сам себе враг, а о женщине и говорить нечего! Она даже не порождение своей среды, но порождение, лишенное всякой среды, – одинокое существо!

Придя к такому заключению, я взбунтовалась и обрушилась на Бога, который взвалил на мои плечи непосильную ношу… Обрушилась на Него с горечью, а изнутри слышала голос: и на кого ты обрушилась? Бога нет. Я росла неверующей. И ведь не сказать, чтобы я тянулась или стремилась к атеизму. Я жаждала стать христианкой и сражалась с неверием. Обращалась за помощью к окружавшим меня христианам. Наивная дурочка! С таким же успехом я могла бы объявить себя блудницей. Моя благовоспитанность рассеивалась в мгновение ока. Некоторые говорили, что утратить веру в существование Бога невозможно, а я, мол, веду себя таким образом лишь для того, чтобы выделиться, и умывали руки.

Не верит в Бога! Вот сумасшедшая!

Но если Бог есть, почему же никто не удосужился мне объяснить, как его найти?

Молись! Молись!

Я молилась – часто, истово, но вечно слышала все тот же леденящий шепоток: молиться-то некому…

Ох уж этот гнетущий, безнадежный сердечный голод безбожия, понятный только атеисту! Живешь без цели в жизни, без надежды на загробный мир. Эти размышления повергали меня в глубокую тоску.

Сомнений нет: если бы мой отец занимал более завидное положение в обществе, тогда у меня, его дочери, жизнь была бы полна приятных занятий и удовольствий, которые исключают то состояние духа, что терзает меня по сей день. Или пусть бы рядом со мной был друг, который сам страдал и все понимал, в котором можно раствориться и найти опору, – тогда из меня бы получилась более положительная личность. Но во всем огромном мире не нашлось ни единой души, которая протянула бы мне руку помощи, и я говорила: «В этом мире нет добра». А в более мягком расположении духа: «Ах, как все запутанно! Тот, у кого есть сердце и кто готов помочь, не имеет власти, а тот, у кого есть власть, не имеет сердца».

Зло, подобно слишком сильному противнику в шахматной партии, всегда держится на расстоянии вытянутой руки от добра, чтобы поставить ему мат, как слабо защищенному королю.

Как ни печально, но я всегда была не уверена в себе. В возрасте шестнадцати лет мне требовался какой-нибудь проводник через тернии жизни, и, не находя его, я росла циничной безбожницей, какую не сыщешь и за трое суток пути.

Глава восьмая. Прощай, Поссумов Лог. Ура! Ура!

Если у жителя Сиднея есть знакомые в Гоулберне, он скажет: они «из глубинки». Если у жителя Гоулберна есть знакомые в Яссе, он скажет: они «из глубинки». Если у жителя Ясса есть знакомые в Янге, он скажет: они «из глубинки» – и так далее. Каддагат находится «в глубинке».

Перед отъездом туда во вторую среду августа тысяча восемьсот девяносто шестого года я купила билет на железнодорожном вокзале Гоулберна и около часу ночи села в вагон второго класса почтового поезда, следующего до Мельбурна. В этом поезде мне предстояло трястись часа три-четыре, чтобы потом сделать пересадку и ехать по другой ветке еще два часа. В Гоулберне я села в вагон одна; все остальные пассажиры вошли на предыдущих остановках и уже спали. С трудом разлепив глаза, один или два человека хмуро посмотрели, кого к ним принесло, и опять заснули. Движение поезда доставляло мне удовольствие; сна не было ни в одном глазу. Я встала и, прижимаясь лбом к холодному оконному стеклу, тщетно пыталась сквозь чернильный мрак различить пролетавшие мимо силуэты.

Меня слишком поглощали приятные мысли о ближайшем будущем, чтобы раздумывать о недавнем прошлом. Я не жалела об отъезде из Поссумова Лога. Совсем наоборот, мне хотелось всплеснуть руками и закричать от радости: я отделалась от него! От родительского крова! Боже упаси, чтобы пережитое в Поссумовом Логе оказалось единственной пищей для воспоминаний о доме. По сути, я там выросла, но мое сердце наотрез отказывалось считать это место родным домом. Прежде я его ненавидела; ненавижу и сейчас это скученное, затхлое однообразие. Теперь от него сохранилось (а тогда не нашлось даже такой малости) одно-единственное теплое воспоминание, да и то с унылыми эпизодами, подрезавшими мне крылья и разрушавшими ум. Нет-нет, я не оставляла дом в прошлом: я летела по направлению к нему. Домой, домой – в Каддагат, домой, к папоротниковым оврагам, к сладостно-печальным струям множества горных ручьев, к величию суровых Богонгов; домой – к милой старенькой бабушке, к дяде и тете; туда, где книги, музыка, утонченность, гости, удовольствия и любимая старая усадьба.

Точно по расписанию мы прибыли в конечный пункт моего железнодорожного путешествия, где меня взял под опеку рыжебородый здоровяк, который сообщил, что он кучер дилижанса и предъявитель письма от миссис Боссье с поручением обо мне позаботиться. Далее он заверил, что рад исполнить, говоря его словами, «все наказы» и что с ним я буду как у Христа за пазухой.

Поездка длиной в двадцать шесть миль не принесла мне ни особого удовольствия, ни особых событий. Как единственная пассажирка, я могла сама выбирать себе место. Из-за холода и сырости я предпочла находиться в крытой части экипажа и свернулась калачиком на сиденье, где вздрагивала через каждые две-три мили, когда добродушный кучер вопрошал: «Все ладненько?»

На почтовом стане, где произошла смена пятерки лошадей, я перекусила и обогрелась, а также настроилась на продолжение пути. В воздухе холодало, и около половины третьего пополудни я только порадовалась, завидев железные крыши городского поселения Гул-Гул. Вначале мы свернули к почте, чтобы выгрузить мешки с почтовыми отправлениями, а затем проехали обратно и натянули поводья перед придорожной гостиницей «Вулпэк». Когда дилижанс затормозил, с веранды спустился рослый молодой джентльмен в макинтоше; сняв фуражку, он сунул голову внутрь экипажа и осведомился:

– Которая тут мисс Мелвин?

Сообразив, что я единственная пассажирка, он залился приятнейшим смехом и при этом сверкнул двумя широкими рядами идеальных зубов, а потом повернулся к вознице и уточнил:

– Других пассажиров нет? Выходит, это и есть мисс Мелвин?

– При ее рождении я не присутствовал, так что поклясться не могу, но думаю, она самая – это ж ясно как божий день.

После того как моя личность была таким образом удостоверена, молодой джентльмен с самой изысканной вежливостью помог мне сойти, приказал конюху поскорее заложить тарантас до Каддагата и перенести в него мой багаж. Затем он провел меня в отдельный кабинет, где ожидала приветливая молоденькая официантка с подносом закусок, и я, решив не приступать к еде, пока не согреются ноги, прочла врученное мне швейцаром письмо в конверте, надписанном бабушкиным почерком. Бабушка извещала, что они с моей тетей еще не оправились после жестокой простуды и в такое ненастье сочли неразумным ехать в город, чтобы меня встретить, но обо всем позаботится джекеру[16] Фрэнк Хоуден – он оплатит счет в гостинице и даст на чай кучеру. От Гул-Гула до Каддагата было двадцать четыре мили по гористой местности. Шел уже четвертый час; в такую непогоду смеркалось быстро, поэтому я мигом проглотила пирожное с чаем, чтобы не задерживать мистера Хоудена, который, пока запрягали лошадей, ждал меня, чтобы подсадить в тарантас. Со мною тут же завязал разговор конюх.

– Вижу на саквояжах вашу фамилию, знаю, что вы в родстве с семейством Боссье, а посему интересуюсь: не дочка ли вы Дика Мелвина из Бруггабронга, что в отрогах Тимлинбилли?

– Да, так и есть.

– Тогда, мисс, кланяйтесь от меня вашему отцу; добрый хозяин был наш Дик Мелвин. Надеюсь, дела у него идут на славу. Я Билли Хейзлип, брат Мэри и Джейн. Вы Джейн-то небось помните, мисс?

Мне хватило времени лишь на то, чтобы пообещать ему передать привет отцу: мистер Хоуден, предупредив, что ехать придется впотьмах, пустил лошадей в галоп и менее чем за две минуты преодолел горку, которая заслонила от нас Гул-Гул. Накрапывал дождь; я держала над нами большой зонт, который прислала бабушка, и разговор у нас шел о погоде: мол, дождь сейчас ох как нужен, это прямо подарок, пусть бы он подольше не кончался. Дожди тут прошли скудные, но почва в этих местах настолько жирная и глинистая, что ее буквально от нескольких капель развозит в грязь, которая облепляет колеса; а ближайшая к нам лошадь имела гнусную привычку выбрасывать задние ноги, да так, что при каждом ее шаге нам на колени плюхались мягкие красные комья грязи. Но несмотря на эти мелкие неприятности, можно было только порадоваться, что нас без усилий тянула пара упитанных лошадей в прекрасной сбруе. Они составляли разительный контраст с тощей старой клячей, которую мы держали в своем хозяйстве: та еле ползала в истрепанной донельзя упряжи, грубо залатанной с помощью веревки и обрезков кожи.

Мистер Хоуден оказался записным болтуном. Исчерпав тему погоды, мы на некоторое время притихли, но вскоре он, нарушив молчание, спросил:

– Вы, стало быть, внучка миссис Боссье, так?

– Рождения своего не помню, так что поклясться не могу, но думаю, она самая, это ж ясно как божий день, – ответила я.

Он хохотнул.

– Славно вы передразнили кучера. Но внучка миссис Боссье! Тут невольно улыбнешься!

– Отчего же?

– Оттого, что вы – внучка миссис Боссье.

– Боюсь, мистер Хоуден, в вашей реплике кроется подвох.

– Невольно улыбнешься! Хотите узнать мое мнение о вас?

– Ничто не доставит мне большего удовольствия. Ваше мнение для меня в высшей степени ценно, и я уверена… у меня есть ощущение… что вы составили обо мне правильное мнение.

В другое время моему сопровождающему не сошла бы с рук его заносчивость, но сегодня я была в отличном расположении духа и, следовательно, открыта для общения, а потому решила позабавиться – вызвать его на откровенность.

– Дело в том, что вы совершенно не похожи ни на миссис Боссье, ни на миссис Белл: обе они такие интересные дамы, – продолжал он.

– Так-так!

– Я прямо расстроился, когда увидел, что вы не претендуете на миловидность, поскольку в этих краях нет ни единой девушки, достойной мужских симпатий, а на вас я возлагал большие надежды. Как истинный ценитель красоты, – не унимался он.

– Очень вам сочувствую, мистер Хоуден. Уверена, нужно быть образцом совершенства, чтобы удостоиться вашего расположения, – ответила я, изобразив сострадание.

– Не берите в голову. Вам беспокоиться не о чем. Вы девушка славная; думаю, какой-нибудь парень с большой радостью сведет с вами знакомство.

– Ваше мнение, мистер Хоуден, определенно делает мне слишком большую честь. Мне радостно думать, что я хоть в чем-то снискала вашу похвалу, – почтительно высказалась я. – Вы настолько благородны и тактичны, что вначале я побаивалась, как бы на мою долю не выпало лишь безусловное презрение.

– Это зря, побаиваться меня не надо – я ж не какой-нибудь подлец, – ответил он с пылом.

По его акценту и безыскусной манере держаться я определила, что он не австралиец, и поинтересовалась историей его жизни. Родился он в Англии, но знавал Америку, Испанию, Новую Зеландию, Тасманию и не только; расписывал себя как человека заметного, которому сам черт не брат.

При моем попустительстве тараторил он битый час, не сознавая, что я его оцениваю и про себя широко ухмыляюсь. Затем я сменила тему, спросив, давно ли поставили проволочную ограду, что по правую руку от нас. С виду она была новой и заменила собою грубую изгородь из бревен и веток, памятную мне с детства.

– Шикарное заграждение, верно? Восемь жил проволоки, верхняя обвязка, надежные столбы. Не далее как в нынешнем году поставлено наемными работниками по контракту с Гарри Бичемом. Длина – двенадцать миль. Это ему дорого обошлось: приобрести материалы на дешевых торгах не было возможности, да еще почва страшно затвердела от засухи. А вот там, за деревьями, – это уже Полтинные Дюны, близ пастбища. Но вы, надо думать, лучше меня эти места знаете.

Мы находились в часе езды от конечного пункта. Как знакомы были мне бесчисленные вехи этой местности, хотя в последний раз я их видела восьмилетним ребенком!

Справа от нас бежала река; время от времени мерцание ее шумных вод просвечивало сквозь кустарник, вольготно разросшийся по берегам. Белые клочья тумана, принесенные дождем, лениво спускались по склону и оседали в расщелинах гор по левую руку от нас. Вскоре показалось клиновидное ущелье, именуемое Фазаньей Дырой. Мистер Хоуден отметил, что название очень подходящее: это место облюбовано лирохвостами. Сгущались сумерки. Из глубоких оврагов поднимался крик сотни кроншнепов (как я люблю этот слитный вопль!), и перед воротами Каддагата мы остановились уже в полной темноте.

В нашу сторону с лаем устремилось десятка два собак, парадные ворота распахнулись, зажглись огни, послышались голоса.

Когда я вышла из тарантаса, у меня сдали нервы. Нищая, с дурным характером. Как примет меня бабушка? Дорогая, милая старушка – мне не стоило тревожиться. Она сердечно заключила меня в объятия, приговаривая:

– Боже, дитя мое, у тебя холодное личико. Я рада твоему приезду. День выдался ненастным, но дождь очень кстати. Вижу, ты озябла. Скорее к огню, дитя мое, как можно скорее. Надеюсь, ты простишь мне, что не приехала тебя встречать.

А рядом стояла единственная сестра моей матери, высокая, изящная тетушка, которая расцеловала меня, горячо сжимая мне руки, и сказала:

– Добро пожаловать, Сибилла. Мы рады, что наш старый дом вновь озарится юностью. Извини, я расхворалась и не смогла тебя встретить. Ты, наверное, окоченела – проходи к камину.

Тетушка всегда говорила очень мало и очень тихо, но чем-то ее благородная манера речи трогала за душу.

Мне трудно было поверить, что эти слова обращены ко мне. Наверняка произошла какая-то путаница. Такой прием определенно планировался для именитой родственницы, удостоившей их своим визитом, а не для бесполезной, скверной дурнушки, маленькой нищенки, которая позарилась на их богатство.

Их радушный прием сделал больше, чем все слышанные мною церковные проповеди, вместе взятые, чтобы хоть отчасти растопить беспощадный цинизм, заполонивший мою душу.

– Элен, сейчас же веди эту крошку в дом, – распорядилась бабушка, – а я прослежу, чтобы этот молодчик распряг лошадей. На такого взбалмошного парня полагаться нельзя. Я наказала ему привязать собак, так они теперь тявкают как оглашенные.

Я оставила свой мокрый зонтик на веранде, и тетя Элен провела меня в столовую, где принаряженная служанка накрывала на стол, приятно позвякивая приборами и посудой. Особняк Каддагат был выстроен по старому плану: все передние комнаты сообщались прямо с верандой, даже без вестибюля, а в приготовленную для меня спальню в торце дома путь лежал через столовую. Тетушка на минуту замешкалась, чтобы дать некоторые распоряжения служанке, и я выхватила взглядом тяжелые серебряные салфеточные кольца, памятные мне с детства, и старомодные глубокие тарелки, и большой очаг, хрипящий в широком белом камине; но самое главное – прекрасные картины на стенах и столик в углу, который ломился от газет, журналов и каких-то новых с виду книг. На корешке одной значилось «Корелли», а на другой – о радость! – «Трильби»[17]. Из соседней комнаты, которая служила гостиной, доносились приятные, полновесные звуки хорошо настроенного рояля. Здесь были три вожделенные вещи. Меня тут же охватило желание ими насладиться. Мне захотелось полностью расчистить стол, чтобы приступить к чтению обеих книг разом, подлететь к роялю, чтобы сразу начать играть, и разглядывать картины, то есть предаться трем занятиям одновременно. Однако, к счастью для репутации моего разума, тетя Элен к этому времени уже провела меня в чудо-спаленку и, повторив, что это моя комната, помогла мне снять пелерину и шляпку.

Согревая пальцы у огня, я остановила взгляд на прекрасном фотопортрете, что висел над камином. На нем была изображена прелестная девушка в расцвете молодости и красоты, облаченная по торжественному случаю в свободные белые покровы.

– Ой, тетя Элен! Как она великолепна! Да ведь это ты, разве нет?

– Нет. Неужели ты не узнаешь свою маму? Эта фотография была сделана как раз перед ее венчанием. Ну, я пойду, а ты приведи себя в порядок: бабушка жаждет тебя видеть.

Когда тетя Элен оставила меня в одиночестве, я только пригладила волосы, даже не посмотревшись в зеркало. Одежда меня вообще не заботила: бродить по дому я могла в чем угодно. Это был один из признаков, который навел маму на мысли о моем возможном безумии, ведь для большинства юных девушек платье – это источник восторга. Пару раз и я пыталась принарядиться, но, по собственному убеждению, выглядела, как всегда, ужасно и забросила эти тщетные потуги.

Все отведенное мне время ушло на созерцание маминого портрета. Передо мной застыло одно из прекраснейших лиц, какие только можно себе представить. Пусть черты его были не идеальны, но выражение казалось просто ангельским – легким и приятным, обаятельным, мягким, счастливым. Затем я перевела взгляд на другую фотографию – отцовскую, в серебряной рамке на туалетном столике с зеркалом. Папина внешность тоже была отмечена утонченностью, незаурядными чертами и тонкой выразительностью. Это был тот самый принц, что увез Люси Боссье из родного дома. Я осмотрела свою чудесную спальню – ее занимала мама в пору своего девичества. Мамина юность прошла между привилегированным городским пансионом и милой обстановкой этого дома.

У меня в мыслях возникла картина супружеской пары из Поссумова Лога. Мужчину отличали мутный взгляд, отнюдь не респектабельная внешность и полная неспособность выполнять свои обязанности отца и гражданина. Женщина, огрубевшая от трудов, пала духом в бесконечных заботах и бессмысленной борьбе с нищетой. Передо мной как будто была какая-то незнакомая пара.

А ведь именно такую жизнь вели мои родители! Имела ли я право ожидать для себя чего-нибудь лучшего? Закрыв глаза, я вздрогнула от мыслей о своем возможном и вероятном будущем. Ради подобной участи моя мать отдала свою молодость, свободу, силу; ради нее пожертвовала самым ценным, чем обладает женщина.

Опомнившись, я заторопилась в столовую, где меня вновь обняла бабушка.

– Присядь со мной у огня, дитя мое, но сначала дай на тебя наглядеться. – И она отстранила меня на расстояние вытянутой руки. – Господи, о господи, какая же ты крошка – совсем не похожа на свою родню! Как приятно, что у тебя такая красивая, чистая кожа, – у всех моих детей был прекрасный цвет лица. Боже, никогда не видела таких волос! Коса толще моей руки, почти до колен! Такая же красивая, ярко-каштановая, как у твоей тети. У твоей мамы волосы были льняные. Когда соберешься ложиться спать, я зайду посмотреть на твою распущенную косу. Ничто меня так не восхищает, как прекрасная волна женских волос.

Горничная доложила, что к ужину все готово; бабушка энергично позвонила в колокольчик; в гостиную вошли тетя Элен и какие-то незнакомцы – леди и джентльмен, а из торцевой части дома появился мистер Хоуден. Леди и джентльмен оказались тут проездом: он, ковбой-скваттер, вез к себе в семью новую гувернантку. В тот день бабушка, увидев из окна, что они попали под дождь, вышла на крыльцо и уговорила заночевать в Каддагате.

Мистер Хоуден теперь не обращался ко мне напрямую, но пускал другим пыль в глаза, чтобы тем самым произвести впечатление на меня. После ужина мы перешли в гостиную, где музицировали и пели. Я была на седьмом небе, но бабушка решила, что мне надо выспаться после дальней дороги. Не чувствуя ни измождения, ни сонливости, я понимала, что протестовать бесполезно; мне оставалось только пожелать всем доброй ночи и удалиться. Мистер Хоуден ответил очень сухо и чопорно, а тетя Элен шепнула, что скоро ко мне зайдет, если я еще не усну.

Бабушка сопроводила меня в спальню, где полюбовалась моими волосами. Я распустила косу и получила безоговорочное одобрение. Разве что на картинах, сказала бабушка, увидишь такие волны, шелковистый блеск и красоту.

Где-то в доме раздался шум. Бабушка вышла узнать, в чем дело, и ко мне больше не возвращалась, а я затушила свою лампу и сидела в раздумьях при свете очага.

В первый раз я мысленно вернулась к отъезду. Отец поцеловал меня без особой теплоты, как будто я уезжала на денек, а мамин поцелуй был попросту холодным; на прощание она коротко сказала:

– Надо думать, Сибилла, к бабушке ты будешь относиться лучше, чем ко мне.

Единственной, кого хоть как-то печалило предстоящее расставание, была Герти, но я знала, что в силу своего характера она тоже забудет меня через день-другой. Домашние никогда по мне не скучали: в их привязанностях для меня не нашлось места. Да я его и не заслужила, поскольку росла скверным ребенком. У меня не было качеств, которые внушали бы родным любовь или гордость, но мое сердце рвалось из груди от любви к ним.

Тосковала ли по мне Герти в тот вечер, как тосковала бы я, поменяйся мы с ней местами? Уж кто-кто, но только не она. Пустовало ли мое место за шумным столом? Вряд ли.

От мыслей о бедной маме, которая осталась дома, чтобы трудиться в поте лица, мне стало тяжело на сердце; отцовских обид я припомнить не могла, но подумала о его долготерпении по отношению ко мне – и меня снова захлестнула неизбывная дочерняя любовь. Почему, ну почему же они так и не смогли хоть чуть-чуть полюбить меня в ответ? Конечно, я никогда не стремилась показать, что достойна любви. Но смотрите, сколько любви достается тем, кто палец о палец не ударил, чтобы ее заслужить! Почему я уродилась страхолюдиной, вредной, несчастной, бесполезной… Почему не нашлось для меня места на этой земле?

Глава девятая. Рецепт тетушки Элен

– Боже, Сибилла, до сих пор не ложилась, и слезы текут, да какие крупные! Поведай мне, в чем причина.

Это был голос тети Элен; войдя, она зажгла светильник.

Было в тетушке Элен что-то удивительно искреннее и настоящее. Она не суетилась вокруг домашних и не изображала сострадание, чтобы только показать, какая она хорошая. Да, она была настоящая, и чувствовалось, что на нее можно положиться, что никакой доверенный ей секрет, самый дикий или жуткий, не пойдет дальше и не будет осмеян; а главное – она никогда не читала нотаций.

Когда она присела рядом, я порывисто бросилась ей на шею и разом выплакала все наболевшее. Что в мире нет добра, что меня не ждет ничего путного, что ни одна живая душа меня не любила и никогда не полюбит – такую уродину.

Тетя Элен не перебивала, но под конец тихо произнесла:

– Когда будешь готова послушать, я тебе кое-что скажу.

Мигом взяв себя в руки, я застыла в ожидании. Что она собирается сказать? Уж не навязшую ли в зубах белиберду: дескать, этот мир – только предварительное испытание, нам дается время, чтобы подготовиться к лучшей жизни. На эту старую песню еще могут купиться старики, стоящие одной ногой в могиле, но юным, у которых здоровья хоть отбавляй, романтика бьет ключом и в жилах течет молодая кровь, выслушивать это невыносимо. Неужели она станет мне втолковывать, что сокрушаться по поводу моей внешности – значит гневить Провидение, ибо такая внешность – это величайший дар, способный избавить меня от множества искушений, которым с рождения подвержены смазливые девчонки? Это была еще одна утешительная стариковская бредня, от которой мне уже становилось тошно: по моему убеждению, в мире не сыщется ни одной дурнушки, которая поверит, будто ее внешность – это благо. Но я напрасно опасалась, что тетушку Элен поведет в эту сторону. Она всегда умела ободрить словом, отчего мне делалось совестно за себя и свое кичливое себялюбие.

– Понимаю тебя, Сибилла, – начала она с расстановкой, – но сдаваться нельзя. В мире найдется много любви и добра, надо только поискать. Одно из испытаний, которые неизбежно выпадают на долю каждого из нас, – это непонимание. Я считаю, даже самый простодушный человек носит в себе потаенные мысли и чувства, которые никто не способен с ним разделить, и чем выше наша душевная организация, тем сильнее мы страдаем от такого положения дел. Среди моих знакомых есть великое множество юных девушек, включая добрых и искренних, но твой характер даст сто очков вперед любым трем, вместе взятым. Если правильно распорядиться таким преимуществом, то можно снискать едва ли не всеобщую любовь ближних. Но ты неукротима и своевольна, тебе нужно усмирить и обуздать свой нрав, научиться им управлять, а иначе будешь хуже любой пустышки. Вот увидишь: неприметная внешность не помешает тебе завоевать дружескую любовь – единственную настоящую. Что же касается обжигающей, мимолетной мужской страсти к женскому полу, ошибочно именуемой любовью, я не буду советовать тебе выбросить ее из головы: надо понимать, что в определенном возрасте этого требует человеческое естество, но утешайся тем, что счастье порою обходит стороной как милашек с точеными чертами, так и тех, кто не блещет красотой.

Она отвернулась и, забыв о моем присутствии, погрузилась в молчание. Я поняла: она думает о себе.

Любовь обошла ее стороной – не дружеская любовь, ибо все те, кто ее знал, не могли не дарить ей ответную любовь и уважение, но та, другая любовь совсем иного сорта.

За двенадцать лет до моего отъезда в Каддагат, когда о восемнадцатилетней Элен Боссье по всей Австралии шла слава одной из красивейших и самых желанных девушек, в Каддагат прибыл в длительный отпуск для укрепления здоровья бравый полковник по фамилии Белл. Он взял в жены тетю Элен и увез в Америку – туда, где стоял его полк. Я своими ушами слышала, что она боготворила полковника Белла, но ему – не прошло и года – наскучила прелестная молодая жена и глянулась совсем другая женщина, да так, что он вознамерился получить развод. В разводе ему было отказано по причине безупречной репутации жены; тогда он просто-напросто бросил ее и стал в открытую сожительствовать с любовницей. Эти события вынудили тетю Элен вернуться в Каддагат, и тогда уже родная мать заставила ее добиваться судебного разлучения. Приказ о раздельном проживании супругов был вынесен тут же.

В случае раздельного проживания супругов молва неизменно возлагает всю вину на женщину. Благодаря своей чистоте и молодости миссис Белл не слишком пострадала от этого предрассудка. Но, по большому счету, жизнь ее была сломана. Тетушку Элен самым жестоким образом унизил и довел до крайности тот мужчина, которому она отдавала любовь и доверие. Он бросил ее – не жену, не вдову, не старую деву – на произвол судьбы, и сейчас она сидела рядом со мной – одна из самых привлекательных и благородных женщин, какие мне встречались.

– Вот что, Сибилла, – встрепенулась она, – у меня созрел план… Хочу верить, ты его примешь. Подойди к зеркалу, чтобы хорошенько себя разглядеть, а потом я отверну его к стене и возьму с тебя обещание не смотреть на свое отражение недели три, а то и четыре. Уж я постараюсь убрать с глаз долой все зеркала, мимо которых ты ходишь, а от других, как хочешь, отворачивайся сама. На означенный срок я возьму тебя в оборот, а ты должна молча следовать моим указаниям. Возражений нет? Ты сама удивишься, какую миловидную крошку я из тебя сделаю.

Естественно, возражений у меня не было. Впиваясь в себя критическим взглядом, я надолго застыла перед зеркалом. В нем отражались руки, красные и загрубелые от тяжелой работы, круглая, опухшая, залитая слезами физиономия и приземистая, полноватая фигура, окутанная волнами густых волос, которые доставали почти до колен. Безобразное зрелище, думала я. Потом тетя Элен, как обещала, перевернула зеркало, а я в отчаянии заметила:

– Если у тебя получится хоть немного уменьшить мое уродство, то считай себя волшебницей.

– Мой рецепт, среди прочего, требует, чтобы ты вообще не задумывалась о себе. Я примусь за тебя завтра с утра. Надеюсь, тебе понравилась твоя комната – я ее обставила так, чтобы тебе было в ней уютно. А сейчас доброй ночи, сладких снов!

Наутро я проснулась в самом лучшем расположении духа и тотчас же выскользнула из постели, любуясь, а вернее сказать, наслаждаясь убранством своей комнаты. В моей убогой комнатенке в Поссумовом Логе не было даже самого необходимого. Мы не могли себе позволить ни таз для умывания, ни кувшин. Герти с мальчишками и я совершали утренний туалет над прохудившимся жестяным подносом, водруженным на табуретку прямо во дворе, за кухонной дверью. В морозную погоду это превращалось в довольно жалкое представление. А в этой комнате имелось все, что мило девичьему сердцу. Прелестная кровать, очаровательные тапочки, празднично-белые китайские циновки, разнообразные мягкие шкуры, брошенные на пол, а в углу – само изящество – шкафчик для парфюмерных принадлежностей и умывальник с необыкновенным выбором мыла; некоторые кусочки источали такой аромат, что их хотелось попробовать на вкус. Развешанные повсюду красивые картины смотрели на изрядных размеров трюмо с одним большим зеркалом и уймой маленьких, ручных; правда, сейчас все зеркала были развернуты к стене. Мой взгляд радовали заколки для волос, причудливой формы гребни, многочисленные ленточки и банты, а также изысканная корзина для рукоделия, но с особой радостью я склонилась над неописуемо прекрасным, компактным письменным столом. Чего там только не было: бумага отменного качества – узорчатая, цветная, разных форматов и контуров, простая и с водяными знаками, ручки, чернила и солидный запас почтовых марок. Мне тут же захотелось написать с десяток писем, и я уже готовилась приступить к делу, когда мое внимание привлекло самое драгоценное для меня сокровище. Это был чудесный книжный шкаф, где красовались сборники всех наших австралийских поэтов, а также штук двадцать–тридцать романов и повестей, которые давно жили у меня в мечтах. Проглотив первые главы четырех произведений прозы, я погрузилась в Гордона: прямо в ночной сорочке, невзирая на холод, уселась на туалетный столик и пришла в чувство лишь со звонком колокольчика к завтраку. В панике я кое-как оделась и примчалась к столу, когда все остальные уже заняли свои места и разворачивали салфетки.

Назначенное тетушкой Элен лечение от невзрачности предписывало мне перед выходом из дому надевать перчатки и широкополую шляпу; кроме того, мне настоятельно рекомендовалось уделять должное время утреннему туалету и не отвлекаться на содержимое книжного шкафа.

– Стряхни хотя бы частично свой угрюмый пессимизм и прививай себе чуть больше здорового девичьего тщеславия – это будет успех, – твердила она.

Истовое соблюдение этих заповедей длилось три дня. Потом я где-то подхватила грипп, хотя и в легкой форме, и, когда слонялась по кухне, занимаясь чем-то неподобающим в неподобающее время, кухарка опрокинула кастрюлю кипящего бульона и зверски обварила мне правую ступню. Тетя Элен с бабушкой уложили меня в постель; от боли я часами орала, как безумный индеец, хотя меня пичкали всяческими обезболивающими средствами. Общими усилиями ожог вместе с гриппом довели меня до легкого помешательства, а посему в доме был издан указ о моем постельном режиме вплоть до полного исцеления от обеих напастей. Таким образом я избавилась от необходимости пробегать мимо зеркал.

Не так уж сильно я занемогла, чтобы чувствовать себя несчастной, а поскольку все носились со мной как с писаной торбой, настроение у меня улучшалось. Тетя Элен оказалась прекрасной медсестрой. Каждое утро она сноровисто делала мне перевязку и не раз заходила в течение дня, чтобы поудобней уложить мою ногу. Бабушка закармливала меня всеми лакомствами, какие имелись в доме, и только успевала отправлять гонцов в Гул-Гул за добавкой. Для какой-нибудь заядлой обжоры это был бы просто рай. До меня снизошел даже мистер Хоуден: он выразил свое сочувствие в связи с досадным происшествием и ежедневно наносил мне визиты; как-то раз, в воскресенье, галантность его распространилась так далеко, что он спустился в овраг, собрал там букет папоротника «венерин волос» – первый в сезоне – и поставил его в цветочную вазу подле моей кровати. Мой дядюшка Джулиус, еще один, последний из домочадцев, не считая прислуги, уехал по каким-то делам «в глубинку» и обещал вернуться только через месяц, если не позже.

В среде «скваттократии» Боссье и Бичемы были предводителями светского общества и надежными, близкими друзьями. Бичемы жили в Полтинных Дюнах, что в двенадцати милях от Каддагата; их семейство состояло из двух незамужних дам и племянника Гарольда. Одна из тех дам была задушевной подругой тети Элен, а другая в былые годы поддерживала столь же тесные отношения с моей матерью, но в последнее время моя обнищавшая мать с ней не общалась из-за собственной гордыни. Что же до Гарольда Бичема, в Каддагате тот чувствовал себя почти так же свободно, как и в Полтинных Дюнах. Он приезжал и уезжал с той милой непринужденностью, которая принята между родственными душами из числа богатых скваттеров. Боссье и Бичемы были родственными душами во всех отношениях: принадлежали к одному кругу, придерживались одинаковых взглядов, с той лишь разницей (причем незаметной), что Боссье, хотя и не бедствовали, отнюдь не считались богатеями, тогда как Гарольд Бичем был человеком весьма и весьма состоятельным. Когда я утвердилась в роли лежачей больной, одна из двух мисс Бичем была в Мельбурне, а другая прихворнула и не смогла меня проведать, зато Гарольд наезжал регулярно, чтобы справиться о моем здоровье. Он всегда оставлял для меня гостинец – несколько румяных яблок. Такая любезность объяснялась тем, что в прошлом сезоне бабушка не сумела сохранить урожай: каддагатский сад подвергся нашествию яблоневой плодожорки.

Тетя Элен лукаво поддразнивала меня в связи с такими знаками внимания.

– К нам направляется Гарри Бичем с очередной порцией яблок, – говорила она. – Сомнений нет, он куда более расчетлив и хитер, чем мне думалось. Берет быка за рога: как только тебя увидел, сразу взялся ухаживать, чтобы не упустить. В наших краях молоденькая девушка – редкость: не успела приехать – глядишь, ее уже заарканили.

– Ты, тетушка, должна его предупредить, что я страшила: пусть и впредь возит яблоки за двенадцать миль, но только под свою ответственность, а иначе он меня увидит и огорчится, что все труды были впустую. Хотя нет, лучше меня не описывать, а то яблоки закончатся раньше времени, – отвечала я.

* * *

Тетя Элен, искусная рукодельница, полностью обшивала бабушку и себя. Теперь она и для меня шила какие-то наряды, но я не должна была их видеть до особого случая. Тетя Элен готовила приятный сюрприз и перед каждой примеркой не ленилась тщательно завязывать мне глаза. Пока бабушка с тетей были заняты по хозяйству, я, прикованная к постели, взахлеб зачитывалась содержимым своего книжного шкафчика.

То удовольствие, почти до боли утонченное, которое я извлекала из книг, и прежде всего из австралийской поэзии, не поддается описанию. В ограниченном крестьянском мирке Поссумова Лога я была лишена общения с людьми взыскательными и образованными, готовыми говорить о том, что мне дорого, но теперь нашла единомышленников, нашла себе компанию.

Причудливая магия необъятных просторов буша, дыхание широких, залитых солнцем равнин, звон бивачных колоколов, позвякивание цепочек между ремешками конской сбруи – все это, прилетая на крыльях сумеречного бриза, вошло в плоть и кровь здешних жителей и запечатлело свою повесть в сердце каждого, равно как и в моем. Им понятны красоты звездных небес, мощное чудо океана, ворожба громовых раскатов, а недвижная насыщенность закатного часа нашептывала им не только характер завтрашней погоды, но и нечто большее. Ветры и дожди говорили на одном языке с Кендаллом[18], а ведь он тоже испытал муки одиночества. Гордон, со своим печальным-печальным гуманизмом и горьким разочарованием, протянул мне руку и увлек за собой. Оставалось сожалеть лишь о том, что мне не суждено их увидеть – Байрона, Теккерея, Диккенса, Лонгфелло, Гордона, Кендалла, ибо те, кого я любила, уже мертвы, но – сладостная мысль! – Кейн, Патерсон и Лоусон[19] еще живут среди людей, дышат одним с ними воздухом… и ведь двое из них – мои соотечественники, австралийцы!

С новым рвением я постигала строгий реализм и проникновенность Лоусона, наслаждалась ароматами жизнерадостной стороны благоразумной жизни Патерсона под солнечным небом, которое он живописал величественными, властными мазками. Я заучивала их стихи наизусть, всем сердцем, и в это славное голубое вместилище, где хранятся многие приятные мечты юности, бережно опускала надежду на то, что в один прекрасный день смогу пожать руку каждому из них и прочувствовать, познать невыразимый покой и сердечное отдохновение в компании единомышленников.

Глава десятая. Эверард Грей

Перед возвращением в Каддагат дядя Джулиус ненадолго завернул в Сидней, пообещав быть дома на первой неделе сентября в компании Эверарда Грея. Этот молодой джентльмен всегда приезжал в Каддагат на Рождество, однако на сей раз, едва оправившись после болезни, он решил для разнообразия нагрянуть пораньше. Я была о нем наслышана и с любопытством ожидала встречи. Приемный сын моей бабушки, он осиротел со смертью родителей, аристократов-англичан, которые оставили его на попечение дальних родственников. Те оказались преступно неразборчивы в средствах. Откопав какую-то нестыковку в документах, понятную только стряпчим, они лишили его всей собственности и бросили на произвол судьбы – барахтаться или тонуть. Бабушка его отыскала, вырастила и отправила учиться. Из всех возможных профессий он выбрал юриспруденцию и теперь слыл наиболее перспективным молодым барристером Сиднея. Приемная мать гордилась им необычайно и любила его, как родного.

В оговоренный срок дядя Джулиус прислал телеграмму с инструкциями по найму двухместной коляски для встречи в Гул-Гуле.

К этому времени я уже оправилась и от гриппа, и от ожога, а поскольку приезд ожидался ближе к вечеру, меня сообразно такому случаю нарядили в торжественное вечернее платье и к тому же осчастливили созерцанием отражения в зеркале – впервые со дня моего появления в этом доме.

После обеда бабушка отправила меня за несколько миль с каким-то поручением; на полпути мне повстречался мистер Хоуден, который вызвался меня сопровождать. Куда бы я ни собралась после той встречи, он всякий раз увязывался следом, чем вызывал у меня досаду, потому как бабушка многократно и сурово наказывала мне не опускаться до преступного потакания мужским помыслам.

Между тем Фрэнк Хоуден сменил свою песню и теперь утверждал, будто моя внешность для него не играет роли, поскольку, красавица или нет, я самая шикарная девушка из всех ему известных. Это мнение подкреплялось тем фактом, что со мной можно поговорить о театре; помимо этого, во всей округе я оказалась единственной девушкой, а он достиг того ненасытного возраста, когда молодой мужчина должен выбрать для себя особу женского пола: хоть красавицу, хоть дурнушку, толстуху или худышку, перезрелую или молоденькую. Оттого что я стала объектом подростковых вожделений такого взрослого человека, меня охватывало гадливое отвращение.

Вернулись мы с Хоуденом под вечер, когда вдали уже показалась двухместная коляска, мчавшаяся с такой скоростью, будто в ней ехали за доктором – другой скорости дядя Джулиус не признавал.

Тетя Элен срочно отправила меня переодеваться, но к приезду путешественников я была готова лишь наполовину и не смогла выйти им навстречу. Дядя Джулиус поинтересовался, где, собственно, дочурка Люси, и тетя Элен заверила, что та появится, когда все будут одеты к ужину. Джентльмены опрокинули по рюмочке, дабы «слегка освежиться», как выразился дядя Джулиус, и пошли переодеваться, а тетя Элен вызвалась помочь мне с новыми туалетами.

– Ну вот, кто бы жаловался на свою внешность, – отметила она под конец этой церемонии. – Иди полюбуйся.

Впервые в жизни я облачилась в вечернее платье, как будто в честь важного события. В Каддагате мы наряжались по всей форме лишь в редчайших случаях. Я считаю, в наши дни вечернее платье представляет собой один из самых прелестных и самых дурацких пережитков. Ну разве это не идиотизм: рисковать своим здоровьем, обнажая на вечернем холоде руки и шею – важнейшие части тела, которые в течение дня скрыты под одеждой? Но вообще говоря, что может быть прекрасней, чем мягкая белая грудь, которая вздымается и опадает в уютном гнездышке из шелка и кружев? Любая женщина и сама делается более мягкой и женственной, когда на ней декольтированное платье. А сыщутся ли среди всего живого более приятные глазу линии, нежели контуры изящных плеч и рук? Кое-кто порицает вечерние платья – как нескромные и даже непристойные. Этим, наверное, грешат те, кому есть что скрывать – в смысле рук и грудной клетки, или же другие, не приученные к такому наряду, а потому отторгающие его за ненадобностью.

Тетя Элен повела меня в просторную старую гостиную, сейчас озаренную светом. На кронштейнах в каждом из четырех углов были закреплены массивные лампы, с потолка свисала люстра, а от крышки рояля во множестве отражались огни канделябров. Никогда еще я не видела здесь такого буйства света. С неделю, а то и дольше мы с тетушкой вечерами занимали эту комнату, но для освещения использовали одну-единственную свечу, поставленную на рояль. Для наших целей этого было достаточно. Тетя Элен мурлыкала нежным, печальным голосом разные красивые старинные песни – мои любимые, а я устраивалась на циновке у ее ног и читала… Хотя мелодии то и дело отвлекали меня от чтения, а чтение временами заглушало мелодии; впрочем, и в одно, и в другое неизменно вторгался странно меланхоличный плеск речушки под окнами, будто это ветер без устали преследовал и старался обогнать какое-то неудержимое, тщетное сожаление.

– Твой дядя Джулиус всегда полностью освещает гостиную – он не выносит полутьму и тени: говорит, что это сентиментальный вздор, – пояснила тетя Элен.

– Неужели дядя и впрямь так считает? – удивилась я, но ответа не получила.

Оставив меня наедине с ручным зеркалом, тетя Элен куда-то ускользнула.

Одну стену гостиной полностью занимали дверь, большой книжный шкаф и старомодно-громоздкое фацетное зеркало; два последних предмета обстановки высились от пола до потолка. Со дня моего переезда это зеркало всегда скрывали синие шелковистые драпировки, а в этот вечер они были откинуты, и я приросла к месту.

Снова и снова я с восторженным удовольствием всматривалась в свое отражение. Передо мной стояла юная девушка с ясными глазами, безупречной, чистейшей кожей и ярко-алыми губами; ее плечи и грудь не оставляли желать ничего лучшего. Если Природа и была в дурном настроении, когда ваяла мое лицо, то в работе над туловищем она с большим знанием дела использовала доступные ей средства. Да и тетя Элен показала себя искусницей и умелой портнихой. Голубое кашемировое платье идеально подчеркивало мою сформировавшуюся, но еще девичью фигуру. На лоб падало несколько лукавых завитков, а основная масса волос, попросту стянутая лентой, ниспадала каскадом почти до колен. От этого я выглядела на свой возраст – шестнадцать лет и десять месяцев, а раньше, когда одевалась как придется и стягивала волосы на затылке в тугую кичку, со стороны казалось, что мне перевалило за двадцать. Мое лицо, радостное и веселое, лучилось юностью, здоровьем и счастьем, улыбка открывала ровный ряд прекрасных зубов, и я до сих пор считаю, что в тот вечер отнюдь не выглядела дурнушкой.

Я все еще любовалась своим отражением, когда вернулась тетя Элен; она сообщила, что Эверард с дядей Джулиусом курят на веранде и хотели бы меня видеть.

– Как ты себя оцениваешь, Сибилла?

– Прошу, тетя Элен, если во мне есть хоть что-нибудь не полностью страхолюдное, скажи об этом сама!

Она взяла в ладони мое лицо со словами:

– Глупышка, бывают лица с безупречными чертами, по которым разве что скользнет безучастный взгляд, если рядом окажутся другие, возможно не претендующие на красоту. К этим вторым относится и твое личико.

– Но разве отсюда следует, что я не страхолюдина?

– Никому не придет в голову назвать тебя невзрачной, а уж страхолюдиной – тем более; блистательная – вот слово, которое тебя описывает наилучшим образом.

Верхнюю часть своей внушительной фигуры дядя Джулиус облачил в сюртук. Ему не нравились, как он выражался, «эти игривые ласточкины хвосты». Зато сюртуки его стройнили, хотя, с моей точки зрения, они подходят не всем. Довольно хорошо они смотрятся на приземистых, толстых или широких в кости мужчинах, а тощий выглядит в сюртуке тоскливо, как умирающий селезень, что всегда меня смешит.

Джулиус Джон Боссье, он же Дж. Дж. Боссье, именуемый просто Джей-Джей (здоровенный, ражий, плечистый веселый холостяк сорока лет, слишком увлеченный противоположным полом, чтобы остановить свой выбор на какой-либо одной его представительнице), пользовался известностью, уважением и симпатией от Уогга-Уогги до Олбери, от Форбса до Дэндалу, от Бурка до Хэя, от Тьюмута до Монаро и обратно – до Пик-Хилла как человек щедрый, честный бизнесмен и вообще славный малый по всем статьям.

Я очень гордилась, что могу называть его дядей.

– Ага, вот и ты, собственной персоной! – воскликнул он, сгребая меня в охапку.

– Ой, дядюшка, – мне захотелось отбиться, – избавь меня от своих застарелых поцелуев! У тебя изо рта жутко пахнет табаком и виски.

– Так ведь этим они и хороши! – ответил он и отстранил меня на расстояние вытянутой руки для пристального изучения. – Право слово, краса-девица! Тебе бы еще подрасти, а то вон какая малютка. Могу тебя в карман засунуть с легкостью. Не дылда какая-нибудь, в отличие от своей мамаши. Когда мимо будут проходить стригали, отвалю шиллинг тому, кто сумеет отчекрыжить этакую гриву. В жару под такой собака сдохнет.

– Эверард, это моя племянница, Сибилла. – Так тетя Элен положила начало нашему знакомству. – А дальше разбирайтесь сами, какова ваша степень родства и как вы будете друг к другу обращаться.

Его ясные, проницательные глаза смотрели с таким восхищением, что на меня нахлынуло незнакомое доселе чувство.

– Очевидно, я, так сказать, дядюшка и брат в одном лице, но любая из этих степеней родства дает мне право на поцелуй, – весьма галантно откликнулся он.

– Отчего же нет – если догоните, – с вызовом бросила я и спрыгнула с открытой веранды в сад.

Моя подначка была принята; ловкий, как кот, он пустился в погоню. Мы носились в цветнике. Борода дядюшки Джей-Джея не могла скрыть широкой улыбки, которую сменил громоподобный хохот. Фалды фрака Эверарда Грея трепетали на ветру, который поднимался от его бега, а воротничок оказался слишком высоким для спортивного состязания. Меня тоже разобрал смех, меня догнали, и мы вернулись на веранду – Эверард торжествовал победу, а я от смущения заливалась краской.

Тут к нам вышла бабушка в черном шелковом платье и белой кружевной шляпке – сама деловитость и респектабельность. Она пригвоздила меня к месту суровым, неодобрительным взглядом и объявила мое поведение зазорным; однако дядя Джей-Джей, подмигнув, умело спас положение:

– Ладно вам, маменька! Могу поспорить, вас не раз целовали в возрасте этой девчушки. Готов прозакладывать свои штиблеты: таких случав было не перечесть – вы даже затруднитесь все припомнить. Ну-ка сознавайтесь!

Бабушка растаяла в улыбке и завела какие-то россказни с проникновенным зачином: «В молодые годы я…»

Чтобы меня не продуло, тетя Элен велела мне уйти в дом, и я прильнула к оконному стеклу, ловя каждое слово.

– По-моему, ваша племянница очень возбудима, – говорил мистер Грей тетушке Элен.

– О да.

– Вот и я говорю – только у исключительно невротического типа личности наблюдается такое прозрачное, блестящее самовыражение.

– Она в высшей степени переменчива – то лучится радостью, то совсем наоборот.

– У нее поразительная внешность. Даже не могу сформулировать, чем это обусловлено.

– Возможно, цветом лица, – отвечала тетя Элен, – кожа у нее светлее, чем у ярких блондинок, а брови и ресницы почти черные. Будь осмотрителен: не говори ничего такого, что выдало бы твое мнение о ее неказистости. Она постоянно терзается самыми мрачными мыслями насчет своей внешности. У нее это слабое место, так что постарайся не задевать ее чувствительность.

– Неказистость! Да у нее, с моей точки зрения, совершенно обворожительное личико – давно таких не видывал, а глаза – просто чудо. Какого они цвета?

– Нынче в окрестностях Сиднея неплохие травы уродились. Я вот подумываю на следующей неделе отправить туда грузовик жирных барашков-откормочников, – говорил бабушке дядя Джей-Джей.

– Темень – хоть глаз выколи. Пора к столу, – отвечала бабушка.

За ужином я не упустила случая хорошенько рассмотреть Эверарда Грея. Внешность английского аристократа усугублялась у него типично холодным, если не сказать бессердечным, выражением лица, которое столь же определенно выдает британца голубых кровей, как лебединая шея – породистого жеребца.

После ужина за бабушкой пришел один из лучших стригалей – у его жены начались преждевременные роды, – а мы устроили чудесный домашний концерт. Дядя Джей-Джей пропел зычным басом «Викария из Брэя»[20] и «Пей, собачка, пей»[21]; он держал меня на коленях, а в паузах щипал, дергал за волосы, щекотал и подбрасывал в воздух. Мистер Хоуден порадовал нас исполнением баллады «Священный город»[22]. Эверард Грей спел несколько новых песен; его хорошо поставленный, мелодичный баритон доставил нам большое удовольствие. Настоящий салонный кавалер, он не паясничал, умел элегантно носить фрачную пару, а его породистое, чисто выбритое лицо и высокая стройная фигура выдавали знатную родословную. На рояле он играл лучше всех присутствующих и аккомпанировал тете Элен, побуждая ее исполнять песню за песней. Когда она совсем изнемогла, дядя Джей-Джей обратился ко мне:

– Теперь ваш черед, моя прекрасная леди. Все присутствующие уже выступили, кроме вас. Вы поете?

– Нет.

– Элен, эта крошка поет?

– Поет, и очень мило, но только в одиночестве; не знаю, сумеет ли она показать себя на публике. Попробуешь, Сибилла?

Недолго думая, дядя Джей-Джей на руках перенес меня к роялю, усадил на банкетку и наказал никуда не уходить, покуда я не спою. Одной из главных радостей моей жизни было забиться в свой угол, где никто не мог меня услышать, и петь, петь, петь, пока в ушах не начинало звенеть эхо, но пение на людях мне не давалось. Из-за моего причудливого голоса, о котором каждый считал нужным высказаться, меня одолевало страшное волнение. И все же в тот вечер я сделала над собой усилие и спела издавна полюбившуюся мне песню «Три рыбака пошли на лов»[23]. Прекрасное звучание хорошо настроенного рояля марки «Рониш» и умелый, деликатный аккомпанемент Эверарда помогли мне забыть о присутствии публики и петь, как для себя одной, не вспоминая о странностях своего голоса.

Когда песня закончилась, мистер Грей резко развернулся на табурете и сказал:

– Знаешь ли ты, что у тебя от природы самый чудесный голосок из всех, какие мне доводилось слышать? При условии регулярных занятий такой голос может стать истинным сокровищем! Эти низкие грудные ноты, это чувство, этот редкостный тембр!

– Не надо язвить, мистер Грей, – только и ответила я.

– Слово мужчины: это чистая правда, – с энтузиазмом поклялся он.

В вопросах творчества мнение Эверарда Грея считалось весьма ценным. Он проявил себя в разных видах искусства, таких как литература, музыка, актерское мастерство, рисование, а также посещал все значительные концерты и спектакли в Сиднее. Несмотря на его таланты в сфере юриспруденции, молва прочила ему сценическую карьеру – к ней он тяготел более всего.

Направляясь к своему месту, я была на седьмом небе. Неужели из меня действительно выйдет певица? С моим-то голосом – вечным объектом насмешек; с моими постоянными богохульственными заявлениями о том, что я готова прозакладывать душу, лишь бы выучиться сносно петь. Мнение Эверарда Грея переполняло меня пьянящей радостью.

– Стихи читать умеешь? – осведомился он.

– Умею, – твердо ответила я.

– Прочти нам что-нибудь, – сказал дядя Джей-Джей.

Я продекламировала «Сон раба» Лонгфелло. Отзыв Эверарда Грея был столь же восторженным, как и о моем пении.

– Такой голос! Глубина, диапазон! Да она без усилий могла бы собрать полный «Сентенниал-холл»[24]. Единственное, что ей потребуется, – это выучка.

– Клянусь, она истинный вундеркинд! Но я бы охотнее послушал что-нибудь не столь угрюмое, – сказал дядя Джей-Джей.

Я дала волю своим чувствам. В меня словно вселился какой-то бес, и я воскликнула:

– Конечно, если только вы меня поддержите и подождете, пока я загримируюсь.

На несколько минут я удалилась, чтобы вернуться в облике толстой ирландки с грязным пятном на щеке. Это вызвало общий смех.

Быть может, мне подыграет мистер Хоуден? Разумеется, он с удовольствием, он польщен, что из всех присутствующих я выбрала именно его. В чем его задача?

Я усадила его на скамеечку для ног, чтобы мне было удобно опускать ладонь на его рыжеватые волосы, и, развернувшись к дядюшке, начала:

– А то как же, ваша светлость: прослышала я, что требуется вам работящий малец, чтоб был у вас на посылках, вот я и привела на погляд этого отрока. Будет вам чистой воды брульянт. А то как же: сама успитала его вручную, в молитве аж лоб расшибает кажинное утро. Да не ерзай же ты, милок! Или вовсе страх потерял? Так бедная старушка-мать живо тебе все кудри-то повыдергает.

Дядя Джей-Джей покатывался со смеху, даже тетя Элен соизволила улыбнуться, а Эверард взирал на это действо с заинтересованностью критика.

– Давайте дальше, – потребовал дядюшка.

Но мистер Хоуден был раздосадован: он заподозрил, что я выставила его на посмеяние, и вскочил с таким видом, будто готовился меня растерзать.

Я разыграла еще пару импровизированных сценок с участием других присутствующих. Мистер Хоуден только фыркал из своего угла, зато мистер Грей рассыпался в похвалах.

– Блеск! Просто блеск! – повторял он. – А говоришь, никогда не обучалась сценическому искусству и не бывала в театре. Какая многогранность. Тебе прямая дорога на сцену. Грешно утаивать такое дарование в провинции. Я непременно отвезу ее в Сидней и доверю хорошему педагогу.

– Ну уж нет, – сказал дядюшка. – Пусть живет здесь и освещает старые казармы. А у вас на сцене и без моей племянницы полно марионеток.

В тот вечер перед отходом ко сну меня охватил сильный душевный подъем. Юность падка на лесть. Довольная собой, я смотрелась в зеркало и воображала, что отнюдь не дурна собой.

Глава одиннадцатая. Вот так!

– Ах ты, мерзкая тварь! Ха-ха! Такое небывалое самомнение делает тебе честь! Значит, ты и впрямь возомнила, будто один-два человечка из сотни решат, что на тебя можно смотреть без содрогания. Да ты самая пропащая девчонка на всем белом свете. Мелкая, гнусная, вредная – продолжай сама до бесконечности. Вот какая ты есть.

Так я обращалась наутро к своему отражению в зеркале. Мой вчерашний душевный подъем сдулся. Надо же, надо же быть такой дурищей, чтобы заглотить, не поперхнувшись, лесть мистера Грея и оставить его выпады без ответа! На тот случай, если он опять начнет забавляться, обволакивая мое тщеславие лестью, я твердо решила так: чтобы наверстать упущенное, нужно приготовить ответы и подать их с пылу с жару, да еще с перчиком.

Закончив свой утренний туалет и пребывая в безнадежном унынии, я напоследок посмотрелась в зеркало, чтобы сказать:

– Уродина, уродина, уродина, да к тому же ни на что не годная; не забудь сегодня осрамиться заново.

Эти слова давно вошли у меня в привычку и заменили утреннюю молитву. А повторяла я их для того, чтобы хоть немного сгладить горечь, которая жалила меня, когда то же самое слетало с чужих уст, но все мои старания были напрасны.

Утром я опоздала к завтраку. Когда я появилась, все уже заканчивали трапезу.

Бабушка вернулась домой только во второй половине дня, но не утратила своей обычной деловитости.

– Вот, Сибилла, что бывает, когда засиживаешься допоздна: ты воспользовалась моим отсутствием, а никто другой не удосужился загнать тебя в постель. Ночью ты всегда бодра и весела, а утром – сама не своя, – заговорила она, привычно обнимая меня, чтобы пожелать доброго утра.

– Я в твоем нежном возрасте пулей летел на завтрак, а иначе меня погоняли розгами, – отметил дядя Джей-Джей.

– Нынче Сибилла заслуживает прощения, – вмешался мистер Грей. – Вчера она развлекала нас всех не один час. Стоит ли удивляться, что сегодня она не выспалась.

– Развлекала вас всех? Это как же? – забеспокоилась бабушка.

– По-разному. Знаете ли вы, маменька, что обделяете весь мир, пряча такую актрису, как Сибилла, в дебрях буша? Я просто обязан добиться, чтобы вы отпустили ее со мной в Сидней, где ею займутся лучшие сиднейские мастера своего дела.

– И чем же они с нею займутся?

– Вокалом и техникой речи.

– Это мне не по средствам.

– Все расходы я возьму на себя. И тем самым лишь в ничтожной степени отблагодарю вас за то, что вы для меня сделали.

– Что за бредни?! Куда ты ее определишь, когда она выучится?

– В театр, естественно. С такими талантами и волосами она произведет фурор.

Бабушка, надо сказать, придерживалась незыблемых представлений о сценической деятельности. По меркам ее нравственного кодекса, все актеры и актрисы, от жалкого циркача до прославленной оперной дивы, гневили Бога, выходя далеко за рамки всяческих приличий.

Она энергично развернулась в кресле, и ее проницательный взгляд сверкнул гневным презрением.

– В театр?! Мою внучку?! Старшую из детей Люси?! Актриса – это порочная, мерзкая, бесстыжая потаскушка! Она пользуется дарами Господними, дабы паясничать перед толпой порочных, распущенных негодяев! Да лучше пусть ее разразит гром на этом самом месте! Пусть она сей же час обрежет волосы и уйдет в монастырь. Дитя мое, обещай, что ты никогда не станешь бесстыжей, мерзкой актрисой!

– Я никогда не стану бесстыжей, мерзкой актрисой, бабушка, – ответила я, с нажимом подчеркнув прилагательные и едва заметно выделив «актрису».

– Да уж, – продолжала она, успокаиваясь. – Пускай ты порою дерзишь и отступаешь от правил приличия, но, я считаю, ты все же не настолько испорчена, чтобы когда-нибудь податься в актрисы.

Эверард пытался отстоять свою позицию.

– Поверьте, маменька, представления о театре как о низменном роде занятий давно устарели. Возможно, когда-то они были справедливы, но сейчас положение прямо противоположное. Естественно, я соглашусь, что в театральной среде, как и в любой другой, попадаются недостойные люди; но порядочный человек останется порядочным хоть на сцене, хоть где угодно. Если перед Сибиллой открывается блестящая карьера, грешно было бы закрыть для нее этот путь из-за каких-то мелочных предрассудков.

– Карьера! – Приемная мать поймала его на слове. – Карьера! Девчонки нынче ни о чем другом слышать не хотят: о замужестве и материнстве, о ведении хозяйства, о той стезе, что уготовил для них Господь. Им лишь бы бездельничать и прожигать жизнь, разрушая тело и душу. Да и мужчины не лучше, коль скоро это поощряют, – заключила она, испепелив Эверарда взглядом.

– Да, в ваших словах есть правда, маменька. К сожалению, все, вами сказанное, относится и к местным девушкам, но Сибилла не подпадает под эту рубрику. На нее надо смотреть с иных позиций. Если…

– Я смотрю на нее, как на дитя уважаемых людей, и не позволю, чтобы ее имя связывали с лицедейством.

С этим словами бабушка грохнула кулаком по столу – и наступило глубокое молчание. Мало кто отваживался спорить с миссис Боссье.

Милая старушка, она не умела долго злиться и через пару минут возобновила завтрак, вполне доброжелательно говоря:

– При мне эту тему больше не поднимайте, но я вам скажу, что вполне реально сделать. Грядущей осенью, в марте или апреле[25], с окончанием сезона заготовок, Элен сможет на пару месяцев привезти нашу девочку в Сидней, а ты покажешь им город. Для Сибиллы это станет большим подарком – она никогда еще не бывала в Сиднее.

– Правильно, так и запишем, маменька, – сказал Эверард.

– Да, считай, договорились, но только с тем условием, что я не услышу больше ни слова о сцене. Господь уготовил своим чадам лучшую участь.

После завтрака мне предоставили некоторое время занимать Эверарда беседой. Это было замечательно. Он показал себя безупречным джентльменом и интересным собеседником.

Меня всегда тянуло к обществу тех светских людей, которые хорошо воспитаны, соблюдают этикет и, располагая значительным досугом и образованием, задумываются о чем-то большем, нежели цены на сельскохозяйственную продукцию и суровая борьба за выживание. Прежде я только читала о подобных компаниях или видела их на картинах, а теперь сама оказалась в такой обстановке и с азартом ухватилась за эту возможность. В ответ на мои вопросы и проявленный интерес к своим объяснениям Эверард изложил мне содержание всех новейших пьес, рассказал о своих знакомых из актерской среды, описал фешенебельные балы, ужины и садовые вечеринки, на которых присутствовал сам. Исчерпав эту тему, мы перешли к обсуждению книг, и я по памяти цитировала отрывки из любимых стихов.

Положив ладони мне на плечи, Эверард сказал:

– Сибилла, известно ли тебе, что ты – совершено чудесная девушка? У тебя идеальная фигура, вдохновляющий облик и необычайно интересное лицо. Оно изменчиво, словно калейдоскоп: то веселое, то серьезное, то сочувственное, а когда ты спокойна – грустное. Можно подумать, тебя не отпускает какая-то печаль.

Подобрав юбку с боков, я отвесила несколько очень низких поклонов, которые про себя называла сценическими, и пустила в ход сценическую улыбку, которая обнажила два ряда зубов, белых и совершенно ровных, как протезы за двадцать гиней, установленные на золоченом каркасе модным дантистом.

– Очень любезно со стороны красавца-джентльмена тешиться издевками над маленькой деревенской дурочкой, но ему не вредно было бы вначале убедиться, что его лесть достигает цели, – саркастически проговорила я и, быстро нырнув к себе в спальню, чтобы там запереться, услышала, как он зовет меня по имени.

Никому не позволено меня высмеивать, осыпая бессмысленными, глупейшими комплиментами! Я знаю, что у меня отталкивающая внешность, и не хочу, чтобы другие брали грех на душу, притворяясь, будто считают иначе. Есть ли у меня право быть коротышкой? Почему я не наделена крупным орлиным носом и статной, властной фигурой?

Так я и сидела взаперти, сгорая от досады и скверного расположения духа, пока меня не успокоили струящиеся в распахнутое окно благоухания роз и лучи мягкого весеннего солнца. Несколько цветников сплошь покрывали ковры из разноцветных фиалок – белых, голубых, простых и махровых. Воздух полнился запахами резеды и нарциссов. Я наслаждалась роскошными ароматами, они влекли меня к себе. Мои взбудораженные чувства усмирило очарование старого сада. Я собрала несколько ваз, наполнила их водой, вынесла на веранду и расставила перед одним из окон гостиной. Потом набрала охапку дивных цветов и занялась составлением букетов.

Старый дом в Каддагате был частично сложен из досок, и одна деревянная стена разделяла веранду и гостиную, поэтому фортепианные песни, исполняемые тетей Элен и Эверардом Греем, стали желанным сопровождением для моих приятных стараний.

Вскоре они перешли от пения к разговорам. На моем месте героиня какого-нибудь рассказа либо ускользнула бы прочь, либо, если это нельзя было сделать незаметно, в жутком волнении заткнула бы уши, боясь услышать нечто, не предназначенное для ее слуха. Впрочем, у меня-то даже в мыслях не было подслушивать. До такой низости я никогда не опускаюсь. Я была уверена, что они видели меня на веранде, но нет: разговор у них зашел обо мне (для меня – захватывающая тема), и я без малейших угрызений совести осталась там, чтобы ловить каждое слово.

– Подумать только, какой шум подняла маменька сегодня утром, когда я предложил направить Сибиллу на театральную стезю! Ты же знаешь, у девочки талант бьет через край; я просто обязан дать ей сценическое образование. Я не отстану от маменьки, пока она не свыкнется с этой мыслью. Буду постоянно талдычить, что мы, дескать, не вправе отвергать дар Божий, и прошу тебя, Элен, тоже использовать свое влияние.

– Нет, Эверард, на подмостках добиваются успеха единицы. А свое влияние я использовать отказываюсь, потому что не одобряю такой образ жизни.

– Но Сибиллу определенно ждет успех! Я дружен с ведущими импресарио, и мое содействие будет ей весьма полезно.

– Возможно, только как ты ее представишь? Молодой джентльмен не может опекать девушку и выводить ее в свет, не замарав ее репутацию. Вас будут преследовать бесконечные скандалы – довод о том, что она приходится тебе сестрой, не выдержит никакой критики.

– Есть другой путь, а скандалы я пресеку с легкостью.

– Эверард, о чем ты говоришь?!

– Я говорю о законном браке, – решительно ответил он.

– Милый мальчик размечтался! Ты провел с нею рядом час-другой, а то и меньше. Я не верю в такую внезапную привязанность.

Наверное, тут ей вспомнилась привязанность (ее собственная), которую иначе как внезапной не назовешь: счастья она не принесла.

– Эверард, не совершай безрассудных поступков. Сам знаешь, ты переменчив и слывешь сердцеедом: умоляю, пожалей мою бедняжку Сибиллу. Для тебя это лишь очередное мимолетное увлечение. Не надо терзать пылкое юное сердечко; все равно ты ее бросишь, и девочка будет обречена на страдания и смерть.

– По-моему, она не из таких! – со смехом ответил он.

– Хорошо, она не умрет, но заразится цинизмом и скепсисом, а это самый жалкий удел. Оставь ее в покое. Флиртуй сколько влезет со светскими красотками, которые разбираются в этой игре, но деревенскую девчушку не трогай. У меня еще есть надежда выковать из нее превосходную личность.

– Но, Элен, если допустить, что я в кои-то веки заговорил серьезно, неужели ты думаешь, что во мне она найдет лишь гнусного старикашку-мужа?

– Она тебе не подходит. Ты не тот мужчина, который сможет с нею совладать. Быть может, тебе неприятно такое слышать, но это правда. Кроме того, ей даже нет семнадцати, а я не одобряю, когда романтические юные девочки очертя голову бросаются замуж. Пусть вначале разовьют в себе женственность.

– Значит, мне рекомендуется зарыть в землю свои достоинства на все время пребывания в Каддагате?

– Вот именно. Будь с девочкой сколь угодно мил, но помни: никакие ухаживания, которыми так легко завоевать…

Слушать дальше было невыносимо: переполняемая самыми разными чувствами, я бросилась в цветник, а оттуда – в старый плодовый сад. Там деловито жужжали пчелы и порхали разноцветные бабочки, упиваясь нектаром сотен бело-розовых цветущих деревьев, но вся эта красота проходила мимо меня. Застыв под сучковатой старой яблоней, по щиколотку в буйно разросшихся фиалках, я принялась выплескивать свою уязвленную гордость:

– Деревенская девчушка – надо же! Совсем не нужно ему зарывать в землю свои достоинства! Пусть хоть из кожи вон лезет – ему не заставить меня в него влюбиться! Я не ребенок. После часа знакомства я его насквозь видела. Не получится у него завоевать мою любовь. Он еще узнает, что запал мне в душу не больше, чем гусеницы на этом старом дереве. Я не дура, чтобы влюбляться в каждого смазливого проходимца. Чего-чего, а этого опасаться не стоит! Ненавижу и презираю мужчин!

– Сдается мне, ты репетируешь арию, которой сразишь публику сегодня вечером, – насмешливо бросил голос у меня за спиной.

– Ничего подобного! Как вы смеете навязывать мне свое беспардонное присутствие, когда у меня есть желание побыть в одиночестве! Разве я недостаточно ясно…

– Пока девушка свободна, любой мужчина, который приходится ей ровней, имеет право к ней обратиться, если у него серьезные намерения, – перебил мистер Хоуден: передо мной стоял именно он.

– Это мне понятно, – ответила я. – Но привилегия женщины – отвергать такие знаки внимания, если они ей неприятны. А вы, похоже, не желаете предоставлять мне такую привилегию.

Выпалив свою отповедь, я вернулась в дом, а он остался стоять в саду с самым дурацким видом – и поделом ему.

Я считаю, что австралиец, который ведет себя по-мужски, не заслуживает, чтобы его любовь растаптывали, но Фрэнк Хоуден показал себя таким слащавым, скользким ухажером, что мое терпение лопнуло. Тетя Элен и Эверард уже освободили гостиную; я плюхнулась на вращающийся табурет и стала молотить «Галоп»[26] Ковальского, а потом «Gaite de Cœur»[27], да так, что рояль трясся и плясал, как одержимый. Досада моя пошла на убыль, и я в медленном темпе сыграла самый печальный из вальсов, «Последний вальс Вебера»[28]. Почувствовав в гостиной чье-то присутствие, я оглянулась и встретила взгляд Эверарда Грея.

– Давно здесь стоите? – требовательно спросила я.

– С той минуты, как ты начала играть. Где, скажи на милость, ты так поднаторела? Великолепное исполнение. Спой-ка, пожалуйста, «Три рыбака».

– Прошу прощения, но сейчас мне некогда. А кроме того, у меня недостаточно мастерства, чтобы для вас петь, – отрезала я и вышла.

– Сибилла, – позвала тетя Элен, – тебя хочет видеть мистер Хоуден. Узнай, что ему нужно, и пусть возвращается к работе, не то бабушка рассердится, что он все утро отлынивает.

– Мисс Сибилла, – начал он, когда мы остались наедине, – хочу перед вами извиниться. Я не имел права досаждать вам, но причина заключается в том, что я вас люблю. Поймите, даже мелочи вызывают у мужчины ревность.

– Больше не донимайте меня такой чушью, – сказала я и с неприязнью отвернулась.

– Но, мисс Сибилла, как же мне с этим быть?

– Что вы имеете в виду?

– Мою любовь.

– Любовь! – презрительно повторила я. – Ее не существует.

– Еще как существует, и я ее нашел.

– Тогда мой вам совет – держитесь за нее. Она станет вашим сокровищем. Если отошлете ее моему отцу, он укупорит ее в подходящую бутылку и передаст в дар музею Гоулберна. Он уже отправил туда несколько вещиц.

– Не потешайтесь над бедолагой. Вы же знаете, что я на такое не способен.

– Тогда положите ее в мешок, туда же для верности добавьте булыжник потяжелее и зашвырните в реку.

– Вы об этом еще пожалеете, – злобно бросил он.

– Быть может, да; быть может, нет, – уходя, пропела я через плечо.

Глава двенадцатая. Одна великая страсть

Еще один приватный разговор состоялся у нас с Эверардом Греем ближе к его отъезду: как-то утром мы оказались с ним на веранде с глазу на глаз.

– Вот ведь как, мисс Сибилла, – начал он, – по приезде я думал, что мы с вами станем большими друзьями, но мы не продвинулись ни на шаг. Чем вы это объясняете?

С этими словами он ласково положил свою изящную, красиво очерченную ладонь мне на голову. Очень эффектный и обаятельный, он вращался в литературных, музыкальных и артистических кругах – человек из моего мира, отделенный от меня целым миром.

О, какое же удовольствие я могла бы получить от беседы с ним! Закусив губу, я кое-как сдержала слезы. Почему общественными уложениями не допускается, чтобы мужчину и девушку связывали приятельские узы: ведь могут же приятельствовать и двое мужчин, и две девушки, даже в мыслях не заходя дальше сугубо платонических отношений? Но вот не допускают – и все тут. Я понимала чванство мужчин. С одной стороны, окажись я не в меру благосклонной, Эверард Грей, по моим опасениям, решил бы, что одержал очередную победу. Но с другой стороны, будь я угрюмой, он бы подумал то же самое, да еще заподозрил бы, что я пытаюсь спрятать свои чувства под маской грубости. Поэтому, выбрав промежуточный курс, я с полнейшим равнодушием заметила:

– Мне и в голову не приходило, что вы ожидаете такого сближения… В самом деле, я об этом даже не задумывалась.

Он отвернулся с уязвленным видом. Его, красавца из красавцев, несомненно, раздосадовало, что какую-то ничтожную деревенскую пигалицу не подкупило его покровительство; а может, он просто счел меня грубиянкой или склочницей.

На третье утро после этого дядя Джей-Джей должен был подбросить его до Гул-Гула по пути в Сидней. Эверард Грей простился со мной вполне доброжелательно, взял с меня слово писать ему и объявил, что намерен дождаться моего приезда в Сидней, обещанного бабушкой, и заручиться мнением видных специалистов о моем сценическом и вокальном даровании. Я стояла на заборе и махала платком, пока коляска не исчезла в полумиле от дома среди эвкалиптов.

– Ну что ж, теперь, когда этот человекообразный хлыщ – скатертью дорожка – убрался, вы, надеюсь, станете более благосклонны к моим знакам внимания, – произнес голос мистера Хоудена именно в тот момент, когда я слезала с забора.

– Что вы имеете в виду под знаками внимания? – взвилась я.

– Что я имею в виду?! Вот это уже почти деловой разговор. Сейчас объясню. Вам хорошо известны мои намерения. Когда мне исполнится двадцать четыре года, я войду в права наследства. В Англии меня ждет значительное состояние, и к этому сроку я намерен взять вас в жены и привезти домой. Бог свидетель, как мне хочется привезти вас домой. То-то удивится пара-другая моих знакомых англичанок.

Уж всяко найдется больше одной персоны, которая удивится, если я за тебя выйду, – подумала я и рассмеялась.

– Ах вы, лисица! Над чем смеетесь? У вас ума как у летучей мыши, раз вы гогочете, когда идет такой серьезный разговор!

– Серьезный… да это же фарс, умора! – Смех душил меня все сильнее.

– Где тут фарс? – рассвирепел он.

– Ваши планы позвать меня замуж.

– А что тут особенного? Я имею такое же право сделать предложение, как и любой другой мужчина, разве нет?

– Мужчина! – я опять рассмеялась. – Вот где начинается абсурд. Дитя мое, будь вы мужчиной, то, конечно, могли бы сделать мне предложение, но я не собираюсь смотреть в сторону мальчика, ребенка! Если я когда-нибудь решусь на такой шаг, как замужество, то соучастником моего падения станет зрелый мужчина, а не желторотый юнец, который влюбляется, по собственному выражению, в среднем примерно дважды в неделю. Любовь! Надо же!

Я двинулась в сторону дома. Он преградил мне дорогу.

– Ты так просто от меня не отделаешься, моя любезная. На этот раз я тебя заставлю меня выслушать, а не то сама потом кое-что услышишь. – И он злобно сжал мне запястье.

Я не выношу чужие прикосновения – есть у меня такая особенность. Свободной рукой я нанесла ему сильнейший удар в нос, высвободилась и отскочила в сторону.

– Как ты посмел до меня дотронуться?! Еще раз такое себе позволишь – пеняй на себя. Помяни мое слово: разбитым носом не отделаешься, так и знай.

– Это тебе даром не пройдет! Это тебе даром не пройдет. Ишь, недотрога бешеная, дикарка! – ревел он.

– Да, вот мое правило, адресованное мужчинам: «Не давай воли рукам, а если довел меня до белого каления – пеняй на себя». Если ребенок пытается вжиться в роль мужчины, используя взрослые инструменты, он обязательно порежется. Потерпи, миленький, пока у тебя усы не прорежутся, – ответила я, удаляясь длинными прыжками прямо по цветущим клумбам.

За вечерним чаем, с интересом изучив нос мистера Хоудена, дядя Джулиус сказал:

– Во имя всех тайн, какого дьявола ты терзал свой нос? Видок такой, будто ты в загуле был.

Я с содроганием ожидала больших неприятностей, но мистер Хоуден лишь выразительно пробормотал: «Боже милостивый!» – и угрожающе посмотрел на меня через стол.

После чая он попросил бабушку уделить ему время для разговора, что вызвало у меня жгучее любопытство. Узнать содержание этой беседы мне довелось на следующее утро. После завтрака бабушка позвала меня к себе в комнату.

Начала она без предисловий:

– Мистер Хоуден жалуется на твое поведение. Меня огорчает, что какой-то молодой человек считает необходимым обсуждать со мной поведение моей родной внучки. Он говорит, ты с ним заигрываешь. Никак не ожидала от тебя, Сибилла, такой нескромности, какая не приличествует женщине.

От этих слов у меня в голове завертелись отнюдь не лестные мысли о Фрэнке Хоудене. Он изводил меня своими преследованиями, но я ведь не донесла на него ни дяде, ни бабушке, ни тете, хотя вполне могла – и нашла бы немедленное понимание. А он кругом виноват – и сам же побежал фискалить моей бабушке.

– Это все, что ты хотела мне сказать, бабушка?

– Нет, не все. Он хочет на тебе жениться и просит моего согласия. Я ответила, что решение за тобой и за твоими родителями. Ну, что ты скажешь?

– Бабушка! – воскликнула я. – Ты ведь шутишь, правда?

– Нет, дитя мое, такими вещами не шутят.

– Выйти замуж за этого подлеца! За мальчишку! – в ужасе выдавила я.

– Он не мальчишка. Несколько месяцев назад он достиг совершеннолетия. В этом возрасте твой дедушка взял меня в жены. Через три года тебе будет почти двадцать, а он к тому времени вступит в права владения очень приличной собственностью… То есть, попросту говоря, разбогатеет. Если он тебе небезразличен, я ничего не имею простив. Здоровье крепкое, репутация хорошая, происхождение благородное. А что немного вспыльчив, это не важно. Очень часто, перебесившись, такой вот лиходей остепеняется, женится на приличной девушке и оказывается прекрасным мужем.

– Это отвратительно, и тебе должно быть совестно, бабушка! Мужчина может вести скотскую жизнь, а потом считаться подходящим мужем для юной и чистой девушки! Позор! Фрэнк Хоуден не вспыльчив, у него для этого даже задатков нет. Я его ненавижу. Нет, он недостоин ненависти. Я его осуждаю и презираю. Да будь он хоть королем Англии, я бы нипочем за такого не вышла. Брак – даже с лучшим в мире человеком – вообще видится мне унизительным, – разбушевалась я, – но с ним это будет сплошная грязь, самое низкое падение, какое только может меня постичь! Я никогда не унижусь до брака с этаким… – Тут меня захлестнули слезы.

Я чувствовала, что в мире нет ни капли добра – особенно в мужчинах, ненавистных созданиях! – и никогда не будет, пока того не потребуют от них непреклонные, чистые душой истинные христианки вроде моей бабушки. Бабушка, милая старая бабуля, сочла, что мне следует выйти за любого, кто окажется подходящим женихом с финансовой точки зрения. Вот в чем загвоздка. Нет, замуж я не пойду. Найду себе занятие, которое позволит мне проторить тропу в жизни без унижений замужества.

– Боже мой, дитя, – озабоченно проговорила бабушка, – не стоит так бередить себе душу. Помню, ты всегда была пугающе впечатлительной. Когда тебя, совсем крошку, оставляли со мной, ты могла целый день терзаться из-за какой-нибудь мелочи, которую обычный ребенок забывает через час. Я скажу Хоудену, пусть занимается своими делами. Не хочу, чтобы ты задумывалась о браке с человеком, который тебе претит. Но признайся честно: ты действительно с ним заигрывала? Поверю тебе на слово, благо ты никогда еще меня не обманывала!

– Бабушка, – вырвалось у меня, – я изо всех сил старалась его отвадить. Заигрывать с мужчиной, каким бы то ни было, ниже моего достоинства.

– Так-так, это все, что я хотела от тебя услышать. Вытри слезы; мы прикажем запрячь лошадей, захватим какие-нибудь гостинцы и поедем проведать миссис Хикки с младенцем.

Фрэнк Хоуден не попадался мне на глаза до вечера, но потом при виде меня торжествующе ухмыльнулся. Я съежилась и отпрянула, как от злобного зверя. От такого обращения он приуныл и, в конце концов, убедил меня обсудить с ним наше дело, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

Он собирался поить собак, и я дошла с ним до конюшни, находившейся рядом с псарней, чтобы оказаться подальше от лишних ушей.

Я открыла огонь без промедления.

– Попрошу вас, мистер Хоуден, если у вас есть хоть капля мужского достоинства, с этого момента прекратить меня донимать своими идиотскими признаниями в любви. Эта тема внушает мне два чувства к вам, и в свете каждого вы мне отвратительны. Порой я вообще перестаю верить в существование любви… то есть любви между мужчиной и женщиной. При таком настрое я не соглашусь внимать объяснениям в любви даже от ангела. В другие моменты я верю в любовь и считаю ее священной, серьезной материей. И в эти моменты мне видится святотатством выслушивать вашу галиматью по этому поводу, так как вы всего лишь недоросль и не знаете, что такое чувство. Я бы не стала разговаривать с вами в столь резком тоне, но вы сами напросились своим немужским поведением. Я прямо высказала вам все, что наболело, а теперь с превеликим удовольствием пожелаю вам всего наилучшего.

Пропуская мимо ушей его протесты, я зашагала прочь.

Мои воззвания к его мужскому достоинству не возымели действия. Отправлялась ли я на прогулку верхом, шла ли размяться в погожую закатную пору или полюбоваться старым садом, рядом неизменно оказывался Фрэнк Хоуден, который укорял меня за мое обхождение до тех пор, пока я не пожелала ему кануть на дно Красного моря.

Впрочем, этими великолепными весенними днями ощущение жизни было слишком благодатным, чтобы его могла омрачить мелкая досада на Фрэнка Хоудена. На кустарниках вдоль ручья красовались огромные гирлянды белых цветов клематиса, которые дарили свой аромат каждому дуновению ветерка; прелестные ярко-зеленые заросли сенны по речным берегам оделись в цветы, что соперничали с небесами глубокой, яркой синевой; сороки свивали гнезда в кронах высоких каучуковых деревьев и яростно атаковали прохожих, которые рисковали приближаться к их владениям; отъевшиеся лошади подставляли хозяевам шелковистые спины для прогулок галопом; с приближением сезона вишни оживлялись яркие ту́пики. Ах, до чего же славно было жить!

В Каддагате я оказалась в значительной степени отрезанной от бурного течения жизни, о котором мечтала в Поссумовом Логе, но здесь на поверхности бытия появлялась приятная рябь, которой я была пока что довольна.

Глава тринадцатая. Он

Теперь настал черед подробного рассказа о моем первом, последнем и единственном настоящем возлюбленном, ибо все разглагольствования назойливого джекеру виделись мне просто гротескной карикатурой на подлинные чувства.

В день знакомства со своим любимым выглядела я отнюдь не героиней романа. Мои чудесные волосы в нужный момент не привлекли его взгляда, потому как не струились из-под гребня естественными волнами, да и голос мой, волнующе низкий, не плыл по ароматному воздуху прямо ему в сердце, как у девушек, о которых я читала в книгах. Скорее я напоминала клоунессу. Дело было в конце сентября, и я ходила к истоку речушки, чтобы собрать коллекцию папоротников. В тот раз я надела мужские сапоги, в которых удобно шлепать по воде, и натянула старое, совсем ветхое платье, которое для этой вылазки одолжила у одной из служанок. Мой наряд довершали перчатки из грубой кожи и широкополая шляпа, изрядно пострадавшая в зарослях. Волосы были кое-как, вороньим гнездом, забраны вверх, причем во все стороны торчали короткие кончики.

Время было за полдень; меня встречала на крыльце тетя Элен.

– Пока у тебя столь живописный вид, будь добра, сорви для меня пару лимонов. Уверена, твой наряд не слишком пострадает. С тебя можно сделать неплохой эскиз для публикации в «Бюллетене», – сказала она.

Я с готовностью отправилась выполнять ее просьбу: принесла стремянку, у которой ступени отстояли фута на два, установила ее за домом у лимонного дерева и взобралась повыше.

Держа в подоле платья несколько лимонов, я стала неуклюже слезать и тут же услышала сзади незнакомые шаги.

В Каддагат кого-нибудь да заносило в любое время суток, так что я ничуть не встревожилась. Наверное, бродяга, или коммивояжер, или лоточник, подумала я, опуская ногу в большущем сапоге на следующую ступеньку и даже не оборачиваясь посмотреть, кто шагает в мою сторону.

Меня обхватили за пояс чьи-то сильные загорелые руки, подбросили вверх на фут, если не выше, а потом с легкостью опустили на землю, и мужской голос произнес:

– Ишь, какая стать у этой молодой кобылки… «Обхват в подпруге, круп – что надо»[29].

У кого, интересно, хватает наглости так со мной разговаривать? – подумала я и оглянулась, чтобы узнать, кто тут пародирует Гордона. У меня за спиной стоял мужчина, которого я прежде не видела, и плутовски улыбался. Это был молодой – совсем молодой – бушмен, высоченный, крупный, загорелый до черноты, с приятным открытым лицом и каштановыми усами; при таких впечатляющих габаритах он совсем не вызывал страха, был хорошо сложен и осанист. Мне подумалось, что это, скорее всего, Гарольд Бичем из Полтинных Дюн: до меня доходили слухи, что росту в нем, без каблуков, шесть футов и три с половиной дюйма[30].

Торопливо одернув платье, я выронила лимоны, которые покатились в разные стороны, и рванулась было прочь, но этот ладный незнакомец оказался резвее и с поистине кошачьей ловкостью преградил мне путь.

– Ни шагу дальше, моя прекрасная молодая кобылка: вначале собери эти спелые лимоны, все до единого, и аккуратно сложи, не то я пожалуюсь на тебя хозяйке, будь уверена.

Тут я сообразила: он принял меня за служанку. Получилось забавно. Я не стала спорить и решила над ним подшутить. Оценила его как человека самоуверенного, но без того отвратительного апломба, которым, на свою беду, а может, на свое счастье, наделены многие. Точнее сказать, весь его вид говорил: «я-всегда-свое-возьму-а-кто-так-не-может-тот-сам виноват».

– Сделайте милость, сэр, – смиренно выдавила я. – Все до единого собрала, можно мне теперь идти?

– Иди, только сперва поцелуй меня.

– Ой, сэр, это никак не возможно.

– Давай-давай, не отравишься. Не то силой тебя заставлю.

– А ну как хозяйка меня застукает?

– Да ты не трусь: застукает – я всю вину возьму на себя.

– Ой, нет, сэр, вы уж, пожалуйста, меня отпустите, – боясь, как бы он не выполнил свою угрозу, проговорила я с такой неприкрытой тревогой, что его разобрал смех.

– Не дрейфь, сестренка, я девушек не целую и начинать не собираюсь, тем более в такое время суток и против их воли. Ты здесь новенькая? Что-то я тебя раньше не видал. Встань-ка вот там, я погляжу, не перепачкалась ли ты в грязи, а потом отпущу.

Я остановилась посреди двора, где мне было указано, а он развернул свой длинный, тяжелый конский хлыст с большим хвостом и рукоятью из ароматной акациевой древесины и стал раз за разом отряхивать мне голову и руки до плеч, но страха у меня не было – я с первого взгляда поняла, что хлыстом он владеет мастерски, как и положено настоящему бушмену, а потому знала: опасность мне не грозит, надо только стоять неподвижно. Благодаря науке дяди Джей-Джея эту процедуру я выдержала с невозмутимым спокойствием: он имел привычку таким способом испытывать мои нервы.

– Ну надо же! Глазом не моргнула! Лошадка-то чистокровная! – сказал незнакомец через минуту с небольшим. – А хозяин где?

– В Гул-Гуле. Он поздно вернется.

– А миссис Боссье дома?

– Ее тоже нет, но миссис Белл где-то у парадного входа.

– Благодарствую.

Я смотрела ему вслед: он удалялся той легкой пружинистой походкой, которая выдавала долгие-долгие дни, проведенные в седле. Наблюдая за ним, я уверилась, что он выбросил из головы это происшествие и девчонку с лимонами.

* * *

– Сибилла, поторопись, приведи себя в порядок. Надень самый нарядный фартучек и кружевную манишку, чтобы я могла оставить на твое попечение Гарри Бичема, – сегодня мне надо самой проследить за приготовлением некоторых блюд к ужину.

– Не рано ли для вечерних нарядов, тетушка?

– Рановато, но у тебя не будет времени дважды менять туалеты. Оденься полностью: его честь и твой дядя могут нагрянуть в любую минуту.

Во время прогулки я искупалась в ручье, так что сейчас могла не принимать ванну и очень скоро была в полной боевой готовности: синее вечернее платье, атласные туфельки и все такое прочее. Распущенные волосы я просто стянула лентой, а затем выскользнула в коридор и позвала тетю Элен.

– Я готова, тетушка. Где он?

– В столовой.

– Зайди в гостиную и оттуда сама его позови. Я с ним побуду, пока ты не освободишься. Но, тетушка, до ужина еще далеко – как, скажи на милость, мне с ним совладать?

– Как совладать? – Она посмеялась. – Он не буйного нрава.

Мы вместе дошли до гостиной, и я покрутилась перед зеркалом, пока на зов тети Элен туда не явился Гарольд Огастес Бичем, холостяк, владелец Полтинных Дюн, Вайамбита, Уоллераванг-Веста, Кват-Кватта и еще нескольких станций в Новом Южном Уэльсе, не считая основной – в Квинсленде.

Когда он вошел, я сразу отметила, что он умылся, расчесал свои жесткие волосы, снял шляпу, отстегнул шпоры и избавился от хлыста, а краги по необходимости оставил, так как его костюм включал плотно облегающие серые матерчатые бриджи для верховой езды, которые выразительно подчеркивали контуры нижних конечностей.

– Гарри, это Сибилла. Я уверена, дальнейшие представления излишни. Прости, у меня там кое-что на плите стоит, не пригорело бы.

И она торопливо удалилась, а мы так и стояли лицом к лицу.

Гость рассматривал меня с неприкрытым удивлением. Подняв на него взгляд, я весело рассмеялась. Перевес был на моей стороне. Он – крупный, видный мужчина, богатый, влиятельный. Я – ничтожная пигалица, пустое место, но при этом, невзирая на его пол, рост и статус, хозяйкой положения оказалась я и прекрасно это понимала – оттого-то меня и разбирал смех.

Вне сомнения, он меня узнал: под его загорелой до черноты кожей вспыхнул густой багровый румянец. Ясное дело, ему было совестно, и прежде всего за данное мне прозвище «кобылка». Он чопорно поклонился, но я протянула ему руку, говоря:

– Давайте пожмем друг другу руки. Когда меня знакомят с человеком, который к себе располагает, я предпочитаю рукопожатие. А кроме того, я ведь, похоже, вас хорошо знаю. Вспомните, какое множество яблок вы мне принесли!

Он согласился на это предложение и задержал мою ладонь в своей несколько дольше, чем требовалось, беспомощно глядя мне в лицо. Меня это сильно позабавило: я поняла, что это он не знает, как со мной совладать, а не я – с ним.

– Клянусь честью, мисс Мелвин, я и подумать не мог, что это вы, когда сказал… – Тут он окончательно смешался, отчего меня опять стал душить смех. – Вы не вправе были так одеваться – это чистой воды обман. Так нечестно.

– Оно и к лучшему. Зато сразу стало ясно, что вы – донжуан австралийского пошиба. Теперь вы меня не проведете, сколько ни прикидывайтесь добродетельным, благовоспитанным светским человеком.

– Первый раз в жизни – и, видит Бог, последний – меня потянуло ухлестывать за кухаркой! – с жаром заверил он. – Надо же было так осрамиться!

– Не говорите глупостей, – ответила я. – Еще одно слово – и я напишу полный отчет о том происшествии, чтобы вклеить его в свой альбом. Но если вы больше не будете об этом переживать, то я – тем более. Вы же не сказали ничего оскорбительного; я даже была польщена.

Я сидела на приподнятом краю кушетки, а он всей своей массой непринужденно облокачивался на рояль. Видела бы меня сейчас бабушка – на меня обрушилась бы нотация о неподобающих манерах.

– Чем сегодня занят ваш дядюшка? – осведомился он.

– Ничем не занят. Вчера он поехал в Гул-Гул для заседания в суде присяжных, вернется сегодня к вечеру и привезет с собой судью. Поэтому я так тщательно одета, – ответила я.

– Боже милостивый! У меня нынче даже мыслей не было насчет суда – присяжным меня не вызывали, и каким-то чудом я не возбуждал никакого дела против китайцев. Я собирался остаться на ужин, но не смогу, если здесь будет присутствовать его честь.

– Почему же? Вы ведь не боитесь судью Фоссита, правда? Он очень непритязательный старикан.

– Как я в таком виде сяду за один стол с судьей?! – Он окинул взглядом свой костюм для верховой езды.

– Это не важно – он подслеповат. Я договорюсь, чтобы вам отвели место в другом конце стола, и возьму вас под крыло. Мужчины не обращают внимания, кто как одет. Если бы не ваш рост, мой дядя или Фрэнк Хоуден могли бы вас выручить.

– Думаете, я выдержу проверку?

– Разумеется; а когда я вас почищу, вы вообще будете сверкать, как новенький пенни.

– Да я уже почистился, – сказал он.

– Почистились! – передразнила я. – У вас на плече клякса грязи. Не думайте, что справитесь сами, – вы же всего-навсего мужчина, а мужчины – самый никчемный, самый бесполезный народ, самые неуклюжие живые существа на свете. Им бы только курить да сквернословить.

Я принесла платяную щетку.

– Вам придется залезть на стол, чтобы до меня дотянуться, – сказал он, снисходительно и насмешливо глядя на меня сверху вниз.

– Если вы собираетесь и дальше дерзить, можете ходить неряхой. – Я отбросила щетку в угол.

Погода выдалась благодатная, и я предложила ему выйти в сад. Он накинул мне на грудь свой шейный платок, говоря, что я могу простудиться, но эта услуга была с презрением отвергнута.

Когда мы оказались в беседке, увитой глицинией, банксией и розами сорта «Марешаль Ниель», я сделала для него бутоньерку.

На дороге остановился конный путник; он спешился, набросил уздечку на кол садовой ограды и зашел к нам, в надежде купить каравай хлеба.

Вскочив с места, я напугала лошадь, которая отпрянула и вырвала из забора кол вместе с уздечкой. Я побежала за молотком, чтобы ликвидировать нанесенный ущерб. Мистер Бичем бросился ловить лошадь, а я пыталась закрепить штакетник гвоздем. Из этой затеи ничего не вышло: я только отбила себе пальцы. Мистер Бичем забрал у меня молоток, двумя прицельными ударами восстановил забор и со смехом сказал:

– Вы хотели забить гвоздь! Не стоило думать, что вы справитесь самостоятельно. Вы же всего-навсего девушка. Девушки – самые беспомощные, самые бесполезные, самые докучливые людишки на свете. Единственное, на что они способны, – это изводить и терзать мужчин.

Я поневоле рассмеялась.

Тут до нас долетел голос дяди Джей-Джея, и мистер Бичем поспешил на задний двор, оставив меня у парадного входа.

– Знаешь, тетушка, мы прекрасно поладили! Он мне ничуть не досаждал. Можно подумать, мы вместе выросли, – воскликнула я.

– Ты его разговорила?

– Еще как.

– Серьезно? – Она удивилась.

Потом, оглядываясь на этот эпизод, я вынуждена была признать, что все разговоры вела сама, а молодой Бичем только внимал; более того, я распознала в нем самого молчаливого мужчину, какого только видела своими глазами или знала понаслышке.

Вопреки ожиданиям, дядя Джей-Джей приехал без судьи, и у меня отпала необходимость брать под крыло Гарольда Бичема. Бабушка приветствовала его очень сердечно: «Гарольд, мальчик мой». Он ходил у нее в любимчиках. Вместе с дядей Джулиусом она монополизировала его на весь вечер. В гостиной велись оживленные беседы о транспортировке овец, о неблагоприятном прогнозе на следующий сезон, о состоянии травы в треугольнике, который образуют Ли-Спринг, Бимбалонг и несколько других выпасов, и о положении на лондонском шерстяном рынке. Ничто из этого меня не интересовало, и я углубилась в книгу, лишь изредка выныривая на поверхность, чтобы улыбнуться мистеру Бичему.

Он приехал в Каддагат забрать пару бычков, которые были на откорме в бабушкином дворовом выгоне. Наутро дядюшка помог ему их вывести. Когда они выходили на дорогу, я стояла на клумбе с фиалками в заросшем уголке сада, где плетистые розы тянулись целоваться с сиренью, спирея склонялась к желтофиоли, а над всем этим высились, как часовые, два караджонга[31]. Гарольд Бичем спешился, перегнулся через ограду и помедлил рядом со мной, оставив бычков под присмотром дяди Джей-Джея. Дядя выходил из себя. Женщины, утверждал он, это проклятье общества и погибель всех мужчин; но он всегда считал Гарольда слишком здравомыслящим, чтобы пренебрегать делами и стоять с глупой ухмылкой перед пигалицей в коротких юбках и с косичкой. Он затруднялся сказать, который из тех двоих более страдает идиотизмом.

На Гарольда его ворчанье нисколько не действовало.

– Это похвала нам обоим, – заметил он, лениво перекидывая ногу через свою высокую лошадь и улыбаясь приятно спокойной улыбкой, открывавшей два ряда великолепных зубов, чья белизна не поддавалась ни табаку, ни пиву.

Приподняв мягкую шляпу с зеленой защитной сеткой от мух, он пустил жеребца в галоп. Провожая его глазами, я размышляла, способно ли хоть что-нибудь вывести его из состояния безмятежности, и желала попробовать себя в этом деле. Он выглядел слишком крупным и уравновешенным, чтобы поддаваться таким чувствам, как ярость, тревога, ревность и даже любовь. Вернувшись в дом, я устроила тете Элен форменный допрос с пристрастием по поводу Гарольда Бичема.

Вопрос. Тетушка, сколько лет Гарольду Бичему?

Ответ. В минувшем декабре исполнилось двадцать пять.

В. У него когда-нибудь были братья или сестры?

О. Нет. Его мать умерла, дав ему жизнь.

В. А отец его давно умер?

О. Когда Гарольд еще только ползал.

В. Кто же его воспитал?

О. Тетушки.

В. Он всегда так мало говорит?

О. Обычно еще меньше.

В. А правда, что он очень богат?

О. Если он продержится в ближайшие сезоны, то тягаться с ним сможет один лишь Тайсон[32].

В. Это красивое место – Полтинные Дюны?

О. Еще какое; можно сказать, местная достопримечательность.

В. Он часто приезжает в Каддагат?

О. Да, частенько.

В. Почему волосы у него совсем черные, а усы светлые?

О. Чтобы это выяснить, надо изучать химию. Я тебе ничего путного не скажу, это точно.

В. А ему?..

– Хватит, Сибилла, – рассмеялась тетушка, – что за подозрительный интерес к этому загорелому великану? Разве я не говорила, что он пользовался моментом, когда привозил тебе яблоки?

– Да что ты в самом деле, тетушка, я только потому задаю вопросы, что…

– Прекрасно понимаю: потому что потому. Потому что ты девушка, а перед обаянием Гарри еще ни одна девушка не устояла. Если ты не хочешь покориться судьбе, берегись искры, чтобы потом не бояться костра. Это тебе единственный мой совет.

Дело было в четверг, а в воскресенье Гарольд Бичем объявился вновь и гостил в Каддагате с трех часов пополудни до девяти. Дядя Джулиус и Фрэнк Хоуден отсутствовали. Погода резко повернула к зиме, и мы развели огонь. Гарольд неотлучно сидел у камина и через равные промежутки времени вставлял «да» или «нет» в беглый деловой разговор с бабушкой, но ко мне не обратился ни разу, если не считать «Добрый день, мисс Мелвин» по приезде и «Доброй ночи, мисс Мелвин» перед отъездом.

Я неотрывно наблюдала за ним весь вечер. Трудно сказать, каковы были его мысли и чувства: он держал их при себе. Был устрашающе и подкупающе спокоен. И все же в его молчании присутствовал интеллект, а не безмозглый сырой туман, который душит любую компанию; не было в нем ни угрюмости, ни мечтаний.

Глава четырнадцатая. Главным образом письма

Каддагат, 29 сентября 1896

Моя дорогая Герти,

начинала уже восемь раз, если не больше, но меня постоянно что-то отвлекает, и предыдущие семь писем я так и не закончила. Но это завершу непременно, и сам апостол Петр меня не остановит. Все отвлекающие моменты буду отмечать в скобках. (Прохожий только что попросил у меня розочку. Пришлось встать и выполнить его просьбу.) У меня все замечательно. (Другой незнакомец хотел узнать дорогу к Сомингли-Гэп, и я его сейчас проинструктировала.) Бабушка необыкновенно добра. Ты не поверишь. Она постоянно мне что-то дарит и всюду берет меня с собой. Тетя – просто ангел. Жаль, что ты не слышишь здешнего рояля. Он изумителен. Мне надо прочитать десятки газет и книг. Дядюшка – милый старичок. Знала бы ты, как он временами бушует и бранится, когда входит в раж. Смех да и только! Каждый раз привозит мне из города леденцы, перчатки, ленты или что-нибудь еще. (Вот приехали два индуса-лоточника, пойду смотреть их товары. На прошлой неделе здесь побывало девятнадцать лоточников. Я сижу за столом на веранде, в скваттерском кресле, а дорога идет вдоль нашего цветника. Потому-то я и вижу всех путников.) Был ли у вас на этой неделе дождь? Все местные жители страшно переживают по поводу засухи. Видели бы они Гоулберн – вот тогда бы поняли, что такое засуха. Даже не представляю, что бы они тут устроили. Здесь духотища, но все говорят, что конские выпасы вокруг дома – это настоящий оазис. Понимаешь, тут действует отличная система орошения. Дядя нанял множество работников. Они прокопали канавки между ручьями по обе стороны от дома. Время от времени из них пускают воду во фруктовые сады и на сотню акров конских выпасов у дома. Трава на них – по надкопытье и выше. В огороде полно ревеня и скороспелых овощей. По словам бабушки, можно ждать богатого урожая фруктов, а цветник – просто мечта! По мне, в целом мире нет места лучше. Десятки просителей осаждают бабушку, чтобы она пустила их лошадей к нам на выпас… Особенно настойчивы стригали, вот прямо сейчас им отказали, и они толпами расходятся по домам, но она продолжает держать оборону: трава для ее собственной скотины требуется. Для охраны участка дяде пришлось нанять лишние руки, иначе ночью всю проволочную изгородь перережут и запустят своих лошадей. (Кто-то спрашивает бабушку – по виду, торговый агент. Бегу ее искать.) Здесь не до скуки. Считай, каждый вечер к нам валом валят агенты или всякие путешественники – за сутки иногда приходит целая дюжина.

Из всех здешних мужчин мне больше всех приглянулся Гарольд Бичем. Он чудо какой рослый и спокойный. Не красавец, но на лицо приятный. (Должна отвлечься на парочку наглых свэгменов[33]. У себя в Поссумовом Логе вы от таких избавлены.) Умоляю, в следующем письме переходи сразу к новостям, не надо рассказывать про перо и твой плохой почерк. Я кропаю со скоростью 365 миль в час и в голову не беру, какой у меня почерк.

В это воскресенье мы – тетя, дядя, Фрэнк Хоуден и я – поедем в Иабтри, где у нас церковь. Это в четырех милях от Полтинных Дюн, так что ехать надо 16 миль. Ближе храмов нет. Думаю, нас ждет редкое удовольствие. Возвращаться будем целой толпой, от этого лошадки всегда начинают баловать. (Принесло какого-то мужчину: хочет на ночь оставить у нас лошадей, нужно идти искать дядю.) Я никогда столько мужчин не видела. Всюду мужчины, мужчины, мужчины. Только выйдешь из дома – они тут как тут, расхаживают во все стороны. Переодеваться, не задернув шторы, как мы привыкли у себя в Поссумовом Логе, нечего и думать. Бабушка и дядя говорят, что жить рядом с дорогой – сущее проклятье: им это очень дорого обходится. У нас растут семь лимонных деревьев, и все плодоносят (вот явился очередной лоточник). Надеюсь, ты хоть изредка обо мне вспоминаешь. Я такая же страшненькая, как прежде. (Прохожий хочет купить каравай хлеба.)

С любовью ко всем нашим, а к тебе – в особенности, твоя любящая сестра,

Сибилла.

Привет от меня Гоулберну, который лениво дремлет в голубой дали своей мечтательной лощины.

Каддагат, 29 сентября 1896

Дорогой Эверард,

большое спасибо за журналы и за книгу «Тропой австралийского буша»[34]. Наверно, вы уже и думать забыли о нас и о Каддагате. Солнце скрылось за эвкалиптовыми деревьями, среди холмов лениво висит голубоватая вечерняя дымка. Наверное, вы сейчас облачаетесь в свой «ласточкин хвост», чтобы сопровождать «прекрасную леди» в атласном платье на роскошный ужин, потом в театр, а после, вероятно, на бал. Не сомневаюсь: вокруг суматоха, море огней и шум веселья. Здесь же все совсем иначе. С дороги слышен перезвон колокольчиков и звяканье конской сбруи. В укромном уголке, возле устья реки, в сгущающихся сумерках видны отблески походных костров и несколько расставленных на ночь палаток, которые издали кажутся белыми пятнами.

С нетерпением жду, когда смогу поехать в Сидней. Покажу вам с тетей Элен красивый танец. Вам придется разучивать его день и ночь. Вот будет здорово! Даже сейчас, когда я об этом думаю, ноги сами просятся танцевать джигу на веранде. Вам придется все-все мне показать: трущобы и так далее. Я хочу сама во всем разобраться.

Если не обращать внимания на плеск ручья и «пожелания спокойной ночи» от кукабары, вокруг все тихо – здесь буквально ощущается эта великая бесконечная тишина. Вот раздался дикий, скорбный крик кроншнепов. Они подают голоса из расщелин темных одиноких хребтов далеко вниз по реке, словно духи, и мне даже становится…

Тут я себя одернула: «Стоп! Это же сумасшествие – писать такое Эверарду Грею. Он только посмеется и назовет меня убогой дурочкой». Я порвала недописанное письмо и бросила в кухонную печь. Взамен появилась сухая, чопорная записка с благодарностью за присланные мне книги и журнал. Ответа я так и не получила. Из его писем бабушке мне было известно, что он очень занят. Ездил по важным делам в Брисбен и Мельбурн и, видимо, не нашел для меня времени или же, как большинство его приятелей, просто клялся в вечной дружбе, пока был рядом, а по прошествии часа выкинул эти глупости из головы.

В Каддагате у меня было несколько обязанностей. Первая – следить за порядком в гостиной, вторая – искать шляпу дяди Джей-Джея, которую тот забывал где попало (такое случалось до десяти раз на дню). Кроме того, я помогала бабушке вести счета и составлять деловые письма, а также опекала бродяг. У нас в доме никогда и никому не отказывали в съестном. Каждый год нам приходилось закупать лишнюю тонну муки, почти столько же сахара и, разумеется, чай, картофель, говядину и всякое рубленое мясо. О тратах на угощение для скитальцев классом повыше я уж не говорю – дом никогда не пустовал. Надумай мы брать с них за стол и кров какую-никакую плату, семейство Боссье могло бы сколотить целое состояние. Еженедельно опрашивая примерно полсотни странников, я почти никогда и никого не видела дважды. Их были полчища! Бесправные, бездомные, беззащитные, бесстыдные, они тянулись с севера на юг в мучительном и тщетном поиске работы – кто-то бродяжничал так долго, что растерял все остальные человеческие устремления.

Бедняги различались возрастом и ростом, телосложением, типом внешности и степенью униженности: как-то пришел смущенный, совсем молодой парень, еще не привыкший, как показывали его манеры, к своей незавидной доле; попадались и несчастные старики, уже одной ногой в могиле, – у тех в жизни только и оставалось радостей, что пиво и табак. Встречались мне и полные сил мужчины, которые не на словах, а на деле жаждали получить работу, и трусливые хитрецы, которые втайне надеялись, что им откажут. Заходили недужные, образованные и неграмотные, увечные, слепые, злонамеренные, честные, душевнобольные и разумные. Какие-то профессиональные нищие желали мне всех благ, другие были угрюмы и хмуры, а некоторые, вконец обнаглевшие и неблагодарные, заявляли, что кормить их – моя прямая обязанность, ибо свэгмены горбатятся на скваттеров, а если б скваттеры не прибрали к рукам всю землю, то свэгмены не знали бы горя. У доброй половины подобных субъектов – грязных, оборванных, злобствующих – глаза горели таким огнем, что смотреть на них без содрогания было невозможно; судорожно вертя в руках котелки для съестного или сжимая кулаки, они заявляли, что пора «взорвать к чертям все банки» или выставить из страны всех нынешних скваттеров, а землю отдать простым людям… Невооруженным глазом было видно, что собственные неудачи и чужие успехи сводят их с ума.

Почему такое происходит в совсем молодой стране с безграничными ресурсами? Вот что меня волновало. Наши законодатели не могут или не хотят с этим разобраться. Они не желают быть патриотами и истинными государственными мужами. Австралия способна рождать писателей, ораторов, финансистов, певцов, музыкантов, актеров и спортсменов, которым нет равных под солнцем. Так почему же она не рождает таких сынов, чистых душой, умом, нравами и верой патриотов, которые готовы восстать, дабы сбросить мрачные оковы, только крепнущие вокруг нас день ото дня?

В Каддагате такие нелепые мысли посещали меня одну. Гарольд Бичем, дядя Джулиус, бабушка и Фрэнк Хоуден не переживали за судьбы бедноты. Для них это были сплошь бездельники и скользкие типы, которых нужно накормить и тут же выбросить из головы.

Однажды я подняла эту тему в разговоре с дядей Джей-Джеем – мне захотелось узнать его мнение.

Я сидела на веранде за рукоделием, а он, подложив под голову подушку, растянулся на ковре.

– Дядюшка, разве бродягам никак нельзя помочь?

– Как, например?

– Например, предусмотреть для них возможности заработка.

– Трудиться?! – вырвалось у него. – Да каждый из них бежит от работы, как черт от ладана.

– Допустим; но разве нельзя принять какой-нибудь закон в их поддержку?

– Закон, по которому меня заставят поделить Каддагат на части, раздать десятерым бездельникам, а самому пойти бродяжничать?

– Нет, дядюшка. Но не далее как сегодня утром к нам приходил бедный юноша – я уверена, он был готов на любую работу.

– Элен! – крикнул дядя Джей-Джей.

– Что такое? – Тетушка появилась в дверях.

– В следующий раз, когда Сибилла вынесет бродяге еду, ты уж проследи, чтобы она сама за ним не увязалась. Сегодня здесь был юнец с рыжей бородой и зелеными глазами – уж так он ей запал в душу, что она теперь на меня наседает: мол, отдай ему половину Каддагата.

– Что вы такое говорите! Дядя, вам должно быть стыдно! – воскликнула я.

– Хорошо, я прослежу, – ответила тетя Элен и удалилась.

– Эти проклятущие мухи наравне с бродягами, а теперь еще и с настырной особой по имени Сибилла, отравляют человеку жизнь, – высказался дядя.

Повисла тишина, которую вскоре нарушила чумазая рыжебородая физиономия, возникшая над садовой калиткой, и мужской голос произнес:

– День добрый, хозяин! Табачком не угостишь?

– Я тут не хозяин, – с нарочитой яростью фыркнул дядя.

– А кто ж тут заправляет? – удивился прохожий.

Дядя ткнул в мою сторону большим пальцем и, снова растянувшись на полу, будто бы его сморил сон, захрапел. Бродяга ухмыльнулся и повторил свою просьбу. Я отвела его к черному ходу, вынесла хлеб, говядину и порцию жевательного табака из специально купленного бочонка. Предложила и кружку молока, но он отказался и со словами: «Спасибо, юная хозяюшка. Храни Господь твою красоту» – двинулся продолжать свои бесконечные скитания.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Еще один мой брат во Христе под Южным Крестом[35]. Неужели эти бродяги действительно верили в Бога, чье имя запросто слетало у них с языка? Вот вопрос. Однако я благодарна судьбе, что в Каддагате тяжкие мысли тревожили меня нечасто. Жизнь была так хороша, что для полного счастья хватало одной лишь моей юности, – молодая, полная надежд, цветущая, крепкая девчонка, беспечное создание, которое не заботится о завтрашнем дне.

Глава пятнадцатая. Молодость сердца

Примерно через неделю после моего знакомства с Гарольдом Бичемом тетя Элен дала мне прочесть письмо, которое получила от старшей из двух мисс Бичем. В нем говорилось:

Дорогая Элен,

это слезное письмо: одновременно пишу тебе и твоей матери. У меня к ней просьба – отпустить ее внучку на пару недель ко мне, а тебя прошу использовать свое влияние. Сара в последнее время неважно себя чувствует и собирается в Мельбурн проветриться, а мне без нее будет одиноко, вот Гарольд и уговаривает меня пригласить кого-нибудь сюда, чтобы не скучать, – ты сама знаешь, насколько заботлив наш бесценный мальчик. Не думай, что мне приятно лишать тебя компании этой девчушки. Наверняка ее общество для тебя отрада. Я могла бы позвать к себе мисс Бенсон, но Гарольд о ней даже слышать не желает. Говорит, она слишком вялая и будет только нагонять тоску на нас обоих. А твоя племяшка, считает он, будет поддерживать в нас жизнь.

На днях Джулиус мне признался, что не мог от нее оторваться, потому как при ней «старая казарма» (так он прозвал Каддагат) гудела эхом от веселья и шума. Уж как я ее жду, тем более что она – дочурка милой Люси. Передавай ей от меня привет и так далее, и тому подобное.

А в качестве постскриптума было сказано:

Гарольд заедет за Сибиллой в среду вечером. Очень надеюсь, что ты согласишься ненадолго мне ее одолжить.

– Ой, тетушка, это же чудесно! – воскликнула я. – А что тут смешного?

– Как по-твоему, для кого Гарри старается залучить в дом компаньонку? Удобно, когда на твоей стороне престарелая тетушка, правда? Ну да ладно: в любви и в бою все средства хороши. Разрешаю – можешь прикрываться мною любым способом.

Я сделала вид, будто не поняла, к чему она клонит.

Бабушка согласилась на предложение мисс Бичем, и вот настал день, когда я, уложив в дорожный сундучок кое-какие обновки, с ликованием стала дожидаться поездки в Полтинные Дюны.

В среду пробило час дня, потом два часа, и я уже начала опасаться, что никто за мной не приедет, когда, в восемнадцатый раз высунувшись из окна, увидела проплывающий мимо прямой, тупоконечный нос Гарольда Бичема. На веранде бабушка подавала чай. Мне было не до этого: полностью наготове, я поджидала своего сопровождающего, который утолял жажду на веранде.

Мы припозднились с отъездом и мчались в двуколке на огромной скорости; мой саквояж был приторочен ремнями сзади, а впереди рвался вперед чистокровный американский рысак, отмеченный призами на выставках в Сиднее. Как мы мчались! Невероятно! Пыль и гравий густым облаком летели из-под бешено крутившихся колес и мелькающих копыт, а слева проносились, как заколдованные, столбы проволочной изгороди. Мистер Бичем позволил мне править лошадью, а сам сидел рядом, готовый в случае чего перехватить вожжи.

На закате, в самое волшебное время суток, мы подъехали к огромным белым воротам, за которыми тянулась аллея к главному усадебному строению фермы Полтинные Дюны… прекрасные Полтинные Дюны без конца и края! Вдали поднимались мечтательные голубые холмы, перед ними тянулись широкие плодородные равнины, которые пересекала река Яррангунг, сверкающая в последних лучах солнца, как серебряная змея, извивающаяся меж двух берегов, поросших кустарником. От цветника площадью не менее шести акров плыл вездесущий, восхитительный аромат. Легкий ветерок нежно шевелил заросли между строениями и улетал в огромный фруктовый сад, что спускался по южному склону. В угасающем солнечном свете то мягко светились, то вспыхивали тридцать крыш, и усадьба напоминала целый городок; от стука наших колес залаяла собачья стая. Чудо! Прекрасные, прекрасные Полтинные Дюны!

Когда ворота распахнулись, встречать нас бросилась, как мне померещилось, сотня собак, но вскоре я узнала, что их там всего двадцать три.

К нам направлялись две женские фигуры, одна чуть ли шести футов ростом, другая – крошечная, этакая дюймовочка, но, конечно, побольше.

– Я ее привез, тетя Гасси, – доложил Гарольд, спрыгивая с двуколки для поцелуя рослой фигуры, но не выпуская из рук вожжи, а малютка жалась к его ноге и повторяла: «Катай, катай».

– Приветствую вас! Поссум, отчего не выпустили старого Задиру? Не вижу его в стае.

С этими словами хозяин дома подхватил на руки крошечную личность и усадил в двуколку, чтобы исполнить ее желание, а меня обняла мисс Бичем. Потом ее племянник повел меня за собой мимо асфальтированного теннисного корта через обширный сад, затем через просторную веранду к огромному, широко раскинувшемуся одноэтажному дому, который светился множеством окон.

– Как я рада твоему приезду, дорогая. Надо будет хорошенько рассмотреть тебя при свете. Надеюсь, ты похожа на свою маму.

Эта перспектива меня смутила. Я-то знала, что увидит она страхолюдину, ничем не похожую на миловидную мать, и в душе прокляла свою внешность.

– Тебя зовут Сибилла, – продолжала мисс Бичем. – Сибилла Пенелопа. Твоя мама была мне очень дорога; почему-то она мне больше не пишет. После ее замужества мы с нею не виделись. Даже как-то странно думать, что нынче она мать восьмерых детей: пятерых мальчиков и трех девочек, я не ошиблась?

Через широкий холл мисс Бичем провела меня в длинный коридор, куда выходили двери спален, и показала ту, которую приготовили для меня.

– Надеюсь, тебе здесь будет уютно, дитя мое. У нас к ужину наряжаться не принято, разве что в исключительных случаях.

– У нас в Каддагате точно так же, – отозвалась я.

– А теперь, дитя мое, дай как следует разглядеть тебя без шляпы.

– Ой, не надо, пожалуйста! – воскликнула я, закрывая лицо руками. – Я такая уродина – не выношу, когда на меня смотрят.

– Что за глупышка! Ты не похожа на маму, но совсем не дурна собой. Гарольд говорит, ему в жизни не встречались такие стильные девушки, да еще с таким дивным голосом. На прошлой неделе он вызывал сиднейского настройщика, так что мы ждем не дождемся твоих ежевечерних выступлений!

Так я узнала, что никто в Полтинных Дюнах не смел оспаривать похвалу Гарольда.

Затем мы прошли прямиком в столовую, но долго там не задержались; туда же явился мистер Бичем с маленькой девочкой на плече. Мисс Бичем объяснила мне, что это Минни Бенсон, дочь Гарольдова женатого соседа, управляющего смежной станцией под названием Вайамбит. Мисс Бичем считала, что в качестве игрушки ее племяннику более подошел бы мальчик, но сам племянник придерживался мнения, что мальчики – это механизмы, изобретенные для пытки взрослых.

– Ну, О’Дулан[36], рассказывай, каков сегодня денек? – Гарольд опустил свою живую игрушку на пол.

– Денек ясный, для девок опасный, – бойко ответила она.

– Как не стыдно, Гарольд, учить невинную малышку таким отвратительным выражениям, да и прозвище для нее можно было выбрать поприличнее, – возмутилась мисс Бичем.

– О’Дулан, это мисс Мелвин, и ты должна встречать ее так же, как меня.

Малышка потянулась ко мне. Я подхватила ее на руки; она меня обняла и расцеловала, приговаривая: «Люлю тебя, люлю тебя» – а потом, обернувшись к мистеру Бичему, спросила:

– Стока ватит?

– Да, этого достаточно, – ответил он, и девочка заерзала, чтобы ее опустили на пол.

Вошли трое ковбоев-джекеру, управляющий и еще двое каких-то парней; всех представили мне, и мы приступили к ужину. О’Дулан сидела на высоком стульчике рядом с мистером Бичемом, который выполнял все ее желания. Она повторяла каждое его действие, даже ела горчицу – и отважно сдерживала слезы, подступавшие к ее кукольным голубым глазкам. Когда мистер Бичем вытер усы, она тоже уморительно вытерла свою воображаемую растительность.

После ужина ковбои вместе с тремя другими мужчинами удалились в отведенную для них гостиную, выходящую на задний двор: там они могли развлекаться как угодно. Хозяин и хозяйка дома вместе со мной и девчушкой провели вечер в тесной гостиной, что примыкала к столовой. Мисс Бичем занимала меня беседой и семейными фотоальбомами, а Гарольд играл с малюткой.

Стоило им на пару минут выйти, как мисс Бичем посетовала, что его суета вокруг этой девочки просто смехотворна и что он проводит с нею добрых полсуток. Она также спросила, каково мое мнение о ее племяннике. Я уклонилась от прямого ответа и только поинтересовалась, всегда ли он так спокоен и добродушен.

– Что ты, конечно нет. Его считают невероятно вспыльчивым. Нет, он не рычит, не делает гадостей, но…

Тут вернулся субъект с означенным характером, и тема была закрыта.

Гарольд опустился на четвереньки и принялся катать О’Дулан на спине. Она заходилась криком от детского восторга, а под конец, свернувшись калачиком на его широкой груди, уснула. Миссис Бенсон прислала кого-то из домочадцев напомнить, что девочка загостилась, и наутро Гарольд повез ее домой. За компанию он позвал с собою и меня, так что мы уселись в двуколку, где я взяла малышку к себе на колени. Поездка длиной в двенадцать миль в один конец и столько же обратно выдалась приятной. О’Дулан невероятно горевала при расставании с мистером Бичемом, но тот обещал вскоре приехать за ней снова.

– Одна маленькая девочка зараз – это предел моих возможностей, – сообщил он мне с подкупающей улыбкой, которая, вкупе с его богатством, безо всякого умысла и намерения с его стороны, погубила множество сердец прекрасного пола.

Глава шестнадцатая. Улыбка Фортуны

– Послушай, Гарольд, коль скоро ты зазвал к нам Сибиллу, не давай ей скучать, – сказала мисс Бичем.

Шел второй день моего пребывания в Полтинных Дюнах. После обеда мы потянулись на веранду. Мисс Бичем сидела с рукоделием за своим рабочим столом, я устроилась с книгой на циновке, Гарольд на некотором отдалении растянулся в скваттерском кресле. Его большие загорелые руки были сцеплены за головой, подбородок опустился на широкую грудь, глаза закрылись; время от времени он выпячивал нижнюю губу и выпускал вверх струйку воздуха, чтобы отгонять от лица мух; выглядел он как внушительный памятник комфорту и на тетушкины ремарки отвечал лениво:

– Хорошо, тетушка, я постараюсь. – И, повернувшись ко мне: – Мисс Мелвин, пока вы здесь находитесь, помните, пожалуйста: для меня бесконечное удовольствие – всячески вам угождать. Распоряжайтесь мною, как сочтете нужным.

– Благодарю вас, мистер Бичем. Не премину воспользоваться вашей любезностью.

– Что за нелепость, дети мои, так чопорно общаться между собой? – вмешалась мисс Бичем. – Вы же, считай, двоюродные – по праву давней дружбы между вашими семьями. И меня называйте тетушкой, а не иначе.

После этого мы с мистером Бичемом вообще никак не обращались друг к другу в присутствии мисс Бичем, но в остальных случаях все же придерживались чопорного тона.

У Гарольда был такой домашний, ленивый вид, что мне захотелось проверить, сколь далеко будет простираться обещанная им забота.

– Умираю, как мне хочется покататься на лодке по реке. Можно попросить вас о таком одолжении? – начала я.

– Да ты посмотри на градусник! – воскликнула мисс Огаста. – Пусть станет хотя бы немного прохладней, дитя мое.

– Ой, обожаю такую жару! – ответила я. – Да и его светлости, уверена, она не повредит. Он к солнцу привычен, если судить по его виду.

– Верно, солнце не испортит мой цвет лица, – шутливо откликнулся он, потирая большим и указательным пальцем заросший щетиной подбородок.

Бушмены в глубинке регулярно брились воскресным утром, но по будням – никогда, разве что перед балом или столь же торжественным событием. Так они боролись со свойственной горожанам (ежедневно прибегавшим к бритве) синевой лица, которую называли «свиной кожей» и скрывали под семидневной щетиной.

– Через полчаса доставлю вас к реке, – пообещал он, поднимаясь со своей лежанки. – Но вначале должен поставить на место подкову Уорригаля – он ее сбросил. Завтра он мне потребуется, так что медлить нельзя: когда его подкуешь, он некоторое время хромает.

– Вы позволите мне раздувать мехи? – вызвалась я.

– Нет-нет, благодарю. Я справлюсь. Впрочем, от компании не откажусь. Но могу позвать кого-нибудь из девушек.

– А кого-нибудь из юношей позвать не можешь? – вставила его тетушка.

– Сегодня здесь никого нет. Я всех отправил на Треугольный выгон провести корректировку плана местности. У парней в седельных вьюках по кварте спиртного и закуска – до темноты не вернутся.

– Разрешите мне пойти, – настаивала я. – У меня есть навык, я помогаю в кузне дяде Джей-Джею, люблю это занятие.

Предложение моих услуг было принято, и мы вышли.

Гарольд вывел из стойла своего любимца Уорригаля и направил его в сторону кузницы к открытому сараю под навесом из эвкалиптовой коры, почти полностью спрятанному за вьюнками. Он развел на решетке огонь и положил сверху подкову. Затем снял пиджак и шляпу, засучил рукава и, надев кожаный фартук, принялся расчищать конское копыто.

Когда у дяди Джей-Джея возникала срочная необходимость собственноручно подковать лошадь, кузнечными мехами всегда работала я, причем с большим старанием, потому что дядя был очень требователен, а я боялась вызвать его недовольство. Но тут все обстояло иначе. Я так старательно орудовала соплом, что чудом не затушила огонь; вокруг Гарольда ураганом вились искры и пепел. Лошадь, животное чувствительное, фыркала и норовила вырвать копыто из хозяйской хватки.

– Так хорошо? – с притворной скромностью спросила я.

– Чересчур не усердствуй, – ответил он.

Я перестала усердствовать, и огонь чуть не угас, а подкова – к тому моменту, когда она потребовалась, – стала еле теплой.

– Нет, так не пойдет, – сказал Бичем.

Я возобновила поддув с такой силой, что мистер Бичем невольно отпрянул.

– Полегче! Полегче! – вскричал он.

– Некоторым, право слово, не угодишь, – ответила я.

– Если не будешь стараться угодить мне прямо сейчас, я тебя накажу, да так, что ты света белого не взвидишь, – хохотнул он.

Но мне-то было ясно: у него на уме такое наказание, о котором я втайне мечтала.

– Если ты не поможешь мне довести дело до конца, я буду вынужден привести сюда кого-нибудь из обессилевших за день работников, и он будет вкалывать при свечах. Наверняка ты и врагу такого не пожелаешь, – продолжал он.

– Э-э-э, ладно вам, подколоть меня решили! – отмахнулась я. – Неужто позабыли, как сами мне рассказывали, что, дескать, Уорригаль – шибко норовистый жеребчик, никому не дает до себя дотронуться, кроме вас.

– Ну довольно, загнала меня в тупик; я сам кашу заварил, мне и расхлебывать, – добродушно проворчал он.

Понимая, что мне не удалось его раздразнить, я сдалась; вскоре мы завершили поковку и направились к реке – мистер Бичем в костюме цвета хаки, а я – в элегантной белой пелерине и причудливой легкой шляпке. В одной руке хозяин имения держал большой белый зонт, заслонявший меня от горячих лучей октябрьского солнца, а в другой – небольшую корзину с нашим лакомством – пирогом и леденцами.

От дома до реки было ровно полмили; преодолев это расстояние, мы оттолкнули от берега утлую лодчонку, еле-еле вмещавшую двоих. Невзирая на протесты Гарольда, я свесила ноги в прозрачную, глубокую, быструю воду. Через пару минут случилось неизбежное. Не умея плавать, я бы утонула, кабы не мой спутник. Как только я вынырнула на поверхность, он тут же схватил меня за одежду и без особых усилий стал буксировать к берегу; когда мы ступили на сушу, вид у нас обоих был совсем жалкий. У Гарольда нос залепило грязью, да и вообще выглядел он смехотворно. Обретя почву под ногами, я захохотала.

– Ну и ну, каков портрет! – выдавила я сквозь смех.

– Еще чуть-чуть – и мы бы оба погибли, – сурово отрезал он.

– «Чуть-чуть» не считается, – фыркнула я. – Стоило окунуться хотя бы ради того, чтобы увидеть вас таким клоуном.

Мы оба лишились головных уборов.

Его лицо смягчилось.

– Ты, наверное, даже на своих похоронах будешь веселиться. Если я смешон, то ты – в сорок раз смешней. Беги домой что есть духу, залезай в горячую ванну и глотни спиртного, а иначе умрешь от переохлаждения. Тетя Огаста в обморок упадет, а потом свяжет тебя по рукам и ногам, чтобы с тобой не приключилось чего похуже.

– Вроде смерти от переохлаждения! – вырвалось у меня. – Только воспитанные, миленькие девочки, всеобщие любимицы, умирают от этаких пустяков, а такие, как я, доживают до девяноста, изводя себя и всех окружающих. Я проскользну в дом так, что ваша тетушка даже не заметит, а рассказывать мы никому ничего не обязаны.

– Тебя хватит солнечный удар! – в отчаянии выговорил он.

– Смотрите, как бы вас не хватил дочерний удар, – съязвила я и отвернулась, чтобы пуститься в бегство: до меня вдруг дошло, что тонкая, насквозь промокшая одежда неприлично облепила мою фигуру.

Обходным путем я сумела втайне от всех пробраться к себе в комнату. Быстро переодевшись, повесила на просушку мокрые вещи и вышла на главную веранду, где мисс Огаста привычно сидела за рукоделием. Я подняла оставленную на циновке книгу, примостилась в гамаке и углубилась в чтение.

– Недолго же вы задержались на речке, – заметила тетушка. – Ты никак голову помыла? Невиданное зрелище. Прямо копна волос. За весь день не высохнет.

Через полчаса появился и Гарольд в плотном твидовом костюме. Бледный и вялый, будто от простуды, он в ознобе бросился на диван. А для меня погружение прошло бесследно.

– С чего это ты переоделся, Гарольд? Неужели продрог в такую погоду? Сибилла, кстати сказать, тоже переоделась, я только сейчас заметила, и волосы у нее мокрые. Вы в какую-то переделку попали? – забеспокоилась мисс Огаста, вставая со стула.

– Что за вздор! – выпалил Гарольд таким тоном, который отсекал дальнейшие расспросы, и тема была закрыта.

Вскоре мисс Огаста покинула веранду, а я, воспользовавшись этим, сказала:

– Если кому и требуется горячая ванна и глоток спиртного, так это вам, мистер Бичем.

– И то верно; я, пожалуй, накачу стаканчик. Меня слегка мутит. Когда я вынырнул на поверхность и тебя не увидел, мне дурно стало. Подумал, что лодка перевернулась и ты ушла под воду, а я даже не знаю, где тебя искать.

– О да, случись мне утонуть, это была бы такая потеря для всего мира, – иронически сказала я.

* * *

Тем же вечером в Полтинные Дюны заглянули на огонек несколько джекеру, живший по соседству скваттер и пара велотуристов; мы прекрасно провели время. Просторная, богато обставленная гостиная была ярко освещена, великолепный рояль «Эрард» вновь пел и звенел – то победительно-громко, то мягко и тожественно, то искристо и весело. Я сделала приятнейшее открытие: Гарольд Бичем оказался превосходным пианистом и одаренным скрипачом, а вдобавок обладал сильным, чистым, хорошо поставленным тенором, который уплывал далеко в ночь. Как часто мне потом вспоминались те вечера! Необъятная комната с богатой отделкой, превосходный рояль, огни, веселье, напоенный густыми, пьянящими цветочными ароматами восточный ветерок, рослая, идеальная фигура со скрипкой, говорившей на том языке, который я читала в карих глазах музыканта, а над всем этим и вокруг – нежное тепло летней австралийской ночи.

Ах, здравие и достаток, счастье и юность, радость и свет, жизнь и любовь! Как мягкосердечен этот мир, как полнится он удовольствиями, добром и красотой от улыбки Фортуны! От улыбки Фортуны!

* * *

В те дни Фортуна и впрямь улыбалась, причем широко. Мы подшучивали друг над другом, устраивали невинные розыгрыши и забавы. Как-то вечером, придя домой, я немного струхнула: в изголовье моей кровати расположился огромный варан. Пришлось позвать Гарольда, чтобы он убрал этого ползучего гада, но оказалось, что тот привязан к стойке кровати. Все от души посмеялись. Я так и не узнала, кто посадил на мою кровать гигантскую ящерицу, но заподозрила Гарольда. В отместку за его розыгрыш я собрала все настольные часы, что имелись в доме – десятка, наверное, два, – и водрузила на прикроватную тумбу в его спальне. Большей частью это была многофункциональная продукция фирмы «Уотербери», и я завела все будильники на разное время. Написав от руки вывеску «Лечебница для буйнопомешанных», я закрепила ее у него над дверью. В три часа ночи меня разбудил концерт из пятнадцати звонков прямо под моей дверью. Часа через два я встала и обнаружила у себя на двери вывеску «Вход в зоопарк».

В тот период все мужчины Полтинных Дюн сбивались с ног. Одна за другой прибывали повозки с товарами: близилось главное событие года. Через неделю все окрестности Полтинных Дюн должны были содрогнуться от воскурения густых запахов дегтя с шерстью и блеяния тысяч овец. Я не могла дождаться их стрижки. В Каддагате ничего подобного не устраивали. У дяди на ферме овец было немного, продавал он их только нестрижеными, а после выкупал обратно.

Я, по сути, лишилась возможности докучать Гарольду в течение дня. Вместе со своими подчиненными он постоянно бывал в разъездах и занимался овцами: присматривался, выбирал, сортировал. Но когда бригада работников на ночь глядя возвращалась, я всегда (а изредка и мисс Огаста тоже) выходила им навстречу. Это было целое действо. Собаки с лаем прыгали рядом. Мужчины, которые целый день проработали на солнцепеке, в пыли и грязи, распространяли вокруг себя густые овечьи запахи, но очень скоро, уже приняв ванну и принарядившись, выходили к нам, чтобы веселиться и танцевать всю ночь напролет. Всех нас ждали прекрасные лошади. Они поднимались на дыбы и приплясывали; мы пускали их в галоп и перемахивали через любое бревно, преграждавшее нам путь. Все шутили, пикировались, трепали языками. Нам даже на ум не приходило, что где-то в трущобах больших городов тысячи наших сограждан страдают от голода и болезней. Мы были эгоистичны. Мы были безрассудны. Мы были счастливы. Мы были молоды.

* * *

Гарольд Бичем великолепно исполнял обязанности хозяина дома. Каждый, в ком жила хоть какая-то тяга к удовольствиям, мог здесь прекрасно отдохнуть. Хозяйское гостеприимство было спокойным и ненавязчивым. Управляющему, ковбоям и всем без исключения работникам дозволялось по желанию уезжать домой и кого угодно приглашать в Полтинные Дюны. Гостеприимство хозяев было в порядке вещей. Да я бы и сама могла стать гостеприимной хозяйкой, будь у меня для этого искусства такие возможности, как у Гарольда Бичема! Огромная ферма, многокомнатный дом, теннисные корты, музыкальные инструменты, река – хоть купайся, хоть рыбу лови, хоть катайся на лодке; полно лошадей, фруктовых садов, транспортных средств, охотничьих ружей с неограниченным количеством патронов – отчего ж не быть гостеприимным?!

Через одну неделю в Полтинные приехал дядя Джулиус, чтобы забрать меня домой, так что стрижку овец я не увидела. Каддагат, заверил он, без меня превратился в унылую дыру, а потому возвращаться надо безотлагательно. Мистер и мисс Бичем запротестовали. Неужели нельзя отложить мой отъезд хотя бы недели на две? Без меня им будет одиноко. Тогда дядя Джей-Джей вызвался доставить к ним на замену мисс Бенсон из Вайамбита. Гарольд рассыпался в благодарностях, но это предложение отклонил.

– Ухищрения молодежи весьма прозрачны, – сказал дядя Джей-Джей, и мисс Огаста со значением ухмыльнулась.

Я сделала вид, будто по глупости не поняла намека, тогда как Гарольд заулыбался, будто эти домыслы были ему не только известны, но и приятны. Но дядя был неумолим – пришлось мне отправляться домой. Меня тронуло признание бабушки и тети в том, что меня им не хватало.

Как хранительница чужих тайн тетя Элен, деликатная и чуткая, была верхом совершенства. Наверняка ее порой утомлял мой легкомысленный щебет, но она, судя по всему, никогда не оставалась равнодушной. Я в подробностях живописала, как проводила время у Бичемов, как мы с Гарольдом оглушительно исполняли фортепианные дуэты, и как настойчиво он приглашал на танец только меня, и какой он рослый и плечистый, а ведь я настолько щуплая, что повисала на нем, как на дыбе, и оттого очень уставала. Я в лицах пересказывала религиозные и прочие споры – иногда весьма жаркие – между мисс Огастой и ее управляющим, а также бесконечную похвальбу одного ковбоя своей несравненной родней и болтовню другого про шпоры, плетки, лошадей и охоту, а также обращенные ко мне рассуждения третьего, Джо Арчера, о высокой культуре и бульварной литературе.

– А чем же все это время занимался Гарри? – спросила как-то тетушка. – Что он рассказывал?

Гарольд присутствовал при всех этих разговорах, но я не смогла повторить ни единой его фразы. Не припоминаю, чтобы он освещал или отстаивал какие-нибудь темы или убеждения, как время от времени делает каждый.

Глава семнадцатая. Идиллии юности

По понедельникам во исполнение своего служебного долга мимо Каддагата проезжал работник государственного почтового ведомства, на ходу сбрасывая почту для семьи Боссье. По четвергам мы тоже получали почту, но отчасти своими силами.

Мелкий фермер из Догтрэпа, что на пути в Вайамбит, ровно в десяти милях от Каддагата, держал у себя крытый фургон. Каждый четверг владелец ездил на нем в Гул-Гул и обратно – отвозил на рынок овощи и другую фермерскую продукцию. Помимо этого, в обоих направлениях он по предварительной договоренности принимал посылки и брал пассажиров. Заказы из Каддагата и Полтинных Дюн не переводились, и почтовые отправления туда и в пару других мест он доставлял исправно. Одной из моих обязанностей, а точнее, привилегий была поездка за почтой – верхом, с кожаной заплечной сумкой, приобретенной для этой цели. Мне всегда выделяли прекрасного жеребца, и в ясную жаркую погоду эта верховая прогулка неизменно приносила мне огромное удовольствие. Раз-другой меня сопровождал Фрэнк Хоуден, но не потому, что бабушка или я считали, будто мне требуется охрана. Так решил он сам, однако я была настолько строптива, что ему расхотелось выполнять эту неблагодарную работу.

Гарольд Бичем держал у себя сопливого чернокожего мальчугана из Квинсленда – не то чистильщика обуви, не то камердинера, не то помощника; он же ходил в Догтрэп за почтой; но когда это поручение доверили мне, Гарольд начал самолично ездить верхом за письмами вместе со мной. На обратном пути наши дороги расходились через две мили, но он всегда доезжал со мной до того места, откуда, считай, просматривался наш дом. Иногда мы мчались так, что лошади были в пене, а пару раз моего жеребца загнали до такого состояния, что мы вынуждены были спешиться: Гарольд его расседлал и вытер чепраком, чтобы уничтожить следы жесткого хода и не выдать меня дяде Джей-Джею. А бывали случаи, когда мы ехали шагом и расставались уже в последних лучах солнца, которые смеялись над нами из-за белых эвкалиптовых стволов, соперничая с эхом издевательски прощальных криков кукабары и частым хлопаньем множества утиных крыльев. Огибая мыс при впадении ручья в реку, что в полумиле от дома, я отметила для себя отблески десятков костров, мелодичное позвякиванье конской сбруи и звон бубенцов. Неподалеку, в Риверине, стрижка овец завершилась, и сейчас мужчины разъезжались по домам. День за днем они десятками тянулись по длинной белой дороге, которая вела в Монаро и дальше на юго-восток, в прохладную местность за голубыми вершинами, где стрижка овец еще не начиналась. Когда я переехала в Каддагат, сюда на тощих конягах стягивались последние стригали; теперь они направлялись «в глубинку», и лошадки у них (кое у кого – чистокровные) были с округлившимися боками, а в кармане у каждого лежал чек за несколько недель каторжного труда. Но в каком бы направлении ни лежал их путь, они всегда разбивали лагерь в Каддагате. Слава об этой стоянке шла от Монаро до Риверины. Этот многоводный, защищенный уголок отличался такой богатой почвой, что скотина всегда могла пощипать здесь травы. Редко бывало так, чтобы в пределах видимости не горел ни один костер; а пустыми банками, бутылками, обрывками мешковины и бумаги, колышками для палаток и жестянками от рыбных консервов можно было загрузить дюжину фургонов.

Итак, каждый четверг я вечером ездила в Догтрэп, да и все остальные дни были не лишены приятных дел и благотворных радостей. Голубоватые баптизии, растущие по речным берегам, сменялись белыми кисточками чайного дерева. Бабушка, дядя и тетя Элен приглашали в гости множество девушек, чтобы у меня была компания. В послеполуденную жару мы ездили верхом в купальню на речке, милях в двух от дома. Некоторые девушки из близлежащих мест приносили с собой седла, другим – горожанкам – приходилось давать наши, отчего в компании постоянно ощущалась нехватка дамских седел, и я сразу брала себе мужское. Все неудобства компенсировались для меня резвым галопом и предвкушением купания. Нас всегда сопровождала тетя Элен, которая следила, чтобы мы не распоясывались. Она единственная брала с собой купальный костюм. Что до остальных, мы просто срывали с себя одежду, да так, что только пуговицы летели во все стороны, и ныряли в ласковую воду. А потом брызгались, дурачились, хохотали, горланили и визжали от удовольствия, как и положено дюжине сильных здоровых девчонок на отдыхе. Когда тетя Элен давала нам сигнал вылезать из воды, уезжать никому не хотелось. Мы тянули время, а потом в жуткой суматохе разбирали одежду и лошадей и с мокрыми волосами под полотенцами мчались что было сил в сторону дома, а двенадцать комплектов подков грохотали по твердой, пыльной дороге. Если нам случалось припоздниться, бабушка требовала, чтобы мы расседлывали лошадей самостоятельно, не отрывая работников от ужина по своей прихоти. А поскольку запаздывали мы почти каждый раз, у нас тут же начиналась гонка за место. Дюжину взмыленных лошадей бесцеремонно отправляли на выпас, седла и уздечки разбрасывались где и как попало, а всадницы, растрепанные, в живописно развевающихся одеждах, бежали к столу, подгоняемые голодом.

Обитатели Каддагата были страстными рыболовами. Рыбалка относилась к излюбленным и постоянным видам досуга. С вечера копали червей у водостока – наполняли консервную банку, готовили снасти, а утром седлали лошадей, и вся компания – бабушка, дядя с тетей, Фрэнк Хоуден, я и все, кого заносило к нам в тот день, – отправлялась за три мили к прикормленному месту. Я-то сама рыбалку терпеть не могу. Фу! Какое отвратительное варварство – насаживать на крючок живого червя, какая жестокость – снимать с крючка рыбину! На реке дядя никому не давал бездельничать: каждый должен был забрасывать удочку. Я занимала себя приятными мыслями, строила воздушные замки и обычно забывала следить за поплавком, вспоминая о нем только тогда, когда у меня в руке начинало дергаться удилище; тогда я подсекала – слишком поздно! – и рыба срывалась. Дядя принимался меня отчитывать как последнюю разиню; в следующий раз я не сводила взгляда с поплавка, подсекала при первых признаках шевеления – слишком рано! – и рыба вновь уходила, а я опять впадала в немилость. С опытом я поняла, что перед рыбалкой имеет смысл проявить благосклонность к Фрэнку Хоудену, чтобы тот последил и за своей леской, и за моей, пока я буду читать книгу, тайком привезенную с собой. Прикормленное место было скрыто кустарником, и, хотя дорога проходила в каких-то двух сотнях ярдов, ни мы, ни наши лошади с нее не просматривались. Лежа на мягкой подстилке из листьев и мха, я упивалась красотами природы. Тихое журчание реки, аромат кустарника, золото заката, изредка – ритмичный перестук копыт на дороге, приглушенные шумы рыбалки, плюх-плюх утконоса в заводи – все это казалось мне сладостным эликсиром в моем уголке, воплощавшем мечту какого-нибудь поэта, среди устланных мхом скал – розовых у основания, серых в вышине.

В ту пору я была олицетворением радости. Жизнь состояла из мелочей. У меня в кармане позвякивали монеты, и я могла тратить их по своему усмотрению. Это сущий пустяк, но сколько радости он мне приносил! Притом что для меня еда – не главное в жизни, но до чего же приятно было время от времени позволять себе любимое лакомство. Не могу сказать, что в родительском доме мы голодали, но, когда в жару питаешься только говядиной с хлебом, невольно начинаешь мечтать о фруктах и каких-нибудь прохладных кушаньях. Если подумать о бесчисленной армии тех, кто готов прозакладывать душу за самое необходимое, то мы – легкомысленные существа – должны благодарить Господа за то, что в награду за свою умеренность и бережливость получаем возможность всегда иметь горбушку на зубок да меховушку на холодок. Но сейчас речь не о благодарности: как говаривал отец, «повело меня не туда»… Я же начала говорить о поездках в Догтрэп за почтой по четвергам. Гарольд Бичем ни разу не упустил случая проводить меня оттуда домой, даже в сезон стрижки овец, когда у него, надо думать, своих дел хватало. Он ни разу не произнес слов любви – даже тех малозначащих признаний, какие сами собой слетают с языка у молодежи. Что заставляло его тратить силы и время на эти проводы – чисто джентльменское благородство или нечто иное, – оставалось для меня загадкой. Но мне не терпелось найти ответ, и потому в один прекрасный день я решила отправиться в Догтрэп не верхом, а в коляске, и узнать, что он скажет.

Бабушка не стала возражать против моей затеи. Конечно, отчего бы мне в виде исключения не взять в руки вожжи, если самочувствие не позволяет скакать верхом, но лошадей давно не запрягали, а потому они могли проявить излишнюю горячность. Надо непременно позвать в дорогу Фрэнка, а иначе того и гляди – шею сломаешь.

Я попыталась не допустить, чтобы меня сопровождал Фрэнк Хоуден. Он бы спутал мне все карты. Но спорить с бабушкой было бесполезно, а доказывать ей, что меня не отпугнет состояние лошадей, – и подавно: либо садись в кабриолет с Фрэнком, либо езжай верхом, либо из дому ни ногой. Я предпочла взять в руки вожжи. Отъевшихся лошадей запрягли в кабриолет, и после долгих наставлений о том, что ехать надо крайне осторожно и перед обратной дорогой не забыть почтовые отправления, мы выдвинулись в путь. Настроение мне портило только присутствие Фрэнка Хоудена, но я придумала, как от него избавиться.

Милях в четырех от дома нам предстояло миновать одну заставу. Фрэнк Хоуден пошел открывать ворота. Я проехала и, покуда он запирал ворота, хлестнула лошадей плеткой и рванула вперед. Он припустил следом, выкрикивая какие-то фразы, но я их не разбирала из-за грохота экипажа. Одна лошадь начала взбрыкивать, и, чтобы ее унять, я от души пустила всю упряжку в галоп, отчего любвеобильный ковбой вскоре превратился в отдаленную точку. Пыль вздымалась густыми тучами, бешено крутились колеса, разбрасывая камни, в воздухе стрекотали – чирр! чирр! – мириады цикад, и вся дорога сверкала под слепящим солнечным светом. Я наслаждалась поездкой и усмехалась, вспоминая, как перехитрила Фрэнка Хоудена. Розыгрыш удался на славу; я решила, что он стоит той взбучки, которую мне задаст бабушка.

Очень скоро я добралась до поселка Догтрэп, где, привязанный к шестифутовому забору из штакетника, окружавшему цветник, стоял любимец Гарольда Бичема – огромный подседельный вороной конь Уорригаль. Этот злобный великан повернул свою прекрасную голову с белой звездочкой и всхрапнул. На веранде появился его хозяин, который поднял свою мягкую шляпу-панаму и произнес:

– Глазам своим не верю! Никак одна явилась?

– Одна. Попросите, пожалуйста, миссис Батлер прямо сейчас вынести посылки и письма на имя моей бабушки. Не хочу задерживаться: поздновато уже. – (Он пошел выполнять мою просьбу и в ту же минуту вернулся.) – Мистер Бичем, вас не затруднит проверить упряжь Барни? Что-то с ним не то. Он всю дорогу взбрыкивал.

Проверяя упряжь, он заметил, что с лошадей струится пот, и сказал:

– Похоже, ты летела пулей. Барни ничто не беспокоит. А если он ломает комедию, то лишь потому, что слишком ретив и представляет для тебя опасность. Как это Джулиус отпустил тебя одну?

– Я ничего не боюсь, – ответила я.

– Оно и видно. Тебе дай пару диких слонов – ты и этих обуздать возьмешься, дело ясное, но не мешало бы вспомнить, что на облучке ты смотришься как воробей, и назад я тебя одну не отпущу.

– Вы не сможете мне помешать.

– Смогу.

– Нет.

– Да.

– Не сможете.

– Смогу.

– Каким же образом?

– Поеду с тобой, – заявил он.

– Не поедете.

– Поеду.

– Не поедете.

– Поеду.

– Не по-е-де-те.

– Поеду.

– Нет, не по-е-де-те.

– Вот буквально через пару минут будет видно, поеду или нет, – смешливо бросил он.

– Но, мистер Бичем, мне это не нужно. Я вполне могу за себя постоять; а кроме того, если я вернусь вместе с вами, меня никогда больше не отпустят в поездку одну, и мне это будет крайне неприятно.

Тут из дома вышла миссис Батлер с конвертами и пакетами; Гарольд перенес их в экипаж.

– Вы бы зашли на чашечку чая, мисс. Чайник уж закипел, да и стол у меня накрыт для вас двоих.

– Нет, спасибо, миссис Батлер, сегодня никак не смогу остаться, поздно уже. Мне надо поторапливаться. Всего доброго! До свидания, мистер Бичем.

Я с шиком развернула кабриолет. Не говоря ни слова, Гарольд одним прыжком поравнялся с лошадьми и выхватил у меня из рук вожжи. Потом он отвязал от забора своего жеребца и мигом подпряг его сбоку от Барни, а затем преспокойно шагнул в кабриолет, сдвинул меня, как малого ребенка, с кучерского места, молча подобрал вожжи, взял плетку, приподнял шляпу, прощаясь с миссис Батлер, которая понимающе улыбнулась, и рванул с места.

Я была в восторге от его действий, но виду не подавала; столь же горячо я бы стала презирать его за глупость, поддайся он на мои заверения. Отодвинувшись от него как можно дальше, я изобразила праведный гнев. Некоторое время Гарольд был полностью занят тем, что «приводил в чувство» Барни, и не обращал на меня никакого внимания, но через несколько минут огляделся с чрезвычайно обидной и любезной улыбкой.

– Я бы тебе рекомендовал выставить подбородок вперед. Он у тебя слишком округлый и мягкий, а потому сейчас выглядит так, будто неправильно приделан, – язвительно сказал он.

Я попыталась уничтожить его взглядом, но безуспешно.

– И советую вести себя прилично – у меня в руке плетка, – добавил он.

– В экипаже, принадлежащем моему дядюшке, оставляю за собой право вести себя так, как считаю нужным. А вы здесь на птичьих правах, так что это вам не мешало бы вести себя прилично.

Раскрыв зонтик-парасоль, я назло Гарольду заслонила дорогу. Причем зонтик я держала низко, чтобы даже лошадей не было видно. Тогда он стиснул мне запястье и на время отвел в сторону, а потом отпустил и сказал:

– А ну прекрати.

Я разбушевалась и чудом не повредила ему глаза и уши; он был вынужден придержать шляпу.

– Даю тебе три минуты, чтобы успокоиться, а потом высажу, – с напускной суровостью пригрозил он.

– Уж я-то веду себя как следует. – Мои бесчинства не прекращались.

Он натянул вожжи, обхватил меня одной рукой и с легкостью поставил на землю.

– Дальше – на своих двоих, покуда не пообещаешь вести себя по-христиански! – Лошадей он пустил шагом.

– Если вы хотите услышать мои обещания, то ждать вам придется до скончания века. Я могу и пешком дойти.

– В такую жару тебя надолго не хватит, да и ноги сотрешь этими тряпицами.

Под тряпицами он подразумевал мои парусиновые тапочки на тонкой подошве, совсем не предназначенные для восьмимильного марша по каменистой раскаленной дороге. Шагала я решительно, не удостаивая Гарольда взглядом, и тот до предела снизил скорость.

– Не надумала еще забраться на свое место? – осведомился он вскоре.

Я не отвечала. Через четверть мили он соскочил на дорогу, сгреб меня в охапку, оторвал от земли и со смехом сказал:

– Отчаянная, как видно, штучка, хлопот с такой не оберешься, но мала еще, особого вреда не причинишь.

На полпути к дому Барни вдруг резко дернулся в сторону, порвав пристяжь и кое-какие другие ремни. В мгновение ока мистер Бичем оказался у головы строптивого жеребца. Под ногами валялись обрывки сбруи.

– Пожалуй, все же лучше мне прогуляться пешком, – заметила я.

– Гуляй-гуляй, бабка тебя раздери! А эти жирные ленивые коняги на что? – не выдержал мистер Бичем.

В том, что касается тонкостей, мужчины – неуклюжие, тупые создания, но на своем законном месте эти существа чудо как хороши. Если коляска разобьется вдребезги, в одном из потайных карманов непременно отыщется нож и моток веревки, с помощью которых любая поломка тотчас же будет устранена.

В этом смысле Гарольд мог дать сто очков вперед любому умелому бушмену с таким же опытом, а потому вскоре мы уже катили вперед с ветерком, еще резвей, чем прежде.

Когда до Каддагата было уже рукой подать, он остановился, спрыгнул с облучка, отвязал Уорригаля, а мне передал вожжи, говоря:

– Думаю, отсюда ты спокойно доберешься до дому. Не будь такой злючкой: я опасался, как бы с тобой чего не случилось, если останешься одна. Не захочешь – не упоминай, что я тебя провожал. До свидания.

– До свидания, мистер Бичем. Спасибо за вашу назойливость, – сделала я последний выстрел.

– Старина Ник[37] тебя побери за твою неблагодарность, – ввернул он.

Старина Ник меня в любом случае настигнет, – подумала я и впотьмах продолжила путь домой. Стрекот цикад умолк; по дороге сновали и ныряли в папоротники десятки кроликов, которых выманила из нор вечерняя прохлада.

Я сокрушалась о лопнувшей сбруе, боясь, что теперь она станет основанием для запрета на мои одинокие поездки.

У ворот меня встречал Джо Слокомб – конюх и подсобный работник.

– Рад-радешенек вашему долгожданному возвращению, мисс Сибби. Миссис уж так за вами тревожилась. Выбегала на дорогу, будто барышня: все высматривала свою любимицу и готовилась меня навстречу отправлять, но как пришло время чай пить, тут же ваш экипаж на дороге приметила. Дайте-ка я посылки к черному ходу отнесу, а вы не мешкайте, не то к чаю опоздаете.

– Представляешь, Джо, сбруя лопнула, пришлось ее по кусочкам собирать. Из-за этого такая задержка вышла, – объяснила я.

– Сбруя лопнула! – воскликнул он. – Не было печали – черти накачали! Вижу, вот тут пристяжь порвана, вон там – ремешок лопнул! Чтоб я сдох! Мне всегда думалось, будто ремешки рвутся только под огроменной нагрузкой. Хозяин такого не спускает. Боюсь, откажет он мне от места, ведь я тока вчера упряжь эту проверял. Ума не приложу, отчего ж она лопнула. Хозяин, как узнает, такой шум подымет – чертям тошно станет: будет мне пенять, что вы, дескать, чуть не убились.

Теперь события предстали в ином свете. Я знала, что Джо Слокомб способен запросто починить сбрую, – недаром же дядя говорил о нем «рукастый чертяка» и столько лет держал его в Каддагате. Изображая беспечность, я сказала:

– Если ты прямо сейчас подправишь сбрую, Джо, дяде Джулиусу можно будет о ней не докладывать. Сам видишь, ничего страшного не случилось, а я не проболтаюсь.

– Вот спасибочки, мисс, – с жаром согласился он. – Сей момент подправлю.

Поскольку это дело решилось само собой, меня уже не пугала встреча с бабушкой. Забрав с крыльца все письма и посылки, я вошла в столовую и мило защебетала:

– Бабушка, я образцовый почтальон. Целый ворох писем доставила и все твои наказы выполнила.

– Об этом после, – отрезала она, вытягивая свои милые старческие губы в жесткую линию, и я поняла, что так просто не отделаюсь. – Я желаю знать причину твоего сегодняшнего поведения.

– Что именно требуется объяснить, бабушка? – осведомилась я.

– Хватит притворства! Ты не только крайне оскорбительно поступила с мистером Хоуденом, который от меня лично получил приказ тебя сопровождать, но и намеренно, беспардонно выказала мне свое неповиновение.

Дядя Джулиус ловил каждое слово, а Хоуден уставился на меня с таким похотливым торжеством, что мне захотелось надавать ему затрещин.

Повернувшись лицом к бабушке, я выговорила отчетливо и резко:

– Бабушка, никакого намеренного неповиновения не было. Мне даже в голову не приходило тебя ослушаться. То, что произошло, омерзительно. Когда он вышел за ворота, я не смогла побороть искушение уехать, чтобы только от него отделаться. Он показал себя полным придурком – ты бы сама при виде его посмеялась.

– Господи боже! Ах ты, гадкая девчонка, что с тобою сталось?! – Бабушка трясла головой, пытаясь хранить суровость, а сама за салфеткой скрывала улыбку.

– Твои манеры отнюдь не улучшаются, Сибилла, – высказалась тетя Элен. – Начинаю думать, что ты и впрямь неисправима.

Когда дядя Джей-Джей выслушал все подробности этой истории, он откинулся на спинку кресла и хохотал до изнеможения.

– Стыдись, Джулиус, ты вечно потакаешь ей в этих мальчишеских проделках. Прискорбно видеть, что она не прилагает ни малейших усилий к превращению в истинную леди, – изрекла бабушка.

Мистеру Хоудену досталось немногим меньше моего; даже не закончив ужин, он встал из-за стола, с топотом вышел за порог и хлопнул дверью, бормоча нечто вроде «донельзя избалованная, заласканная хулиганка», «дикарка бешеная» и так далее.

Дядя Джей-Джей посвятил в эту историю всех и вся, с особым чувством напирая на то, что Фрэнку Хоудену пришлось в жару тащиться четыре мили пешком, глотая пыль.

Глава восемнадцатая, по краткости равная большинству слышанных мною проповедей – какими они бы стали, будь на то моя воля

Оставшись наедине с тетей Элен, я призналась, что Гарольд проводил меня почти до самого дома. Она не ответила мне своей обычной улыбкой, а, наоборот, помрачнела и, поставив меня перед собой, высказалась так:

– Сибилла, ты сама-то соображаешь, что творишь? Разве ты любишь Гарри Бичема? Разве намерена с ним обвенчаться?

– Тетя Элен, что за вопросы?! У меня и в мыслях ничего такого не было. За весь срок знакомства он не сказал мне ни одного нежного слова. Обвенчаться! Я уверена, он даже не рассматривает меня в таком свете. Мне ведь еще семнадцати нет.

– Верно, ты молода, но есть люди, чей возраст измеряется не годами. Мне отрадно видеть, что за последнее время в тебе появилась полуреальная, полунаигранная юность, но, когда новизна твоей нынешней жизни померкнет, к тебе вернется прошлая, зрелая натура, так что изображать прежнюю ребячливость не имеет смысла. Гарольд Бичем не блещет словесами, они у него заменяются действиями. Ты можешь, Сибилла, глядя мне в глаза, сказать, что у Гарольда в обхождении с тобой никогда не проскальзывает нечто большее, чем простая вежливость?

Задай она мне тот же вопрос накануне, я бы вспыхнула от стыда. Но сегодня этого не случилось. Вчерашние слова Хоудена достигли цели. «Жуткая дикарка» – так он обо мне отозвался и, похоже, сказал правду. Тогда я выбросила это из головы, но моя жизнь в последнее время складывалась настолько приятно, что на этом фоне его комариный укус оказался вдвойне болезненным. Я не обладала никаким привлекательными качествами, которые могли бы завоевать для меня столь желанную любовь ближних.

Я ответила тете Элен взглядом в упор, не уступающим ее собственному, и с горечью выговорила:

– Да, тетя Элен, я могу честно сказать, что он никогда не проявлял и никогда не проявит ко мне ничего большего, чем простая вежливость. Равно как и любой другой мужчина. Конечно, ты, досконально зная мужскую природу, понимаешь, что такой замухрышке, как я, не грозит полюбиться мужчине. Любовь в мечтах и песнях – это красивый миф, в котором присутствуют и родственные души, и общность вкусов, и другие признаки единения. А в повседневной жизни все иначе: здесь на первый план выступают самые низменные страсти, которые пробуждает, к примеру, артистический носик или ротик, и если такое случается, то уже не важно, что представляет собой объект страсти, будь он хоть злобным и подлым, хоть безмозглым до идиотизма.

– Ах, Сибилла, Сибилла, – грустно произнесла тетя Элен, словно обращаясь к себе. – В самом расцвете юности – и такая ожесточенность. Почему?

– Потому, что меня гнетет проклятье – умение видеть, думать и, что хуже всего, чувствовать, а в придачу – мучительный недуг невзрачности, – ответила я.

– Знаешь, Сибилла, тебе придется себя переосмыслить. Для этого потребуется какая-нибудь встряска. Хотя бы время от времени проявляй здравый смысл. Твои суждения о мужской любви отчасти справедливы, но далеко не всегда и, уж конечно, не в отношении таких мужчин, как наш Гарри. Он взрослел на моих глазах, я его понимаю и могу с уверенностью сказать: он любит тебя по-настоящему. Ответь мне попросту: ты готова его принять?

– Готова его принять! – эхом повторила я. – Мне такое даже в голову не приходило. Я вообще не собираюсь замуж.

– Тебя совсем не тянет к Гарольду? Ничуть?

– С чего бы меня к нему потянуло?

– Причин множество. Он молод, очень добр и благороден. Один из самых статных и привлекательных мужчин – такого еще сыскать надо. Он из тех, кого невозможно презирать, потому что в нем нет ничего презренного. Но что самое главное – он правдив, а это, я считаю, залог всех добродетелей.

– Но уж такой самонадеянный, – отметила я.

– Это не значит, что он недостоин любви. Я знаю еще одну молодую персону, весьма самонадеянную, однако это не мешает мне любить ее всей душой. – Тут тетя Элен с теплотой улыбнулась, глядя на меня. – То, что тебе не нравится в Гарольде, не вечно: жизнь, видишь ли, всегда была к нему чересчур благосклонна.

– Но, тетушка, я уверена: он считает, что ему достаточно пальцем поманить любую девушку – и та не устоит.

– Ну что ж, выбор у него большой, он всеобщий любимец.

– Да, с такими-то деньжищами, – небрежно бросила я. – Пусть только попробует поманить меня пальцем – я ему устрою сюрприз.

– Только не флиртуй, Сибилла. Играть с мужским сердцем – это, на мой взгляд, ужасающая манера, недостойная женщины.

– Флиртовать с мужчиной – ниже моего достоинства, – горячо подхватила я. – Играть с мужским сердцем! Тебя послушать, тетя Элен, и невольно начнешь думать, что у них есть сердце. На пару дней уязвить их тщеславие – вот и все, на что способна женщина. Я по горло сыта всеми проповедями насчет игры с мужским сердцем. Эту старую песню давно пора забыть. Почему-то никого не волнует, как они играют с женщинами.

– Сибилла, тебя заносит, – сказала тетя Элен. – Мужские недостатки – не повод вести себя неподобающе.

Глава девятнадцатая. 9 ноября 1896 года

В глубинке день рождения принца Уэльского отмечали, как принято в тех краях, скачками на ипподроме Вайамбита, милях в четырнадцати от Каддагата.

Эти бега вошли в обычай давным-давно; за ними следовал бал для прислуги, устраиваемый семействами скваттеров. В прошлом году бал давали Бичемы, в позапрошлом – Боссье, а нынче бальным залом выбрали стригальню Джеймса Гранта из Иабтри. Приглашения получили, в числе всех прочих, обе наши служанки, садовник и Джо Слокомб, конюх. На скачки съезжался, почитай, весь округ: и господа, и слуги. Собрались туда и мы, а Фрэнк Хоуден вызвался остаться на хозяйстве.

Выехали мы в девять утра. Бабушка и Дядя Босс расположились на переднем сиденье экипажа, мы с тетей Элен – сзади. Дядя всегда пускал лошадей полевым галопом. Он принципиально выбирал не каких-нибудь кляч, а добрых лошадок, которых не щадил, поскольку менять их мог ежедневно. Так он поступил и этим утром. Бабушка выговаривала ему, что при такой скорости в глаза летит пыль. Я же хлопала в ладоши и только подначивала: «Вперед, мистер Боссье! Отлично, дядя Джей-Джей! Ай да Клэнси!»

Вначале дядя порадовался, что мною владеет истинно австралийский дух, но потом пригрозил оттянуть мне нос до подбородка, если я не буду прилично себя вести. Бабушка отметила, что австралийский дух – это замечательно, однако хорошие манеры никто не отменял, а тетя Элен пожелала мне выплеснуть избыток воодушевления в пути, чтобы на ипподроме держаться в рамках приличий.

Мчались мы как на пожар; с дороги десятками разбегались ящерки и вараны, которые буквально взлетали на деревья и сверху провожали нас немигающими взглядами. Любой путник или экипаж, точкой замаячивший вдали, очень скоро оставался далеко позади.

– Дядюшка, ну пожалуйста, разреши мне править! – молила я.

– Сейчас не могу. Нельзя же, чтобы твоя бабушка и я вместе с ней, дрессированными попугаями сидя сзади, смотрели, что ты вытворяешь. Предложи покатать Гарри – держу пари, он тебе не откажет; наверняка на свой страх и риск запряг двуколку и сейчас в одиночестве тащится в ту же сторону. Будь уверена, через несколько минут мы его обгоним.

Впереди появилась какая-то повозка, как оказалось, из Полтинных Дюн, а вблизи мы убедились, что это не двуколка, а экипаж, запряженный четверкой лошадей. На месте кучера сидел Гарольд, а остальные места занимали исключительно дамы. Я обратила внимание на ту, что сидела рядом с ним на облучке: в огромной шляпе, украшенной оборками, цветами и перьями.

– Хочешь, я остановлюсь и пересажу тебя к нему? – предложил дядя Джей-Джей.

– Нет-нет-нет.

Хозяин Полтинных Дюн прижался к обочине, и, когда мы его обогнали, дядя стал меня поддразнивать:

– Да ты никак оробела? Клумба у той дамочки на шляпе не оставила тебе ни малейшего шанса. Ну ничего, не падай духом: я найду, как тебя принарядить. Вот поеду в город, куплю тележное колесо, а к нему присобачим пучок конского волоса из хвоста Барни. Не сомневаюсь, наш молодчик на это клюнет.

На подъезде к ипподрому Барни захромал – у него в копыте застрял камешек. Это вызвало задержку, и коляска из Полтинных Дюн смогла поравняться с нами, так что на стоянку мы въехали одновременно и остановились почти рядом.

Конюх мистера Бичема пошел к лошадям, а Гарольд помогал своим пассажиркам высадиться. Тетя Элен с бабушкой отправились с ними поболтать, оставив меня с дядей Джей-Джеем, который распрягал лошадей. Почему-то меня мучило горькое разочарование. Я ожидала, что Гарольд Бичем приедет один. Он столь красноречиво окружал меня вниманием всюду, где мы с ним оказывались вместе, что я уже привыкла считать, будто он безраздельно принадлежит мне. А теперь, когда он явно собирался обхаживать свой дамский выводок, этот день для меня как-то померк.

– Где его черти носят, этого Джо? Ему было ясно сказано – никуда не отлучаться и поджидать меня, чтобы напоить лошадей, вот же лоботряс клятый, идиот, сонная муха! – негодовал дядя Джулиус.

– Не сердись, дядюшка, пусть тоже устроит себе праздник. Наверное, веселится со своей подружкой. Давай я напою лошадей.

– Такой расклад его бы очень устроил, не сомневаюсь, но я не за то ему плачу жалованье, чтобы ты лошадей поила. Сам справлюсь.

Он взял под уздцы одну лошадь, я – вторую, и мы пошли за несколько сотен ярдов – к воде.

– Беги к бабушке и ко всем нашим – я сам справлюсь, – повторил дядя, но я шагала рядом. – И даже мысли не допускай, что какая-то шляпа за пять гиней может разрушить твои надежды, – продолжал он с хитрецой во взгляде. – Ты, главное, не сдавай своих позиций, и у тебя будет куда больше шансов, чем у всех прочих, заарканить хозяина Полтинных.

– Ума не приложу, как истолковать ваш намек, мистер Боссье, – чопорно ответила я.

– Вы, девушка, считаете себя больно умной, но меня не проведешь. Я целый месяц наблюдаю за вашими с ним игрищами. Будь на его месте кто-нибудь другой, я бы давным-давно поумерил вашу прыть.

– Дядя… – начала я.

– Хватит, Сибилла, довольно прикидываться. Если ты слегка помешалась на Гарри – ничего страшного. Это естественно, такого следовало ожидать. Я ведь его с рождения знаю – по всем статьям стоящий парень. Голова на плечах есть, сердце – там, где надо, принципы здравые. Может без конца одаривать тебя побрякушками, всякой ерундой – и ни разу не поскупится. Лучшего мужчины тебе нипочем не найти. Так что мой тебе совет: не давай другим себя потеснить, стой на своем и побеждай. Ни слова против него сказать не могу, разве что вспыльчив: как вожжа под хвост попадет – сам черт ему не брат.

– Вспыльчив?! – поразилась я. – Он всегда такой спокойный, обходительный.

– Да, умеет держать себя в руках. Железная воля – а с тобой иначе нельзя, своей-то воли у тебя нет. Но если Гарри Бичем в гневе – спасайся кто может. Он бешеный лев, а когда ярость утихает – мрачный громила, и такое настроение опасней всего. Но он отходчив и податлив – нужно только вовремя уступить и чуток подольститься.

– Хорошо, дядюшка, ты свое мнение высказал, а теперь я выскажу свое. Ты, похоже, решил, что у меня к мистеру Бичему более чем дружеские чувства, но это не так. Я ни за что не свяжу с ним свою жизнь. Меня мутит оттого, что все считают, будто я готова выскочить за кого угодно, будь он богат. Да я бы и с королем не обвенчалась без любви. Что же касается завоевания мужчины – мне противно все, что с этим связано; замуж я не собираюсь. А вы, чем тратить на меня такие средства – покупать подарки и все прочее, – лучше нашли бы мне какую-нибудь работу, профессию, которой я смогу заниматься всю жизнь, чтобы ни от кого не зависеть.

– Чудна́я ты девица, это точно. До поры до времени можешь стать моей правой рукой. Такая профессия тебе впору.

Продолжать я не стала – он определенно расценил все мои слова как шутку.

Я отошла и отправилась искать бабушку, которая за это время успела переместиться на другую сторону ипподрома, за добрую четверть мили. На дороге мне встретился Джо Арчер, ковбой из Полтинных Дюн, мой добрый приятель. Он разбирался в литературе, и это нас сдружило не разлей вода. Сейчас мы присели под эвкалиптовым деревом, чтобы обсудить прочитанные за последнее время книги, да так увлеклись, что не вспоминали ни о времени, ни о скачках, пока нас не вернул к действительности голос Гарольда Бичема:

– Прошу прощения, мисс Мелвин, но твоя бабушка наказала мне тебя разыскать: время идет к обеду, а ты, похоже, единственная, кому известно содержимое некоторых мешков с провизией.

– Здравствуйте, мистер Бичем. Где намечается пикник?

– Вот в той самшитовой роще, – ответил он, указывая на небольшой пригорок в отдалении. – Как тебе отдыхается? – Он смотрел на меня в упор.

– Шик-блеск-красота, хозяин, – ответила я.

– Полагаю, тебе известны победители всех заездов, – заметил он и с любопытством перевел взгляд на Джо Арчера, который краснел и страшно смущался, как гимназистка, пойманная за чтением тайного любовного письма.

– Вообразите, мистер Бичем, нам с мистером Арчером было так интересно в компании друг друга, что мы и думать забыли о каких-то там бегах.

– Сходи-ка проверь, где старый Боксер. Без должного присмотра он, не ровен час, покалечит других лошадей, – бросил Гарольд своему ковбою.

– Желание леди превыше желаний джентльменов, – вмешалась я. – Пусть мистер Арчер вначале проводит меня к бабушке, а уж потом проверит старика Боксера.

– Я сам тебя провожу, – отрезал Бичем.

– Благодарю, но я уже попросила об этом мистера Арчера.

– В таком случае приношу свои извинения и займусь Боксером, пока Джо будет выполнять твою просьбу.

Его обычно приветливое лицо странно исказилось, и он, приподняв шляпу, быстро зашагал прочь.

– Господи, ну и влип же я! – вырвалось у моего спутника. – Если хозяина так перекосило, это не к добру. Уж поверьте, он готов был надрать мне уши и пинками гнать отсюда до Ябтри.

– Да ладно вам!

– Точно говорю. Он глазам своим не поверил, когда я не бросился пулей выполнять его приказ. Промедления он никому не спускает. Только моргнет – изволь подчиняться, а иначе забирай свои пожитки и вали на все четыре стороны.

– Мистеру Бичему не составит труда понять, что ослушались вы из-за меня, – возразила я.

– Вот именно. Он бы и бровью не повел, кабы тут была замешана другая леди, но его бесит, когда кто-нибудь оттягивает ваше внимание на себя. Не знаю, как вы будете с ним справляться. Уж больно горяч.

– Мистер Арчер, я бы попросила! Но, кроме шуток, неужели мистер Бичем действительно так вспыльчив?

– «Вспыльчив» – это мягко сказано. Видели бы вы, что он устроил на днях старику Бенсону: так раздухарился – пыль столбом стояла.

Я не раз слышала, что у Гарольда Бичема тяжелый характер, и была бы не прочь хоть краем глаза увидеть его вспышку. Однако в самых разных обстоятельствах полное спокойствие вкупе с неизменным добродушием этого человека указывало на отсутствие эмоций и подталкивало меня к тому, чтобы его раззадорить.

Бабушка встретила меня такими словами:

– Сибилла, несносная девчонка! Я же не знаю, как ты упаковала провизию, а мы уже хотим обедать. Где тебя носит?

Мисс Огаста Бичем тепло приветствовала меня и расцеловала, а потом подвела к своей сестре Саре – мы с нею обнялись. Далее последовали представления каким-то дамам и господам, приветствия старых знакомых, а после – нешуточные труды по распаковке наших угощений: у обитателей Полтинных Дюн все яства были уже наготове. Общими усилиями мы, конечно, справились. Когда я завершила свою часть работы, среди присутствующих появился мистер Бичем в сопровождении двух молодых леди – миниатюрной брюнетки со смышленым личиком и высокой яркой блондинки, в которой – благодаря ее затейливой шляпе – я узнала ту, что сидела на облучке коляски.

Джо Арчер шепнул мне, что это мисс Бланш Деррик из Мельбурна, одна из признанных городских красавиц.

Тут мне захотелось разглядеть ее поближе, но такой возможности не выдалось. В предобеденной суете я упустила честь быть ей представленной, а когда освободилась, дамочка уже сидела вдалеке на каком-то бревне, и Гарольд Бичем с благоговейным трепетом держал над ней причудливый зонтик от солнца. На закате эти двое пошли прогуляться, а я, убрав остатки нашего пикника, позвала с собой Джо Арчера. Он сообщил мне, что мисс Деррик приехала в Полтинные три дня назад, определенно имея виды на хозяина.

– Она и вправду необыкновенно хороша собой? – полюбопытствовала я.

– Бог свидетель, это так! – ответил он. – Правда, из тех заносчивых, надменных красоток, что парню даже не кивнут, если его годовой доход менее шести-семи тысяч.

Сама не знаю почему, но скачки меня не привлекали. Почти всех лошадей я знала наперечет. Некоторые были из дядюшкиной конюшни; сам он до участия в забегах не снисходил, но держал несколько резвых лошадок, которых по такому случаю доверял своим работникам.

Куда больше интересовали меня те двое, что прогуливались на расстоянии. Эта пара была достойна кисти художника. Рослая, широкая в плечах, независимая фигура бушмена, по-джентльменски непринужденная, в костюме жокея, прибавлявшем ему стати. Такая же рослая, чарующая фигура городской красотки, чей самоуверенный, модный стиль навевал мысли не о девичестве, а о розе в самом цвету, – на вид поистине великолепная пара!

Тут я вспомнила о собственной неказистости, о росте в жалких пять футов один дюйм[38], а потом перевела взгляд на своего кавалера, невысокого, сутулого: оба – приживалы, дети нищеты. Меня больно ударил наш контраст с той, другой парой, и я горько усмехнулась.

Извинившись перед своим спутником, я отозвалась на просьбу стайки ребятишек отвести их туда, где можно нарвать цветов и собрать эвкалиптовую смолку. Бродили мы долго, а на обратном пути малышня умчалась вперед, оставив меня в одиночестве. Навстречу мне вышел Гарольд Бичем – приветливый, как никогда.

– Я задерживаю бабушку и дядю? – забеспокоилась я.

– Нет-нет. Все уже час как уехали, – отвечал он.

– Уехали?! А как же я? Наверное, бабушка ужасно рассердилась, если бросила меня здесь. Что она сказала?

– Напротив, она была в прекрасном расположении духа. Предупредила, чтобы ты не убилась, когда будешь веселиться, а поскольку домой ты не едешь, просила меня пожелать тебе за нее доброй ночи. Догадываюсь, что в ходе этой церемонии она тебя целует, – ехидно добавил он.

– Где же я сегодня заночую?

– Тебя ждут Полтинные Дюны – пристанище твоего покорного слуги, – расшаркался он.

– Но мне даже не во что переодеться, и вообще я не готова. Мне надо домой.

– Нарядных платьев у нас в Полтинных – пруд пруди и еще столько же. Мы жаждем видеть не платье, а саму мисс Мелвин, – сказал он.

– Да ну вас! – вспылила я. – Мужчины – недалекие создания, что они своим умишком понимают в платьях или в чем-либо другом? По их мнению, на бал не зазорно прийти в халате.

– Во всяком случае, своим умишком они понимают, когда хотят видеть у себя в гостях юную леди, вне зависимости от того, как она одета, – добродушно высказался он.

У ипподрома я, к своему удивлению, застала тетю Элен. Она подтвердила, что бабушка и дядя Джей-Джей действительно уехали домой, но перед тем, как оказалось, мистер Бичем вытянул из них разрешение на наш с тетушкой ночлег в Полтинных Дюнах, пообещав, что наутро он либо отправит нас домой, либо отвезет сам. Поскольку со мной оставалась тетя Элен, такая перспектива привела меня в восторг, а иначе я бы не знала, что и думать. С тетей Элен я готова была пойти в огонь и в воду, чтобы построить где-нибудь воздушный замок и обосноваться там с нею вместе – на целую вечность! До самой смерти!

На обратном пути тетя Элен устроилась впереди, рядом с Гарольдом и мисс Деррик, а я втиснулась на заднее сиденье подле мисс Огасты, которая гладила меня по руке, приговаривая, что необычайно рада нашей встрече.

Ехали мы целой кавалькадой, держа курс на Ябтри: молодые парни и девушки, в экипажах и верхом, все предвкушали домашний праздник, не зря же почти в каждой двуколке кто-нибудь вез скрипку, концертино, флейту или гармонику – играй не хочу.

Глава двадцатая. Все о том же

(Продолжение)

Все работники Полтинных Дюн, мужчины и женщины, уехали на бал в Ябтри. Гарольду и его управляющему пришлось заниматься лошадьми, а ковбои тем временем развели огонь в кухонном очаге, распахнули окна и двери, которые весь день были заперты, и в первую очередь позаботились о максимальном комфорте для джентльменов.

Нам с тетей Элен отвели одну спальню на двоих. Поскольку сменной одежды у нас не было, мы поневоле обходились той, в которой приехали.

Я расплела косу, отряхнув ее от пыли, расчесала волосы и оставила как есть. Мы по очереди ополоснулись, почистили платья и соорудили украшения – из роз. Алые и чайные розы поплатились за то, что заглядывали к нам в окно. Срезав несколько штук, тетя Элен закрепила их у меня на поясе, в волосах и – с особой осторожностью – у ворота: мы были готовы. Мисс Бичем заверила, что помощь по хозяйству не требуется, так как горничные с утра, перед своим отъездом, накрыли стол и приготовили холодные закуски, а потому мы прошли в гостиную и стали поджидать остальных гостей. Они не задержались. Вначале появились двое приземистых стариков-скваттеров, которых опережали их зычные смешки и тучные животы, потом мисс Огаста Бичем, за нею Джо Арчер – управляющий, и с ним два других ковбоя. За ними вереницей потянулись две гувернантки; мистер, миссис и мисс Бенсон; священник; аукционист; моложавый знакомец Гарольда, приехавший из Кутамундры; конноторговец; классировщик шерсти и мисс Сара Бичем; под конец с большим достоинством и апломбом внесла себя и свое платье мисс Деррик. На ней был шелковый наряд цвета морской волны и целый воз драгоценностей: на шее, на обоих запястьях, в прическе. Ее самоуверенное выражение лица сообщало о покорении множества мужских сердец. Это была рослая, видная собой женщина. Рядом с ней я в мятом платье из белого муслина смотрелась примерно так же, как носовой платочек рядом с великолепной шалью, отделанной шелками и бархатом. Словно принцессе, ей предоставили лучшее кресло. Она сохраняла полную безучастность, крутила браслет, а затем томно раскрыла веер и принялась медленно обмахиваться.

– Боже, какое дивное создание, правда? – восторженно прошептал сидящий рядом со мной джентльмен.

Я окинула ее критическим взглядом. Массивная – и при этом костлявая, негнущаяся, с чрезмерно развитой фигурой. Правильной формы крупный нос, удлиненное, четко очерченное лицо, тонкие прямые губы, пустые бесцветные глаза. Такая вообще не стоила внимания, если бы ее не выставляли напоказ, но, коль скоро ей отводилась роль первой красавицы, я оценивала ее по своим меркам обаяния личности и видела в ней одну лишь банальность, какая мне еще не встречалась.

Мужчины падки на таких женщин. Она, видимо, никогда не выплескивала свои эмоции, потому как была напрочь их лишена, но зато и не попадала в дурацкое положение, а только купалась в непотревоженном море самодовольства и самоуверенности. На званом ужине любой мужчина с гордостью представил бы ее гостям как свою жену. Она бы сделалась главным украшением стола. Никогда не донимала бы мужа своими дурацкими идеями. Никогда не грешила бы против этикета. Никогда не стала бы опорой мужу. И впрямь, кому нужна опора! В прежние времена сложились какие-то мифы и легенды; бытуют они и поныне. Россказни о том, что мужчина ищет себе опору и жену в одном лице, давно устарели.

Мои размышления прервал хозяин дома; он возник на пороге, весь в белом с головы до пят. Мы потянулись в столовую – двадцать два человека: тринадцать мужчин и девять представительниц противоположного пола.

На почетное место во главе стола, по одну сторону от хозяйского кресла, усадили тетю Элен, а по другую – мисс Деррик. Вместе с молодыми гостями невысокого ранга я двинулась к дальнему концу стола, где мы прекрасно спелись, оживленно болтая ни о чем. Нам никто не прислуживал: мы обходились своими силами, без лишних церемоний, как на пикнике.

Стояла невыносимая жара. Все окна и двери были нараспашку, и благодатные, почти неощутимые дуновения нежного ветерка, которые, поигрывая занавесками и целуя наши вспотевшие лбы, приносили множество ароматов из старого цветника, где, невзирая на засуху, буйствовала декоративная растительность.

Когда все были сыты, молодежь приставили к мытью посуды. Мы сновали на кухню и обратно, шумно галдели и потешались. Никто не остался в стороне, все мешали друг другу, хохотали, шутили, дразнились и лопались от веселья и наслаждения. После этого объявили танцы. Некоторые из стариков и попросту благоразумных людей решили, что для танцев слишком жарко, но молодежи температура воздуха была нипочем. Гарольд не спорил, мисс Деррик отреагировала благосклонно, мисс Бенсон объявила, что «готова и жаждет», а Джо Арчер сказал «прямо трясусь» – и мы без промедления переместились в бальный зал.

Первую кадриль я сама исполняла на рояле, дальше меня сменила тетя Элен. Все были чрезвычайно довольны. В торце зала поставили стол с неограниченным количеством вишен, леденцов, пирожных, канапе, пива, сиропов и стаканов, так что каждый мог угощаться сколько душе угодно, без церемоний и без смущения. Двери и окна этого длинного помещения выходили в сад, и если не бояться змей, то одно удовольствие было прогуливаться среди цветов, освежаясь между танцами.

В такую погоду даже при легкой физической нагрузке все изнывали от жары. После третьего танца двое старых скваттеров, конноторговец, священник и мистер Бенсон куда-то исчезли. Примерно через час они вернулись и, судя по оживлению каждого и убийственному запаху изо рта, целенаправленно перепробовали за время своего отсутствия содержимое всех декантеров с виски, оставленных на серванте в столовой.

Я танцевать не умела, но от кавалеров отбоя не было, а поскольку дамы оказались в меньшинстве, кое-кому из джентльменов приходилось довольствоваться партнерами одного с ними пола.

– Пойдемте-ка на свежий воздух, споем – от танцев пора отдохнуть, – предложил кто-то из танцующих, однако Гарольд Бичем не согласился.

– Еще один тур, а уж потом переведем дух и сменим программу.

Он заказал Джо Арчеру вальс, и по залу закружилось несколько пар. Гарольд сказал, что «почтет за честь» пригласить меня на танец, – впервые за этот вечер. Я попыталась уклониться. Он ничего не хотел слышать.

– Я не обучена танцам, мистер Бичем, а иначе, поверьте, не стала бы отказываться. Ну не умею я танцевать.

– Позволь мне самому об этом судить, – спокойно отозвался он, подавая мне руку.

Мы сделали один тур вальса, а потом через застекленную дверь вышли в сад.

– Прости, что сегодня не сумел оказать тебе больше внимания. Пройдем ко мне. Хочу заключить с тобой некую сделку. – Так он выразился, слово в слово.

Я последовала за ним в сторону флигеля, стоящего в саду. Там находились единоличные владения Гарольда. Во флигеле было три комнаты: библиотека, она же кабинет, арсенал, он же канцелярия, и, наконец, некое подобие гостиной, где имелись пианино, раковина, стол, несколько мягких кресел и еще какие-то предметы обстановки. С порога мне бросилась в глаза ярко горящая настольная лампа, чей свет играл в стекле настенных часов, которые показывали половину одиннадцатого.

Мы остановились у стола в паре шагов друг от друга, и мистер Бичем, развернувшись ко мне лицом, сказал:

– Не буду ходить вокруг да около. Уверен, ты лучше меня знаешь, что я хочу сказать. Тебя отличает удивительная проницательность – ты видишь мужчин насквозь. Скажи мне только: да или нет?

Все это было про любовь. Гарольд не краснел и не бледнел, не желтел и не зеленел, не дрожал и не запинался, не кричал и не хохотал, не проявлял ни резкости, ни страсти, ни нежности: он проявлял только себя, причем таким, каким я всегда его знала. Он выказывал не больше эмоций, чем требуется для приглашения на пикник. Под воздействием книжек, разговоров и собственных желаний у меня сложились совершенно иные представления о мужских признаниях. Мною овладело необъяснимое чувство – сродни разочарованию. Эта обыденная холодность меня возмутила.

– Не слишком ли это внезапно? Вы ничем не выдавали своих намерений, – пробормотала я.

– Мне подумалось, что тянуть с этим не имеет смысла, – ответил он. – Естественно, ты с первого взгляда поняла, что у меня на уме. Срочности нет. Я тебя не тороплю, но хочу, чтобы мы обручились: так-то оно верней.

Его речь текла обыденно, неспешно, с характерным говором, который безошибочно выдавал уроженца заокеанских колоний. Он не произнес ни слова любви, да я и не напрашивалась.

Иначе как его самонадеянностью объяснить это я не могла. Мне думалось, он возомнил, что может покорить любую девушку, а уж такую, как я, – без усилий и хлопот. Меня это резануло. Вслух я сказала:

– Даю согласие на помолвку.

А про себя добавила: «На недолгую – чтобы только тебя огорошить и проучить».

Нынче, распознав его характер, я убеждаюсь: то была не самонадеянность, а просто свойственная ему ровная, безыскусная манера речи. Его поступки были красноречивее слов; того же он ждал от меня.

– Спасибо, Сибилла, мне этого достаточно. Когда представится возможность, обсудим подробнее. В ближайшее воскресенье я приеду в Каддагат. Ты меня сразила наповал. – Он рассмеялся. – Я и помыслить не мог, что ты так легко согласишься – совсем как любая другая девушка. Думал, с меня семь потов сойдет, пока тебя уговорю.

Он приблизился ко мне и наклонился для поцелуя. Ни объяснить свои действия, ни по справедливости судить о них я не способна. У меня началась форменная истерика – следствие перенапряжения, повышенной возбудимости и нервического темперамента. Быть может, во мне вскипело уязвленное самолюбие или всколыхнулась привычка отвечать ударом на любое прикосновение. Мне претил собственнический настрой, с которым Гарольд подступил ко мне вплотную; как сказали бы учительницы воскресной школы, в меня вселился бес. Кто же еще мог подбросить на стол, прямо мне под руку, длинный, крепкий стек для выездки! Когда Гарольд наклонился, чтобы прижаться своими губами к моим, я схватила стек со стола и с размаху полоснула Гарольда по лицу. В следующий миг я уже была готова раздробить свою руку о дверной косяк, чтобы только забрать назад этот удар. Но так не бывает. На гладкой, загорелой коже вздулся здоровенный рубец. Скрытые под усами губы не пострадали, но были задеты нос и левая щека, заплыл левый глаз, а на виске зияла открытая рана, из которой по щеке стекали капли крови и падали на белоснежный пиджак. В мужском взгляде вспыхнул гнев. У Гарольда перехватило дыхание – не то от неожиданности, не то от боли, не то от злости, судить не берусь. Он замахнулся. Я ожидала, нет, страстно надеялась, что он даст мне сдачи. Меня парализовала чудовищность содеянного. Стек выпал у меня из пальцев, а я осела на низкий диван, уперлась локтями в колени, скорчилась и спрятала лицо в ладони; мои распущенные волосы струились по плечам и ложились на пол, будто сочувственно скрывая мой позор. Пусть бы Гарольд меня жестоко избил! Это принесло бы хоть какое-то облегчение. Я совершила противную женской природе подлость, ударив человека, который по причине своей неимоверной силы и принадлежности к мужскому полу не мог ответить мне тем же. Я нарушила законы самоуважения и простой порядочности; я вероломно хлестнула мужчину по лицу конным стеком. И какого мужчину – Гарольда Бичема, который, при всей своей силе и мощи, был чудо как мягок: он сносил все мои капризы и бредовые разглагольствования с недоуменной терпимостью великана-ньюфаундленда, наблюдающего за проказами котенка.

Часы пробили одиннадцать.

– Для твоих целей хватило бы удара вполсилы. Мог ли я подумать, что невинная ласка со стороны человека, чье предложение руки и сердца ты только что приняла, будет расценена как беспардонная фамильярность.

Голос его спокойно и четко вспарывал тишину. Он отошел в другой конец гостиной, и я услышала, как в раковину льется вода.

У меня вертелось на языке, что я отнюдь не заподозрила его в фамильярности, а просто взбесилась. Я хотела сказать, что не отдавала себе отчета в своих действиях, а сама тупо молчала. Язык не слушался, и я задыхалась. До слуха по-прежнему долетал плеск воды. Я знала, какая нещадная боль терзает его глазницу. Даже удар вполсилы отдавался бы во мне тяжкими муками до самого рассвета. Я обмирала от страха, что выбила ему глаз. Плеск воды прекратился. Мужские шаги остановились подле меня. Я чувствовала, что он стоит на расстоянии вытянутой руки, но не могла шевельнуться.

О, эта ужасающая тишина! Почему он молчал? Его ладонь осторожно легла мне на макушку.

– Ничего страшного, Сиб. Я знаю, ты не хотела причинить мне вред. Наверное, ты думала, что не дотянешься до моей темной, старой, как седло, физиономии. В этом заключается одно из неудобств моего роста. Ну, поднимайся же. Вот умница.

Я встала. У меня помутилось в голове; не удержи Гарольд меня за плечо, падения было бы не миновать. Подняв на него затравленный взгляд, я попыталась извиниться, но не смогла.

– Силы небесные, детка, ты бледная как полотно! Я – скотина, что наговорил тебе грубостей.

Он поднес мне к губам стакан воды, и я сделала несколько глотков.

– Господь всемогущий, это дело выеденного яйца не стоит! Я же знаю, ты не желала мне зла. Не переживай… Я сейчас оклемаюсь. Ты такая недотрога – меня это всегда и забавляет, и восхищает. Ты просто забыла, что держишь нечто в руке.

Он как ни в чем не бывало поднял с пола стек и с присущим ему великодушием дал понять, что я прощена.

– Боже правый, да не мучайся ты по пустякам! Это все чепуха. Вот тебе носовой платок – наложи-ка мне повязку, чтобы мы с тобой могли вернуться к гостям, не то они с собаками пойдут нас разыскивать.

Ему бы не составило труда самому наложить повязку: он попросил меня об этой услуге из соображений такта. Я с благодарностью приняла этот знак. Чтобы облегчить мне задачу, он опустился на одно колено, и я перетянула поврежденный участок большим белым платком. Глаз у него не открывался, из глазницы сочилась горячая жидкость, но Гарольд не признавался, что ему больно. Мне немного полегчало, и мы направились в бальный зал. Нам вслед часы пробили половину двенадцатого. Мы с Гарольдом вошли через разные двери; я тут же скользнула в какое-то кресло, будто никуда не уходила.

В зале было малолюдно. Большинство гостей отсутствовало: одни крутили любовь, другие резались в карты. Мисс Бичем не присоединилась ни к тем ни к другим. Она не преминула воскликнуть:

– Боже, мальчик мой, что ты с собою сотворил?

– Похоже, приставал с расспросами к задиристому бродяге, – улыбнулась тетя Элен.

– На бельевую веревку налетел, вот что, – уверенно объявила мисс Огаста, заглянув под повязку.

– Тебе сладкая булочка за догадливость, тетя Гас, – рассмеялся Гарольд.

– Ведь наказывала им снимать веревки, когда белье высохло. Так и знала, что беда случится.

– Очевидно, для нормальных людей веревки были натянуты высоковато, – заметил ее племянник.

– Дай-ка я тебя подлечу, милый.

– Нет, спасибо, тетя Гас, это сущая ерунда, – беззаботно ответил он, и на этом обсуждение закончилось.

Гарольд Бичем не поощрял расспросов.

Поскольку со мной никто не заговаривал, я незаметно ускользнула, чтобы по своей дурацкой привычке докопаться до ответов на вопросы – что к чему да почему. Почему Гарольд Бичем (этакий молодой султан, который мог разбрасывать носовые платки где угодно) из всех женщин выбрал именно меня – лишенную обаятельных черточек, способных привлечь внимание, и вообще всяких достоинств, которые мужчина желает видеть в своей будущей жене? Прежде всего, я – пигалица, сумасбродная и непредсказуемая, сущий мальчишка-сорванец, но самый большой недостаток – это моя неказистость. Почему же тогда он именно со мной завел речь о матримониальных делах? Это какая-то причуда? Не может же быть, чтобы он говорил всерьез?

Ночь была теплой и темной; через некоторое время мои глаза стали различать силуэты живых изгородей. В доме опять зазвучала музыка. На гравийной дорожке среди цветников зашуршали шаги, и Гарольд негромко окликнул меня по имени. Я отозвалась.

– Идем, – сказал он, – мы собираемся потанцевать. Составишь мне пару?

После танцев начались песни, затем общие игры; мы разошлись по комнатам уже под утро, весело пожелав друг другу приятных сновидений. Тетя Элен задремала почти сразу, а я, лежа с открытыми глазами, слушала отдаленное уханье совы в зарослях позади конюшен.

Глава двадцать первая. И вновь – мое неженственное поведение

Наутро Джо Арчеру поручили доставить нас домой. Хозяин вышел с нами попрощаться (все еще с повязкой на глазу) и, улучив момент, шепотом подтвердил мне свой воскресный приезд в Каддагат.

В назначенный день, сразу после полудня, захватив с собой книжку, я прошла некоторое расстояние по дороге, залезла на раскидистую иву и стала его поджидать.

Вскоре он появился в пределах видимости, приближаясь энергичным кентером[39]. Заметить меня на дереве он не мог, но жеребец что-то учуял: стал упираться, бешено храпеть и пятиться. Гарольд его пришпорил, и конь ринулся вперед. Только тогда Гарольд меня разглядел и нараспев прокричал:

– Слушай, не надо его пугать, а то он меня сбросит вместе с седлом. На нем ни подхвостника, ни подперсья.

– Почему же? Ты держись крепче. Мне нравится наблюдать за тобой в такой ситуации.

Он спешился и набросил уздечку на столб забора.

– В нынешнее пекло решил обойтись подседельником, да и то затягивать туго не стал. Едва не грохнулся вместе с седлом. Моя гибель была бы на твоей совести, – добродушно сказал он.

– Зато судьба моя свершилась бы сама собой, – ответила я.

– Как это понимать? Умеешь ты сказать приятное.

– У меня бы отбою от женихов не было: каждый мечтал бы заполучить меня как великую истребительницу сорняков и вредителей.

Я пригласила его сесть рядом, и он с изящной легкостью мгновенно взлетел на тот же сук. Старая добрая ива радушно приняла под свою крону нас обоих.

Устроившись поудобней, мой компаньон сказал:

– Итак, Сиб, я готов тебя заполучить. Говори толком. Нет, погоди, у меня тут кое-что с собой есть, – надеюсь, тебе понравится.

Пока он шарил в карманах, я заметила, что глаз у него подживает, хотя на щеке по-прежнему краснела отметина. Он вручил мне маленький сафьяновый футлярчик, в котором обнаружилось дорогое кольцо. В ценах я разбираюсь как свинья в апельсинах. Но то кольцо стоило, по моим прикидкам, фунтов тридцать, если не все пятьдесят гиней. Очень массивное, с большим бриллиантом и двумя сапфирами по бокам в обрамлении множества мелких жемчужин.

– Дай-ка я посмотрю, подходит ли по размеру. – Он взял меня за руку, но я ее отдернула.

– Нет, не надо. Это сделает нашу помолвку необратимой.

– А разве мы не к этому стремимся? – удивленно спросил он.

– Пока нет; как раз об этом я и хочу поговорить. У нас будет трехмесячный испытательной срок, чтобы убедиться, подходим ли мы друг другу. В конце этого срока, если мы сумеем преодолеть его гладко, у нас все будет по-настоящему, а до той поры между нами все останется, как было.

– И чем же прикажешь мне себя занимать все это время? – Уголки его рта насмешливо изогнулись.

– «Занимать»! Да чем обычно, только без оказания мне особых знаков внимания, или я тут же разорву помолвку.

– Может, объяснишь?

– Не стоит выставлять себя дураками – мы ведь можем и передумать.

– Отлично, так тому и быть, – засмеялся он. – Мне надо было предвидеть, что ты обставишь свою помолвку совсем не так, как другие девушки. Но кольцо ты примешь и будешь носить, правда? Позволь, я надену его тебе на палец.

– Нет, я попрошу ко мне не прикасаться до истечения этих трех месяцев. А уж потом, если наше решение окажется бесповоротным, разрешу надеть его мне на палец, но до той поры не будем ни словом, ни жестом выдавать, что между нами есть некая договоренность. Кольцо могу принять – буду изредка надевать его.

Он вновь протянул мне кольцо; я примерила. Оказалось чуть велико. Гарольд забрал его и попытался надеть хоть на какой-нибудь свой палец. Кольцо налезло только на верхнюю фалангу мизинца. Мы дружно посмеялись над разницей в размере наших рук.

– Я приму твои условия, – сказал он. – Но все равно ты будешь помолвлена со мной всерьез.

– Да – при соблюдении этого уговора. Тогда, если между нами случится размолвка, это не будет иметь никакого значения. Мы просто расстанемся, и окружающие ничего не заподозрят.

Когда я предложила двигаться к дому, он, повиснув на ветке, спрыгнул с дерева и обернулся, чтобы мне помочь. Когда рядом никого не было, я с легкостью спускалась с этой ивы сама, но сейчас стала думать, что у меня получится неуклюже.

– Не тревожься! Уорригаль не потерпел бы таких фокусов. А я, возможно, пригожусь. Не думаю, что ты раздавишь меня своим весом, – ответил он, принял позу лягушки, и я скользнула ему на спину, а оттуда с легкостью спрыгнула на землю.

Когда я только выходила из дому, за мной увязался пес, который, после того как мне приспичило залезть на иву, побежал к ручью и стал гоняться за саламандрами. Одну он загнал на дерево и неистово лаял под ее убежищем. Это тявканье встревожило бабушку, которая читала на веранде; вооружившись зонтиком, она заспешила по дороге – узнать, что там за шум, и надо же было ей подоспеть аккурат тогда, когда я стояла на спине у Гарольда Бичема.

Бабушка частенько выказывала открытое недовольство моими, как она выражалась, безобразиями, но ни разу не приходила в такую ярость. Сложив зонтик, она бросилась ко мне:

– Позор! Позор! Ты доиграешься, бесстыжая, дерзкая, гадкая девчонка! Я обо всем напишу твоей матери. Марш домой, мисс, будете до завтра сидеть у себя в комнате без еды. Устройте себе пост и молите Господа, чтобы он вас образумил. Понять не могу, откуда у вас такая бесцеремонность с мужчинами. Ваша мать и тетушка никогда не доставляли мне таких неприятностей.

Она в сердцах оттолкнула меня; не говоря ни слова и не оглядываясь, я зашагала к дому.

Со времен моего младенчества никакие кары не оказывали на меня благотворного воздействия. Но бабушка, милая старушка, по своему разумению и в соответствии со своими принципами назначила мне срок наказания, ожидая, что я и впрямь запрусь у себя в комнате и буду лелеять в сердце благодарность за науку. Я сгорала со стыда. Неужели я и впрямь так дерзко и бесстыдно веду себя с мужчинами? К такому я стремилась меньше всего. В общении с мужчинами я никогда не предполагала, что такая чепуха, как разница полов, способна воздвигнуть между нами стену. О половых различиях я вообще не задумываюсь и с легкостью нахожу общий язык как с девушками, так и с мужчинами. Мужчины, в свою очередь, воспринимают такую легкость благосклонно и сами относятся ко мне сходным образом.

Вернувшись с прогулки, бабушка облагодетельствовала меня стопкой душеспасительных книг и предоставила мне возможность повиниться, чтобы занять свое обычное место среди домочадцев.

– Бабушка, я не могу просить прощения, потому как совесть меня нисколечко не укоряет. У меня и в мыслях не было ничего порочного… даже пренебрежения хорошими манерами; но мне очень жаль, если я тебя огорчила, – сказала я.

– Огорчить меня – не самый большой грех в этой истории. Меня наполняет страхом за твое будущее нечто совсем другое – то, что твое сердце не готово к раскаянию. А сейчас я тебя оставлю, чтобы ты могла поразмыслить наедине с собой. Единственное, что искупает твою вину, – ты не изображаешь раскаяния, когда его не чувствуешь.

Скорбно покачав головой, милая старушка вышла.

Вечер пролетел незаметно, поскольку в моем распоряжении были книги и восхитительное кольцо.

Я слышала, как семейство собирается к чаю, и думала, что Гарольд уехал, но до моего слуха долетело обращение к нему дяди Джей-Джея.

– Джо Арчер сказывал, ты после ипподрома налетел на бельевую веревку, и с этого момента матушка терзает нас по поводу нашей бечевы. Но у нас-то стойки высотой в сотню ярдов: кто не знает, подумает, что это телеграфные столбы для связи со святым Петром.

Хотелось бы мне уточнить, как отнесся Гарольд к заточению своей будущей жены, которую объявили «скверной девчонкой». Такое положение вещей забавляло меня сверх всякой меры.

Около девяти вечера он постучался ко мне в окно и сказал:

– Ничего страшного, Сиб. Я пытался тебя отстоять, но увы. Стариков часто одолевают нелепые, косные мысли. К завтрашнему дню все забудется.

Я не отвечала, и он стал удаляться – твердым, размеренным шагом; потом я слушала, как в темноте затихает цокот копыт его жеребца, – и вот уже захлопываются и запираются двери: домашние отходили ко сну.

В течение следующих двух недель мы не раз пересекались с Гарольдом на спортивных и не только событиях, будь то крикетный матч или заячья охота, но он меня словно не замечал. И даже бровью не повел, когда я флиртовала и дурачилась с парнями-ровесниками. Пылкая, ревнивая натура – это совсем не про него. Свирепея от его сдержанности и прозаичности, я мечтала только о том, чтобы назначенные три месяца как можно скорее канули в Лету, а вместе с ними и весь Гарольд Бичем целиком, – таким бесчувственным сухарем он себя показал.

Глава двадцать вторая. Сладкий возраст – семнадцать

Наступил понедельник – последний день ноября и мой семнадцатый день рождения, празднование которого удовлетворило меня во всех отношениях.

Как раз о ту пору в семнадцати милях к востоку от Каддагата на скотоводческой станции Куммабелла начался сезонный перегон скота, и туда в качестве дополнительной силы были направлены все наши работники. А в воскресенье, получив сообщение о том, что значительная часть поголовья помечена клеймом Боссье, поехал туда и дядя Джей-Джей для контроля за окончательным пересчетом голов. Так мы остались дома без мужского общества – даже Фрэнк Хоуден почти месяц пропадал в лечебнице Гул-Гула, восстанавливаясь после вывиха запястья.

Не прошло и часа после отъезда дяди, как явился погонщик и сообщил, что завтра через наши угодья пройдет двадцатитысячная отара овец. Молодая травка была на вес золота. А значит, требовалось следить за тем, чтобы стадо не разбредалось и не слишком задерживалось на одном месте, хотя гуртовщикам только этого и надо. В отсутствие мужчин у бабушки своих забот хватало, и я вызвалась помогать. Сначала она и слушать ничего не хотела, но в конце концов все-таки смягчилась. После многословной лекции о том, что мне следует держать себя в рамках приличий, я на рассвете понедельника выдвинулась в путь. В тонкой блузе, расклешенной юбке для верховой езды и широкополой соломенной шляпе, вооружившись длинным увесистым хлыстом, я восседала на крупной гнедой кобыле, а сопровождала нас умная овчарка. Лошадь шла легким галопом, я что-то напевала и щелкала в такт хлыстом, напрочь позабыв о манерах. Вскоре я уперлась в овечью отару, только что выведенную на дневной перегон; отару вел за собой чернокожий мальчишка, у которого я и выведала, кто здесь за старшего. Он указал на плетущегося за стадом пастуха в шляпе с потрепанными, будто жеванными ослом, полями. Я направилась к нему через овечий караван и поинтересовалась, действительно ли он старший погонщик. После его утвердительного ответа я сообщила, что прихожусь племянницей мистеру Боссье и уполномочена следить за перегоном, поскольку все мужчины заняты на вспомогательных работах.

– Не беспокойтесь, мисс. Ни одна овечка без призору не останется. – Он учтиво приподнял шляпу, подсветив исполненное благожелательности лицо.

И тут же сорвался с места на своем жеребце: объезжая стадо, он на ходу приказывал другим погонщикам держать овец строго в отведенных границах и не мешкать в пути.

– Будет сделано, сэр, – отвечали они.

Он вернулся ко мне и назвал свое имя – Джордж Ледвуд, а затем, пока мы двигались вперед тенистыми тропами, избегая поднятой стадом пыли, делился своим мнением о великой засухе и обо всех связанных с нею бедах. Я поддерживала беседу, живо интересуясь, откуда и куда перегоняют овец и сколько дней они уже в дороге. А потом, когда мы перебрали все дежурные фразы и отбросили формальности, разговор наш перешел в русло душевной откровенности. Я жадно слушала его рассказы о долгих, проведенных под солнцем и звездами месяцах пути через пустоши соляной лебеды, мулговые кущи и миалловые заросли, о столкновениях с аборигенами в Квинсленде[40], а вишенкой на торте стала расписанная яркими красками крупнейшая забастовка стригалей[41] – имя моего рассказчика, возглавлявшего в ту пору один из профсоюзов, знали далеко за пределами Бурка[42]. Речь его выдавала образованность и воспитание – отнюдь не расхожие черты в портрете типичного погонщика. Тогда почему же он оказался в этой ссылке? И я решила, что он тот еще пройдоха – уж больно куртуазен.

В полдень – приятный, жаркий, пыльный полдень – мы остановились на обед в миле от Каддагата. Я запросто могла бы перекусить дома, но подумала, что гораздо веселее будет разделить трапезу с погонщиками. Заварили чай, вскипятив воду в жестяном котелке, и разлили по оловянным кружкам, в оловянных же мисках подавали и основное блюдо – рыбные консервы и пресные лепешки; мы с мистером Ледвудом расположились поодаль от обедающих гуртовщиков. Аромат заваренного на костре чая и вся праздничная трапеза произвели на меня неизгладимое впечатление. Кашевар начал собирать походный инвентарь и укладывать его в рессорную телегу, мы же со старшим погонщиком не стали дожидаться окончания сборов и продолжили путь, развалившись в седлах и пожевывая эвкалиптовые листья.

Около двух часов дня последние овцы покинули Каддагатский участок перегона.

На прощание мы с мистером Ледвудом пожали друг другу руки, чуть ли не в унисон выразив желание когда-нибудь встретиться снова.

Я развернулась и поскакала в сторону дома. А потом оглянулась: погонщик смотрел мне вслед. Я помахала ему рукой – он приподнял шляпу и улыбнулся, обнажив зубы, сверкнувшие белизной на его загорелом лице. Чмокнув свою ладонь, я взмахнула рукой еще раз; он низко поклонился; я свистнула свою собаку; он стал удаляться позади вяло плетущихся овец; я припустила к дому и уже в половине третьего спешилась у парадных ворот, серая от пыли, распаленная, усталая.

Бабушка вышла меня встречать и сразу начала расспрашивать, кого в отаре больше – баранов или овцематок, каковы их приметы, возраст и порода, куда их гонят – на откорм или на продажу, не разбредались ли они по пастбищу, не сжевали ли всю траву, обходительно ли держались со мною мужчины.

Когда я удовлетворила ее интерес, она велела мне перекусить, принять ванну и переодеться, а потом до конца дня освободила меня от всяких поручений.

Я долго вымывала из волос налипшую пыль, затем надела легкое белое платье и, устроившись на веранде в кресле, перекинула через спинку волосы, чтобы они поскорей высохли. У меня на коленях лежали томики стихов Гордона, Кендалла и Лоусона; возвращаться в общество моих заклятых друзей и вечных спутников совсем не хотелось – я была счастлива буквально до кончиков пальцев. Просто жить на свете – вот чему я радовалась. Как сверкал и плясал солнечный свет на дороге… Как эвкалиптовые кроны, пропуская лучи, переливались мириадами драгоценных камней! Вдалеке над холмом покачивалось белое облако – стая какаду. С ее приближением птичье многоголосье становилось все отчетливей. Термометр на стене показывал 104 градуса[43] – никакого проку от плотной тени, отбрасываемой на широкую старомодную веранду лианами, кустарниками и деревьями. Журчание ручья, аромат цветника и доносившиеся из сада шлепки лошадиного хвоста, отгонявшего назойливых мух, обострили мою восприимчивость. Я растворялась в тепле. Лето – это рай… – думала я. – А жизнь – настоящее счастье.

Искусные пальчики тети Элен легко скользили по новому рукоделию. В саду порхали яркие бабочки, а среди цветов лениво жужжали тысячи пчел. Я закрыла глаза – меня переполняла красота этого мира.

Я слышала, как бабушка, сидящая тут же за столом, водит пером по бумаге, составляя список рождественских закупок.

– Элен, сотни фунтов смородины, думаю, нам хватит?

– Да, скорее всего.

– Семидесяти ярдов неотбеленной бязи достаточно будет?

– Да, более чем.

– Какой чайный сервиз ты заказала?

– Номер два.

– Вам с Сибиллой что-нибудь еще потребуется?

– Да, зонтики, перчатки, книги.

– Книги, разумеется! Можно заказать у Хордерна?[44]

– Можно.

Бабушкин голос заглушили в моей голове мысли о дяде Джей-Джее. Он обещал поспеть домой к праздничному ужину и наверняка привезет мне какой-нибудь подарок. Что бы это могло быть?.. Определенно что-то прелестное. Из Куммабеллы он, как правило, возвращался не один, а значит, будем играть и веселиться до последнего вздоха. Мне исполнилось семнадцать, всего семнадцать лет, и впереди у меня была долгая-предолгая жизнь, которой я буду упиваться. О, какое же это счастье – просто жить! Какое восхитительное место – этот мир!.. Такое отзывчивое… Я невольно чувствовала себя хозяйкой положения. Мир этот сродни апельсину: чуть надавить – и он уже сочится сладостью. Вдали журчал ручей, весело плясали солнечные лучи, слух мой согревало бабушкино щебетание, а над домом шумно кружили какаду и уносились на запад. Лето – это рай, а жизнь – счастье, – повторяла я. Счастье! Счастье! Было оно и в стрекоте краснокрылых попугайчиков, что на миг завладели розовым кустом над воротами, а затем со свистом умчались в летний день. И в сиянии солнца, и в жужжании пчел… Трепетало оно и в моем сердце. Счастье! Счастье! Устроившись на телеграфном проводе, протянутом вдоль дороги, без умолку тараторила смешливая кукабара. Счастье! Счастье! Лето – райское блаженство, а жизнь – счастье, твердила я про себя. Эту мантру я повторяла вновь и вновь… И ах! вот же оно – мерило счастья, допускавшее многократное повторение. Журчание ручья затихало, а книжки мои, соскользнув с колен, грохнулись на пол – ну и пусть, сейчас мне, абсолютно счастливой, не было до них никакого дела, и уж тем более я не нуждалась в утешении, которого раньше искала так часто и жадно. Молодость! Счастье! Тепло!

* * *

Лязг открывшейся калитки вырвал меня из сладкой полудремы. Бабушки на веранде уже не было, а на столе, за которым она занималась планированием, тетя Элен расставила несколько ваз с букетами из чайных роз и венериного волоса. Приятный шум, доносившийся из столовой, возвещал об активных приготовлениях к праздничному чаепитию. Положение густо-желтых солнечных лучей в дальнем конце широкой веранды говорило о том, что плотные тени удлиняются, а значит, день клонится к закату. Приняв во внимание все эти обстоятельства, я мигом расправила противомоскитную сетку, наброшенную кем-то – вероятно, тетушкой – мне на лицо, и притворилась спящей. По шагам, гулко отдававшимся от каменной садовой дорожки, я узнала о приближении Гарольда Бичема.

* * *

– Добрый вечер, миссис Белл. Позвольте представить моего приятеля, Арчи Гудчема. Миссис Белл, мистер Гудчем. Жара стоит просто невыносимая, правда? Выше ста градусов в тени. Ужас!

Тетя Элен приветственно кивнула в ответ, усадила гостей за стол и сказала:

– Гарри, ты же человек творческий? Будь добр, поправь эти букеты. Присоединяйтесь и вы, мистер Гудчем, если желаете.

Гарольд с охотой согласился.

– Уж не захворала ли ваша племянница? – поинтересовался он. – Впервые вижу ее такой смирной.

– Да, она у нас девушка подвижная, прямо ураган, но сегодняшний день ее изрядно вымотал – полдня сопровождала овец на перегоне.

– А может, мне ее слегка пощекотать, как думаете? – спросил Гудчем.

– Отчего же нет, – бросил Гарольд, – но будь готов к пробуждению вулкана. Полыхнет так, что только держись.

– Еще обидится чего доброго.

– Она – никогда, – вмешалась тетушка. – Ее хлебом не корми, дай повеселиться.

Сквозь сетку я увидела, как мистер Гудчем осторожно крадется в мою сторону, сжимая в пальцах стебелек розы. Щекотки я боялась больше всего на свете и потому, стоило ему слегка коснуться меня за ухом, выскочила из кресла как ошпаренная, смутив моего истязателя.

Лицо этого приятного на вид молодого человека лет двадцати показалось мне знакомым.

Добродушно улыбаясь (я снизошла до ответной улыбки), он приблизился и протянул мне руку.

– Вот так встреча! – воскликнул он.

Все удивленно переглянулись, а Гарольд застыл в недоумении:

– Ты вроде говорил, что не знаком с мисс Мелвин, но, судя по всему, в представлении вы не нуждаетесь.

– О, все так и есть, мы незнакомы, – пролепетал мистер Гудчем. – Знать не знаю, как зовут эту юную леди.

– Да уж, не знает он! – проворчал Гарольд; тут вошла бабушка и со всей строгостью осведомилась, что значит сия выходка, коль скоро мы незнакомы.

Мистер Гудчем поспешил объясниться:

– Я служу в банке, где мне и довелось видеть эту леди. Однажды во время велосипедной прогулки я удостоился чести прийти ей на выручку. Когда надорвался один из ремешков ее сбруи, точнее, конской сбруи, я как нельзя кстати подоспел со своим перочинным ножом и бечевкой. По завершении ремонта я пытался выведать у всадницы ее имя, но мисс была неприступна. Гарри расспрашивал, знакома ли мне некая «девушка из Гоулберна», но я и помыслить не мог, что речь шла о мисс Мелвин.

– Весьма романтично, – с улыбкой сказала тетя Элен; а я уж не знала, кого благодарить за такую милость, коль скоро за все это время мистер Гудчем так и не сумел навести обо мне справки. Я вполне заслуживала быть представленной как мисс Мелвин, внучка миссис Боссье из Каддагата, связанная близкой дружбой со знатным семейством Бичемов из Полтинных Дюн. А «девушка из Гоулберна» была всего лишь дочерью старого Дика Мелвина, разорившегося наемного фермера, который преуспел разве что в пивных кутежах.

Мистер Гудчем признался, что чрезвычайно доволен первым посещением здешних краев. Ему не терпелось увидеть окружавшие Каддагат овраги, устланные, как он слышал, великолепным папоротниковым ковром. Тетя Элен не мешкая предложила выйти на прогулку в направлении одного из них и перед уходом поспешила раздать указания прислуге. За время короткого ожидания Гарольд обмолвился, что сегодня день моего рождения, и мистер Гудчем, выдав традиционный набор пожеланий, добавил:

– В ваши лета, конечно же, еще не зазорно поинтересоваться, какого возраста вы достигли на сегодняшний день?

– Семнадцати лет.

– О! О! «Сладкий возраст – семнадцать, а ты все ждешь поцелуя»[45]; впрочем, смею полагать, что в отношении вас, мисс Мелвин, это утверждение, скорее, ложно?

– Совсем наоборот.

– В таком случае это упущение следует немедленно исправить.

С этими словами он стал подступать ко мне, вытянув трубочкой губы. Я бросилась наутек – он за мной; в тот самый миг, когда я со всего размаху захлопнула садовую калитку перед носом моего преследователя, из столовой на веранду вышла бабушка.

– Что опять вытворяет эта бестия? – услышала я ее возмущение.

Однако мистер Гудчем не привел в исполнение свою угрозу; вместо этого мы благопристойно направились в сторону ближайших зарослей папоротника, а Гарольд и тетя Элен, прихватившая для меня шляпку от солнца, поспешали сзади. После недолгого подъема по склону оврагу тетя Элен крикнула, что они с Гарольдом сделают короткий привал, чтобы я смогла по всем правилам гостеприимства провести своего спутника сквозь папоротниковые кущи.

Пробираясь все глубже и глубже в заросли, вскоре мы окончательно скрылись из виду.

– Можно, я вырежу наши имена на стволе эвкалипта? – спросил банковский клерк. – Кора у него такая гладкая, податливая.

Я не стала перечить.

– Прибегнем к символизму.

И он принялся за работу. Ловко орудуя перочинным ножиком, мистер Гудчем в считаные минуты вырезал инициалы «С. П. М.» и «А. С. Г.», взяв их в кольцо из двух переплетенных сердец.

– Неплохо вышло, – заметил он и, обернувшись, добавил: – А вас, не ровен час, солнечный удар хватит; не откажите в любезности принять мою шляпу.

Мне эта идея не понравилась, но он не отступался, и в конечном счете я согласилась при условии, что он позволит мне повязать ему на голову шейный платок. Нахлобучив его шляпу, я как раз завязывала концы большого шелкового платка у него под подбородком, когда раздался треск сухой ветки, – это примчался Гарольд Бичем, сам не свой.

– Ваша тетушка велела отнести вам капор, – отрывисто произнес он.

– Наденьте его сами – обо мне уже позаботились, – небрежно бросила я, приподнимая в книксене свой головной убор.

В ответ на мою выходку он не рассмеялся, как делал по обыкновению, а только мрачно нахмурился.

– Мы вырезали свои имена… я вырезал, если быть точным, – сообщил Гудчем.

Швырнув на землю мою шляпку, Гарольд сухо буркнул:

– Уходим, Гудчем, нам пора.

– О, прошу, не уходите, мистер Бичем. Я думала, вы специально приехали ради праздничного чаепития. Тетушка испекла для меня совершенно изумительный пирог. Непременно оставайтесь. Мы и подумать не могли, что у вас на вечер другие планы.

– А вот представьте себе, – ответил он, шагая дальше с такой скоростью, что мы едва за ним поспевали.

Я вернула Гудчему его головной убор и надела свою шляпку.

– Незнамо какой муравей-гигант его укусил. Догоним и спросим, – шепнул он.

Дома гостей прибавилось: из Куммабеллы прибыли молодой мистер Гуджей, его сестра со своей гувернанткой и еще двое ковбоев-джекеру. Они расположились на веранде, а дядя Джей-Джей без сюртука вынес им из столовой полдюжины бутылок домашнего имбирного эля. Опустив их на пол, он достал из глубоких карманов своей рубахи пару увесистых фляжек и спросил:

– Кому пивка прямо из бочонка? Думаю, никто не откажется. Гарри, и тебе не помешает: что-то недобрый у тебя взгляд по такой жаре. Привет, Арчи! Эка тебя в такую глушь занесло. Давай-ка наливай. Хотите верьте, хотите нет, но сегодня я бы осушил все пивнушки, попадись они мне на дороге. Не припомню, чтоб хоть раз в жизни я так изнывал от жажды.

– Боже правый, Джулиус! – воскликнула бабуля, когда дядюшка протягивал гувернантке пивную кружку. – Не пристало мисс Крэддок пить из такой посуды.

– Не нравятся мои пинты – приходите со своими, – озорно воскликнул дядя Джей-Джей: под настроение он разыгрывал уморительные клоунады.

Меня отправили за бокалами, и, когда все бутылки опустели, дядя предложил, пока светло, сыграть в теннис, а уж потом перейти к чаю. Предложение было встречено одобрительными возгласами, и мы отправились на корт. Пришел и Гарольд – он, по всей вероятности, пересмотрел свое намерение поскорей убраться восвояси.

Мне было велено набрать земляники и сколько найдется поздних вишен. Взяв корзинку, я послушно отправилась в сад. За мной увязался было мистер Гудчем, но Гарольд его проворно оттеснил, выразив желание меня сопровождать, причем в такой решительной и трагической манере, что Гудчем, дерзко подмигнув, не сдержался:

– Смотрите-ка, герой спускается в самое жерло!

Глава двадцать третья. За час пылающей любви отдать хоть век сухого у важенья!

Мы шли в гробовом молчании; Гарольд даже не предлагал понести мою корзинку. Мне было боязно поднять на него глаза: почему-то казалось, что именно теперь на лицо этого крупного мужчины будет не особенно приятно смотреть. Я без конца крутила на пальце подаренное им кольцо. Надевала его лишь изредка и непременно камешками вниз, чтобы окружающие считали, будто это одно из пары-тройки колец, которые одолжила мне тетя Элен, сказав, что я могу носить их сколько душе угодно, пока живу в Каддагате.

Плодовый сад Каддагата представлял собой узкий огороженный участок площадью в шесть акров; вишни росли в самом дальнем конце – не сразу дойдешь. Я шагала впереди, показывая дорогу к укромному уголку, где виноградные лозы карабкались вверх по фиговым деревьям, а кусты крыжовника верхушками соприкасались с нижними вишневыми ветками. Синие и желтые люпины вымахали по колено; среди них вольготно разрослась земляника. Мы хранили молчание, и я ни разу не посмотрела на своего спутника. Стоило мне остановиться, как он мгновенно оказался рядом и схватил меня за запястье, да так, что корзинка вылетела у меня из руки. Я подняла глаза и заглянула ему в лицо, которое пылало сильнее, чем распорядились Природа и солнце – от красиво очерченной крупной шеи, окруженной мягким отложным воротом, до широкого лба, полузакрытого жесткими, мокрыми от пота волосами.

– Руки, сэр! – коротко бросила я, пытаясь высвободиться, но могла бы с таким же успехом вырываться из львиных лап. – Руки! – повторила я.

В ответ он лишь усилил хватку, одной рукой удерживая мой локоть, а другой сжимая плечо с такой мощью, что через легкую ткань платья его железные пальцы оставляли на моей коже чудовищные синяки: если бы не мое бедственное положение, я бы корчилась и кричала от боли.

– Как вы смеете ко мне прикасаться!

Он прижал меня к себе до того крепко, что сквозь тонкую сорочку – единственный предмет его одежды выше пояса – я ощущала жар мужского тела и бешеный стук большого сердца.

Наконец-то! Наконец-то! Я пробудила к жизни этого невозмутимого, молчаливого великана. После множества безуспешных попыток я хотя бы чуть-чуть приблизилась к настоящей любви, а может, страсти – хоть страстью назови ее, хоть нет[46], – к чему-то первозданному и теплому, восхитительно живому, к самому пленительному, будоражащему и утонченному из всех известных чувств.

Этот миг доставлял мне неописуемое удовольствие, но я не подавала виду. Прошла минута, другая, а он так и не заговорил.

– Мистер Бичем, извольте объясниться. Как вы смеете распускать руки?

– «Объясниться»! – скорее выдохнул, нежели проговорил он с переполнявшей его яростью. – Объясняться придется тебе, а я буду обращаться с тобой так, как пожелаю. Буду прикасаться к тебе столько, сколько сочту нужным. Переброшу тебя через забор, если твои объяснения меня не удовлетворят.

– Что, собственно, я могу объяснить?

– Объясни свое поведение с другими мужчинами. Как ты смеешь принимать от них знаки внимания и сходиться с ними накоротке!

– А как вы смеете так со мной разговаривать! Я оставляю за собой право вести себя, как мне заблагорассудится, не спрашивая вашего позволения.

– Я не потерплю, чтобы девушка с моим обручальным кольцом на пальце вела себя так, как ты. Думается, у меня есть на то причины, поскольку его могли бы носить многие великолепные во всех отношениях женщины, но при этом вести себя достойно, – вскипел он.

Я с вызовом тряхнула головой и сказала:

– Ослабьте свою хватку, и я тут же дам разъяснения по всем вопросам к своему собственному и вашему удовлетворению, Гарольд Бичем.

От отпустил меня, и я, сделав пару шагов назад, стянула с пальца дорогое кольцо и с презрительным безразличием швырнула ему под ноги, где землю окрашивал сок раздавленной земляники, а затем, подняв к нему лицо, с издевкой произнесла:

– Вот и беседуйте тогда с девушкой, которая будет носить ваше обручальное кольцо, а я до него больше не снизойду. Если я, по-вашему, считаю вас такой уж ценной добычей, какой вы себя возомнили по той лишь причине, что располагаете некоторыми средствами, то вы слегка заблуждаетесь, мистер Бичем, вот и все. Ха-ха-ха! Стало быть, вы подумали, что имеете право меня отчитывать, как свою будущую рабыню! Подумать только! У меня не было ни малейшего намерения выходить за вас замуж. Вы распространяли вокруг себя такую отвратительную самонадеянность, что мне захотелось немного стереть с вас этот налет. Выйти за вас замуж! Ха-ха! Коль скоро по законам общества замужество считается единственной стезей для женщин, те стремятся заполучить в мужья такого человека, который сможет обеспечить им чуть больше комфорта, так что не льстите себе надеждой, будто они охотятся именно за вами, ведь вы – не более чем докучливый придаток, с которым им надо будет мириться ради вашей собственности. И не стоит думать, будто все женщины одинаковы и жаждут связать с вами жизнь ради крыши над головой. Надеюсь, я дала разъяснения, которые вас удовлетворили, мистер Бичем. Ха-ха-ха!

В его глазах угасло пламя ревности; ему на смену пришли ужасающая бледность и дрожь: я даже слегка поверила тем описаниям любви, которые прежде высмеивала.

– Это серьезно? – спросил он убийственно спокойным тоном.

– Серьезней не бывает.

– Тогда скажу вам следующее, мисс Мелвин: вы не внушаете мне большого уважения. Я всегда считал, что существует три типа женщин: во-первых, есть те, которые готовы пойти хоть за аборигена, лишь бы у него были деньги; во-вторых, есть бесстыдные вертихвостки, которые развлекаются флиртом и тем самым позорят имя женщины; и, наконец, есть женщины чистые и верные, перед которыми мужчина будет преклоняться, поставив на них, как на кон, свою жизнь. Мне казалось, вы относитесь именно к такому типу, но я ошибался. Знаю, вы всегда пытаетесь изображать бессердечность и никчемность, но мне думалось, что причиной тому молодость и озорство, а в душе вы достойная личность; но я ошибался, – повторил он со спокойным презрением.

Его лицо вновь обрело свой естественный цвет, а красиво очерченные, притягательные губы, отчетливо заметные под мягкими свисающими усами, затвердели, образовав строптивую линию, которая указала на то, что он никогда первым не пойдет на примирение, даже ради спасения собственной жизни.

– Надо же! – саркастически воскликнула я. – Выходит, мы оба заблуждались. Ступайте, поищите себе прекрасную женщину, которая будет носить ваше кольцо и ваше имя. Такую, которая сможет в нужный момент говорить «да» или «нет»; которая будет надлежащим образом одеваться; которая нипочем не сделает того, что не положено делать женщине; которая будет знать, где купить лучшие продукты, и с готовностью продастся вам за ваше богатство. Именно такого рода женщины – а их множество – подходят мужчинам; заполучите такую – и не тратьте на меня свое драгоценное время. Я слишком мала и глупа, мне нечем похвалиться. Если вы когда-то обратили на меня внимание, то, боюсь, это не лучшим образом характеризует ваш ум и вкус. Пока-пока, мистер Бичем, – с насмешливой улыбкой бросила я через плечо и ушла.

Примерно на полпути к дому я как вкопанная остановилась под яблоней от одной мысли.

Я много чего наговорила, поскольку, истосковавшись по любви и терзаясь душевными муками, возликовала от некоего подобия мести, когда увидела, как то же самое чувство промелькнуло на лице другого. Но теперь я остыла и, забыв о себе самой, стала размышлять о Гарольде.

Я провоцировала его по той причине, что неизменное спокойствие этого человека разбудило во мне желание проверить, возможно ли в принципе вывести его из себя. Я считала его неспособным на эмоции, но он показал, что эмоции, сильные и глубокие, ему не чужды; отчего же не предположить, что точно так же он способен на чувство… на любовь? В своем гневе он не опустился до подлости или неприглядности, и гнев его был праведным. Приняв его предложение руки и сердца, я предоставила ему право высказывать возражения по поводу моих действий, которые он не одобряет. Со своей стороны, у меня было право попытаться принести ему радость или разорвать нашу помолвку. Возможно, в некоторых случаях, когда предполагаемая любовь мужчины отвергнута или растоптана, существует на самом деле нечто большее, чем уязвленное самолюбие. Судя по всему, Гарольд страдает, действительно испытывает острое разочарование. Я, очевидно, была не права и, несомненно, вела себя неженственно. Даже притом что Гарольд Бичем проявлял высокомерие, вправе ли я его судить или брать в свои руки ответственность за его исправление? Мне стало стыдно за мое поведение, и я пожалела, что задела чьи-то чувства. Кроме того, мне вообще невыносимо быть в разладе с моими друзьями, и я первой сдаюсь после ссоры. Это проще, чем дуться, и всегда настолько возвышает другую сторону в ее собственных глазах, что делает все прочее смешным, а также удобным, и… и… и… я обнаружила, что Гарольд Бичем мне очень-очень нравится.

Я неслышно пробралась по саду. Он перешел к тому месту, где из зелени торчал столб забора, и остановился ко мне спиной. Оперся о столб локтем, уткнулся лбом в ладонь. Поза его выражала уныние. Возможно, он испытывал муки от разрушения своего идеала.

Его правая рука безвольно свисала вдоль тела. Думаю, он не слышал, как я подошла.

Сердце мое быстро колотилось, и страх, что он меня осадит, заставил приостановиться. Затем я подбодрила себя мыслью, что мне будет по заслугам, если он так поступит. Я была с ним груба, и он имел право отплатить мне тем же, если будет к этому расположен. Ожидая, что жест мой будет с презрением отвергнут или проигнорирован, я очень робко просунула пальцы ему в ладонь. Мне не стоило так нервничать, потому что его сильная загорелая рука, которая, как было известно, никогда не наносила трусливого удара, полностью обхватила мою в нежном ласковом пожатии.

– Мистер Бичем, Гарольд, мне очень совестно, что я вела себя не так, как подобает женщине, и наговорила таких пакостей. Сможете ли вы меня простить и позволить нам начать с чистого листа? – пробормотала я.

Куда-то испарилась вся моя ветреность, ожесточенность и веселость; я говорила серьезно и совершенно искренне.

Вероятно, это отразилось у меня во взгляде, так как Гарольд, испытующе всмотревшись мне в глаза, был, похоже, удовлетворен увиденным; губы его смягчились, приняв обычное милое выражение, когда он сказал:

– Ты серьезно? Что ж, это несколько больше приличествует маленькой женщине.

– Да, я серьезно. Вы сможете меня простить?

– Прощать не за что: я уверен, что ты на самом деле не намеревались говорить пакости, и уже забыл озвученные тобой леденящие душу чувства.

– Ну, в каком-то смысле намеревалась, а в каком-то нет. Давайте начнем сначала.

– И в каком же смысле?

– В том смысле, что мы опять станем приятелями.

– Ах приятелями! – нетерпеливо проговорил он. – Мне хочется чего-то большего.

– Что ж, я стану чем-то большим, если вы постараетесь меня заставить, – ответила я.

– То есть как? В каком смысле?

– В том смысле, что вы даже не пытаетесь расположить меня к себе. Вы ни разу не сказали мне ни единого слова любви.

– Вот как?! – удивленно воскликнул он.

– Именно так. Я флиртовала лишь для того, чтобы понять, безразлична ли я вам или нет, но вы и бровью не вели.

– Вот как?! Не ты ли мне сказала, что я еще некоторое время не должен проявлять своих чувств? А если говорить о безразличии, что ж, в последние две недели я много раз был на грани того, чтобы убить тебя и покончить с собой, – так ты меня изводила, но вплоть до сегодняшнего дня мне удавалось держать себя в руках. Сделай одолжение, надень мое кольцо.

– Ой, нет; и не говорите, что я флиртую: просто я еще не полюбила вас достаточно сильно для замужества, но буду стараться изо всех сил.

– Разве ты не любишь меня, Сиб? После нашей первой встречи ты занимаешь все мои мысли. Неужели я тебе совсем безразличен? – и его лицо исказилось горечью.

– Ох, Гарольд, боюсь, я почти влюблена, но не нужно меня поторапливать! Если хотите, считайте, что мы вроде как тайно обручены, но кольцо я не приму. Пусть оно будет у вас, пока мы не убедимся, что сможем быть вместе.

Оглядевшись, я нашла кольцо на расстоянии нескольких шагов и отдала Гарольду.

– Сможешь ли ты мне по-настоящему доверять, увидев, каким отвратительным зверем я становлюсь в ярости? Со мной, знаешь ли, такое случается, – сказал он.

– Честное слово, Гэл, мне это так понравилось, что теперь хочется повторения. Не выношу людей, которые никогда себя не отпускают, или, точнее, тех, у кого внутри нет ничего такого, что могло бы заставить их сорваться… Они парализуют меня и нагоняют скуку.

– Но у меня ужасающий характер. Одному дьяволу известно, на что я еще способен в гневе. Ты меня не испугаешься?

– Ничуть, – рассмеялась я. – Вы получите отпор.

– С таким же успехом мне может дать отпор синица, – бросил он, повеселев.

– Ну, при всей вашей мощи синичка тоже может дать отпор: она необычайно проворна, – ответила я.

– Возможно, если только она не посажена в клетку, – сказал он.

– В клетку попробуй ее загони, – парировала я.

– Сиб, что ты имеешь в виду?

– А как по-вашему?

– Не знаю. В твоих словах всегда таятся четыре-пять смыслов.

– Вот спасибо, мистер Бичем! Вы, как я посмотрю, весьма проницательны. Сама я всегда радуюсь, если у меня получается извлечь хотя бы один смысл из своей пустой трескотни.

Восхитительный летний день уже заснул на лоне горизонта, и сумерки перешли в полумрак, когда, подняв корзинку, мы с Гарольдом без вишен и без земляники вернулись на теннисный корт. Победители только-только уходили с площадки, а проигравшие уже надевали пиджаки. Достав свой, Гарольд последовал их примеру; на нас со всех сторон сыпались добродушные подтрунивания.

Чаепитие в честь моего дня рождения удалось на славу, а после его завершения мы чудесно посидели в гостиной. Дядя Джей-Джей вручил мне большую коробку, в которой, по его словам, находился подарок. Все с интересом наблюдали, как торопливо я ее открываю, и очень развеселились, когда увидели… всего лишь куклу и ткани для пошива кукольной одежды! Меня постигло огромное разочарование, но дядя сказал, что мне больше пристало играть в куклы, нежели беспокоиться о бродягах и политике.

Весь вечер я старалась вести себя надлежащим образом, а когда гости стали прощаться, улучила возможность шепнуть наклонившемуся ко мне Гарольду:

– Раз теперь я знаю, что вам небезразлична, не буду больше раздражать вас своим флиртом.

– Не говори так. Я вспылил на один миг. Развлекайся как угодно. Не хотелось бы видеть тебя монашкой. Я не настолько эгоистичен. При взгляде на тебя, такую хрупкую и юную, мне вообще совестно тебе досаждать; неужели ты ни капли меня не презираешь за то, что я впал в такую адскую ярость?

– Нет. Именно это мне и понравилось. Доброй ночи!

– Спокойной ночи, – ответил он, взяв мои руки в свои. – Ты лучшая в мире маленькая женщина, и я надеюсь, что все остальные дни твоего рождения мы проведем вместе.

– Надо думать, вы сказали нечто такое, отчего Гарри стал чуточку приветливей, чем сегодня днем, – сказал мне Гудчем.

Затем последовало:

– Доброй ночи, миссис Боссье! Доброй ночи, Гарри! Доброй ночи, Арчи! Доброй ночи, мистер Гудчем! До свидания, мисс Крэддок! Пока, мисс Мелвин! Всех благ, Джей-Джей! До свидания, миссис Белл! До свидания, мисс Гуджей! Доброй ночи, мисс Мелвин! Доброй ночи, мистер Гуджей! Доброй ночи, миссис Боссье! До свидания, мисс Мелвин! Доброй ночи всем!

* * *

В ту ночь я долго сидела за письменным столом, погруженная в длинные-длинные размышления: дурацкие, печальные, веселые, извечные и чудесные, чудесные мысли о любви и юности. И додумалась до того, что мужчины не так уж непобедимы и неуязвимы, как мне всегда представлялось; оказывается, у них, по большому счету, есть чувства и привязанности.

У меня вырвался тихий радостный смешок, и со словами: «Мы квиты, Гэл» – я стала раздеваться на ночь и обнаружила у себя на нежных, белых, уязвимых плечах и руках множество черных отметин.

Для меня это был очень счастливый день.

Глава двадцать четвертая. Не знаешь, что́ родит тот день[47]

В следующий раз мы встретились с Гарольдом Бичемом в воскресенье, тринадцатого декабря. Между двумя деревьями в укромном местечке, наполовину отгороженном от дороги кустарником и частично – фруктовым садом и огородом, висел гамак. В нем я тихонько покачивалась туда-сюда, смакуя интересную книжку и вкуснейший крыжовник, но, когда заметила приближение Гарольда, прикинулась спящей – хотела, чтобы он меня поцеловал. Затея моя не удалась: то был человек совершенно иного склада. Привязав лошадь к столбу и перемахнув забор, он потряс меня за плечо и сообщил, что я сплю как бревно – не добудиться.

Волосы у меня разлохматились. Я обвинила его в том, что это он их растрепал, и велела привести мою голову в порядок. Он даже не сразу понял, чего, собственно, от него требуют, и сказал только, что, мол, да, «видок слегка придурковатый».

– Мужчины – странные создания, – заметила я. – В чем-то мужские мозги работают так, что комар носу не подточит, однако в мелочах ваш брат глуп как пень. Освоить геологию, минералогию, анатомию и прочие науки – от одних названий у меня раскалывается голова – это пожалуйста. Они разбираются в политике, запросто читают мудреные чертежи гигантских водохранилищ и способны управлять пятью фермами сразу, но даже под угрозой смертной казни не смогут пришить пуговицу или поправить кому-нибудь прическу.

Не представляю, как получилось, что я так долго оставалась в неведении: история, которой Гарольд Бичем и поразил, и растревожил меня в тот долгий, жаркий послеполуденный час, уже довольно давно была у всех на устах.

В Каддагат он приехал с единственной целью – ознакомить меня с состоянием своих дел – и сказал, что тянул до последнего, рассчитывая на перемены к лучшему.

По мне, бизнес – это темный лес, и углубляться туда я не имею ни малейшего желания. У меня для этого не хватает мозгов, поэтому не буду даже пытаться воспроизвести от начала до конца ту историю, что в этот предзакатный час поведал мне Гарольд Бичем, прислонившись к дереву и глядя сверху вниз на меня, полулежащую в гамаке.

В ней было множество таких терминов, как «фальшивые гарантии», «неудовлетворительное инвестирование», «денежные обязательства» и «активы», «движимое имущество» и какой-то «управляющий конкурсной массой» (уж не знаю, с чем это едят), «добровольное банкротство» – все эти словеса звучали сплошной тарабарщиной, способной запутать даже адвоката из Барку[48].

Суть дела, как я поняла, заключалась в следующем: Гарольд Бичем, которому все завидовали (еще бы – удачлив, баловень судьбы…) столкнулся с невиданной чередой сокрушительных невзгод. Оказалось, он был не столь богат и не так твердо стоял на ногах, как считали окружающие. Пару лет назад его изрядно потрепал банковский кризис. Падеж скота от нашествия клещей больно ударил по его собственности в Квинсленде, а засуха привела к почти таким же роковым последствиям в Новом Южном Уэльсе. Пожар, в прошлом году уничтоживший его настриг шерсти, и головотяпы-агенты, отвечавшие за сохранность руна, еще ближе подтолкнули его к трясине, а недавний финансовый крах строительной компании (других активов у него не осталось) окончательно посадил его на мель.

Он секвестрировал[49] свое имение и при первом же удобном случае собирался запустить судебную процедуру для объявления себя банкротом. Движимое имущество, оставшееся от обломков его состояния, он намеревался отписать своим тетушкам в надежде покрыть расходы на их содержание. У него самого перспективы были не лучше, чем у объездчиков в Полтинных Дюнах.

Я не нашлась что сказать. Не то чтобы такого человека, как Гарольд, стоило сильно жалеть на фоне судеб миллионов соотечественников, не менее достойных, чем он сам; но в то же время если учесть, что он с рождения жил в достатке и вдруг сравнялся с чернорабочим, то это было слишком жестко.

– Ох, Гарольд, сочувствую! – только и смогла выдавить я.

– За меня не тревожься. Есть множество бедолаг, увечных и больных, которые купаются в миллионах, но готовы отдать все свое состояние, лишь бы поменяться со мной местами, – сказал он, распрямляя свою великолепную фигуру в полный рост и сохраняя выражение горделивой суровости.

Гарольд Бичем не умел скулить. В нынешнем положении он никогда и никому не открыл бы своих истинных чувств; но такой неожиданный разворот фортуны, лишивший его даже крыши над головой, стал для него, надо думать, жестоким ударом.

– Сиб, это витало в воздухе не один год; теперь, когда грянул гром, я даже испытал, так сказать, мрачное облегчение. Но хуже всего то, что мне пришлось отказаться от любой надежды сделать тебя своей. Это самое скверное. Если уж ты была ко мне равнодушна в ту пору, когда все думали, будто я могу дать тебе все, чем дорожат девушки, то теперь, когда я нищ, ты даже не посмотришь в мою сторону. Я только надеюсь, что ты повстречаешь человека, способного дать тебе столько счастья, сколько постарался бы дать я, если бы мне было дозволено.

Я сидела и удивлялась поразительному самообладанию стоящего передо мной мужчины. Подумать только, какие терзания выпали на его долю в преддверии неминуемого краха! Но ни разу на его челе не промелькнуло и тени грядущей беды.

– Прощай, Сиб, – сказал он. – Я теперь никто, но, если когда-нибудь смогу быть тебе полезен, обращайся без колебаний.

Помню, как он сжал мою безвольную, машинально протянутую руку, а затем медленно перебрался через забор. Столь же медленно и понуро удаляясь верхом на лошади, он всколыхнул все мои чувства. Меня настолько поглотили вести о невзгодах Гарольда, что мне даже в голову не пришло, как горячо он тревожится обо мне, а ведь как раз это он и сказал, не имея привычки размениваться на праздную чепуху.

Я играла его мужской любовью, пока к нему благоволила удача, но, когда удача от него отвернулась, я позволила ему уйти, не поддержав даже словом дружбы. Бедность и меня не обошла стороной – я могла представить, что ждет его в этом мире. Он сам увидит: кто более всех перед ним пресмыкался, тот первым повернется к нему спиной. Он жестоко разуверится в сказках о любви и дружбе, станет циничным, озлобленным и желчным, не находя в человеческой природе ни капли бескорыстия и доброты. Познав холодную сердечную тоску, я страстно желала любой ценой избавить Гарольда от подобной участи. Прискорбно было бы видеть, как может ожесточиться мужчина в самом расцвете лет.

Через выпасы я могла бы срезать путь до того места, где к нему примыкает дорога, и с этой мыслью, с непокрытой головой и развевающимися волосами я бросилась туда со всех ног, чтобы, едва дыша, вскарабкаться на забор в ту минуту, когда мимо проезжал Гарольд Бичем.

– Гэл, Гэл! – окликнула я. – Вернись, вернись! У меня к тебе дело.

Он медленно развернул лошадь.

– Ну что еще, Сиб?

– Гэл, милый Гэл! Я слишком глубоко задумалась и ничего не сказала, но ты ведь меня знаешь: я не столь корыстна, чтобы прикидывать в уме, насколько ты богат или беден. Если ты на самом деле того желаешь, я выйду за тебя, как только мне исполнится двадцать один год, даже если ты останешься без гроша.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я думал, ты ко мне охладела. Итак, Сибилла, что ты хочешь сказать?

– Только то, что говорю, – ответила я и, без дальнейших объяснений соскочив с забора, бросилась назад так же стремительно, как прибежала.

Ближе к дому я обернулась, увидела, как Гарольд щеголевато удаляется по дороге легким галопом, и даже услышала, что он насвистывает веселый мотив.

В чем-то мужчины все же очень слабы и наивны.

Я долго и язвительно смеялась, обращаясь к себе со следующими словами: «Сибилла Пенелопа Мелвин, твое самомнение непостижимо и беспримерно! Итак, ты в самом деле вообразила себя достаточно важной персоной, чтобы оказывать помощь мужчине на протяжении всей его жизни – мужчине сильному, здоровому и молодому, ростом шесть футов три с половиной дюйма, здравомыслящему бизнесмену с обширными связями, безупречным характером и влиятельными друзьями, опытному австралийскому фермеру, человеку благоразумному и, прежде всего, мужчине – мужчине! Этот мир создан для мужчин. Ха-ха! Это ты, Сибилла, так считаешь! Ты, девчонка, которой нет еще двадцати, бедная, бесполезная пустяковая щепотка человеческой плоти, и в первую очередь, более всего… точнее, менее всего – женщина, всего лишь женщина! Только порочному и всеми отвергнутому мужчине понадобится твоя поддержка и опора! Ха-ха! Ну и самомнение!»

Глава двадцать пятая. Потому что?

Бичемы почти сразу – до наступления Рождества – оставили Полтинные Дюны. Бабушка, тетя Элен и дядя Джей-Джей поехали попрощаться с дамами, которые были убиты горем оттого, что их сгоняют с обжитого места, но одобряли решение племянника незамедлительно уладить все вопросы и начать сызнова. Они рассчитывали поселиться («спрятаться», как они выражались) в Мельбурне. Гарольд на некоторое время планировал задержаться в Сиднее для завершения дел, после чего присмотреть для себя какое-нибудь подходящее место. Облеченные властью лица предложили ему должность управляющего Полтинными, но он не мог заставить себя стать наемным работником там, где прежде был хозяином. Теперь, когда Полтинные больше ему не принадлежали, его горячим желанием было оказаться как можно дальше от старых привязанностей.

Он проводил тетушек, проинспектировал пастбища со всеми находящимися там стадами, уволил всех женщин и почти всех мужчин, сложил с себя бразды правления и в качестве Гарольда Огастаса Бичема, бывшего хозяина Полтинных, готовился навсегда покинуть эти места в понедельник двадцать первого декабря тысяча восемьсот девяносто шестого года. В воскресенье двадцатого декабря он заехал к нам, чтобы со всеми проститься и достичь понимания со мной в отношении всего, что я наговорила ровно неделю назад. Как ни странно, бабушка не допускала мысли, что нас что-то связывает. Гарольд держался отстраненно; он всегда наезжал в Каддагат без приглашения и уезжал, когда заблагорассудится, так что бабушка ничего не заподозрила, а потому дозволяла нам свободу в общении, почти такую же, как между родными или двоюродными сестрой и братом.

В день прощания мы немного побеседовали с бабушкой, и я, зная, что у Гарольда есть ко мне вопросы, позвала его в сад собирать крыжовник. Мы отправились туда без всяких возражений с чьей-либо стороны, и, когда оказались вне пределов слышимости, Гарольд спросил, правильно ли он меня понял.

– Конечно, – ответила я. – То есть если вы и вправду меня любите и приняли обдуманное решение выбрать меня из всех представительниц моего пола.

Прежде чем он выразил это словами, я прочла ответ в устремленных на меня ясных карих глазах.

– Сиб, ты знаешь, что́ я чувствую и чего желаю, но, думаю, было бы низостью с моей стороны принять от тебя такую жертву.

Я понимала, что имею дело не с каким-то там простаком, а с разумным, дальновидным человеком, и потому взвешивала каждое слово, чтобы ни на миг не создать у него впечатления, будто обещаю стать его женой из-за того… сама не знаю чего, да оно и не важно… Я сказала так:

– Гэл, не кажется ли вам, что это несколько эгоистично – бросить меня только потому, что вы лишились денег? Вы молоды, в добром здравии, у вас замечательный характер и обширные связи, огромная практическая сметка и здравый смысл, так что провал определенно вам не грозит, – стоит только смело развернуться лицом к миру. Ступайте и будьте самим собой; но если все же потерпите неудачу, то я дождусь, когда мне исполнится двадцать один год, выйду за вас замуж, и мы будем друг друга поддерживать. Я тоже молода и полна сил, привычна к тяжелой работе, поэтому бедность нисколько меня не испугает. Если я вам нужна, то и вы нужны мне.

– Сиб, ты настолько славная малышка, что совесть не позволит мне принять такие условия. Я убежден: ты была абсолютно последовательна и в своих смешных причудах, и в упрямстве; но сможешь ли ты и вправду любить меня в бедности?

Я ответила с горячностью:

– По-вашему, я из тех, кто испытывает чувства к человеку только потому, что у него есть кое-какие средства? Ведь это как раз то самое, против чего я всегда восставала! Будь мужчина хоть лордом, хоть миллионером – без любви я бы даже смотреть не стала в его сторону, но вышла бы замуж за бедного калеку, если б его полюбила. Вы приглянулись мне не тем, что владели Полтинными Дюнами, а тем, что у вас большое, горячее сердце, вы верный, добрый, сильный, и… – Тут я почувствовала, что у меня срывается голос, и умолкла, боясь расплакаться и стать посмешищем.

– Сиб, я попытаюсь хоть как-то исправить положение и тогда приеду за тобой, если, конечно, обзаведусь своим домом.

– Если не передумаете, то приезжайте за мной независимо от того, будет у вас дом или нет, но я поставлю одно условие. Не говорите никому о нашей помолвке и помните, что вы совершенно свободны. Дайте мне честное-благородное слово, что, встретив женщину, которая понравится вам больше, чем я, вы не станете мучиться напрасными, дурацкими мыслями о необходимости хранить мне верность. Обещайте.

– Да, обещаю, – с легкостью согласился он, явно думая в этот миг, как думали многие испокон веков, что от него никогда не потребуют сдержать свое слово.

– А я в ответ пообещаю, что не посмотрю ни на одного другого мужчину как на потенциального супруга до истечения этих четырех лет, поэтому вам не придется ревновать и беспокоиться, поскольку, Гэл, мне можно доверять, правда?

Взяв меня за руку и пронзив исполненным безмерной любви взглядом, отчего я невольно растрогалась, он сказал:

– Я смогу тебе доверять во всем до скончания времен.

– Спасибо, Гарольд. Значит, мы договорились… То есть, конечно, в той мере, в какой дела обстоят в настоящий момент: если возникнет какая-нибудь причина, способная расстроить эту договоренность, то последняя ни в коем случае не должна считаться бесповоротной, – если что, мы сможем наметить более подходящие планы. Четыре года пролетят быстро, и к концу этого срока я сделаюсь более разумной… Ну, если, конечно, мне не откажет разум. Ни вести переписку, ни общаться каким-либо иным способом мы не будем, так что, встретившись с кем-то, кто понравится вам больше, чем я, вы будете вольны завязать отношения и победить. Согласны?

– Конечно; любую такую мелочь можно утрясти по своему усмотрению. Я готов, лишь бы только заполучить тебя, – это все, чего мне хочется. Было весьма непросто отказаться от старых привычек, но, если ты согласна меня поддерживать, это будет отличное начало. Повтори-ка еще раз то, что сказала мне в прошлое воскресенье, Сиб. Скажи, что будешь моей женой.

Я ожидала этих слов и, соблюдая принцип «все или ничего», представляла, как положу руку в его ладонь и пообещаю то, о чем он просит. Но почему-то от слова «жена» меня заколодило. Мне очень нравился Гарольд, нравился до такой степени, что, будь у меня значительное состояние, я с радостью все отдала бы ему: я чувствовала, что способна быть покорной ему всю жизнь. Я его любила – большого, мужественного, обаятельного, благоразумного Гарольда; он был хорош в моих глазах от макушки до пят, но ему недоставало власти, которая пробудила бы во мне желание стать матерью его детей.

Что до объяснения ему моих чувств, ха! Он со смехом назовет их одной из моих маленьких причуд. С его ортодоксальными, практичными, простыми, рациональными взглядами на такие вещи он меня не поймет. Было ли что понимать? Только то, что я странная и не похожа на других женщин. Но он ждал, пока я заговорю. А я уже взялась за гуж и повернуть назад не могла. Я не могла использовать слово «жена», но вложила свою руку в его ладонь, посмотрела на него в упор и сказала:

– Гарольд, в прошлое воскресенье я говорила серьезно. Если я вам нужна, если могу как-то быть полезна, я выйду за вас, когда достигну совершеннолетия.

Этим он удовлетворился.

* * *

С моими родными он распрощался вскоре после полудня, так как с утра пораньше намеревался отбыть из Полтинных, а перед отъездом еще должен был завершить пару дел.

Я вышла его проводить; он спешился и вел свою лошадь под уздцы. Мы расстались под старой ивой.

– До свидания, Гарольд. Я отвечаю за каждое свое слово.

Я подняла к нему лицо; он наклонился меня поцеловать: единственный поцелуй был легким, нежным, робким. Не говоря ни слова, он посмотрел на меня долгим неотрывным взглядом, а потом вскочил в седло, приподнял шляпу и поскакал вперед.

Я провожала его глазами: в ослепительном свете летнего солнца он удалялся по белой пыльной дороге, похожей на длинную змею, которая вместе с конником вскоре исчезла среди эвкалиптов и кустов орешника, размечавших линию горизонта.

Стоя на обочине, я вглядывалась в далекие, подернутые мечтательно-голубой вечерней дымкой холмы до тех пор, пока по моим щекам не поползли слезы.

Я никогда не была плаксой. Что со мной происходило? Внятного ответа я дать не могла. Дело не в отъезде Гарольда, хотя я знала, что буду по нему скучать. Быть может, это из-за разочарования в любви? Я убеждала себя, что никого не полюблю так же сильно и не смогу его бросить, тем более что сейчас я ему нужна. Но все же, все же, все же: я не хотела выходить замуж и предпочла бы, чтобы Гарольд попросил меня о чем угодно другом, потому что… потому что… сама не знаю почему… Я вскоре устыдилась своего эгоистического малодушия, нежелания принести столь малую жертву – поступиться своими склонностями ради того, чтобы помочь ближнему справиться с житейскими невзгодами.

– Прежде я не сомневался, что Гарри окажется на высоте положения, но, как видно, в последнее время ему было не до того, чтобы отвлекаться на девчонку в коротких юбках и с косичкой, – заметил в тот вечер дядя Джей-Джей.

– Что ж, Сибилла, бедный Гарри уехал: безусловно, всем нам, включая даже тебя, будет сильно его не хватать. Мне всегда казалось, что он к тебе неравнодушен. Вероятно, с нами он не переговорил по причине своего финансового краха, но столь же вероятно и то, что я ошибалась, – сказала тетя Элен, когда зашла пожелать мне спокойной ночи.

Я промолчала.

Глава двадцать шестая. Не хвались завтрашним днем

Мы очень, очень остро переживали отсутствие Бичемов. Грустно было думать, что Полтинные Дюны – милые, гостеприимные Полтинные Дюны – наглухо закрыты и никто, кроме одинокого смотрителя, не сможет туда проникнуть, покуда не разрешится вопрос с банкротством Бичемов, что в обширном старом цветнике не ухожены клумбы и пожухли газоны, что в плодовом саду валяются горы фруктов, что псарни, конюшни, птичники и скотные дворы пусты и заброшены. Но больше всего мы скучали по спокойному, загорелому, по-джентльменски благородному молодому великану с приятными чертами лица и подтянутой фигурой, которого всегда с радостью встречали в Каддагате.

Хорошо еще, что мы с головой ушли в рождественские хлопоты, а потому нам некогда было предаваться подобным размышлениям; кроме того, дядя Джей-Джей готовился к поездке и суетился так, что все вокруг бурлило.

В первый день Рождества мы веселились напропалую, пировали, принимали гостей. Целыми компаниями приезжали банковские клерки и молодые конторские служащие из Гул-Гула, беспутные девицы и гувернантки из соседних владений, и мы прекрасно проводили время.

В этот день, День подарков, дядя Джей-Джей отправлялся в Новую Зеландию, рассчитывая совместить приятное с полезным и в результате заключения выгодной сделки привезти с собой несколько жеребцов. В тот год День подарков пришелся на субботу, и последние наши гости разъехались только воскресным утром. Впервые за много недель у нас воцарилась тишина, и после обеда я решила покачаться в гамаке и предаться размышлениям на общие темы. Прихватив с собой изрядный запас инжира, абрикосов и ягод шелковицы, я удобно расположилась в прохладной густой тени курраджонга и кедров.

Начать с того, что Гарольд Бичем сгинул, и я по нему скучала. Меня не беспокоила наша помолвка, ведь четыре года – это долгий, долгий срок. До его истечения Гарольд мог увлечься другой и освободить меня от всяких обязательств; или он мог умереть, или я могла умереть, или мы оба могли умереть, одуреть, упорхнуть и спокойно вздохнуть; а все же не только это занимало мои мысли – мне было над чем подумать с радостным предвкушением.

Ближе к концу февраля бабушка надумала устроить большие гулянья со стрельбой и выездом на природу. Тетя Элен, бабушка, Фрэнк Хоуден, я и несколько других господ – мужчин и женщин – планировали провести дней десять, а то и две недели в палатках среди далеких голубых холмов, которые таили в себе множество чудес в виде лирохвостов, мускуса, папоротников и дивных – само совершенство – пейзажей. После этого мы с тетушкой собирались на три месяца в Сидней, где под опекой Эверарда Грея в роли сопровождающего нам предстояло увидеть все – от Мэнли до Парраматты[50], от циклорамы[51] до зоопарка, от театров до храмов, от ресторанов до тюрем, от торгового дома Энтони Хордерна до рынка Пэдди[52]. А дальше – как знать? Эверард обещал вынести мои таланты на суд авторитетных специалистов. Быть может, мне удастся реализовать одно из своих желаний – посвятить себя музыке? Заветная мечта! Быть может, я смогу чем-нибудь помочь Гарольду вне зависимости от заключения брака?

Да, теперь жизнь сделалась приятной. Среди маленьких повседневных радостей я забыла все свои буйные, недостижимые амбиции. Мысли о писательской стезе и вовсе меня не посещали. Изредка мне снилась какая-нибудь история, которая, доверь я ее бумаге, несла бы на себе печать довольства и любви – по сути, благоухала бы моей теперешней жизнью. До чего же славно было обитать в комфорте, в окружении приличных людей, которые знают правила этикета и оказывают тебе всяческие знаки внимания, ничуть не опасаясь, что их обвинят в «слащавости».

Я съела еще по одному плоду инжира и абрикоса, пару ягод шелковицы – и тут мои размышления прервал доносивший с дороги стук копыт. Я забралась на забор, чтобы посмотреть, кто это несется с такой бешеной скоростью. Всадник, поравнявшись со мной, натянул поводья, и я узнала в нем человека из Догтрэпа. Он примчался без куртки, в одной сорочке; лошадь была вся в пене, ее алые ноздри раздувались, бока вздымались и опадали.

– Эй, мисс, живо зовите мужчин, очень прошу, – зачастил он. – На вайамбитской ферме пожар бушует, а мужиков у нас – раз-два и обчелся. Я сейчас в Бимбалонг – тамошних еще позову.

– Держитесь, – ответила я. – У нас никого из работников нет на месте, только Джо Слокомб, и я слышала, как он собирался поехать вниз по реке – посмотреть, откуда дым валит. Сейчас уж, наверное, там, на месте. Мистер Хоуден и остальные уехали на весь день. Возвращайтесь на ферму, а я растормошу соседей в Бимбалонге.

– Правильно, мисс. Вот тут пара писем. Мой старый коняга в Догтрэпе разбил подкову и охромел, а пока я седлал другого, миссис Батлер сунула их мне в карман.

Перебросив письма через забор, он вскочил на коня и галопом помчался обратно. Конверты упали на землю адресом вверх: одно мне, другое бабушке, оба надписаны маминым почерком. Там я их и оставила. Все адресованные мне мамины письма сводились к надеждам на то, что к бабушке я отношусь лучше, чем к ней, – такие сантименты меня не интересовали.

– Куда это ты собралась? – насторожилась бабушка, когда я вбежала в дом.

Я объяснила.

– Какую лошадь возьмешь?

– Старика Головастика. Других разобрали.

– Будь осторожна, не гони его в гору возле Блошиного ручья, а то, не ровен час, споткнется и тебя угробит. Он разъелся, да и одряхлел.

– Хорошо, – бросила я, схватила уздечку и побежала в сад, где на всякий случай был привязан старый Головастик. Уложив ему на спину женское седло, я нахлобучила шляпу, вскочила на коня, даже не переодевшись, и галопом помчалась за семь миль, в сторону Бимбалонга. Поднимаясь вверх по Блошиному ручью, я немного замедлила ход, но даже с этой задержкой уложилась в полчаса и направила людей в сторону пожара. Хозяева напоили меня чаем, и я неспешно отбыла в обратный путь.

Подъезжала к Каддагату я уже под вечер. Зная, что мужчины вернутся нескоро, я поскакала через пастбище, чтобы загнать во двор коров. Потом заперла телят, расседлала коня и отвела его обратно в сад, а после вышла на склон пригорка, чтобы полюбоваться открывающимся видом. День выдался ужасно жарким и ветреным, но с закатом ветер утих, и в воздухе повеяло прохладой. Холмы и овраги прекрасной вуалью окутывала голубая дымка. В тот день мой путь лежал по испепеленной засухой земле, но в непосредственной близости от Каддагат-Хауса ничто не указывало на неблагоприятный сезон. Эти места преобразило искусственное орошение, и клевер вырос мне по щиколотку. Как же полюбила я тот старый, неправильной формы дом, чья низкая железная кровля то тут, то там выглядывала из массы зелени, цветов и фруктов… Место, где я появилась на свет, родной дом! Если не считать журчания ручья, вечер был окутан тишиной – сладким дуновением, летним спокойствием. Протянув руку, я испачкала пальцы, а затем губы и зубы сладким темным плодом тутового дерева. Тени сгустились, я подняла седло и, отнеся его к дому, поставила на место среди прочей упряжи под фиговыми и абрикосовыми деревьями, которые гнулись от изобилия спелых и еще только созревающих плодов. В то утро обе служанки были отпущены на рождественские праздники; дома сидели только бабушка с тетей. Поскольку их было не видно, не слышно, я решила, что они гуляют, вымыла руки, зажгла свет и подсела к чайнику, оставленному для меня на обеденном столе. При всей своей беспечности я, как ни удивительно, вспомнила, что у книги, забытой в гамаке, красивый переплет, который может размокнуть от росы, и побежала за ней, отложив чаепитие. В сгущающихся сумерках мне бросились в глаза два небольших белых квадратика. Я подобрала их, поднесла к свету, вскрыла тот, что был адресован мне, и прочла:

Несомненно, тебе не слишком понравится то, что я напишу, но пришла пора отказаться от удовольствий и приступить к выполнению обязанностей, диктуемых жизнью. Твой отец донельзя разленился и пьет больше обычного. Увязнув в серьезных долгах и трудностях, он неминуемо подпал бы под распродажу имущества, если бы не Питер Максуот. Надеюсь, ты помнишь Питера Максуота? Так вот, он по доброте душевной одолжил твоему отцу 500 фунтов под 4 процента, что составляет 20 фунтов в год. Отец смотрел на эти цифры, словно баран, не представляя, как выплатить такую сумму. А теперь перехожу к той стороне дела, которая касается тебя лично. Из дружеских чувств к твоему отцу мистер Максуот готов принять тебя к себе в дом на место гувернантки для его детей; взамен он оплатит проценты. Я сказала ему, что в пятницу 8 января 1897 года ты будешь в Ярнунге; там он тебя встретит. Смотри не перепутай дату. Извини, что не смогла уведомить тебя заблаговременно, но ему не терпится отдать детей в школу, а в сложившейся ситуации с ним надо считаться. Возможно, там тебе будет не так вольготно, как в Каддагате, но он относится к нашим делам с большим пониманием и предлагает тебе достаточное количество выходных, а твое жалованье как раз и составит 20 фунтов. По нынешним временам это весьма щедро: за половину такой суммы он мог бы легко нанять нескольких девушек, превосходящих тебя по всем статьям, и взыскать с твоего отца проценты, да еще разжиться на 10 фунтов. Тебе нужно будет также помогать миссис Максуот с уборкой и шитьем, но это пойдет тебе на пользу, и, надеюсь, ты постараешься, чтобы она была тобой довольна. Я также написала твоей бабушке.

Это письмо отбило у меня все остатки аппетита к лежащим передо мной лакомствам. К Максуоту! Определить… меня… к Максуоту! Это не укладывалось в голове! Не иначе как мне померещилось! К Максуоту!

Я, конечно, никогда у него не бывала, но сведущие люди наглядно описывали полное невежество миссис Максуот. Да что там говорить, этот дом все обходили стороной из-за его убожества и грязи!

У меня в душе зазвенела сталь маминого письма. Почему она не выразила ни капли сожаления по поводу навязанной мне будущности? В письме даже сквозили нотки удовлетворения оттого, что она нашла способ покончить с моим беззаботным житьем в Каддагате. Мне кажется, ей всегда было нестерпимо знать, что в моей жизни замаячило нечто приятное. Я с горечью объясняла это проклятием своей неприглядности, – заводя разговор о Герти, мама всегда говорила: «Я отпустила Герти немного развеяться. Нам это, вообще говоря, не по карману, но у бедняжки не так уж много радостей для ее лет». Ростом я была ниже Герти и всего на одиннадцать месяцев старше, но для меня это звучало так: «А тебе лишь бы резвиться».

Удел некрасивых девушек жалок, и они должны обладать непостижимым запасом оптимизма, чтобы надеяться на какие-либо радости жизни.

С маминой стороны это было жестоко, подло, ужасно – отправить меня к Максуоту. Я бы сама туда не поехала – даже за пятьдесят фунтов в день! Нипочем бы не поехала! Нипочем! Ни за какую мзду.

Я металась по комнате как в лихорадке, пока не появилась бабушка; протянув ей оба письма, я затаила дыхание и стала ждать ее вердикта.

– Ну, дитя мое, что скажешь?

– Как «что»? Я не поеду! Просто не смогу! Не поеду! Ой, бабушка, не отправляй меня туда, уж лучше мне умереть.

– Деточка моя, по доброй воле я бы не рассталась с тобой ни при каких обстоятельствах, но я не могу вмешиваться в отношения между матерью и дочкой. Я бы никому не позволила такого вмешательства по отношению к себе и считаю, что сама должна вести себя так же по отношению к любой другой матери, даже если она мне родная дочь. Однако я успею получить от нее ответ до твоего отъезда, а потому напишу ей и выясню, что тут можно сделать.

С присущей ей стремительной деловитостью милая старушка села за стол и тут же начала строчить. Я тоже взялась за перо – просила мать об отмене ее решения, молила оставить меня в Каддагате и уверяла, что никогда не приживусь у Максуота.

В ту ночь мне не спалось; я вскочила ни свет ни заря, чтобы дождаться первого путника, которому могла бы доверить отправку письма.

Ответ пришел раньше, чем ожидалось, – по крайней мере, на имя бабушки. Мне ответа вообще не пришло, но в письме к бабушке мать называла меня отвратительно эгоистичным созданием, которое не считается со своими младшими братьями и сестрами. Проку от меня не будет: все мои помыслы – о безделье и праздности. Отмена моего переезда к Максуоту решительно невозможна: мама дала слово.

– Мне тебя очень жаль, – сказала бабушка, – но ничего не поделаешь. Перетерпи там два-три года, а потом я смогу вновь забрать тебя к себе.

Я была безутешна и не слушала разумных доводов. Ах! Будь сейчас дома дядя Джей-Джей, он бы меня отстоял. Тогда к обсуждению присоединилась тетя Элен и внушила мне, что ради моих младших братьев и сестер я должна взять на себя это бремя, которое, как я понимала, будет непосильным.

Я с болью рисовала себе разрыв с Каддагатом – с этим благородством, комфортом… с родным домом!

Вереница дней, предшествующих моему отъезду, таяла; как же мне хотелось навалиться всей тяжестью на беспощадное колесо времени, чтобы повернуть его вспять! Ночами я не могла уснуть и плакала в подушку. Как тяжело было покидать бабушку и тетю Элен, которых я боготворила, и поворачиваться спиной к Каддагату!

Наверное, это всего лишь моя фантазия, порожденная неистовой, безудержной любовью, но, по мне, там даже цветы пахнут слаще; а тени-то, тени – как они ползут и вьются! О, как мягко и ласково огибают они причудливое старое жилище, когда огромное солнце уходит за голубые вершины; а этот нескончаемый бег кристального ручья в обрамлении папоротников – я вижу и слышу все это по сей день: и заходящее солнце, когда оно загорается пламенем в уличном зеркале, которое повесили на заднем дворе – на крыльце прачечной, чтобы работники могли причесаться и умыться. Ах, какие воспоминания теснятся передо мной! Кажется, я даже вдыхаю запах роз, которые тянутся по столбикам веранды и выглядывают на улицу поверх садовой калитки. Пишу сейчас – а в глазах туман, да такой, что бумаги не видно.

В день моего отъезда стояла жара – 110 градусов в тени[53]. Было это в среду. Вечером Фрэнк Хоуден должен был подвезти меня до Гул-Гула, а наутро посадить в дилижанс. Мне предстояло оказаться в Ярнунге около двенадцати ночи в четверг, а там, согласно договоренности, меня должен был встретить мистер Максуот, чтобы отвезти в гостиницу, а на следующий день – к себе домой.

Мои чемоданы и другие пожитки были уложены в коляску, запряженную толстыми лошадьми. Под сенью великолепного курраджонга они лениво смахивали мух, а Фрэнк Хоуден держал поводья и поджидал меня.

Я неистово металась по дому, в последний раз вглядываясь во все уголки и любуясь картинами, а потом тетя Элен взяла меня за руку и поцеловала со словами:

– Без тебя этот дом опустеет, но унывать нельзя, и я уверена, что, вопреки ожиданиям, все сложится не так уж плохо.

Выйдя за ворота, я оглянулась: она бросилась в стоявшее на веранде кресло и закрыла лицо руками. Моя прекрасная, благородная тетя Элен! Надеюсь, она хоть немного по мне скучала, хоть раз ощутила боль от моего отъезда; что до меня – я так и не смирилась с нашим расставанием.

Бабушка тепло обняла меня и неоднократно расцеловала. Я забралась на передок коляски рядом с моим провожатым; он хлестнул лошадей: облако пыли, скрип колес – и мы уехали… уехали из Каддагата!

Дорога пересекала поющий ручей: по обоим берегам зеленели густые заросли терновника, последнего местного цветка в этом сезоне, и распускали свои великолепные кремовые цветы, чей богатый аромат плыл в жарком летнем воздухе. Как полыхали, плясали, подмигивали солнечные блики на знакомом и нежно любимом пейзаже! За пригорком дом скрылся из виду, а затем я распрощалась и с кристальным ручьем. Вдалеке по левую руку от нас в поле зрения возникли деревья Полтинных Дюн. Как весело я там проводила время среди музыки, цветов, молодости, света, любви и летнего тепла, когда нас захлестывала приливная волна жизни! Куда же занесло теперь Гарольда Бичема и тридцать с лишним работников, которые всего месяц назад приходили и уходили по его приказу, нахваливая своего хозяина?

Все было кончено! Моя приятная жизнь в Каддагате уходила в прошлое, исчезала, как исчезают окрестные холмы, превращаясь в туманную голубую полоску.

Глава двадцать седьмая. Моя поездка

Дилижанс представлял собою большой крытый экипаж, в котором сиденья располагались параллельно колесам. В задней части вместо двери находился большой хвостовой борт, как у рессорной кареты. Он был опущен, и после того, как мы вскарабкались по нему на свои места, его закрепили в приспущенном положении, загрузили в проход весь багаж и прочно зафиксировали веревками. Когда все приготовления были закончены, стоящий на ровном месте наблюдатель мог видеть за этой грудой только головы пассажиров. Если бы дилижанс опрокинулся, мы все оказались бы в ловушке, поскольку единственным способом выбраться было переползти через козлы, которые поднимались на высоту груди, – непростая задача.

Мы с Фрэнком Хоуденом расстались добрыми друзьями. Я высунулась в окно и махала носовым платком, пока его фигура не скрылась за поворотом.

Был полдень, термометр показывал 112 градусов в тени[54], от пыли першило в горле. Она поднималась такими густыми серыми облаками, что порой невозможно было различить пятерку лошадей, тянувших дилижанс, а это грозило столкновением со встречными экипажами. Внутри была жуткая теснота: пятнадцать пассажиров – это не шутка. Когда мы расселись по местам и тронулись в путь, я поняла, что стала единственной представительницей своего пола и что меня посадили между наглым парнишкой и китайцем, а напротив сидели чернокожий парень и рыжий бородач. Рядом с ним устроился член парламента, который спонсировал новогодние скачки для ряда избирателей, и громогласно рассказывал своему спутнику, «что творится в Палате». Наглый парнишка представился профессиональным жокеем и заметно потеплел, узнав, что я дочь Дика Мелвина, в свое время крупного коннозаводчика. Он угостил меня яблоками из жестяной коробки, задвинутой под сиденье, оттуда же достал свой хлыст, чтобы я его осмотрела, и был достаточно добр, чтобы сказать:

– Если вам невыносима вонь этого клятого китаёзы, мисс, давайте поменяемся местами. Я ко всему притерпелся, так что мне тяжелые запахи нипочем.

Я попросила его говорить потише, чтобы не обидеть китайца. Он смеялся до колик и, наклонившись к рыжебородому, повторил шутку:

– Вообрази, эта девушка опасается, как бы я не задел чувства китаёзы. Надо же! Можно подумать, у этих узкоглазых есть чувства!

Его сосед тоже счел это уморительной шуткой. Я поменялась местами с жокеем и благодаря этому оказалась рядом с молодым джентльменом литературного склада ума: мы беседовали о книгах, когда позволяли клубы пыли, стук и грохот колес и сальность другого моего соседа. Все пассажиры пеклись обо мне, как могли: угощали фруктами, давали глотнуть воды и по очереди держали на коленях мою солидную шляпу, для которой в этой тесноте не нашлось надежного места среди багажа.

На полпути лошади заартачились. Всем мужчинам пришлось вышагивать милю за милей вверх по косогорам на жаре и в пыли, что не способствовало их дружелюбию; более того, в адрес кучера было высказано множество едких комментариев и острот. Он сломал два кнута на своей упряжке; пот ручьями катился по его лицу, оставляя грязные разводы в толстом слое пыли. Жокей с профессиональной сноровкой помогал, некоторые пассажиры, опираясь на палки, ругались себе под нос, а проезжавший мимо погонщик быков использовал свой кнут с таким смертоносным эффектом, что пот, лившийся с бедных животных, смешался с кровью.

– Какого черта ты не раздобыл нормальных лошадей? – потребовал ответа рыжебородый пассажир.

Кучер объяснил, что лучших лошадей заполучила какая-то министерская комиссия для инспекционной поездки на шахту; у его собрата-кучера случился «затык» с лошадьми, и тот одолжил у нашего пару пристяжных, после чего нашему на время дали каких-то кляч, которые от жары и перегруза совсем скисли. Однако же мы чудом успели на поезд, хотя в спешке даже не остановились, чтобы купить прохладительные напитки. Выглядели мы не лучшим образом: волосы припорошены пылью, лица чумазые. Мужчины опекали меня так, словно я была вверена их заботам. Один сбегал в кассу и купил мне железнодорожный билет, другой занял для меня место, третий проследил за сохранностью моего багажа; столь же предупредительны были они и на пересадке. Мы продолжали путь. Перед отъездом бабушка собрала для меня большую коробку всяких лакомств. Я поделилась со всеми, мужчины принесли напитки, мы опустили окна, чтобы дышать свежим воздухом, и у нас получилось довольно приятное подобие пикника.

Я люблю скорость и грохот поезда, и в этот раз мне хотелось ехать вечно, чтобы ни о чем не думать и не останавливаться. Но увы, в двадцать минут второго мы сделали остановку в Ярнунге, где появился мужчина, спрашивающий молодую леди по фамилии Мелвин. Попутчики вынесли мой багаж, и я сошла на платформу.

– До свидания, господа, большое спасибо за вашу доброту.

– Не за что, мисс, до свидания. Быть может, мы еще встретимся, пусть даже не в полном составе. Счастливо!

Резкий паровозный гудок, толчок – и нескончаемый поезд умчался в ночь, оставив меня без попечения и заботы на узком перроне, одинокую и несчастную.

Мистер Максуот взвалил на плечи бо́льшую часть моего багажа, кое-что взяла я сама – и мы без единого слова двинулись в темноту. Заранее взяв у хозяина гостиницы ключ, чтобы войти, никого не побеспокоив, Максуот проводил меня в заказанный номер, где я как подкошенная рухнула в постель.

Глава двадцать восьмая. Жизнь как она есть

Она неизгладимо запечатлелась в моей памяти, так что королевская радость, слава, удовольствие и волнение, превосходящие мечты поэтов, никогда не смогут ее стереть, даже если я буду обречена влачить свое существование сто лет. Я опишу свою жизнь у Максуотов правдиво, буква к букве – все как есть.

От Ярнунга до Ущелья Барни – так называлось место, где жил Максуот, – было двадцать шесть миль. Он приехал за мной на легкой повозке, запряженной парой лошадей. В пути мой наниматель производил вполне сносное впечатление. Конечно, мы были слишком разными, чтобы когда-нибудь стать неразлучными друзьями, но я оценила его здравый смысл в тех мелочах, которые были ему подвластны, и прямолинейную, довольно добродушную манеру поведения. Он был абсолютно невежествен, с ничтожными представлениями о той среде, в которую вписывался и которая вписывалась в него, но «при всем при том, при всем при том»[55] оставался человеком. Они с моим отцом вместе выросли. Много-много лет назад отец Максуота был кузнецом на ранчо моего отца, и мальчишки играли вместе; невзирая на разницу в статусе, у них завязалась дружба, которая живет и приносит плоды по сей день. Только я бы предпочла, чтобы их юношеские отношения были враждебными, а не дружескими.

В девять часов мы вышли из паба в Ярнунге и прибыли в пункт назначения около двух часов дня.

Я приободрилась и уже здраво расценивала свое положение. Рано или поздно мне было суждено попасть под пули жизни, так почему бы не сейчас? В конце концов, пули Максуота могли оказаться не такими уж смертоносными. Никакой работы я не боялась и была готова ко многому. Но все эти идеи, как излишки телят в стаде у молочника, были уничтожены одним ударом, когда на въезде в Ущелье Барни мы спустились по разбитой дороге к дому, зажатому в узкой лощине между двумя каменистыми пригорками, крутыми и лысыми, которые возвышались, как угрюмые крепостные стены, придавая поместью заброшенный, тюремный вид.

Шесть собак, два ягненка, две или три свиньи, около двадцати пернатых, восемь детей, из тех, что хуже дюжины, и миссис Максуот выкатились через боковую дверь при нашем появлении. Дети – не от бедности (Максуот похвалялся своим солидным банковским счетом), а от невежества и легкомыслия – замарашки, каких свет не видывал, и такие оборванцы, что те части тела, которые положено прикрывать, зияли на погляденье всем. У большинства были рыжие волосы и широко разинутые рты. Миссис Максуот, огромная, толстая, дремучая, смахивала на крестьянку и отличалась поразительной замызганностью и неопрятностью. Ее опухшие, дряблые, голые щиколотки выпирали из незашнурованных башмаков, подбитых гвоздями, а дырявое платье, расстегнутое у ворота, демонстрировало едва ли не самую грязную шею, какую мне только доводилось видеть. Мамашу, вероятно, не беспокоило, что младенец, которого она держала под мышкой, как рулон холстины, истошно ревет, а малышня, цепляясь за ее юбки, пытается, словно выводок страусят, зарыться головами в складки. Меня она встретила смачным поцелуем, передоверила малышей старшей сестре, крупной девице лет четырнадцати, и, подхватив мои сундуки как пушинки, тяжелой размеренной поступью скрылась в доме вместе с ними. Затем она пригласила меня в дом, и, следуя ее примеру, дети провели меня самым грязным коридором в самую грязную комнату и там усадили на самый грязный стул, с которого я окинула взглядом неслыханно грязную мебель. Один затравленный, полный ужаса взгляд на эту грязь, убожество и беспросветность, которые подступали со всех сторон, – и меня затрясло от подавляемых чувств и неудержимого желания вернуться в Каддагат. Уже через мгновение я поняла, что никогда, никогда не смогу здесь жить.

– Ужинала? – осведомилась моя будущая хозяйка грубым, неприятным голосом.

Я ответила отрицательно.

– Небось с голодухи помираешь – я живо на стол соберу.

Она клином бросила на невытертый стол мятую, омерзительно грязную скатерть, положила на нее пару грязных ножей и вилок, поставила пару треснувших тарелок и две пузатые чашки со щербатыми блюдцами. Следом появилось блюдо с красной от селитры солониной, и еще одно – с темным, черствым, отсырелым хлебом. Потом она исчезла в кухне, чтобы заварить чай, и в ее отсутствие двое карапузов затеяли драку. Один уцепился за скатерть, и вся сервировка грохнулась на пол, мясное блюдо разлетелось вдребезги, а мясо оказалось на пыльном полу; кошки с птицами были наготове и своего не упустили. Миссис Максуот вернулась с заварочным чайником, который протекал тонкой струйкой. Наградив каждого из мальцов подзатыльником, она разняла их, ревущих, как племенные быки, что вселило в меня тревогу за сохранность их барабанных перепонок. Интересно, знала ли мать, что у них имеются барабанные перепонки? Она сгребла с пола мясо, обтерла его своим засаленным фартуком и, не выпуская из рук, нашла для него другую тарелку, а дети к тому времени собрали с пола все остальное. Одна чашка разбилась и была заменена другой, такой же пузатой.

Тут появился мистер Максуот и, сделав глоток рома прямо из бутылки, извлеченной из углового шкафа, пригласил меня отужинать.

Молока к чаю не подали. Максуот занимался исключительно овцеводством, оставив для домашних нужд лишь пару коров, но те уже несколько месяцев не доились по причине засухи. Миссис Максуот извинилась за отсутствие сахара, пояснив, что он весь закончился, а отправить кого-нибудь в лабаз она запамятовала.

– Вот дурья башка, знала ведь, что я в город поеду на телеге! Может, у меня с полгода другой оказии не подвернется. Но сахар – это баловство. Кто не может обойтись без такого пустого излишества, так и будет прозябать, ничего не добившись в этой жизни, – рассудительно изрек мистер Максуот.

Дети сидели рядком, разинув рот, и с интересом в больших испытующих глазах смотрели на меня в упор; мне хотелось сорваться с места и заорать, чтобы дать выход нахлынувшей истерии. Однако я сдержалась и спросила, все ли члены семьи находятся здесь.

– Все, кроме Питера. Где Питер, Мэри-Энн?

– На Красный пригорок отправился – за некоторыми овцами догляд нужен, так что до темноты не вернется.

– Питер уже большой, – сообщил один из мальчишек с явной гордостью за этого члена семьи.

– Верно, он двадцать один справил, усы отрастил, бреется уже, – добавила старшая девушка, определенно рассчитывая, что я от изумления потеряю дар речи.

– То-то она подивится, когда Питера увидит, – громким шепотом высказалась одна из младших девочек.

Миссис Максуот рассказала, что между Питером и Лайзи потеряла троих, – вот так и получилось, что отсутствующий сын оказался много старше своих братьев и сестер.

– Значит, у вас было двенадцать детей? – уточнила я.

– Во-во, – самодовольно усмехнулась она, будто удачной шутке. – Мальчишки на дереве пчелиное гнездо нашли – и ну разорять его с утра пораньше, – продолжила миссис Максуот.

– Да, здесь есть тому немало подтверждений, – ответила я.

Куда ни кинь, повсюду виднелись следы меда. Они составляли одну из многочисленных разновидностей грязи на жуткой, дурно пахнущей скатерти. Они присутствовали на полу, на створках двери, на стульях, на детских головах и на чашках. Миссис Максуот удовлетворенно заметила, что медовые пятна сходят не за один день.

После «ужина» я попросила чернильницу и пару листов бумаги, чтобы черкнуть несколько строк бабушке и маме – просто сообщить о своем благополучном прибытии. Мне требовалось вначале собраться с мыслями, а уж после добиваться своего освобождении из Ущелья Барни.

Я обратилась к хозяйке с просьбой показать мое спальное место, и она провела меня в довольно приличную одноместную спаленку, где предложила, если я там заскучаю, подселить ко мне Розу-Джейн. Я покосилась на хорошенькую, с нежным взглядом, чумазую малышку Розу-Джейн и заверила ее добросердечную мать, что нипочем не заскучаю; и впрямь – тошнотворное, безысходное одиночество, наполнявшее мое сердце, было не того рода, чтобы искоренять его за счет присутствия в моей постели неряшливой своевольной девочки.

Когда меня оставили одну, я заперла дверь на щеколду и бросилась на кровать, чтобы выплакаться неудержимыми, горячими слезами, обжигавшими щеки; рыдания сотрясали все мое тело, отзываясь сильной головной болью.

Что за грубые, резкие звуки смыкались вокруг меня! Нехватка… впрочем, «нехватка» – это не то слово… полное отсутствие первейших признаков вежливости слышалось даже в громком топоте и резких голосах, которые доносились до моих ушей. Совсем иначе слушала я в своей каддагатской комнате бодрый, приятный голос бабушки или тихие, изысканные модуляции тети Элен; я не могла не понимать и не чувствовать этих различий.

Однако через некоторое время я успокоилась и обругала себя плаксой. Решила написать бабушке с мамой и все объяснить, ведь им невдомек, что это за место. Оставалось лишь проявить немного терпения, и тогда я вновь окажусь среди всех радостей Каддагата и буду ими наслаждаться, как никогда после этого места, – ведь оно оказалось хуже, чем я себе рисовала даже в кошмарных снах, которые преследовали меня в связи с отъездом из Каддагата.

Дом из непобеленных плит был подведен под очень низкую железную крышу, и при полном отсутствии деревьев жара там стояла нестерпимая. Она отражалась от скал по обе стороны и скапливалась в этом жилище, как в печи: сейчас на веранде было 122 градуса[56]. Я удивлялась, почему Максуот затеял строительство именно здесь, но, похоже, причиной такого решения послужило не что иное, как близость участка к воде.

Утешившись мыслью о том, что терпеть осталось недолго, я промыла глаза и вышла из дому, чтобы найти место попрохладнее. Судя по разговору обо мне, услышанному в столовой, смежной с моей спальней, дети видели, как я уходила, но не видели, как вернулась.

Домой приехал Питер, и младшие сгрудились вокруг него, чтобы поделиться новостями.

– Приехала?

– Ага.

– Какая из себя?

– Да малявка, не больше Лайзи!

– Слышь, Питер, у ней ручки крошечные, белей снега, прямо как у той тетки на коробке от чая, которую мама вырезала.

– Ага, Питер, – завел другой голос, – и ножки у ней маленькие, шагов не слыхать, когда ходит.

– Это не тока потому, что у ней ножки маленькие, у ней еще туфли красивые такие, как на картинках, – добавил третий.

– А волоса́ двумя широкими бантами прихвачены – один на затылке, другой на кончике косы: красивше, чем у Лайзи красный бант, – она его в коробке хранит на тот случай, если в город когда-нибудь поедет.

– И то верно, – раздался голос миссис Максуот, – грива у нее аж до колен, а коса толщиной с твою руку будет; когда письма строчит, по две штуки в одну минуту, рука у нее прям так и бегает – чудо как шустро, а слова-то какие диковинные говорит: не сразу разберешь, коли неучен.

– У ней и брошки есть, три штуки, и платок на шею, красивше твоего, который ты на свиданки со Сьюзи Даффи повязываешь, – лукаво хихикнула Лайзи.

– Язык свой придержи насчет Сьюзи Даффи, а не то в ухо получишь, – рассердился Питер.

– На мамку нашу совсем не похожа. Вот тут пухленькая, Питер, а посередке тонкая, того и гляди переломится.

– Фу-ты ну-ты! Как видно, птица высокого полета, – заключил Питер. – Спорим, она тебя к ногтю прижмет, Джимми.

– Это я ее к ногтю прижму, – ощетинился Джимми, державшийся рядом с Лайзи. – Чтоб не заносилась. Много о себе понимает, а кто она такая – дочка старого Мелвина, который из нашего папани деньги тянет.

– Питер, – вступил кто-то другой, – у ней на морде – не то что у тебя – веснушек нету, да и кожа не такая загорелая, как у Лайзи. Вот тут совсем белая, а тут – розовая.

– Готов поспорить, меня ей не подчинить, даром что бело-розовая, – сурово заявил Питер.

Очевидно, именно эта мысль побудила его позже, во второй половине дня, вразвалочку, с надменным оскалом подойти ко мне для рукопожатия. Я старалась быть с ним подчеркнуто любезной, заводила светские разговоры о жаркой погоде – он даже сконфузился и при первой же возможности с облегчением ретировался. Я в душе улыбнулась и больше не ожидала от Питера никаких подвохов.

Стол для вечернего чаепития был накрыт точно так же, как и днем, но освещался парой сальных свечей из низкосортного жира – от них исходила, как сказал бы мой вчерашний попутчик-жокей, нестерпимая вонь.

– Наиграй-ка нам какой-нибудь мотивчик на пианине, – сказала миссис Максуот после еды, когда Лайзи и Роза-Джейн убрали со стола.

Чайная заварка и объедки, которых было предостаточно, остались на полу веранды, чтобы утром их склевали птицы.

Дети развалились на продавленном диване и на стульях, где всегда задремывали по вечерам, покуда родители не удалялись на покой, а когда их расталкивали и гнали в постель, неумытых и частенько прямо в одежде, начинался всеобщий гвалт.

Я охотно выполнила просьбу миссис Максуот, рассудив, что на весь период вынужденного пребывания в этом доме обеспечу себе хоть какую-то отдушину – все свободное время буду проводить за фортепиано. Я открыла инструмент, смахнула пыль с клавиш карманным носовым платочком и взяла первые аккорды «Венгерского марша» Ковальского.

Мне приходилось слышать, что есть пианино, звучащие, как жестяная утварь, но этому было очень далеко до жестяной утвари. Каждая клавиша, которой я касалась, западала и оставалась в таком положении, но издавала неописуемо резкое, диссонирующее дребезжание, когда я поднимала ее пальцем. Этот инструмент не давал ни малейшей возможности распознать какую-либо мелодию. Бесполезный с самого начала, он так долго пылился на жаре и на ветру, что утратил всякое отношение к музыке.

Я закрыла его с чувством горького разочарования, едва сдерживая слезы.

– Чего, не фурычит? – поинтересовался мистер Максуот.

– Нет, клавиши западают.

– Подойди-ка, Роза-Джейн, будешь их выковыривать – и пусть она вторую попытку сделает.

Я сделала вторую попытку; Роза-Джейн по ходу дела выуживала клавиши. Мне сразу стало ясно, что ни у кого в этой семье нет ни музыкального слуха, ни даже общего представления о том, что это такое; я молотила обеими руками и зачастую всеми пальцами разом по этой ущербной клавиатуре, и чем больше создавала шуму, тем больше радовала свою публику.

Глава двадцать девятая. Жизнь как она есть

(Продолжение)

Мистер Максуот очень любезно сообщил, что в субботу и воскресенье я могу отдохнуть, а уж с понедельника приступить к своим обязанностям. Суббота выдалась тошнотворно жаркой и душной, отчего показалась мне вечностью; я разложила по местам свои вещи, почистила от пыли дорожное платье и залатала немногочисленные прорехи. На следующее утро хлынул дождь, что было великой милостью Божьей: первый дождь за несколько месяцев и единственный, который я увидела за все время своей службы в Ущелье Барни.

Это была нестерпимая суббота. При попустительстве родителей дети развлекались тем, что выталкивали друг друга под дождь, причем больше всего доставалось младшим, и вскоре их одежка промокла до нитки. Они в ознобе сидели на полу и орали дурными голосами.

Питер обычно посвящал воскресные дни верховой езде, но сегодня, когда его планам помешали струи дождя, он в основном спал и время от времени брался мастерить намордник для одной из своих собак.

С завтрака до полудня, закрывшись у себя в спальне, я писала письма бабушке и маме. Не сетовала, не бушевала, не упоминала ничего такого, о чем не принято говорить старшим. Писала очень спокойно и осмотрительно, объясняя все как есть, и просила бабушку забрать меня обратно в Каддагат, поскольку жизнь в Ущелье Барни для меня невыносима. Не стала скрывать содержание этого письма от матери и только спросила: если она не разрешит бабушке повторно забрать меня к себе, то сможет ли найти для меня какое-нибудь другое место? Все равное какое – лишь бы мне вырваться от Максуотов. Я надписала конверты, наклеила марки и отложила письма в сторону до первой же возможности отправить их по почте.

Мистер Максуот немного умел читать, выговаривая по слогам длинные слова и путаясь в коротких; все утро и весь день он провел за чтением местной газеты – единственной литературы, известной в Ущелье Барни. В этом издании печатались длинные списки цен на акции и фермерские продукты, что завораживало этого читателя. Восторг человека тонкого, артистического, умственного склада, впервые окунувшегося в творчество какого-нибудь близкого по духу поэта, свелся бы на нет по сравнению с тем душевным подъемом, который испытывал Максуот за изучением пунктов этого списка.

– Черт возьми, «подо-рожание свиней в минувший вторник»! «Темза: как из-влечь выгоду»! – с чувством зачитывал он.

Или:

– «Пшеница подо-рожала на шиллинг за бушель»! Так-так, в этом году надо удвоить посевы.

С трудом дойдя до конца, он возвращался к началу. Его жена просидела весь день на одном месте, ничего не говоря и не делая. Я искала, что бы почитать, но единственными книгами в доме были томики Библии, которые никто не открывал, и дневник, который со священным трепетом вел Максуот. Получив разрешение с ним ознакомиться, я открыла эту амбарную книгу и увидела:

Сентябрь

1-е. Ясно. Ездел на топкий ручей смотреть корову.

2-е. Ясно. Водил подковать рыжею кабылу.

3-е. Ясно. В суде пресяжных.

4-е. Ясно. Окот овцы-маток 60 ярок 52 егненка.

5-е. Облачно. Ездел к Даффи.

6-е. Ясно. Заежжал Дейв Даффи.

7-е. Ясно. Заарканил рыжею кабылу.

8-е. Сыро. Продал жиребенка серой кабылы.

9-е. Ясно. Ездел в красный холм смотреть лошадь.

10-е. Ясно. Нашел трех дохлых егнят в квадрат. загоне.

Я закрыла амбарную книгу и со вздохом вернула на полку. Эти скупые заметки точно отражали тягомотную, ограниченную жизнь летописца. Неделя за неделей дневник фиксировал одно и то же – унылые, однообразные сведения об унылом, однообразном существовании. Я чувствовала, что сойду с ума, если буду вынуждена долго жить такой жизнью.

– У папы много дневников. Не хотите ли их почитать?

Передо мной положили целую стопку. Я спросила у мистера Максуота, какое время года самое оживленное, и, услышав «стрижка и молотьба», открыла ноябрьские записи:

Ноябрь 1896

1-е. Ясно. Начал згон овец для подщета.

2-е. Ясно. Подщет овец очень пыльно 20 нехватает.

3-е. Ясно. Начали стрижку. Джо Харрис сильно порезал руку и ушол домой.

4-е. Ливень. Стрижку прекратили из-за дождя.

Отсюда я перешла к декабрю:

Декабрь 1896

1-е. Ясно и жарко. Намолотили пшеницы 60 мешков.

2-е. Ясно. Убил змею очень жаркий день.

3-е. Ясно. Очень жарко все ходили на речьку.

4-е. Ясно. Настригли 7^1/2 с плечь и боков и 5^1/4 с подбрюшия.

5-е. Ясно. Страшная жара получил по почте цыркуляр из Татерсола[57].

6-е. Ясно. У Даффи встретил Джо Харриса.

Эти дневники не поднимали настроения, и я попыталась завязать разговор с миссис Максуот.

– О чем задумались?

– Да вот смотрю – дождина льет, и мыслю так: если не перестанет, на каждую овцу по полшиллинга накинут.

Чем же я могла себя занять, чтобы скоротать время? Я всегда была попрыгуньей, даже когда меня загружали делами. Дядя Джей-Джей ворчал, что я не способна и пяти минут усидеть на месте и нахожусь в шести местах одновременно; немудрено, что этот долгий-долгий день стал настоящей пыткой: читать нечего, духоподъемную музыку играть не на чем (пианино не в счет), гулять в такую сырость невозможно, словом перекинуться не с кем; даже подремать не получается, так как в попытках убить хоть немного времени я ложилась рано и спала допоздна. Оставалось только прирасти к месту и терзаться безумной тоской. Я воображала, что сейчас происходит в Каддагате, припоминала, что мы делали на прошлой неделе, и так далее, пока вконец не извелась.

* * *

Перед началом уроков мне поручалось, среди прочего, накрыть на стол, застелить все кровати, вытереть пыль и подмести, а также «причесать» девочек. После уроков я латала одежду, шила, вновь накрывала на стол, в свой черед нянчила малыша, а в день стирки еще и гладила. Вроде бы полно обязанностей, но на самом деле это были сущие пустяки, не занимавшие и половины моего времени. Накрыть на стол вообще не составляло труда – на него, в сущности, нечего было ставить, а гладить, не считая моих собственных вещей, приходилось лишь несколько предметов одежды, поскольку мистер Максуот и Питер не носили белых рубашек, а предпочитали бумажные манишки. Миссис Максуот стирала, делала кое-какую уборку, а также варила говядину и пекла хлеб: неделю за неделей они составляли наше неизменное меню. У большинства матерей-крестьянок с семьей из девяти человек хлопот полон рот, но миссис Максуот расправлялась с делами так, что большую часть дня валялась на своей несвежей постели, играя с чумазым младенцем, толстым и добродушным, как она сама.

В понедельник утром я собирала пятерку своих учеников (Лайзи, четырнадцати лет, двенадцатилетнего Джимми и младших – Томми, Сару и Розу-Джейн) в небольшой задней пристройке, которая служила классной комнатой и одновременно складом для хранения муки и каменной соли. Как и весь дом, она была обшита горбылем: уложенные еще свежими, доски усохли от жары, и в некоторые щели уже можно было просунуть руку. В тот понедельник после дождя в них задувал пронизывающий холодный ветер, но с течением недели засушливое лето вернуло себе безжалостную власть, и мы постоянно чернели от грубых порывов ветра с тучами песка и пыли, из-за которых в том помещении невозможно было находиться с непокрытой головой.

Во вторник для получения каких-то сведений пришел полицейский; доверив ему отправку своих писем, я с нетерпением ждала ответа в надежде на желанное освобождение.

До ближайшего почтового отделения было восемь миль; в обязанности Джимми входило ездить туда верхом два раза в неделю. В каждый из этих дней я с трепетом вглядывалась в извилистую тропу, ведущую к дому, и ожидала возвращения мальчика, но всякий раз слышала:

– Для училки писем нет.

Неделя тянулась за неделей. О медленный ужас тех бесконечных дней! По истечении трех недель мистер Максуот отправился на другую, неизвестную мне почту и, к моему изумлению, привез мне пару писем. Один конверт был надписан маминой рукой, второй – бабушкиной, но после столь долгого ожидания у меня не хватало духу распечатать их под чужими взглядами. Весь день я носила их при себе, пока не переделала все дела, и только после этого заперлась в своей комнате и торопливо вскрыла конверты, начиная с бабушкиного, в котором оказалось два письма:

Мое милое дитя, долго не отвечала на твое письмо, так как хотела прежде посоветоваться с твоей матерью. Я была готова забрать тебя к себе, но твоя мать стоит на своем, а я не вправе вставать между вами.

Прилагаю мамино письмо, чтобы ты могла понять мою позицию в этом вопросе. Старайся творить добро там, где ты находишься. В этой жизни мы не можем получить всего, что нам хочется, и должны склоняться перед волей Господа. Он всегда будет, и так далее…

Письмо матери к бабушке:

Дорогая мама,

я искренне огорчена, что Сибилла бередит тебе душу своими письмами. Не обращай на нее внимания – просто она еще не освоилась на новом месте. Скоро все наладится. Она всегда испытывала мое терпение; нет смысла вникать в ее жалобы, которые, вне сомнения, сильно преувеличены, поскольку она и дома вечно была чем-то недовольна. Не знаю, куда в конце концов заведет ее этот бунтарский дух. Надеюсь, Максуоты ее укротят – это пойдет ей на пользу. Совершенно необходимо, чтобы она осталась там, поэтому не говори ничего, что могло бы внушить ей иные мысли, и так далее…

Письмо мне от матери:

Дорогая моя Сибилла,

попрошу тебя больше не писать бедной старенькой бабушке, чтобы ее не тревожить, ведь она была к тебе так добра. Постарайся принять нынешнее положение вещей: ты ведь не можешь рассчитывать, что там, как в Каддагате, будет вечный праздник. Смотри никого там не обижай – нам всем будет неловко. Что тебя не устраивает на новом месте? Непосильный труд? Полуголодное существование? Жестокое обращение или что-то еще? По зрелом размышлении нужно прекратить разговоры о поисках другого места – об этом не может быть и речи; если ты уволишься, как мы будем выплачивать проценты по займу? Я всегда была тебе заботливой матерью, и сейчас, когда мы в бедственном положении, самое меньшее, что ты могла бы сделать в ответ, – это принять нынешние условия. Моли Бога, чтобы, и так далее…

С презрением и ненавистью к матери я рвала ее письмо на мелкие клочки, выбрасывая их в окно. Как же мне не хватало слов сочувствия! Это она вынудила меня сюда переехать: если бы я оказалась тут по собственной воле и сразу завела речь об отъезде, это было бы совсем другое дело, так ведь нет – вопреки моим истовым мольбам она заставила меня переехать сюда и теперь ничего не желает слышать. А к кому еще взывать в этом мире, когда от нас отмахивается родная мать?

У нас с матерью никогда не было общих переживаний. Мы слишком разные. Она очень практична, лишена тех желаний и устремлений, которые не измеряются деньгами. С виду – истинная леди: хотя в ней нет тяги ни к поэзии, ни к музыке, она всегда может поддержать беседу на такие темы и бойко играет на фортепиано, благо приучена к этому с юности; родись она крестьянкой, так бы крестьянкой и осталась, ограничиваясь тем, что доступно. Меня она понимала примерно так же, как я понимаю устройство часового механизма. Смотрела на меня, как на вечно недовольную, непослушную пигалицу, одержимую злыми духами, которых необходимо изгнать; сделай она хоть шаг мне навстречу, ей бы стало ясно, что такое отношение – грех. Поостыв, я больше не винила ее за присланные мне письма. Она выполняла свой долг в соответствии с собственным разумением. Это проявилось и сейчас, а бабушка не пришла мне на помощь из-за своего отношения к моему отцу. Члены семейства Боссье с ним не враждовали, но питали такое отвращение к его невоздержанным повадкам, что объезжали стороной Поссумов Лог и не предлагали нам той помощи, какая была бы оказана по иным причинам, более заслуживающим сочувствия.

После прочтения этих писем я рыдала так, что каждая частица моего тела содрогалась в агонии. Меня привела в чувство миссис Максуот, которая постучалась в дверь и спросила:

– Что за горе у тебя, деточка? Из дому дурные вести?

Чудом взяв себя в руки, я ответила, что нет – просто соскучилась по родным и затосковала, но скоро выйду.

В очередной раз я написала матери, но не смогла с чистой совестью утверждать, что здесь меня держат впроголодь или истязают (ведь хозяева по-своему были ко мне очень добры), а потому она закрыла глаза на мои сетования и указала: чем жаловаться на однообразие, взяла бы да навела в доме чистоту.

Последовав этому совету, я попросила мистера Максуота обнести дом забором из штакетника, так как о чистоте нечего было и думать, если в открытую дверь постоянно забегали то поросята, то куры.

Он благосклонно встретил мое предложение, но его супруга ответила решительным отказом, сказав, что птицы тут склевывают объедки. «А нельзя ли бросать объедки птицам через забор?» – спросила я, но это, по ее мнению, привело бы к слишком большим потерям.

Затем я сказала, что пианино совсем расстроено и, чтобы привести его в порядок, хорошо бы вызвать настройщика, однако хозяева узрели в этом страшную расточительность.

– На пианине и так играть можно. Чем это оно расстроено?

В другой раз я высказалась о том, что у детей не вполне опрятный вид, и получила выволочку от их отца. Ему, дескать, не нужно, чтоб дети были расфуфырены, словно богачи, а коли он меня послушает, так скоро по миру пойдет, как мой папаша. Я обнаружила, что так же были настроены по отношению ко мне все домочадцы. Дети ни в грош не ставили дочку нищего старика Мелвина, отчего выполнять учительские обязанности мне становилось все труднее.

Однажды за обедом я спросила хозяйку, не хочет ли она, чтобы я обучила детей застольным манерам. «Давай-давай», – ответил за нее муж, и я приступила.

– Джимми, никогда не ешь с ножа.

– Папе можно, а мне нельзя? – огрызнулся Джимми.

– Да, мне можно, – подтвердил папа, – потому как я побогаче некоторых буду, которые с ножа не едят.

– Лайза, не надо откусывать от целого ломтя. Нарежь хлеб на небольшие кусочки.

– Мама не нарезает, – огрызнулась Лайза.

– Им палец в рот не клади! – хохотнула миссис Максуот: она сама ничему не могла научить своих отпрысков и по невежеству отказывалась поддерживать мой авторитет.

На этом мои уроки застольных манер окончились. В таких условиях эта задача была обречена на провал: ножей и вилок все равно на всех не хватало – как тут было привить детям навык обращения со столовыми приборами.

У миссис Максуот был только один котелок для приготовления пищи и одно мелкое корытце для стирки, а к столу подавались только хлеб и мясо, причем не от бедности – просто хозяева не знали и знать не хотели ничего другого.

Их представления о религии, досуге, хороших манерах, воспитании, респектабельности, любви и обо всем остальном измерялись только деньгами, а единственный доступный им способ накопления богатства сводился к тяжкому и унылому ручному труду на износ.

Чтобы подняться из нищеты к богатству благодаря деловой сметке, человеку требуется недюжинный ум, но тому, кто сколотил состояние, как сколотил его Максуот из Ущелья Барни, достаточно быть мелочным, хватким, узколобым и бездушным, то есть принадлежать к числу самых неприятных для меня собратьев.

Я еще раз написала матери, но получила все тот же ответ. Оставалась одна надежда – на тетю Элен. Она хоть немного меня понимала и могла проникнуться моими чувствами.

Вдохновляясь этой надеждой, я попросила тетю за меня вступиться. Ее ответ стал для меня пощечиной, ведь я всегда ставила ее выше всяких заурядных кликуш. Она заявила, что жизнь полна испытаний. Я должна терпеливо нести свой крест, даже не крест, а легкий крестик, и через год, возможно, мне будет дозволено вернуться в Каддагат. Через год! Целый год в Ущелье Барни! Такая перспектива привела меня в бешенство. Тут же взявшись за перо, я горько упрекнула тетю в очередном письме, которое осталось без ответа; с той поры и по сей день меня для нее нет: она не присылает мне ни строчки и даже имени моего не упоминает в переписке с моей матерью.

Тетя Элен, существует ли в этом мире такое понятие, как прочная дружба, если даже ты – лучшая из женщин – перестала мне отвечать и опустила руки от истерического вопля юного сердца, которое рвется из груди?

Моя предшественница до своего приезда в Ущелье Барни некоторое время содержалась в лечебнице для умалишенных и, будучи женщиной своеобразной, позволяла детям абсолютно все; в силу этого они так и остались неуправляемыми и чрезвычайно дерзкими. В присутствии отца все становились шелковыми, но в другое время доводили меня до крайности, причем мать порой улыбалась их проказам или же лениво самоустранялась, но ни разу не применила хоть каких-нибудь мер воздействия.

Если я уходила из дома, чтобы от них отделаться, они увязывались за мной и улюлюкали; а в ответ на мои упреки заявляли, что не собираются «пресмыкаться перед дочкой старикашки Мелвина, последнего дурня, который разбазарил свое добро и теперь побирается у папы».

Стоило мне запереться у себя в комнате, как они принимались тыкать палками в щели и корчить мне рожи. Взывать к их отцу, понятное дело, не стоило: детишки с матерью начнут друг друга покрывать, а чужому слову будет грош цена. В этом я убедилась на опыте: когда почтмейстерша пожаловалась на Джимми, его отец осыпал ее оскорблениями, поскольку недостатков в своих детях не видел.

В ту пору Максуот часто находился вдали от дома. Из-за засухи пришлось перегнать часть овец, для чего он арендовал выпас в восьмидесяти милях к побережью. Там он оставил их под присмотром наемного работника, а сам часто наезжал с проверками. Отсутствовал иногда по две недели. Питер целыми днями трудился, и дети пользовались моей беззащитностью. Заводилой у них выступал Джимми. Не будь его, я бы легко совладала с остальными. Отлупила бы его для начала, если бы не письма из дома, в которых меня постоянно увещевали не портить отношения с их родителями; я и сама понимала, что распущенность этих деток можно победить лишь такими средствами, которые сразу же вызовут вспышку материнской злобы. Но когда Максуот уехал на три недели, Джим распоясался вконец, и я решилась на радикальные меры. Я раздобыла гибкий прут – совсем короткий, так как мать семейства не допускала телесных наказаний, и когда мальчишка, по своему обыкновению, стал грубить мне время урока, я хлестнула его по рукаву куртейки. Удар не стоил даже слезинки младенца, но этот здоровый телок с диким воплем разинул рот и пустил слюну на свою грифельную доску. Остальные подняли такой душераздирающий крик, что я немного растерялась, но решила не сдаваться. Хлестнула еще раз – он заверещал и заревел так, что в классную комнату примчалась его мать, этакая тонна кирпичей на ходулях, с выпученными глазами, в которых обычно стояло коровье спокойствие.

Перехватив мою руку, она затрясла меня, как крысу, сломала мой безобидный прутик и швырнула мне в лицо, а затем, потрепав Джимми по плечу, выпалила:

– Бедненький мой! Пусть она только попробует еще раз пальцем тронуть моего Джимми – не знаю, что я с ней сделаю. Ума-то нет. Ты б его прикончила, кабы я не подоспела!

Я сразу же ушла к себе в комнату, заперлась и на урок больше не вернулась. Дети чуть не выломали мою дверную ручку, глумясь:

– Она и меня хотела избить, да мама ее осадила. Отродье нищего старикашки Мелвина больше не посмеет нам указывать.

Я изображала глухоту. Что мне оставалось? Искать помощи было не у кого. Максуот принял бы за чистую монету домыслы своей родни, а моя мать во всем обвинила бы меня. Решила бы, что я сорвалась оттого, что ненавижу это место.

Миссис Максуот звала меня к чаю, но я отказалась. После бессонной ночи меня охватило отчаяние. Решение пришло под утро: либо настоять на своем, либо уйти. Терпеть было немыслимо. Если в целом свете и в целой жизни другого выхода нет, то лучше умереть – наложить на себя руки.

С утра все шло своим чередом. Я приступила к своим обязанностям и в урочный час повела своих подопечных в комнату для занятий. Открытого неповиновения не было, но я чувствовала: Джимми только и ждет удобного случая, чтобы бросить мне вызов. Погода стояла жуткая, из Риверины налетал ураганный ветер с красной пылью, которая повисала в воздухе, как туман. Глиняная посуда на кухне раскалилась, и мы прихватывали ее ветошью, чтобы донести до столовой. В обеденный час я незаметно прокралась туда, где росли айвовые деревья, и отломила острый прут, который спрятала среди мешков с мукой в классной комнате. В половине первого я привела туда своих учеников и уверенно дала им задание. Все шло заведенным порядком до трех часов, когда начинался урок письма. Джимми, макая перо в чернильницу, всякий раз стучал по дну.

– Джимми, – мягко сказал я, – не надо так – перо испортишь. Совсем не обязательно опускать его до самого дна.

Тук-тук – ударилось о дно чернильницы перо Джимми.

– Джимми, я к тебе обращаюсь: ты меня слышишь?

Ручка скреблась о дно.

– Джеймс, я с тобой разговариваю!

Тот же скрежет.

– Джеймс, – строго сказала я, – больше предупреждать не буду.

Он намеренно бросил мне вызов, с новой силой ударив пером по дну. Лайза торжествующе захихикала, а следом за ней и младшие. Я спокойно достала прут и прицельно хлестнула своего несговорчивого ученика по плечам, да так, что от грязной куртки поднялась туча пыли, а перо выпало из пальцев и опрокинуло чернильницу.

Он повел себя в точности как прежде: от его крика лопались барабанные перепонки, а из разинутого рта слюна брызгала прямо на тетрадь. Его братья и сестры тоже заревели, но я, хлестнув прутом по столу, пригрозила выпороть каждого, кто посмеет вякнуть; от обалдения все умолкли. Джимми продолжал хныкать. Я хлестнула его повторно.

– Немедленно прекратите, сэр.

Сквозь щели было видно, как приближается миссис Максуот. Увидев ее, Джимми снова заорал. Я ожидала, что она на меня набросится. Ее рост составлял пять футов девять дюймов, а вес – около шестнадцати стоунов; мой рост – пять футов один дюйм, а весу во мне всего ничего – восемь стоунов[58]. Но я воспряла духом и, вместо того чтобы запаниковать, обрадовалась предстоящей встрече, едва сдерживаясь, чтобы не закричать: «А ну! Я готова, физически и морально, встретить лицом к лицу тебя и таких, как ты!»

В меня вселяли уверенность мои особые взгляды на людское равенство. Моя теория гласит: калека – ровня силачу, а идиот – гению. Если калека по причине своей немощи уступает силачу, то силач по причине своей мощи должен уступать калеке. То же с человеком недалеким и его башковитым собратом; то же со мною и миссис Максуот.

То обстоятельство, что в зависимость от Максуотов попала не только я сама, но и моя родня, уже не играло роли. Я просто признала, что миссис Максуот – одна личность, а я – другая. Если я уважительно отношусь к ней в силу ее возраста и материнства, то она, исходя из своего положения, должна быть снисходительна ко мне в силу моей молодости и неопытности. Таким образом, мы были равны.

Джимми заверещал с новой силой, чтобы привлечь внимание матери, а я продолжала осыпать его ударами по плечам. Миссис Максуот помедлила на расстоянии полушага от двери, а потом, словно передумав, отступила на шаг назад и скрылась в жаркой кухне с низкой крышей. Я знала, что победила, и даже огорчалась, что победа далась мне так легко. Джимми, видя, что его постигла неудача, прекратил бушевать, вытер тетрадь рукавом куртейки и стыдливо продолжил писать.

Не знаю, поняла ли миссис Максуот, что накануне она оплошала, но могу утверждать, что с той поры дети всегда меня слушались и этот «инцидент», насколько я могу судить, не достиг слуха мистера Максуота.

«Почему так долго, почему так долго!» – молча кричала я в тот февральский вечер, шагая по щиколотку в пыли, чтобы увидеть, как солнце кровавым шаром опускается за холмы.

Глава тридцатая. Где рай невеждам, глупо умным быть[59]

Оставаясь в одиночестве, я так часто предавалась унынию, что это наложило на меня свой отпечаток, не укрывшийся даже от скудоумной миссис Максуот.

– Я не одобряю излишних удовольствий и всяких грешков, но за тобой в последнее время такое не водится. Все больше дома сидишь, так что вы с Лайзи можете малость поразмяться. Вам на пользу пойдет, – сказала она.

Греховодье, удовольствия и разминка, дозволенные нам с Лайзи, ограничивались заходом к кому-нибудь из соседей. Подобно Максуотам, эти мелкие фермеры занимались овцеводством. Со мной все они были приветливы и добры; я ставила их выше своих нанимателей хотя бы потому, что их дома сверкали чистотой, но жили они той же тягомотной жизнью, а души их подпитывались теми же куцыми идеями. Меня, правда, горько разочаровало, что ни в одном доме не было фортепиано: мою тоску по музыке мог разделить лишь страстный поклонник этого вида искусства.

Я брала у них что-нибудь почитать, но в основном сумела поживиться только «Дневниками юных леди»[60], которые, так сказать, проглатывала запоем.

Стоило Лайзи отвернуться, как девушки принимались меня расспрашивать, как я умудрилась выжить в Ущелье Барни, и высказывались в том смысле, что это самая жуткая дыра на всем белом свете, а миссис Максуот – самая гнусная мымра и они бы не пошли к ней в услужение даже за пятьдесят фунтов в неделю. Я взяла за правило никогда не хулить миссис Максуот, но внутренне кипела от навязанной мне участи, когда девушки, чьи мечты и чаяния не простирались дальше свадьбы с Питером Максуотом, поносили такую жизнь на чем свет стоит.

Мама требовала от меня регулярных писем, так что раз в неделю я выводила на листке заголовок: «Блэкс-Кемп»[61] – и бичевала эту дыру, но мама неизменно отвечала, что в нынешние тяжкие времена нужно благодарить Господа за то, что меня там кормят и одевают. Я и сама это понимала не хуже других и отдавала себе отчет, что многие девушки охотно заняли бы мое место, но у них был другой характер, а в семнадцать лет подобные доводы не имеют большого веса.

Самый старший из моих братьев, Хорас, близнец сестренки Герти, осчастливил меня следующим письмом:

Какого черта ты досаждаешь матери своей писаниной? Мать на нас срывается, а проку-то? Она только убеждается, что там тебе и место. Говорит, что ты, мол, по причине своей кичливости возомнила, будто достойна лучшего, а на самом-то деле тебе и это слишком жирно, можно только порадоваться, что для тебя нашлось такое место, тебе на пользу будет, там с тебя живо спесь собьют, – может, поумнеешь чуток. Ага, сейчас. Она как получит твое письмо – на стенку лезет и приговаривает, что лучше б ей было вообще бездетной остаться, что она уж такая распрекрасная мать, а мы сущие исчадья ада. Ты дура будешь, если там не останешься. Вот бы мне удрать к Максуотам или к черту на рога – я б на крыльях полетел. Папаша все кутит и слоняется по городу, пока кто-нибудь за ним не приедет, чтобы отвезти домой. У меня он в печенках сидит, сдерну из дома, не дожидаясь Рождества. Мать говорит, что детки, мол, с голоду помрут, коли я уеду; но Стэнли уже здоровенный бугай, я так ему и сказал, а он отлынивает, хотя на нем пахать можно. Я младше его был – уже за плугом ходил. А нынче засеял 14 акров пшеницы и овса, но жатва – это уж без меня. Мне тут все обрыдло.

У меня своих денег – ни гроша, но не потому, что отец все пропивает; если он бросит пить, намного лучше не станет. Это самая унылая дыра на свете, пошлю ее куда подальше и подамся в гуртовщики или стригали. Дойка эта меня уже достала, за гробом идти – и то веселей или капканы на опоссумов ставить в Тимлинбилли. Мать талдычит: имей терпение, вот окончится засуха, придет благодатное времечко – все полегче будет, но меня не проведешь. Что я, дождливых лет не помню, что ли? Посадки делать – без толку, потому как урожаи у всех обильные, спрос падает, овцы дохнут от копытной гнили, масло никто не берет, вот и думай, что хуже: когда у тебя вовсе товара нет или когда товар есть, да никак его не сбыть. Одним словом, моло́чка эта мне уже поперек горла. Тоска зеленая. Вот прикинь: каждое утро и каждый вечер парень садится на табурет и дергает здоровенные коровьи сосцы, какими убить можно, потом берет старый сепаратор и, как девчонка, моет его в тазике. А если на пикник позвали, так в разгар веселья должен нестись домой – на дойку, а если воскресным вечером ты приоделся, то будь любезен раздеться – и шуруй, опять же, на дойку, а потом все с себя сними, перед тем как свежее белье надеть, – и ныряй в ванну, а иначе твоя подружка учует, как от тебя скотиной несет, – и поминай как звали. Мы тут забыли, как дождик выглядит, но, думается мне, хлынет скоро как из ведра и прикончит то немногое, с чем засуха не справилась. Саранча все фрукты сожрала и даже кору с деревьев обгрызла, а гусеницы оставили только мешочки из кожуры от скудного урожая помидоров, хоть мы и опрыскивали их мыльным раствором. Все здешние фермеры направили в правительство петицию, чтоб их на некоторое время освободили от земельной ренты. Пока неизвестно, пошли им навстречу или нет, но, если прав-ство не уступит, придется затянуть пояса – в карманах у нас ни гроша, как тут налоги платить?

Вот, накатал тебе длинное письмо, а если будешь придираться к грамотности, то больше писать не стану – и точка, а ты послушай моего совета: матери больше в таком духе не пиши, ей это по боку.

Тв. любящий брат

Хорас

Вот так! У мамы не было ко мне ни капли жалости, и чем больше я умоляла, тем сильнее крепла ее решимость оставить меня страдать дальше, поэтому писать ей я перестала. При этом моя переписка с бабушкой не прекращалась, и как-то раз та упомянула, что Гарри Бичем (дело было в феврале) все еще в Сиднее – улаживает свои дела, а по завершении отправится в Квинсленд. Управление и надзор он передал в руки скваттеров, которых знавал в пору своего процветания, но пока суд да дело, ему предложили перегнать по суше в Викторию стадо холощеных бычков в количестве тысячи шестисот голов с какой-то станции у залива Карпентария. Дядя Джей-Джей еще не вернулся – он продлил свое пребывание в Гонконге, и бабушка беспокоилась, что он там спустит все деньги; в преддверии засухи она с трудом сводила концы с концами и опасалась, как бы ей не пришлось обращаться в банк. Она печалилась, что я так и не привыкла к своему новому месту. Понятное дело, там скучновато, но для моей репутации оно и неплохо, потому что в более веселой обстановке меня могли поджидать многочисленные соблазны, которым трудно противиться. Мне предлагалось рассматривать свое положение именно в таком свете: чем плохо?

Она прислала мне альманах «Австралазия» – бесценный дар и для меня, и для детей, чрезвычайно невежественных в самых простых житейских вопросах; получение этого иллюстрированного издания выросло в целое событие, зафиксированное в моем дневнике прописными буквами. В нетерпении толпясь вокруг меня, дети жаждали посмотреть картинки. В этом выпуске обнаружилась страница с портретами девяти австралийских певцов, и наши взгляды устремились на мадам Мельбу, чье изображение было помещено в центре. Сейчас уже не помню, какой на ней был сценический костюм, но выглядела она ослепительно. На ее прелестной головке красовалась корона, роскошные волосы струились по плечам, платье приоткрывало красиво очерченный бюст и плечи.

– Это кто? – спрашивали меня.

– Мадам Мельба – слышали такое имя?

– Что еще за мадам Мельба? Чем занимается? Она королева? – допытывались они.

– Да, королева – великая королева пения. – И я, вдохновляясь глубоким восхищением перед нашей австралийской вокалисткой, входящей в число величайших примадонн мира, вкратце рассказала им о ее славе и упомянула, что ей недавно предложили сорок тысяч фунтов за трехмесячные гастроли в Америке.

Они остолбенели. Сорок тысяч фунтов! В десять раз больше, чем «па» отдал за недавно приобретенный участок земли под пашню. Мне сказали, чтобы я не завиралась. Никто не станет платить женщине за пение – ни фунта не дадут. Взять хотя бы Сьюзи Даффи – лучшая певунья на Маррамбиджи, а поет для каждого, кто попросит, и совершенно бесплатно.

Тут появился Джимми, который до того момента отсутствовал, и стал разглядывать такое чудо. В считаные секунды он отметил то, что ускользнуло от остальных:

– Ой, а тетка-то голая!

Я попыталась объяснить, что среди богатых представительниц высшего света принято вечерами выходить на люди в таких платьях и что выглядит это необычайно красиво.

Миссис Максуот устроила мне выволочку за показ детям таких непристойностей.

– Бесстыжая, видно, тетка, – изрек Джимми, а Лайзи объявила ее сумасшедшей, потому как, по ее словам, «можно только удивляться, что на фото она полуодетая; была б нормальная – оделась бы целиком по такому случаю».

Сама Лайзи, конечно же, следовала этому принципу: ее фотопортрет, сделанный заезжим художником, подтверждал, что она нацепила две пары плохо подогнанных нарукавников, принадлежащие Питеру часы с цепочкой, нитки бус, жакетики, цветы и другие финтифлюшки в огромных количествах.

– Нету такой личности, мадам Мельби – все это сказки, – объявила миссис Максуот.

– Вы когда-нибудь слышали о Гладстоне? – спросила я.

– Нет, не слыхала; это где?

– А про Иисуса Христа слышали?

– Да уж конечно, он ведь как-то с Богом связан, верно?

После того случая я оставила все попытки просветить это семейство в вопросах наших знаменитостей.

Ах, до чего же я завидовала их самодовольному невежеству! Они чувствовали себя как рыбы в воде, а я была рыбой, обреченной вечно томиться в пустыне, отчаянно стремясь к воде, но видя ее только во сне.

Глава тридцать первая. Перепалка с мистером Максуотом

В Ущелье Барни наезжали только мужчины, да и то исключительно по делам, – женщины чурались этого места. Некоторые из них говорили, что охотно заехали бы со мной повидаться, если бы не миссис Максуот: она спускала своим детям любое хамство по отношению к женщинам. С теми субъектами, которых туда заносило, Максуот просиживал часами, попыхивал трубкой, вульгарно и смачно харкал на пол, а гости часами судачили о ценах на шерсть, о вероятных способностях своих баранов к случке и о нехватке травы – ни единого слова о политике, о злободневных событиях; даже вести об «убийствах среди гор» Батлера[62] сюда не долетали. Я еще подумала: а знают ли они фамилии своего губернатора и премьер-министра?

Меня убивали не столько скверная еда и грязная кухня, не столько привычка мистера Максуота каждые пять минут дважды вставлять в разговор бранное слово и даже не постоянное глумление детей по поводу бедности моего отца вкупе с тысячью иных видов травли, сколько замогильное однообразие.

Я отчаянно грезила хоть о каких-нибудь событиях. Агония – слишком мягкое слово, оно не может выразить моего отношения к этому укладу жизни. Так, наверное, ощущает себя цыган, заточенный в одиночную камеру.

Неукоснительно каждый вечер Максуот, если находился дома, проводил время в лоне семьи, разглагольствуя о своем превосходстве над голодранцами-соседями и об источниках дохода старика Рийса, а еще задавался вопросами, у кого поголовье овец самой лучшей породы и кто поднаторел лучше всех в учете этой скотины; от такого убожества у меня раскалывалась голова, и я потихоньку выскальзывала под звезды, чтобы остудить свой разгоряченный дух. Это вошло у меня в привычку: что ни вечер, я незаметно сбегала подальше от этих семейных разговоров и пела песни, слышанные в Каддагате; мое воображение рисовало каждый проведенный там день и час, но под конец это меня изматывало, и я уже плохо понимала, что делаю. Нередко я преклоняла колени прямо на выжженной земле под благодатным летним небом, чтобы помолиться, но эти неистовые, страстные молитвы оставались без ответа.

У меня складывалось впечатление, будто моих вечерних скитаний никто особо не замечал, но я ошибалась. Оказывается, мистер Максуот заподозрил, что я завела любовника, но так и не смог поймать меня с поличным.

Для него мысль о том, что девушка выходит из дому на ночь глядя лишь для того, чтобы помечтать, глядя на звезды, была такой же нелепой, как для меня – мысль о полетах наяву, и я с дальним прицелом попробовала дать ему такое объяснение, которое заставило бы его счесть меня сумасшедшей и опасной для домочадцев.

У Питера-младшего была возлюбленная, некая Сьюзи Даффи, которая жила на расстоянии нескольких миль, на другой стороне Маррамбиджи. Он имел привычку наведываться к ней каждое воскресенье и еще раза два-три в неделю по будням. За полночь я частенько слышала лязг стремян и звяканье цепочки для стреноживания лошади; но как-то раз я бродила под звездами дольше обычного, и он проскакал мимо. Я замерла, но лошадь резко шарахнулась. Чтобы он не подумал, будто там стоит призрак, я выкрикнула:

– Свои!

– Чтоб я сдох! Куда тебя понесло среди ночи? Страх потеряла, что ли, – привидений не боишься?

– Не в этом дело. У меня голова разболелась, сна ни в одном глазу, вот и вышла на воздух – думала, полегчает, – объяснила я.

Было это в четверти мили от дома; Питер осадил лошадь и пустил ее шагом, чтобы я могла идти рядом. Его понятия о вежливости не предполагали, что надо бы спешиться. Грубость и незнание – отнюдь не одно и то же. Питер не был груб, он был просто неотесан. По этой же причине он позволял своей матери кормить свиней, чистить ему ботинки и рубить дрова, а сам сидел, курил и поплевывал. И ведь не сказать, что ему не хватало мужского начала: просто мужское начало виделось ему только так – другого он не знал.

На следующий день, когда я находилась одна в классной комнате, туда боком протиснулся мистер Максуот, помямлил, побубнил – и выдал:

– Вот что хочу сказать: я не одобряю, когда де-уш-ка разгуливает по ночам, чтоб молодых парней подкарауливать; хочешь, чтоб за тобой ухаживали, – сиди дома, пусть парень сам к тебе приходит, ежели приличный. Понятно, что ты на нашего Питера глаз положила, да только за тобой собственности никакой не дадут. Так-то я к тебе со всей душой, но на Питера у нас другие виды. У него, считай, со Сьюзи Даффи все сладилось, а коль скоро старик Даффи за нею кой-какую собственность дает, пусть все идет своим чередом, ты не встревай, а то всю обедню испортишь.

Питер был «высок, веснушчат, рыжеват обличьем – сельский недотепа» и, как стригаль из Миддлтона, «не имел ни мнений, ни идей»[63], но обладал достаточным чутьем и житейскими навыками бушмена, что позволяло – при должном трудолюбии – нажить денег. Он отрастил усы, обзавелся «де-уш-кой», носил узкие брюки и длинные шпоры, ходил вразвалочку, не то смущаясь, не то щеголяя, и, как любой мужчина, знал толк в хороших галстуках; был он добросердечен, совестлив и безобиден, трудился не покладая рук и с удовлетворением выполнял свой долг, как бычок выполняет свое от Бога данное предназначение; за время нашего знакомства ни разу не принял ванну и руководствовался собственными принципами. Он знал о существовании такой материи, как внешний мир, примерно так же, как я знаю о существовании алгебры, и этот мир тревожил его не более, чем меня – алгебра.

Это моя личная оценка Питера Максуота-младшего. Я относилась к нему с уважением, сообразным его статусу, и он, по-моему, так же относился ко мне, но, хотя судьбе было угодно до поры до времени направлять нас в одну колею, наши жизненные пути оказались несовместимы, как масло и вода: они существовали по отдельности и не могли соединиться, пока к ним не нагрянет великая уравнительница – смерть.

Связать свою жизнь с Питером Максуотом!

От недоумения и гадливости я потеряла дар речи, но все же усмехнулась от такого абсурда, когда отец Питера продолжил:

– Жаль, конечно, если ты на Питера запала, но мне-то ясно: у тебя голова на плечах есть. Сама знаешь, детишек у меня много, и, когда хозяйство будет меж них поделено, каждому не так много достанется. А у старика Даффи, видишь ли, детей всего двое: Сьюзи да Мик. С Миком могу тебя свести… хотя он, конечно, не такой видный, как наш Питер, – проговорил он с нескрываемой гордостью за своего хлипкого первенца, но продолжать не стал, ибо я, словно бутылка пивных дрожжей, долго бурлила и наконец взорвалась:

– Замолчите, старый невежда! Какая чудовищная наглость – упоминать мое имя в связи с вашим неотесанным отпрыском. Да будь он хоть миллионером, я бы его, как прокаженного, и близко не подпустила к себе. Вы ужасно ошибаетесь, если решили, что я хожу к кому-то на встречу: мне просто хочется хотя бы на пару минут освободиться от затхлого духа вашего постылого дома. Не думайте, что вы, урвав, заработав и скопив какие-то гроши, вдруг заделались джентльменом, и не смейте больше упоминать мое имя в связи с кем бы то ни было из местного люда.

Вскинув голову и расправив плечи, я удалилась к себе в комнату, где рыдала до изнеможения и дурноты.

Эта однообразная, беспросветная жизнь лишала меня душевного равновесия, но законного способа с ней покончить не находилось. Я строила безумные планы бегства, противных моей натуре – лишь бы только не увязать в этой мучительной, гнетущей монотонности; но любовь к моим младшим братьям и сестрам связывала меня по рукам и ногам. Я не имела права совершать поступки, которые навсегда отрезали бы меня от них.

Я настолько пала духом, что, вернись тогда Гарольд Бичем со своими неотложными матримониальными планами, я бы тут же смела все установленные мною зыбкие границы и приняла его предложение; но он не появился, а я не имела понятия ни о его местонахождении, ни о судьбе. Когда я о нем вспоминала, он виделся мне ужасно обаятельным и намного превосходил тех, кто меня окружал: не в том дело, что он был лучше всех этих мужчин, но его аура (нет, не аура – Гарольд Бичем, не склонный к философствованиям, так бы не выразился; скорее обстановка любой гостиной, которую он собою освещал) всегда оказывалась более изысканной. Какой образец джентльменства и подкупающей галантности таило в себе его неизменное спокойствие!

Вот какие сведения о нем содержались в письме, которое я получила от бабушки на Пасху:

На днях к нам неожиданно заехал не кто иной, как Гарольд Бичем. Худой как щепка и загорелый до черноты (тут я улыбнулась: уж всяко не чернее себя прежнего). Он побывал между жизнью и смертью: в Квинсленде на прогулке подхватил корь, да еще и вымок. Болезнь протекала так тяжело, что ему пришлось отказаться от управления 1600 головами скота, на которое он подрядился. Он заезжал попрощаться – на следующей неделе отбывает в Западную Австралию, чтобы попытать счастья там. Я боялась, что он, по примеру молодого Чартерса, даст клятву нипочем не возвращаться, покуда не заработает кучу денег, но он твердо намерен вернуться через три года, под Рождество, если, говоря его словами, будет жив-здоров.

Уж не знаю, чем объясняются такие планы: он всегда был неразговорчив, а теперь и вовсе замкнулся в себе. Он из тех, кто никогда не выдает своих чувств, но сейчас, должно быть, глубоко переживает утрату прежних позиций. Мне показалось, он удивился, не застав здесь тебя; по его словам, учительство – это не твое: оно лишит тебя живости и задора; в моем присутствии он впервые высказался о чьи-либо делах, помимо своих собственных. Сердечный привет тебе от Фрэнка Хоудена, и так далее…

Учительство, безусловно, подействовало на меня так, как предрекал Гарольд Бичем, но не собственно учительство, а то место, где я учительствовала: оно пошло мне во вред, хотя мама считала, что «на пользу».

Случалось, я не спала по двое суток и плакала ночами напролет, пока вокруг глаз не появлялись темные круги, неподвластные умыванию. Соседи обо мне говорили: «Печальное, хрупкое создание, не засмеется даже под угрозой смертной казни», – это не имело ничего общего с той девчонкой, которую в Каддагате видели забиякой, сорванцом, неукротимой безобразницей, ураганом и корили за постоянный смех без причины над всем и вся. У меня сдавали нервы: я вздрагивала от каждого скрипа двери и от неожиданных шагов.

* * *

Остыв после своих нападок, сгоряча обрушенных на мистера Максуота, я почувствовала, что должна извиниться. Он, по своим меркам (только так и можно судить об окружающих), поступил по-отечески. Я была неопытной девушкой, вверенной его заботам, и он до некоторой степени был бы за меня ответственен, попади я в беду, разгуливая в темноте. Кроме того, он добросердечно предложил помощь в разрешении конфликта, предоставив подходящее место и позволив нам «пошалить» под его присмотром. Если моим устремлениям и темпераменту претили его планы, то в этом не было его вины, а было лишь тяжкое бедствие для меня самой. Да, я была кругом не права.

С этой мыслью в голове, утопая по щиколотку в пыли и расталкивая свиней и домашних птиц, которые ошивались у черного хода, я отправилась на поиски хозяина. Миссис Максуот учила Джимми забивать и разделывать овцу; за этим действом наблюдала Лайзи, которая, держа на руках младенца, давала многословные и малограмотные советы. Питер и несколько младших детей ушли валить эвкалипты для прокорма овец. Стук их топоров и рокот реки Маррамбиджи слабым эхом доносились со стороны заката. По возвращении домой они сядут пить чай; я уже предвидела, что услышу: «Старые овцы совсем отощали, а ярочки хоть куда покамест, жирненькие. Чего удумали! Залезли в кусты – и давай там стебли жувать да ветки всякие, с карандаш толщиной».

Те же сведения, слово в слово, излагались вчера, позавчера и грозили неминуемо повториться сегодня, завтра и послезавтра. В застольной беседе это был гвоздь программы вплоть до особого уведомления.

Я догадывалась, где найти мистера Максуота: недавно он приобрел пару племенных баранов и что ни вечер любовался ими по нескольку часов кряду. Отправившись туда, где они обычно паслись, я, как и следовало ожидать, застала там хозяина: с трубкой во рту и сверкающими глазами, он загляделся на своих любимцев.

– Мистер Максуот, я пришла перед вами извиниться.

– Не переживай, кр-р-расавица моя. В запале много чего с языка слетает – я все это мимо ушей пропустил.

– Но я говорила не в запале. Я взвешивала каждое слово, но хочу извиниться за свою грубость, поскольку не имела права так говорить со старшими. И еще хочу сказать: вы не думайте, я не сбегу с Питером, даже если он удостоит меня своим расположением, потому что помолвлена с другим.

– Ну надо ж, кто б мог подумать! – воскликнул он, и его лицо, высохшее, как табачный лист, не выражало ничего, кроме любопытства.

Мое поведение ничуть его не покоробило.

– Скоро ль свадьба? Собственность-то у него имеется? Кто таков? Надеюсь, человек приличный. Ты ведь молода еще.

– Да, он славится своей порядочностью, но я замуж не тороплюсь: вот исполнится мне двадцать один год – тогда да. Он небогат, но виды на будущее у него хорошие. Только пообещайте, что никому не расскажете, я хочу сохранить это в тайне и доверилась вам одному, чтобы вы не беспокоились насчет Питера.

Он пообещал мне хранить тайну, и я поняла, что могу положиться на его слово. Его очень встревожило, что мой нареченный беден.

– Нипочем не связывайся с тем, у кого в карманах пусто, милочка. Послушай моего совета: может, он и приличный человек, но проку от такого союза не будет. Торопиться не надо. Ты на личико по-своему симпатичная, а крупная рыба в морях не переводится. Но уж больно ты тщедушная; сам-то я предпочитаю, чтоб в женщине мясцо было, однако ты не падай духом. Знаешь, мужики порой болтают, дескать, худышку им подавай, но сам я – повторюсь – люблю, когда есть за что подержаться.

«Вот и держись за мясцо, какое выбрал», – подумала я.

Не поймите превратно. Я отнюдь не ставлю себя выше Максуотов. Наоборот, они намного меня превосходят. Мистер Максуот показал себя порядочным и чистым душой, а в своем узком мирке выделялся здравым смыслом и добротой – не мужчина, а предел мечтаний. Миссис Максуот хранила ему верность, была невзыскательна и незлобива, а главное – год за годом безропотно выполняла самое мучительное из людских предначертаний – деторождение, сделав тем самым для своего народа и Создателя куда больше, чем когда-либо сделаю я при всех своих благородных помыслах.

Но куда мне было деваться, если их жизнь разъедала мою душу? Каждого из нас ваяет Природа, не давая нам права голоса, и я не могла изменить свою сущность до такого предела, чтобы она подпитывалась мыслительной скудостью атмосферы Ущелья Барни.

Глава тридцать вторая. Счастливо оставаться, Ущелье Барни

Наконец, когда июнь сменился июлем, а июль – августом, терпение мое лопнуло. Я была готова бежать оттуда на своих двоих, а чем буду заниматься – не знала и знать не хотела; меня преследовала одна мысль: оставить Ущелье Барни далеко-далеко позади. Однажды вечером я получила целую стопку писем из дома – от младших братьев и сестер. Раз за разом перебирала я эти листки и в конце концов убрала под подушку; после вереницы бессонных ночей меня одолевала слабость и какая-то странная хворь, а потому я положила на них голову, чтобы немного отдохнуть, прежде чем отправиться накрывать стол к чаю.

Очнулась я оттого, что миссис Максуот энергично трясла меня одной рукой за плечо, а в другой держала горящую свечу. Я только слышала:

– Лайзи, ну-ка живо окно закрывай. Она лежала на сквозняке, продрогла вся и вроде страшные сны видит: вон как подвывает – добудиться не могу. Что с тобой, деточка? Захворала?

Я понятия не имела, что со мной, но впоследствии узнала, что попеременно смеялась и горько плакала, настойчиво просила о помощи бабушку и какого-то Гарольда, а сама без конца повторяла: «Не могу больше, не могу больше» – и вообще вела себя до того странно, что мистер Максуот переполошился и отрядил кого-то за семнадцать миль – вызвать врача. Тот приехал наутро, пощупал мой пульс, задал несколько вопросов и заявил, что у меня нервный срыв.

– Малышка совершенно измождена, того и гляди начнется нервическая горячка! – воскликнул он. – Чем она занималась? Похоже, у нее было сильное потрясение. Рекомендую полный покой, решительное переключение внимания, смену обстановки и усиленное питание, а иначе у нее помутится рассудок.

Он оставил мне флакон тонизирующего средства, а мистеру и миссис Максуот – множество страхов. Незлобивые бедняги, они жутко встревожились и понимали причину моего расстройства примерно так же, как я понимаю недра луны. Мое недомогание приписали загруженностью уроками и домашними делами (и то и другое возлагалось на меня в очень скромных пределах).

Чтобы мне потрафить, миссис Максуот забила и приготовила курицу. Для особого вкуса в жаркое было добавлено немалое количество внутренностей и множество перьев; жаркое не вызвало у меня аппетита, но пришлось делать вид, что я его ем, чтобы не обижать добросердечную кулинарку.

Хозяева намеревались сразу же известить моих родителей, когда посадят меня на поезд. Я была признана слишком недужной, чтобы взять на себя роль писаря; эту обязанность сначала хотели возложить на Лайзи, потом на Джимми, но Максуот решил вопрос иначе:

– Конечно, черт побери! Кто, как не я, должен вести переписку по такому важному делу!

И вот на обеденном столе появились чернила, перо и лист бумаги, а среди мелюзги пронеслась неслыханная весть:

– Папа сам письмо напишет.

Моя дверь открывалась в столовую, и я с кровати могла наблюдать за происходящим. Мистер Максуот поддернул брюки через подпругу, которая всегда заменяла ему брючный ремень, снял пиджак, сложил и повесил на спинку стула, закатал по локоть рукава сорочки, надвинул на глаза шляпу и привел себя в полную готовность к пользованию письменными принадлежностями, ни одна из которых не вызвала у него одобрения. Чернила были «водянистые», перья – «коротковаты», а бумага и вовсе «дрянь»; однако, удостоверившись, что это добротные канцелярские товары, купленные им для себя, он приступил к делу и за три часа исписал пол-листа посланием, которое грамматикой, орфографией и композицией превзошло все записи в его дневнике. Впрочем, цель была достигнута: мои родители написали в ответ, что мне надлежит прибыть в Гоулберн в определенный день – тогда сосед, который как раз собирается в город, подвезет меня домой.

Теперь, когда было решено, что мне больше не придется учить чумазых детей по замусоленным книжкам во время ненавистных всем уроков и тем паче водить жирными пальцами Лайзи по желтым клавишам ущербного пианино в тщетной попытке обучить ее «мотивчикам», которых, по расчетам ее матери, она должна была запоминать в среднем по паре в день, у меня гора свалилась с плеч: я, как по волшебству, ожила, встала с кровати и собрала вещи.

Я ликовала от предстоящей возможности сбросить свинцовые оковы Ущелья Барни, но к моему облегчению примешивалась толика сожаления. Младшие ребятишки отнюдь не всегда вели себя дерзко. Стоило мне пожелать крылышко попугая, обточенный водой камень или что-нибудь подобное, как через некоторое время, выйдя из спальни, я непременно обнаруживала этот предмет, тайком оставленный у меня на подоконнике, а бесхитростные мальчуганы соперничали за право принести мне письма, зная, что это меня порадует. Бедняжка Лайзи, да и Роза-Джейн тоже – копировали мою манеру одеваться и себя вести, что выглядело несколько смехотворно, а по большому счету – жалко.

Все они обступили меня, чтобы попрощаться. Да, я непременно напишу. Ну конечно, они ответят и расскажут, поправилась ли гнедая кобыла и где они в конце концов нашли гнездо желтой индюшки. Когда поправлюсь, пусть я обязательно вернусь, загружать меня работой больше не будут, чтобы я могла для укрепления здоровья ездить верхом, и так далее. Миссис Максуот с тревогой просила меня объяснить маме, что она (миссис Максуот) не виновата в моем «недуге от переутомления», ведь я никогда не жаловалась и всегда выглядела крепкой.

Максуот сказал, усаживая меня в поезд:

– Ты, конечно, передай отцу: пусть о деньгах не беспокоится. Я заедаться не стану и тебе, коль нужда какая будет, тоже помогу.

– Спасибо, вы очень добры и уже слишком много сделали.

– Слишком много! Ну да, черт возьми, а иначе зачем землю топтать, если мы не сможем иногда друг друга выручить. Я завсегда человеку помочь готов, коли есть в нем хоть чуток благодарности, а вот неблагодарность, черт побери, на дух не переношу.

– До свидания, мистер Максуот, и спасибо вам.

– Прощай, моя девулечка, а за парня за того не выходи, покуда он какой-никакой собственностью не обзаведется, потому как неравным браком только дьявола тешить.

Глава тридцать третья. Назад в Поссумов Лог

Меня ожидали морозным сентябрьским вечером, и дети, крича и прыгая, выбежали мне навстречу, когда сосед доставил меня с поклажей в Поссумов Лог и тут же заспешил к себе домой, чтобы успеть до темноты. Меня первым делом повели к пылающему очагу.

Отец, сидевший с газетой, еле слышно проговорил какое-то приветствие и продолжил чтение. Мать, поджав губы, с ликованием сказала:

– Оказывается, тебе удалось найти место еще хуже, чем родной дом. – и этот выпад стал шипом на розе моей встречи с домом.

Зато приветствие Герти обошлось безо всяких уколов; как же она похорошела, как вытянулась! Меня тронуло, что она приготовила особое лакомство к чаю и поставила на стол посуду, которую доставали только к приходу гостей. Крошка Аврора и мальчишки, болтая без умолку, приплясывали вокруг меня. Один принес мне показать глубокие тарелки, приобретенные в мое отсутствие, другой сбегал за книжкой с картинками, и все они ничего не желали слышать, когда потребовали, чтобы я, невзирая на темноту, немедленно вышла во двор и полюбовалась новым птичником, который «Хорас и Стэнли построили сами, никто им ни капельки не помогал».

После общения с миссис Максуот для меня было отдохновением, облегчением, наслаждением слышать интеллигентную речь моей матери и наблюдать за ее женственной, точеной фигурой, когда она передвигалась по дому; каким же дворцом казалось это место в сравнении с Ущельем Барни – просто потому, что кругом царили чистота, порядок и даже следы былой утонченности, хотя на всем лежала отчетливая печать бедности и многие вещи, которые, как считалось, «давно отслужили свой век», все еще были в употреблении после года и месяца моего отсутствия.

Я пристально вглядывалась в своих братьев и сестер. Все подросли, все были крупными для своего возраста, и, хотя некоторые не отличались красотой, на всех было приятно смотреть – мне одной не хватало физической привлекательности; к тому же они часто бывали недовольны и желали, как свойственно детям, того, чего не могли иметь; но то были нормальные, понятные дети – не то что я, про́клятая вечной тягой к совершенно недостижимому.

Когда б вознесся я на высоту своих амбиций,

Поставить мог бы ногу на обнаженные шеи монархов![64]

Во время моего отъезда в Каддагат отец вел переговоры с пивом о продаже своего мужского начала; по возвращении я обнаружила, что сделка совершена и на руках у него имеется квитанция с печатью на жалкий вид и манеру поведения. Да и вообще в этом сломленном человеке, независимо от его манер, никто не узнал бы Дика Мелвина, «башковитого Дика Мелвина», «славного парня Мелвина», «джентльмена до мозга костей» и «миловидного Мелвина», с интересным лицом и вкрадчивыми манерами, бывшего владельца Бруггабронга, Бин-Бин-Иста и Бин-Бин-Уэста. Нынче он не поучал своих родных и служил для них самым пагубным примером.

В тот вечер после чаепития мама наедине перечислила мне все свои тревоги. Она раскаивалась, что вышла замуж: не только муж ее оказался неудачником, но, судя по всему, и детям была уготована такая же судьба. Я же – конченая дармоедка, иначе осталась бы в Ущелье Барни; а тут еще Хорас – видит Бог, он плохо кончит. Господь непременно покарает его за неуважение к отцу. Такое положение вещей долго не продержится, и т. д., и т. п.

Когда мы в тот вечер легли спать, Герти сбивчивым потоком вылила на меня все свои беды. Вот ужас-то – иметь такого отца. Ей за него стыдно. Он под любым предлогом старается улизнуть в город и торчит там до тех пор, пока за ним не приезжает мама, ну или кто-нибудь из соседей по доброте душевной приволакивает его домой. Все деньги уходят на оплату счетов трактирщика, и Герти стыдится выходить из дому в нарядной одежде, которую присылает бабушка, потому как соседи твердят, что Мелвины обязаны сперва погасить долги старика, а потом уж расфуфыриваться, словно богатеи; и что, спрашивается, ей делать, если ее уже тошнит от необходимости сохранять респектабельность в таких обстоятельствах.

Я утешила ее: на каждый роток не накинешь платок, главное – сохранять гармонию внутри себя, а люди пусть высказывают все, что приходит в их куцые умишки. И я заснула с мыслью о том, что родители обязаны детям больше, чем дети родителям, а тот, кто об этом забывает, ничем не лучше беспутного пьяницы, вредит обществу не меньше, чем вор, и вообще подрывает основы нации.

На другой день, когда мы впервые остались наедине с Хорасом, он не преминул рассказать о своих собственных бедах. Все идет прахом, его уже тошнит от Поссумова Лога, еще год он худо-бедно продержится, а потом хоть бродяжничать пойдет. Он не собирался вечно ишачить на папашу, который прикарманивает всю выручку, да и вообще молочное хозяйство – гиблое дело. Не засуха, так ливни; не гусеницы, так саранча.

* * *

В кругу братьев и сестер я быстро начала приходить в себя, а мама утверждала, что никаких недугов у меня не было, – мне просто захотелось ее помучить: не делала гимнастику, заработала, возможно, небольшое помутнение рассудка, но не более того. Мне предложили вернуться в Ущелье Барни. Я уклонилась, и меня предали анафеме, как неблагодарную, донельзя испорченную девчонку, которая отказывается служить Максуоту, хотя тот, добрая душа, по дружбе ссудил моего отца деньгами; но впервые в жизни на меня не подействовали ни уговоры, ни принуждения. Бабушка предложила взять кого-нибудь из нас в Каддагат; мать предпочла, чтобы поехала Герти. Так и получилось, что жить среди родни в обители комфорта и удовольствий была отправлена миловидная девчушка.

Я же осталась в Поссумовом Логе, чтобы, как прежде, идти проторенной узкой тропой и с рассвета до заката безостановочно выполнять круг своих обязанностей; довольствоваться развлечениями в виде случайных пикников, похорон или однодневной поездки в город; если поездка выпадает на воскресенье, я непременно посещаю какой-нибудь собор. Мне по душе и органная музыка, и тишина, которая царит в храме; там же, кстати, можно найти немало занятного, если прийти пораньше и понаблюдать за тем, как собираются прихожане. Костюмы и женщины красивы, а способности алтарника достойны восхищения. Конечно, постоянные прихожане оплачивают и бронируют себе места, но именно в классификации присутствующих алтарник проявляет свой талант. Он может отделить простолюдинов от выскочек-аристократов и рассадить их по местам так же искусно, как опытный барышник расставляет по ранжиру лошадей, выставленных на продажу. Затем, когда паства заняла свои места, в центре и в передней части здания оказываются те, у кого белые руки и прекрасные драгоценности; а в синагоге, кстати, на самом высоком месте, истово молится тот, кто нажил свое богатство, прибирая к рукам вдовьи дома; в углах и по бокам сидят те, кто зарабатывает свой хлеб в поте лица своего; а те, кто не может позволить себе дорогое белье, слишком горды, чтобы тут появляться.

«Поют хористы; органа звуки чисты»[65]; возносятся давно знакомые молитвы («Придите, поклонимся и припадем, преклоним колени пред лицом Господа, Творца нашего»[66]), читается проповедь, в основном о долгах наших, обычаях древних или обрядах и ритуалах современного богослужения; спектакль окончен; и когда я выхожу из храма, сердце мое переполняет жажда хоть какого-то приобщения к христианству.

О, если бы появился проповедник, который изложил бы по Книге Книг религию с Богом, религию с сердцем – такую христианскую религию, которая упразднит холодную легенду, сосредоточенную на благочинности и требующую грандиозных зданий, где шелковистые подушечки для коленопреклонения положены только богатым, а бедным остается сгинуть в их тени.

* * *

На протяжении жаркого, засушливого лета, бессердечной зимы и еще одного палящего лета, минувших после отъезда Герти, я изо всех сил старалась выполнять свой долг в том укладе жизни, к которому была призвана по воле Господа, и порой это мне отчасти удавалось. У меня не было ни книг, ни газет, ничего, кроме крестьянского окружения и крестьянских обязанностей, и я поощряла в себе крестьянское невежество – невежество, в коем кроется главный источник довольства, а в довольстве – основа счастья; но все без толку. Стоит ноте из другого мира задеть струну моего существа, как дремлющий во мне дух пробуждается и яростно бьется о решетку, требуя более благородных мыслей, более высоких устремлений, более широких действий, более шумной радости – чего-то большего, нежели дарует крестьянская жизнь. Тогда я крепко сжимаю в кулаке свой дух, пока дикое, страстное томление не опустится до тошнотворного, тупого отчаяния; и если бы мне было предложено, как ветхозаветному Иову, «похулить Бога и умереть»[67], я бы согласилась не раздумывая.

Глава тридцать четвертая. Но забываются друзья, коль далеки они

После отъезда Герти в глубинку мы получали от нее множество писем, но со временем они становились короче и приходили все реже.

В одном из бабушкиных писем говорилось о моей сестре так:

Для своего возраста Герти, я считаю, куда более юная, нежели Сибилла, и к тому же не столь сумасбродна и трудноуправляема. Она – мое большое утешение. Все отмечают ее привлекательность.

Из одного письма Герти:

На прошлой неделе вернулся из поездки в Гонконг и Америку дядя Джулиус и привез гору забавных подарков. У него и для тебя было много подарков, но он отдал их мне, потому что тебя тут нет. Он меня прозвал «солнечным зайчиком» и говорит, что я всегда должна жить рядом с ним.

Я только вздохнула. Дядя Джей-Джей и мне говорил примерно то же самое – и где я теперь? Мои мысли постоянно обращались к горячо любимым мною людям и старой усадьбе, но письма Герти показывали, что меня забыли и даже не вспоминают.

Герти уехала от нас в октябре тысяча восемьсот девяносто седьмого года; начиная с января тысяча восемьсот девяносто восьмого все письма из Каддагата были полны добрыми вестями о восстановлении Гарольда Бичема в Полтинных Дюнах на прежних позициях.

Из бабушкиных писем я узнала, что какая-то давняя возлюбленная Гарольдова отца завещала несметные богатства сыну своего утраченного предмета обожания. Богатство это было главным образом в ценных бумагах, а потому не могло сразу перейти в руки Гарольда, но зато уже сейчас он без труда получал банковские ссуды и первым делом выкупил Полтинные Дюны.

Мне такой поворот событий и не снился. Правда, я часто повторяла, что будь Гарольд книжным персонажем, а не человеком из плоти и крови, то в нужный момент у него скончался бы некий родственник и восстановил бы его в прежнем статусе, но сейчас эта совершенно непредвиденная случайность могла затронуть мою собственную судьбу; и каковы же были мои чувства по этому поводу?

Думаю, я не до конца сознавала нехватку той любви к Гарольду Бичему, какая подобает будущей жене, покуда меня не захлестнуло облегчение от вестей о его возвращении в лоно фортуны.

Ему привалило богатство; теперь я ему не нужна; это отменяет все данные ему мной обязательства – я свободна. Да он и сам больше не захочет со мной связываться. У него есть возможность выбрать красоту и достоинство; у него даже есть возможность купить себе принцессу, если того потребуют его амбиции.

В одном из писем от Герти говорилось:

Этот мистер Бичем, о котором ты мне так много рассказывала, вернулся жить в Полтинные. Туда же перевез своих тетушек. Все вышли их встречать, началась большая суматоха. Тетя Элен говорит, что он (м-р Б.) очень консервативен – восстановил все по прежнему образцу. По-моему, он сейчас богат, как никогда. Все посмеиваются над его удачей. На прошлой неделе заезжал к нам два раза, был и сегодня – вот только уехал. Он очень замкнутый. Не понимаю, что ты нашла в нем замечательного. Медлительный какой-то, его разговорить – целое дело, но очень добрый, мне нравится. Похоже, он тебя хорошо помнит и часто говорит, что ты была настоящим сорванцом, а уж верхом скакала – сам черт не догонит.

Я написала владельцу Полтинных, чтобы уточнить, верны ли дошедшие до меня слухи о его везении; ответ пришел с обратной почтой:

Моя дорогая малышка Сиб,

да, к счастью, все это правда. Старушка оставила мне почти миллион. Это похоже на волшебную сказку, и теперь я буду особенно ценить этот подарок судьбы. Написал бы раньше, но ты же помнишь наш уговор: я просто жду, чтобы немного наладились дела, и уж тогда незамедлительно отправлюсь в путь, чтобы заполучить тебя во плоти, поскольку теперь нам не придется выжидать более пары месяцев, если ты не передумала. Я сбиваюсь с ног. Не так-то просто вернуть дела в прежнее русло; мне даже думается, что все происходящее слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я не раз видел Герти и считаю, что твои описания сестры ничуть не преувеличены. Никаких приветов не передаю, иначе не смогу остановиться и на почте будет затор из-за небывалой загруженности, – чего доброго, с меня еще взыщут пеню. Собирай свои вещички и имущество – через пару недель приеду и заберу тебя к себе.

Преданный тебе

Гэл

Сложив письмо пополам, я бросила его в кухонный очаг.

Гарольд не шутил, я это знала. У него был твердый характер, и, решив на мне жениться, он ни на миг не станет помышлять об ином; но я увидела то, чего не видел он сам: скорее всего, он устал от меня и очарован красотой Герти.

Этот разлад стал для меня сильным ударом, и письмо, которое я написала в ответ, было не из приятных. Оно гласило:

Г. А. Бичему, эсквайру

Усадьба Полтинные Дюны,

Гул-Гул, Новый Южный Уэльс

Сэр,

Ваше благоволение оценено по достоинству. От души радуюсь Вашей удаче и верю, что впереди у Вас долгая жизнь и доброе здравие, чтобы ею наслаждаться. Ни на минуту не допускайте мысли, что Вы связаны какими-либо обязательствами по отношению ко мне, ибо Вы совершенно свободны. Выбирайте ту, которая более соответствует Вашим вкусам и чувствам.

С наилучшими пожеланиями,

искренне Ваша

С. Пенелопа Мелвин

Когда я запечатала и надписала конверт, Гарольд Бичем уже был от меня невероятно далеко. Менее двух лет назад я знала все черточки и выражения его лица, все контуры его мощной фигуры, все интонации звучной, рафинированной речи, но теперь он казался тенью прошлого.

От него пришел ответ. Что я имела в виду? Это была шутка – в духе моих старых издевательских привычек? Не затруднит ли меня объясниться немедленно? Увидеться мы сможем не ранее чем через две недели.

Я разъяснила, причем очень скупо, что имела в виду, и получила в ответ столь же краткое письмо в духе моего собственного:

Уважаемая мисс Мелвин,

сожалею о Вашем решении, но считаю, что мужчине не к лицу навязываться ни одной даме, а уж тем более Вам.

Ваш искренний друг

Гарольд Огастес Бичем

Уточнения причин он не требовал, но принял мое решение безоговорочно. Я перечитывала его слова – и он становился для меня все ближе, как в давно минувшие дни.

Стоило мне закрыть глаза, как перед моим мысленным взором возник старый, запущенный фруктовый сад, тянувшийся вдоль одного из великих скотоперегонных путей между Ривериной и Монаро. Великолепный день томно улыбался на прощание изобилию цветов и плодов, как спелых, так и созревающих. По воздуху плыли запахи домашней скотины и оживленные крики теннисистов. Я чувствовала бешеное сердцебиение Гарольда, его дыхание, обжигающее мне лоб, и хриплый от ярости голос у моего уха. Мне виделось, как при написании этого письма четко очерченные мужские губы сжимаются в угрюмую линию, – так было на моем дне рождения, когда я лаской вернула Гарольду привычное мягкое выражение лица; но в этот раз меня рядом не было. Он разозлится, но совсем ненадолго: не может же мужчина с таким положением и характером затаить досаду на женщину, барышню, девочку – такую слабую и ничтожную, как я! Потом, когда мы встретимся по прошествии многих лет, он уже будет чьим-то верным и любящим мужем; вероятно, он немного смутится, но я сумею его расшевелить; тогда мы вместе посмеемся над тем временем, которое он назовет глупой порой нашей юности, и проникнется ко мне братской симпатией. Да, именно так и будет. Крошечная записка обуглилась в пламени.

Ну, довольно о моей романтической любовной истории! Она развеялась, как дым, подобно всем моим другим мечтам.

Наверное, я только тогда полностью осознала, насколько близка была к влюбленности в Гарольда Бичема, когда с ощущением утраты держала в руках его прощальное послание. Что-то важное ушло из моей жизни, в которой было так мало важного, что любая потеря отзывалась щемящей болью.

* * *

Одно из величайших сердечных сокровищ – осознание того, что под небом есть человек, которому необходимо наше существование, – этот человек становится неотъемлемой частью нашей жизни, как и мы – неотъемлемой частью его, где с нашей кончиной хотя бы на день-другой образуется пустота. А кто может стать таким человеком, как не муж или жена? У родителей есть другие дети – наши братья и сестры, которые сами, как и наши друзья, вступают в брак и живут отдельно, но муж – это совсем другое. А я отбросила этот шанс, но в последующие дни поняла, что поступила мудро.

Герти писала:

Гарольд Бичем (он требует, чтобы я называла его Гарри) на прошлой неделе привез меня в Полтинные, и это был чудесный день.

И еще:

Гарри сказал, что я самая красивая девочка, не только в Каддагате, но вообще, и подарил мне такой чудесный браслет. Жаль, не могу тебе его показать.

Или вот это:

Вчера мы все были в церкви.

Гарри ехал со мной. Через месяц в Вайамбите будет очень шикарный бал, и Гарри говорит, что я должна оставить едва ли не все танцы для него. На той неделе Фрэнк Хоуден отплыл в Англию. У нас новый джекеру. На лицо симпатичнее Фрэнка, но мне не очень нравится.

Эти признания подтверждались адресованными моей матери письмами от бабушки и тети Элен. Бабушка отмечала:

Гарри Бичем, похоже, всерьез увлечен Герти. Думаю, оно и неплохо, ведь он сказочно богат и вдобавок вполне постоянен. Поговаривают, что с ним по причине его нрава не уживется ни одна женщина, но он всегда ходил у меня в любимчиках, да и потом – нельзя ведь ожидать, чтобы мужчина был начисто лишен недостатков.

Тетя Элен писала:

Не удивляйтесь, если к вам вскоре наведается молодой Бичем, дабы «испросить отцовского согласия». Он проводит у нас массу времени и уже спрашивает, как лучше добраться до Поссумова Лога. Вы его помните? Кажется, вы с ним здесь не сталкивались. Это достойный уважения, обаятельный молодой мужчина; думаю, он будет хорошим мужем, если его не испортит богатство. Они с Герти составляют разительный контраст.

Иногда, читая подобные сентенции, я сжималась от горечи. Любовь, повторяла я, недолговечна; но жизненный опыт подсказывал, что она предназначена для обаятельных и привлекательных, а не для меня. В мире любви мне суждено оставаться неприкаянной странницей до скончания века, чужой среди родных.

Но не только это внушало мне тревогу. Хорас покинул отчий дом. По его словам, ему «надоела жизнь под пятой старика, слишком нудная, которая уже вот где». Его дядя, Джордж Мелвин, старший брат отца, который так часто и любезно давал нам коров, предложил взять парнишку к себе, и отец согласился его отпустить. У Джорджа Мелвина была большая ферма в пригороде, большая машинка для стрижки овец и много чего еще. И вот, окрыленный своими шестнадцатилетними надеждами, Хорас в предрассветный весенний час вскочил в седло, прихватив скудные пожитки. Лошадь решительно ступила на дорогу длиной в целую неделю, а всадник решительно натянул повода, оставив – с бессердечностью подростков, а в особенности подростков мужского пола – и меня, и деревянный, не защищенный от солнцепека дом на склоне холма. Я смотрела ему вслед, пока цокот копыт не затих на каменистом пригорке, а мальчишеская фигура не исчезла в дубовой роще, венчавшей хребет с западной стороны. Был брат – и его не стало. Такова жизнь. Я села и зарылась лицом в фартук; от отчаяния у меня даже не было слез. Как же мне их не хватало в моем скудном и убогом существовании.

Правда, наше общение с братом не всегда было усыпано розами. Он с безжалостным презрением относился к моему щуплому телосложению и неказистой внешности; его насмешки стоили мне бессонных ночей, но я не таила на него обид, а лишь кляла Гончара, который вылепил из глины этакую форму.

В то же время брат был единственным, кто за меня вступался в разгар семейных ссор. Отец был не в счет, мать считала меня исчадьем ада, Герти, не обделенная ни красотой, ни любовью, умела потрафить и нашим, и вашим, и только Хорас однажды замолвил за меня слово, которого я никогда не забуду. Мне не хватало его присутствия в доме, его бренчания по старому пианино с четырьмя бесполезными клавишами в середине, его бойких и смешных матросских песен; мне не хватало его пылких рассуждений о шпорах, кнутах и чистокровных лошадях, его выразительных цитат из Патерсона и Гордона, когда он по-актерски входил и выходил, стуча дверьми и воротами, дразня кошек и собак и мучая детей.

Глава тридцать пятая. 3 декабря 1898 года

День выдался удушливым. Жара была такой сильной, что для спасения жизни нескольких птенцов ласточки моему отцу пришлось застелить мокрыми мешками железную крышу над их гнездом. Нашу кухню соединял с домом навес из оцинкованного железа: под ним ласточки свили гнездо, расположив его так близко к металлу, что птенцы испеклись бы от жары, если бы не эти мокрые мешки. Мне предстоял тяжелый день, и я, еще не отойдя от вчерашних трудов, уже валилась с ног от усталости. Всю неделю в буше горели кустарники, а вчера огонь подступил так близко, что мне пришлось с утра до вечера таскать по жаре ведра с водой. Пожар удалось предотвратить за счет проема в одном из наших пограничных заборов. Отец и мальчики вынужденно оставили уборку жалкой, пощипанной пшеницы, пока заделывали эту дыру: засуха сгубила почти всю траву, и ее драгоценный запас нужно было тщательно оберегать от соседского скота.

В мои обязанности входило выпекать хлеб и готовить, драить полы и белить печки, чистить оловянную посуду и столовые приборы, мыть окна, подметать дворы и выполнять множество других дел; к середине дня я донельзя перепачкивалась и выматывалась, но работы оставался еще непочатый край.

Один из моих полуголодных телят-отъемышей тяжело заболел, и я, прежде чем принять ванну, привести себя в порядок и управиться с домашними делами, помчалась его спасать.

Моя мать вечно занималась штопкой и починкой одежды – самой постылой работой в ее жизни. Отец трудился на солнцепеке, да и мой труд был нелегок, а жара не спадала, и дню не видно было конца, а телята-отъемыши всегда вызывали у меня ворчанье и грубости. Такова была судьба – и моя, и родительская, и соседская; а если я буду вести себя как хорошая девочка и чтить родителей, то наградой мне станет долгая жизнь. Вот так-то!

Эти языческие размышления были прерваны медленно приближающимися шагами. Я не стала оборачиваться, чтобы выяснить, кого к нам принесло, но понадеялась, что не какую-нибудь важную птицу: мы с отъемышами представляли собой весьма нелепое и жалкое зрелище, тем более что на мне была рабочая униформа австралийского крестьянства – рваная юбка, стоптанные башмаки, зашнурованные бечевой и задрызганные побелкой, для прохлады – перепачканная хлопчатобумажная блуза, на голове – крайне ветхая панама, а в руке бутыль касторового масла.

Я понадеялась, что это кто-то из соседей или агент по торговле чаем, и приготовилась направить пришельца к маме.

Шаги стихли рядом со мной.

– Не скажете ли…

Я подняла взгляд. О ужас! Это оказался Гарольд Бичем, такой же высокий и плечистый, как прежде, но еще более загорелый и очень эффектный – в сером костюме и модной мягкой шляпе с продольным заломом; ко всему прочему я впервые увидела его в белой сорочке с высоким воротом.

Мне хотелось, чтобы он взорвался, или чтобы я сама провалилась сквозь землю, или чтобы теленок бесследно исчез, но пусть бы хоть что-нибудь произошло. Узнав меня, гость погрузился в глубокое молчание, но во взгляде его появилось выражение несомненной жалости, которое поразило меня до глубины души.

У меня есть склонность к саможалению, но любое постороннее сочувствие незамедлительно отторгается моей гордостью.

На душе у меня стало горько, а в манере держаться появилась ледяная жесткость, когда я вытянулась во весь рост и отрывисто произнесла:

– Какой сюрприз, мистер Бичем.

– Хочу верить, не слишком неприятный? – любезно поинтересовался он.

– Давайте не будем обсуждать этот вопрос. Проходите в дом, не стойте на солнцепеке.

– Я никуда не спешу, Сиб, – вполне могу подсобить тебе с этим несчастным дьяволенком.

– Я лишь пытаюсь дать ему еще один шанс на жизнь.

– И что твои родители собираются с ним делать, если он выживет?

– Продать за полкроны, когда станет годовалым.

– Лучше уж пристрелить бедолагу прямо сейчас.

– Несомненно, вы правы, хозяин Полтинных Дюн, но мы не можем позволить себе такую расточительность, – съязвила я.

– Я не хотел тебя обидеть.

– А я и не обиделась.

Провожая его к дому, я мучительно воображала, как, должно быть, недоумевает сейчас Гарольд Бичем, два года назад имевший глупость увлечься таким объектом.

К счастью, я никогда не стеснялась своей матери и не устыдилась теперь, когда она поднялась, чтобы поприветствовать Гарольда, которого я ей представила. В ней жила истинная леди, и это было заметно, несмотря на ворох грубой штопки, в частности на почти пуленепробиваемые от многослойных заплат штаны, из которых она сейчас вытянула шершавую, покрасневшую от тяжелых трудов руку; несмотря на латаное, выцветшее ситцевое платье и самую простецкую, нищенскую обстановку крестьянского подворья.

Оставив их вдвоем, я спешно освободила наемную лошадь, на которой приехал Гарольд, от саквояжа, седла и уздечки, а затем отпустила ее на ближайший из голых выпасов, напрочь лишенных травы.

После этого я бросилась на кухонный табурет, обуреваемая мыслями, которые мне не пристали. Через несколько минут в кухню торопливо зашла мать.

– Боже правый, в чем дело? Вижу, ты не рада, что тебя застукали в таком виде, но ничего страшного. Я подам ему чай, а ты пока умоешься и мне подсобишь.

Я отыскала свою младшую сестренку Аврору, и мы через окно залезли в мою спальню, чтобы привести себя в порядок. Я надела ей белые носочки и туфельки, чистый сарафан и расчесала золотистые кудряшки. Она была целиком вверена моим заботам: спала со мной в одной кровати, слушалась меня, защищала, а я… ну, я просто ее боготворила.

В стене была дырка, через которую я могла подглядывать, оставаясь незамеченной.

Разливая чай, моя мать беседовала с Гарольдом. Приятно было снова видеть эту мужественную фигуру. У меня даже поднялось настроение. В конце-то концов, жилище было бедным, но сверкало чистотой, поскольку с утра я всюду навела полный порядок, однако сейчас, погрузившись в эти мысли, вспомнила, что мужчины не такие уж отвратительные существа и даже вполовину не придают бедности такого значения, как женщины.

– Аврора, – сказала я, – сходи-ка передай кое-что на словах мистеру Бичему.

Малышка согласилась. Я доходчиво объяснила, что́ она должна сказать, и отпустила ее. Она остановилась перед Гарольдом – глазастая четырехлетняя кроха, едва достававшая ему до колена, – и, сцепив за спиной пухлые ручки, бесстрашно уставилась на него немигающим взглядом.

– Аврора, смотреть в упор нехорошо, – одернула ее мама.

– Мне – хорошо, – уверенно ответила она.

– Ну и как же тебя зовут? – со смехом спросил Гарольд.

– Аврора, можно Рори. Меня воспитывает Сибби, и я должна вам кое-что рассказать.

– Вот как? Надо послушать.

– Сибби сказала, что вы – мистер Бийчер; вы сейчас допьете чай и пожелаете, чтобы я сопроводила вас к папе и к мальчикам и всем вас представила.

Мать рассмеялась.

– Это все штучки Сибиллы. Она считает, что Рори принадлежит ей одной, и с удовольствием обучает ребенка длинным словам. Может быть, вы захотите через некоторое время прогуляться туда, где работают отец с сыновьями?

Гарольд изъявил желание отправиться немедленно, получил несколько указаний от матери, взял в провожатые Рори и отправился с нею в путь; кроха важно вышагивала под большой белой панамой, а он, забавляясь, смотрел на нее сверху вниз. Вскоре Гарольд взметнул ее высоко над головой и посадил себе на плечо, держа одну крепкую, загорелую до черноты ножку в своей еще более загорелой руке, а малышка для надежности вцепилась ему в волосы.

– Первые впечатления весьма благоприятны, – сказала мама, когда они скрылись из виду. – Но представь себе Герти женой такого великана!

– Она на четыре дюйма выше меня, – огрызнулась я. – А этот, будь он ростом хоть с эвкалипт, так же падок на смазливые мордашки, как и все, ему подобные.

Я приняла ванну, переоделась, уложила волосы в прическу, накрыла стол для общего чаепития и подготовила комнату для нашего визитера. Вещи пришлось собирать по всему дому: коврик из одной комнаты, туалетный набор из другой и так далее; в результате получилась довольно милая спальня для моего бывшего возлюбленного.

Вернулись они уже в сумерках: Рори все так же восседала у Гарольда на плече, а двое младших братишек жались к его ногам.

Когда я вела его в приготовленную комнату, настроение у меня было совсем не такое, как у той швабры, что встретила его днем. Меня разбирал смех: я, как уже однажды было, чувствовала себя хозяйкой положения.

– Послушай, Сиб, прекрати обращаться со мной так, будто я тебе совсем чужой, – неуверенно сказал он, прислонившись к дверному косяку.

Когда наши ладони соединились в сердечном рукопожатии, я сказала:

– Ужасно рада видеть вас, Гэл, но, но…

– Но что?

– Я не испытала особого восторга, когда сегодня днем попалась вам на глаза вся в мыле.

– Ерунда! Это напомнило мне нашу первую встречу, – ответил он с блеском в глазах. – С вами, девушками, всегда так. Вы не способны проявлять вежливость к мужчине, если не расфуфырены так, чтобы лишить его дара речи. Можно подумать, вы не можете его ошеломить, появившись вообще без одежды.

– Лучше вам замолчать, – бросила я через плечо, – не то скажете что-нибудь такое, чего лучше не говорить вовсе, как во время нашей первой встречи. Помните?

– Мне ли не помнить?! Силы небесные, ты, как раньше, дерзишь мне вот так, через плечо! – весело ответил он.

– Так, да не так, – со вздохом выговорила я.

Глава тридцать шестая. Давным-давно, когда дни были долгими и жаркими

На другой день было воскресенье, и оно тоже выдалось жарким. Я предложила, чтобы после обеда желающие сходили в церковь. Отец счел, что это безумие. За здорово живешь тащиться две мили по такой жаре! Но добираться и в самом деле пришлось пешком, поскольку в такую засуху конское поголовье слишком ценно, чтобы изнурять его пустыми прогулками. Впрочем, как ни удивительно, Гарольд, который никогда не передвигался на своих двоих, если в его распоряжении была хоть какая-нибудь кляча, изъявил желание пройтись. После обеда он, Стэнли и я отправились в путь. Для обитателей Поссумова Лога главным событием недели оставался поход в церковь. Это была небольшая протестантская часовня, где каждое воскресенье в три часа пополудни кто-нибудь из мирян произносил полуграмотную речь; однако паства принадлежала к самым разным конфессиям: люди приходили сюда скорее для того, чтобы до и после службы посидеть на бревнах снаружи и обсудить цены на масло, длительную засуху и последние слухи.

Я знала, что появление Гарольда Бичема произведет сенсацию местного значения и даст пищу для множества домыслов и разговоров. В любой компании он выглядел привлекательно, а среди этих изнуренных тяжелым трудом фермеров-животноводов, на чьих изможденных чертах жестокие последствия засухи оставляли дополнительный отпечаток тревоги, – особенно. Я испытывала гордость за своего возлюбленного. В нем чувствовалось неосознанное врожденное благородство, и выглядел он просто шикарно – не тем одетым в черное, чисто выбритым франтом, какого можно встретить в конторе и на городской улице, с белыми манжетами и воротничком, а таким, как простой загорелый скваттер, от которого веет солнцем, седлом, открытыми просторами; мужчина как мужчина, без малейших признаков изнеженности, способный зарабатывать свой хлеб в поте лица своего, готовый протянуть руку и спасти от беды.

По мере нашего приближения все взгляды устремлялись на нас, и я знала, что те знаки внимания, которые он оказывал из простой вежливости – завязывал мне шнурки, нес мою книгу, держал надо мною зонтик от солнца, – будут расценены как знаки внимания влюбленного.

Представив его группе мужчин, сидевших на бревне под сенью эвкалипта, и оставив его беседовать с ними, я направилась к женщинам, сидевшим под камедным деревом. Третью группу, в некотором отдалении, составляли дети. Мы всегда делились на такие компании. Молодому парню нужно было основательно собраться с духом, прежде чем заговорить с приглянувшейся ему девушкой: такого смельчака ожидал целый град насмешек.

Я поприветствовала всех девушек и женщин, начиная с прабабушки этого прихода, которая наглядно воплощала собой угрюмо-саркастическое прочтение пятой заповеди. До глубокой старости она трудилась в поте лица, сколько хватало сил, а теперь, совсем одряхлев, устало скиталась по округе в ожидании своей кончины. При встрече она обычно выливала на меня стенания по поводу своих «ревматизмов» и вопрошала: «Когда ж меня Господь приберет?» – но сегодня даже не заикнулась о себе: при виде Гарольда ее разобрало любопытство.

– Ну-ка, ну-ка, Сибби, это кто ж таков? Никак ухажер твой? Сроду не видывала такого ладного мужика.

Мой рассказ о его родословной был прерван появлением проповедника, и мы все потянулись в дощатый, крытый железом молельный дом.

После службы ко мне подошла одна из девушек и прошептала:

– Это и вправду твой ухажер, Сибби? В храме он с тебя глаз не сводил!

– Ничего подобного! Давай я вас познакомлю.

Так я и сделала, а потом наблюдала за Гарольдом, пока они обменивались замечаниями о жаре и засухе. В нем не было ни тени развязности или заносчивости, а краткая пора испытаний сгладила все шероховатости его нрава, сохранив те качества, что равно восхищают большинство людей обоих полов: если женщин привлекали его мощное телосложение, обходительность, густые каштановые усы… и богатство, то мужчины ценили в нем мужественность.

Я знаю, в церковь он пошел для того, чтобы получить возможность переговорить со мной о Герти, прежде чем обратиться за согласием к ее родителям, но за нами увязался Стэнли, который, как свойственно мальчишкам, был не прочь погреть уши, так что нам оставалось только обмениваться банальными фразами. Зной не спадал. То и дело утирая лица от пота и мух, мы на ходу вспугивали полчища саранчи. Эта нечисть сожрала все садовые плоды и даже загубила множество деревьев, с которых обглодала кору, а теперь принялась за листву кустарников. Как наглядное свидетельство этого бесчинства, в одном из садов, мимо которых лежал наш путь, на голых ветвях висели одни косточки – абрикосовые, сливовые и персиковые. В такую жару связный разговор не клеился. Через дорогу ползла тигровая змея. Подняв с земли какой-то сук, Гарольд ее прибил, а Стэнли забросил на ближайшую проволочную ограду. После этого мы на протяжении нескольких ярдов беседовали о змеях.

Морской ветерок, завывая и торопясь, летел с востока над горными кряжами, приносил с собой запахи бушующих в Токумвале и Бомбале пожаров и окутывал все вокруг тяжелыми складками тумана. Солнце скрылось за тучами, а в воздухе неожиданно похолодало, да так сильно, что меня, идущую в одном легком платье, пробирал озноб; Гарольд, как я заметила, поплотнее запахнул пиджак.

Стэнли пришлось отправиться за коровами, от которых, считай, остались кожа да кости; тем не менее утром и вечером их загоняли в коровник, чтобы от каждой получить тонкую струйку молока. Он отделился от нас в укромном уголке рощи, среди колючих кустов, и побежал через пастбище, чтобы развернуть стадо к дому. Мы с Гарольдом по обоюдному молчаливому согласию остановились.

– Сиб, мне надо с тобой поговорить, – серьезно начал он и тут же умолк.

– Давайте, «выкладывайте», как сказал бы Хорас; но если это что-то жуткое, то выражайтесь помягче, – легкомысленно бросила я.

– Я уверен, Сиб, ты сама догадываешься, о чем пойдет речь.

Да, я догадывалась, а точнее – твердо знала, что́ он скажет, и от этого мое сердце сдавила горькая тоска. Я знала: он скажет, что я была права, а он ошибался… Он встретил девушку, которую полюбил сильнее, чем меня, и этой девушкой оказалась моя сестра; он счел, что обязан дать мне кое-какие объяснения, прежде чем пойдет на штурм и одержит победу; и хотя я не отвечала ему взаимностью, меня больно резануло, когда единственный мужчина, который когда-либо делал вид, будто меня любит, собрался с духом, чтобы признать свою ошибку и открыть, что он предпочел мою сестру.

Наступила тишина, которую нарушал только стрекот кузнечиков в терновнике. Понятное дело, Гарольд ждал, чтобы я подсказала ему выход из этого неловкого положения, но во мне проснулась необузданная дикарка, которая не собиралась облегчать его задачу. Я подняла на него глаза. Рослый, видный мужчина, порядочный, искренний, богатый. Он полюбил мою сестру, они поженятся и будут счастливы. У меня мелькнула горькая мысль: к одним Господь милостив, а к другим жесток… И не в том дело, что мне хотелось заполучить этого мужчину для себя; просто я отличалась от других девушек, но почему?

А дальше мои мысли обратились к Герти, такой миловидной, такой юной, такой понятной, наделенной невинным подкупающим кокетством. Я смягчилась.

Разве мог хоть кто-нибудь выбрать не ее, а меня – странную, чудаковатую, изломанную… слишком острую на язык, чтобы считаться привлекательной, лишенную не только красоты, но и очаровательных черточек характера? Это мое собственное несчастье, и никто не виноват, что моя особая натура выделяет меня из общего ряда веселого, сердечного юношества, но кто мешает мне быть приятной с этими молодыми людьми?

Я была отнюдь не героиней из книжки, а всего лишь простой девчонкой из буша, и потому мне требовалось достойно выйти из этого положения, не опускаясь до паясничества. Я оторвала взгляд от скудных клочков жухлой травы, оперлась на руку Гэла и, привстав на цыпочки, чтобы хоть немного приблизить свой пятифутовый росточек к его стати, выговорила:

– Да, Гэл, я знаю, что вы хотите сказать. Говорите все как есть. Я не стану вредничать.

– Пойми, ты такая ранимая и так часто меня окорачивала, что я даже не знаю, с чего начать; но раз ты сама знаешь, что я собираюсь сказать, то, быть может, дашь мне ответ, не выслушивая моих объяснений?

– Конечно, Гэл, но все же выскажитесь сами: я ведь не знаю, на каких условиях…

– Опять условия! – он с готовностью поймал меня на слове. – Если тебя останавливает только это, выдвигай свои условия и выходи за меня замуж.

– Выйти за вас, Гарольд? Вы о чем? Вы понимаете, что говорите? – воскликнула я.

– Ну вот! – ответил он. – Я не сомневался, что ты воспримешь это как оскорбление. Ты гордячка, каких свет не видывал. Дело ясное, для меня ты слишком умна, но я тебя люблю и смогу дать тебе все, что пожелаешь.

– Гэл, дорогой, позвольте мне объяснить. Я не обиделась, а всего лишь удивилась. Мне казалось, вы собираетесь сказать, что полюбили Герти, а теперь просите меня не усугублять положение всякими колкостями и не рассказывать ей про наш глупый флирт.

– Жениться на Герти?! Да ведь она совсем ребенок! Малое дитя. Жениться на Герти! У меня и в мыслях такого не было; вот, значит, какого ты обо мне мнения, да, Сиб? – укоризненно спросил он.

– Нет, Гэл, – вырвалось у меня. – Дело не во мнении, просто я думала, что любой мужчина поступил бы именно так.

– Боже мой, Сиб! Неужели ты всерьез писала мне те февральские письма? Я ни на миг не сомневался, что это всего лишь игра в своенравие. Неужели ты меня забыла? Неужели даже не вспоминала свое обещание, данное два года назад, если считаешь то, что между нами было, ничтожным флиртом? Это все, что пришло тебе в голову?

– Нет, я не считала это флиртом, но мне казалось, что именно так вы бы сами выразились, открывая Герти свои чувства.

– Герти! Прелестная малышка Герти! Для меня это дитя всегда было только твоей сестренкой, а значит, и моей тоже. Она совсем ребенок.

– Ребенок! Ей стукнуло восемнадцать. Она на год с лишним старше, чем была я, когда вы впервые затронули тему брака, да к тому же очень хороша собой и в двадцать раз добрее и милее меня, даже когда я проявляю себя наилучшим образом.

– Да, я знаю твой нежный возраст, но в тебе нет ничего детского. Что же касается красоты, то это пустое. Если бы мужчина довольствовался одной красотой, он мог бы, набив карманы, завести себе целый гарем и пользоваться им в любой день. А мне нужна подлинность.

– Под солнцем властвуют безумие и грех.

Любовь крепка лишь только там, где тень.

Та красота, что на виду, – всегда для всех,

А вот любовь даруют нам не каждый день, —

процитировала я Оуэна Мередита[68].

– Верно, – сказал он, – именно поэтому мне нужна ты. Подумай немного, не говори «нет». Ты ведь не будешь на меня досадовать, правда, Сиб?

– Досадовать, Гэл?! Вряд ли я настолько бесчеловечна, чтобы кусать локти оттого, что меня любят.

Ах, почему я не любила его так, как умею любить! Почему он напускал на себя такое несносное смирение? Я проявила слабость… увы… презренную слабость! Мне хотелось, чтобы рядом был мужчина властный и сильный, способный провести меня сквозь житейские невзгоды, не перемолотый жерновами судьбы, – тот, кто страдал, кто понимал. Нет, я никогда не смогла бы выйти за Гарольда Бичема.

– Ну, Сиб, дружочек, что ты можешь сказать?

– Что тут сказать! – каждое слово вырывалось у меня с горечью. – Я скажу так: оставьте меня, ступайте и женитесь на той, на которой должны жениться. На той, которая нравится всем мужчинам. На хорошей, добропорядочной женщине, которая будет делать то, что должна, причем в нужное время. А меня оставьте.

Его взволнованное лицо исказила боль.

– Не говори так, Сиб; некогда я был мерзким грубияном, но теперь с меня сбили спесь.

– Грубиянка – это про меня, – ответила я. – Наговорила каких-то мерзостей, совсем не по-женски; жаль, что не придержала язык. Я недостойна стать вашей женой, Гэл, равно как и женой любого другого мужчины. Поверьте, Гэл, я никогда вас не обманывала! В мире есть десятки добродетельных, благородных женщин, которые с готовностью свяжут с вами свою судьбу. Обвенчайтесь с одной из них.

– Нет, Сиб, мне нужна ты. Ты самая лучшая и самая искренняя девушка на свете.

– Так-так! Кто-то усердно натирает камень лести, – игриво сказала я.

В нем боролись досада и веселость; он ответил:

– Ты самая странная девушка на свете. То щелкаешь парня по носу, то смешишь, то изображаешь его мать – серьезную и суровую.

– Да, я странная. Будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы держались от меня подальше. Вы еще не знаете, насколько я странная. Я склонна творить такое, чего мужчина никогда не простит женщине. Услышав подробности, вы отпрянете от меня, как от змеи.

– Ты о чем?

– Я склонна писать рассказы, и литераторы прочат мне писательскую карьеру.

Он рассмеялся своим негромким, выразительным смехом.

– Это мне только на руку. Я скорее буду вкалывать круглые сутки, чем напишу самое короткое письмецо; если ты изредка будешь мне помогать, то сочиняй сколько душе угодно. Я тебе отведу рабочий кабинет и закажу целый грузовик письменных принадлежностей. Это единственный ужас, который ты хотела мне поведать?

Я кивнула.

– Значит, теперь я уж точно тебя заполучу, – мягко сказал он, обнимая меня с таким бережным почтением, что я вскрикнула, как от боли:

– Нет, Гэл, не надо, не надо! – и высвободилась.

Мне было совестно; я знала, что этого недостойна.

Гарольд побагровел.

– Неужели я настолько тебе ненавистен, что ты не выносишь моего прикосновения? – спросил он с тоской, смешанной с гневом.

– Нет-нет, не в этом дело. Я действительно очень хорошо к вам отношусь, вы должны это понимать.

Отчасти я обращалась к себе.

– «Понимать!» Если я тебе небезразличен, то это единственное, что я должен понимать. Я люблю тебя, и у меня полно денег. Нас ничто не разлучит. Теперь, когда мне понятно, что я тебе небезразличен, я заполучу тебя во что бы то ни стало, сам дьявол мне не помеха.

– Между вами назревает нешуточное соперничество, – лукаво сказала я, посмеиваясь над ним. – Тебе он, может, и не помеха, но меня держит мертвой хваткой и наверняка будет оспаривать твое право.

Чувство юмора Гарольда никак не вязалось с его физической мощью: до него так и не дошло, к чему это было сказано.

Он стиснул мне руки в страстной мольбе, как два года назад – в гневе ревности. И привлек меня к себе. Его умоляющие глаза потемнели, голос сделался хриплым.

– Сиб, милая крошка Сиб, бедняжка, я никогда тебя не обижу. У тебя будет все, что пожелаешь. Сейчас ты говоришь «нет», но не отдаешь себе отчета, что за этим стоит.

Нет, я не собиралась уступать. Он предлагал мне все, кроме контроля. Такие люди, как он, всегда говорят всерьез. Сгоряча разбрасываться пустыми обещаниями было не в его правилах. Но нет, нет и еще раз нет: он был не создан для меня. Моя любовь должна устояться, должна выстрадать, должна понять.

– Сиб, ты не отвечаешь. Могу я назвать тебя своей? Ты должна сказать свое слово, должна, должна!

Мою щеку обдало его горячим дыханием. Красивый, открытый, мужественный лик был совсем близко – опасно близко. Меня захлестнуло упоение его любовью. Я доверилась ему без колебаний. Он ни в чем не внушал мне неприязни. Какой смысл ждать другого – который усвоил, выстрадал, постиг? Еще неизвестно, найдется ли другой такой, а если найдется, то на девяносто девять процентов из ста я буду ему безразлична.

– Сиб, Сиб, неужели ты не способна хоть немного меня полюбить?

Меня пленяло его обаяние. Природа щедро наделила его мужской привлекательностью. От моей трудной, беспросветной жизни я лишилась стойкости. Меня влекло к нему, он был неотразим. Да, я стану его женой. В глазах потемнело, я резко запрокинула голову и сделала долгий, прерывистый вдох, потом еще и еще – глоток за глотком этого свежего, прохладного воздуха, напоминающего о бескрайнем первозданном море, скрипе швартовых, о житейской суете и борьбе. Во мне проснулся мой прежний дух, и минутная слабость улетучилась. Нужно было думать не только о себе, но и о Гарольде. В руках мастера я бы никому не причинила вреда, но рядом с этим человеком уподобилась бы обоюдоострой сабле в руке новичка: при каждом движении резала бы ему пальцы и в конце концов пронзила его честное сердце.

Внушить, что мой отказ пойдет ему во благо, было невозможно. Он, как обласканный ребенок, умолял отдать ему опасную игрушку. Я и хотела бы его порадовать, но на меня давил груз ответственности.

– Гэл, этому не бывать.

Уронив мои руки, он выпрямился.

– Я не приму твой отказ до утра. Почему ты меня отвергаешь? Из-за моего характера? Тебе нечего бояться. Вряд ли от меня будет тебе какой-нибудь вред: я не пью, не курю и не сквернословлю, я не опорочил ни одного женского имени. Будь ты такой, как все, я не стал бы настаивать, но ты – малышка со странностями, поэтому я опасаюсь, как бы ты не уцепилась за какую-нибудь смехотворную мелочь, не стоящую внимания.

– Да, это всего лишь мелочь. Но если ею пренебречь, то рухнет вся конструкция, потому что эта мелочь – я. Я вам не подхожу. Жениться на мне было бы неразумно.

– Но я – единственный человек, которого это касается. Если ты не боишься за себя, то меня все устраивает.

Мы огляделись и в полном молчании зашагали к дому, настолько взволнованные, что, вопреки своему обыкновению, даже не стали жевать на ходу съедобные листья кустарника.

* * *

Я много думала той ночью, когда все в доме легли спать. Искушение было велико. Гарольд относился бы ко мне по-доброму, переместил бы меня из этой ненавистной нищенской жизни в жизнь легкую. А останься я здесь до гробовой доски – мне бы не светило ничего, кроме нынешней жизни; единственный шанс подняться выше – это замужество, а такой шанс, как предложение Гарольда Бичема, выпадает только раз. Возможно, он сумеет меня укротить. Да, мне лучше выйти за него замуж.

И вообще, я верю в брак, то есть считаю его самым разумным и респектабельным механизмом пополнения нации. Но брак – это серьезнейший вопрос всей жизни. Как и большинство моих ровесниц, я вполне годилась для брака, но только при наличии выдающегося наставника, а Гарольд таковым не был. Моя скрытая женская сущность заявила об этом так ясно, что я, схватив перо, написала:

Дорогой Гарольд,

у меня не будет возможности переговорить с Вами утром, поэтому пишу. Никогда больше не заговаривайте со мной о браке. Я твердо решила: ответом неизбежно будет «нет». В будущем я всегда смогу утешаться мыслью о том, что меня когда-то любили – пусть всего несколько часов. Дело не в том, что Вы мне безразличны: нет, Вы нравитесь мне больше всех знакомых мужчин, но замужество просто не входит в мои планы. Когда Вы потеряли все свое состояние, я была готова принять Ваше предложение, поскольку думала, что Вы во мне нуждаетесь; но теперь, когда Вы снова богаты, я Вам не нужна. Я не вполне достойна быть Вашей женой, ведь Вы добрый человек, и даже лучше, потому что сами не знаете, насколько Вы добры. Возможно, какое-то время Вы будете чувствовать себя неловко или одиноко, потому что, единожды что-то задумав, Вы не останавливаетесь, но сами увидите – Ваше увлечение мною скоро пройдет. Это всего лишь прихоть, Гэл. Посмотрите в зеркало: Вы увидите там крепко сбитого человека, исключительно мужественного, не обладающего ни малейшими признаками слабого пола, а значит, Ваша любовь – это мимолетное пламя. Я не упрекаю Вас в непостоянстве, а лишь указываю на мужские качества, на то, что Вы – настоящий мужчина. Оглянитесь вокруг и из множества добропорядочных женщин, которых можно найти повсюду, выберите ту, которая станет Вам лучшей помощницей, чем я, и более традиционной спутницей жизни. Благодарю Вас за неоценимую честь, но оставьте ее при себе, пока не встретите ту, что Вас достойна. В конце концов, Вы будете только рады, что я Вас освободила.

Прощай, Гэл!

Твой близкий, искр. друг

Сибилла Пенелопа Мелвин

Потом я забралась в постель рядом с сестренкой, и, хотя воздух в доме еще не остыл и в комнате было тепло, я задрожала так, что мне пришлось обнять пухлую маленькую златовласку, чтобы почувствовать что-то живое, настоящее и теплое.

– Рори, Рори! – шептала я, роняя на нее слезы одинокого сердца. – Неужели в целом свете не найдется сильного и верного наставника, который объяснит мне смысл этой пустой, мрачной трагедии под названием «жизнь»? Неужели не будет конца этому жуткому одиночеству? Почему я не такая добрая, красивая и простая, как другие девушки? О Рори, Рори, зачем я вообще родилась? Никому на свете от меня нет ни пользы, ни радости!

Глава тридцать седьмая. Ни во что ставящий малое мало-помалу придет в упадок[69]

I

Потом был рассвет, был завтрак и очередной отъезд Гарольда. При расставании я, отрицательно покачав головой, сунула ему в руку записку. Он медленно поехал по дороге. Я села на ступень за садовой калиткой и, закрыв лицо руками, обдумывала нынешние обстоятельства. Передо мной тянулась вся моя жизнь, бесплодная и однообразная, как иссохшая дорога, по которой удалялся Гарольд. Сегодня стирка, завтра глажка, послезавтра выпечка, затем уборка – и так без конца. Изредка мы встречали соседа или чайного агента, бродягу или ассирийца-лоточника. Упорно борясь против наводнений, пожаров, засухи, вредителей, болезней скота и обременительных пошлин, мы умудрялись зарабатывать на кусок хлеба. По своему воспитанию и образованию я не годилась ни на что другое, за исключением места прислуги, что было во много раз хуже. Я могла выбирать. Жизнь оказалась для меня слишком тяжелым испытанием. Каков будет ее конец, в чем заключается ее смысл, цель, надежда или польза?

Понятно, что в сравнении с миллионами других людей я получила более чем справедливую долю жизненных благ, но оттого, что у ближнего проказа, нам не легче мириться со своей злокачественной опухолью.

Меня вернул к действительности пронзительный и сердитый материнский голос:

– Сибилла, лентяйка бессовестная, сидишь тут и замышляешь неизвестно что, пока твоя бедная старушка-мать надрывается у корыта. От безделья маешься, а потом будешь сетовать на эту кошмарную жизнь, в которой нет времени ни на что, кроме работы.

Я просто диву давалась, как она суетится и возится с одеждой. По мне, ничего бы не изменилось, если бы все наше барахло провалилось сквозь землю, как и соседское шмотье, и наряды всего населения мира, да и сам этот мир, если на то пошло.

– Сибилла, прачка из тебя никудышная, только грязь размазываешь. Бросила штаны Стэнли в кипяток – они вылиняли, а лучший белый носовой платок твоего отца должен был попасть в первую партию, но оказался вот здесь.

Бедная мама делалась все более раздражительной от этой жары и тяжкого труда, а я по рассеянности совершала оплошность за оплошностью и, что совсем уж непростительно, разбила старую чашку, нечаянно смахнув ее со стола.

Досталось мне по первое число. За умышленное злодейство я и то не получила бы такой выволочки. Мне было поделом: я проявила неосторожность, чашек у нас не хватало, а докупить мы не могли; но меня изводила скрежещущая, серая узость этой жизни, в которой за случайно разбитую чашку полагается долгая ругань.

Ах, мама, мама! Оглядываясь на свой девятнадцатилетний жизненный путь, я могла увидеть то время, когда она еще была нежной и утонченной, но если из года в год только драить полы, отчищать кастрюли, стирать, латать, нищенствовать, терпеть наплевательство мужа и таскать грузы, слишком тяжелые для хрупких плеч, то глянец меркнет. Будь мы дружнее, эти занятия стали бы оазисами в пустыне нашего существования. Ну почему я не увлекалась выкройками и рецептами, куплей-продажей и христианством? Знала бы ты мои сокровенные желания: ощущать под ногами океанские волны, слышать звуки огромного органа под тускло освещенными сводами, внимать рыданиям и всхлипам скрипки в роскошном переполненном зале и уноситься вперед с людским потоком.

Ты, злой демон, жесток – Тщеславье! Желанье!

Душа твоя – пламя времен,

А сердце – огня метанье.

Ты, у кого вместо всех именОдно только имя – Желанье[70].

Для горячего юного сердца, страстно бьющегося в крепкой груди, самое сладостное – это движение.

Однако эта часть моей натуры оставалась за пределами материнского понимания. Но в то же время существовала часть материнской натуры (ее мужественная жизнерадостность, упование на Бога, героическая борьба за сохранение дома), которая взмывала далеко за пределы моего понимания, выставляя меня трусливой, слабой душонкой, барахтающейся в пыли.

Неужели этот жаркий, тоскливый день никогда не завершится? Что хорошего принесет его окончание? За ним по пятам последует другой, еще один, и еще, и еще.

Если бы души людей были музыкой, то для одних потребовался бы большой орга́н, для других – рокот оркестра, а для третьих подошла бы утонченно-изысканная грусть одной скрипки. Кое-кого можно уподобить обычному фортепиано, разбитому, ненастроенному; иных – слабому писку грошового свистка; а рассказать историю моей жизни можно при помощи пары гвоздей в ржавой жестянке.

* * *

Почему я пишу? Для чего вообще люди пишут? Чтобы быть услышанным? Ну хорошо, а что потом?

Я всегда рассказывала о том, что меня окружает, излагала незатейливые мысли, описывала навязшую в зубах круговерть дел – однообразное, бесцельное, ненужное существование. Но терпение, о сердце! Безусловно, цель можно найти! На данный момент из всех наших домочадцев я более других подхожу для того, чтобы слоняться вблизи простецких питейных заведений, пока не захмелеет мой отец, а затем вести его домой. У мамы от такого занятия может случиться разрыв сердца, для моих братьев это просто опасно, а Герти… мыслимо ли вообразить ее за таким занятием! Но с меня – как с гуся вода, и если от этого я превращаюсь в еще более ожесточенную безбожницу – ну что ж поделаешь?

II

Нижеследующее письмо я получила от Герти.

Думаю, ты обрадовалась, увидев Гарри. Он не предупредил меня о своем отъезде, иначе я бы передала вам через него кое-какие вещи. Я надеялась услышать от него массу долгожданных новостей о ваших делах, но он помалкивает – сказал только, что у вас все благополучно. Пару недель назад он отправился путешествовать. На первых порах я скучала, ведь он всегда относился ко мне по-доброму, но теперь не скучаю, потому что мистер Крейтон, которому Гарри доверил управление Полтинными, наезжает к нам не реже, чем это делал Гарри, но с ним куда веселее. Он каждый раз привозит мне какие-нибудь приятные мелочи. Дядя Джей-Джей меня уже поддразнивает.

Счастливая, легкая, как мотылек, Герти! Я ей завидовала. Вместе с ее письмом пришло и послание от бабушки, в котором опять же упоминался Гарольд Бичем.

Мы уже не знаем, что и думать о Гарольде Бичеме. Он всегда был человеком уравновешенным и терпеть не мог уезжать из дому даже на короткий срок, но теперь его понесло в Америку – надумал мир повидать. Ничего он толком не увидит, потому что, судя по каблограммам[71], которые получили его тетушки, нынче он тут, а завтра – где-то за сотню миль.

На него вдруг напала какая-то блажь. Я спрашивала Огасту, не было ли у них в роду случаев помешательства; она уверяет, что ничего такого не слышала. В преддверии нынешней засухи весьма неосмотрительно было полностью возложить управление на Крейтона с Бенсоном. Гарольду уже было одно предостережение свыше и чудесное избавление, – казалось бы, для здравомыслящего человека вполне достаточно. Я ему говорила, что надо бы себя поберечь, чтобы опять не разориться, но он ответил, что не будет возражать, если все его имущество разлетится в прах, потому как оно принесло ему больше вреда, чем пользы… Уж не знаю, что он имел в виду. Безумие, как мне видится, – единственная причина такому поведению. Мне казалось, он положил глаз на Герти, но я ее расспросила – получается, что таких разговоров он с нею не заводил. Интересно, какой мотив побудил его в прошлый раз отправиться в Поссумов Лог?

Путешествия и правда были необычны для Гарольда Бичема. Он испытывал столь явное отвращение к разъездам, что даже в Сиднее и Мельбурне долее чем на пару дней не задерживался, да и то по делам или во время выставок скота.

Каких только догадок не строили о причинах его визита в Поссумов Лог, но я держала язык за зубами.

Глава тридцать восьмая. Рассказанная повесть и прожитый день

Другим дано познать труды

И тяготы судеб,

Не знаю я такой беды,

И все ж мой горек хлеб.

Мне ясно все, но я ропщу.

Пусть рушит мир века,

А я жалею и грущу,

И жалость нелегка[72].

A. Л. Гордон. Поссумов Лог, 25 марта 1899

Миновало очередное Рождество, которое выделяли из пятидесяти двух тягучих воскресений в году лишь пудинг с изюмом, жареная индейка да несколько бутылок домашнего пива; миновал и Новый год, встреченный душистым ароматом летнего цветения акации, эвкалипта и самшита; за ним последовал февраль, а сейчас точно так же тянется март; в моей жизни все по-прежнему.

Что ждет меня в будущем – не знаю, а сегодня я так вымоталась, что мне ни до чего нет дела.

Да, нами правит время. Жизнь вершит оно

Иначе, нежели пророчила надежда.

Нам, женщинам, удел свой выбрать не дано[73].

Время бесперебойно выполняет свою работу и вместе с надеждой, известной архимошенницей, мало-помалу превращается в призрак минувших дней, а шея привыкает к ярму.

Сегодняшний вечер – это один из тех моментов, когда я сознаю ничтожность – предельную ничтожность – всего сущего. В конце-то концов, что толку в тщетных устремлениях? Король или раб, все мы неизбежно умрем, и, когда смерть постучится в нашу дверь, что изменится от того, была ли наша жизнь великой или мелкой, стремительной или тягучей, лишь бы она была честна – верна той правде, которая принесет покой душе.

Но самые стойкие жизни непрочны и хрупки,

И лучший, храбрейший, случается, гибнет в мгновенье.

Не всем нам зачтутся благие дела и поступки.

Теперь в этом мире я жажду лишь отдохновенья[74].

Для усталых сердец, медленно пульсирующих в безнадежной груди, самое сладостное – это покой.

И сердце мое устало. О, как оно сегодня болит – не болью молодого сердца, страстно рвущегося в бой, а медленной, мертвой болью старого сердца, что возвращается побежденным и поверженным!

* * *

Хватит пессимистической ворчливости и брюзжанья! Хватит! Хватит! Перехожу к ритмам другой темы.

Горжусь тем, что я австралийка, дочь Южного Креста, дитя могучего буша. Благодарю судьбу за то, что я крестьянка – частица станового хребта своей нации, что зарабатываю свой хлеб в поте лица своего, как было предначертано человеку. Я радуюсь, что не родилась дармоедкой и кровопийцей – из тех, что блаженствуют на атласе и бархате, наживаясь на доходах от человеческого пота, крови и души.

Ах, мои загорелые собратья! Сыновья труда и Австралии! Люблю вас и уважаю, ибо вы храбры, добры и подлинны. Я встречаю не только тех из вас, чьи жилы сильны молодостью и надеждой, но и тех, у кого в волосах пробиваются щемящие седые пряди, кто содержит большие семьи и несет на своих плечах полувековое бремя. Я вижу, как стойко вы переносите наводнения, пожары, болезни скота, нашествия вредителей, засуху, торговую депрессию и болезни и при этом успеваете протянуть руку и частицу сердца в искреннем сочувствии к собрату по несчастью, а духом – смеяться, шутить и веселиться.

А к моим сестрам я испытываю несказанную любовь и жалость. Дочери труда, которые чистят и моют, чинят и готовят; они и портнихи, и обойщицы, и доярки, и садовницы, и свечницы в одном лице и при этом успевают быть веселыми и приятными у себя дома и по максимуму использовать те немногие оазисы, которые можно найти на узкой, пыльной дорожке бытия. Хотелось бы мне быть более достойной вашего круга, более типичной австралийской крестьянкой – веселой, честной, храброй!

Я люблю вас, люблю вас. Вы упрямо продвигаетесь вперед, а путы классовых различий все ближе и ближе, все теснее и теснее: еще несколько поколений – и вы попадете в такое же рабство, в каком были русские мужики. Я это вижу и знаю, но помочь вам не могу. Моя бесполезная жизнь пройдет в той же круговерти труда – я всего лишь одна из вас, я всего лишь ненужная маленькая простолюдинка из буша, я всего лишь… женщина!

* * *

Великое солнце садится на западе, ухмыляясь и понимающе подмигивая на прощание голодным стадам и засушливым землям. Оно приближается к заросшему эвкалиптами зазубренному горизонту, превращая облака в оранжевое, алое, серебристое пламя, в чистое золото! Опускается все ниже, ниже. Вспыхивает яркое, аляповатое великолепие заката; длинные тени с готовностью накрывают все вокруг; кукабары смеются над своим собственным насмешливым пожеланием спокойной ночи; облака становятся бирюзовыми, потом зеленоватыми, потом серыми; из-за них робко выглядывают звезды; в лощинах раздается тихий зов мопока![75] С большой любовью и добрыми пожеланиями ко всем – спокойной ночи! До свидания!

АМИНЬ.

Примечания

1

Скваттер – колонист, захвативший свободный, необработанный участок земли. – Здесь и далее примеч. З. Смоленской.

2

Станция – австралийский аналог ранчо или фермы.

3

Стригаль – работник, занимающийся стрижкой сельскохозяйственных животных.

4

Словом «буш» (от англ. bush – «куст») в Австралии принято называть любую малонаселенную местность. Соответственно, бушмен – австралийский фермер, живущий в буше.

5

Брама – порода кур.

6

Нетель – самка крупного рогатого скота, которая ни разу не рожала.

7

Согласно Ветхому Завету, из-за греха Евы на женщине лежит девять проклятий, в том числе тяготы беременности.

8

«Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, да долголетен будешь на земле» (Исх. 20: 12).

9

То есть 40,5 градусов тепла по Цельсию.

10

Аделина Патти (1843–1919) – итальянская оперная певица. Нелли Мельба (1861–1931) – австралийская оперная дива, завоевавшая популярность в Европе и США. Генри Ирвинг (1838–1905) – популярный английский актер-трагик, театральный менеджер. Эллен Терри (1847–1928) – британская актриса, постоянная партнерша и гражданская жена Г. Ирвинга. Холл Кейн (1853–1931) – английский романист и драматург. Мария Корелли (1855–1924) – английская писательница. Уильям Гладстон (1809–1898) – британский политический деятель, премьер-министр, литератор.

11

Екк. 9: 10.

12

Стихотворение Редьярда Киплинга «Пэджет, член парламента». Перевод Е. Витковского.

13

Стихотворение «Кувшин» австралийского поэта Адама Линдсея Гордона (1833–1870). Перевод Е. Петровой.

14

Цитата из «Книги общих молитв», определяющей богослужебный строй английской церкви.

15

Из стихотворения А. Л. Гордона «Полынь и паслен». Перевод В. Сысоева.

16

Джекеру – молодой человек, устроившийся работать на скотоводческую станцию, чтобы набраться опыта.

17

«Трильби» – популярный роман английского писателя и художника Джорджа Дюморье, написанный в 1894 г.

18

Генри Кендалл (1839–1882) – австралийский поэт, воспевавший природу своего континента.

19

Эндрю «Банджо» Патерсон (1864–1941) – крупный австралийский поэт. Генри Лоусон (1867–1922) – классик австралийской литературы, поэт.

20

«Викарий из Брэя» – английская народная песня XVIII в.

21

«Пей, собачка, пей» – песня, написанная в 1874 г. шотландским романистом Джорджем Уайт-Мелвиллом.

22

«Священный город» – религиозная баллада, написанная в 1892 г. Майклом Мейбриком на стихи Фредерика Уэзерли.

23

«Три рыбака пошли на лов» – стихотворение, написанное в 1851 г. британским поэтом и священником Чарльзом Кингсли, было положено на музыку английским композитором Джоном Халлахом.

24

«Сентенниал-холл» – одно из названий сиднейской ратуши, которая до открытия Сиднейского оперного театра (1973) служила главным городским концертным залом.

25

В Южном полушарии осень длится с марта по май.

26

«Галоп» – имеется в виду «Galop de bravoure» (букв. «Галоп храбрости») Анри Ковальского (1841–1916), французского композитора, жившего в Австралии.

27

«Gaite de Cœur» – «Радость сердца» (фр.) – произведение британского композитора Сидни Смита (1839–1889).

28

«Последний вальс Вебера» – музыкальное произведение валлийского композитора Генри Ричардса (1817–1885).

29

Аллюзия на стихотворение А. Л. Гордона о конских скачках «Как нам победить фаворита».

30

190,5 см.

31

Караджонг – высокое дерево пирамидальной формы.

32

Джеймс Тайсон (1819–1898) – скотовод, первый австралийский миллионер, наживший состояние собственным трудом.

33

Так в Австралии называли бродяг, которые скитались по стране в поисках случайных заработков.

34

«Тропой австралийского буша» – сочинение австралийского журналиста и писателя Джона Дэвида Хеннесси (1847–1935).

35

Южный Крест – одно из наиболее ярких созвездий южного полушария, символ Австралии, размещенный на государственном флаге.

36

Это прозвище связано с именем героя известной австралийской баллады «The Wild Colonial Boy» («Дикий парень из колоний») Джеком Дуланом, бушменом-преступником, погибшим в перестрелке с полицией, и служит намеком на буйный нрав ребенка.

37

Старина Ник – прозвище дьявола в англоязычных странах.

38

Примерно 155 см.

39

Кентер – вид галопа (средняя скорость).

40

Упоминается один из вооруженных конфликтов между коренными австралийцами и европейскими поселенцами.

41

Забастовка стригалей в 1891 г. в Квинсленде против тяжелых условий труда была жестоко подавлена властями.

42

В Бурке был организован один из профсоюзов стригалей. Там же проходил ежегодный профсоюзный съезд.

43

40 градусов по Цельсию.

44

Имеется в виду крупнейший в те времена торговый дом «Энтони Хордерн и сыновья».

45

Эта надпись сопровождала серию юмористических открыток с изображением переодетого в женское платье мужчины.

46

Аллюзия на строки из трагедии «Ромео и Джульетта»: «Роза пахнет розой, / Хоть розой назови ее, хоть нет». Перевод Б. Пастернака.

47

Притч. 27: 1.

48

Барку – административная единица в штате Квинсленд, Австралия.

49

То есть отказался от имущества в пользу банка.

50

Пригороды Сиднея.

51

Циклорама – специально возведенное шестиугольное здание, служившее выставочным пространством.

52

Пэдди – крупнейший рынок Сиднея под открытым небом.

53

Примерно 43 градуса Цельсия.

54

Примерно 44,5 по Цельсию.

55

Рефрен стихотворения Р. Бёрнса «Честная бедность». Перевод С. Маршака.

56

50 градусов Цельсия.

57

Имеется в виду Таттерсоллский клуб – один из ведущих спортивных и общественных клубов Сиднея.

58

Рост миссис Максуот составлял примерно 175 см при весе примерно в 102 кг. Рост Сибиллы – примерно 155 см, а вес – примерно 51 кг.

59

Цитата из стихотворения Томаса Грея «Ода на отдаленный вид Итонского колледжа» (1747).

60

«Дневники юных леди» – еженедельный иллюстрированный журнал.

61

Блэкс-Кемп – местность в австралийском штате Новый Южный Уэльс. В англоязычной традиции в заголовок письма выносится местонахождение пишущего.

62

Фрэнк Батлер (1858–1897) – один из первых серийных убийц в Австралии.

63

Цитаты из стихотворения Генри Лоусона «Стригаль Миддлтона».

64

Цитата из трагедии английского писателя Г. Уолпола «Таинственная мать» (1768). Перевод Е. Петровой.

65

Цитата из стихотворения ирландской поэтессы Сесил Фрэнсис Александр «Похороны Моисея».

66

Пс. 94: 6.

67

Ср.: «И сказала ему жена его: ты все еще тверд в непорочности твоей! Похули Бога и умри» (Иов. 2: 9).

68

Из стихотворения «Перемена» английского поэта Роберта Бульвер-Литтона (1831–1891), писавшего под псевдонимом Оуэн Мередит. Перевод Е. Петровой.

69

Сирах. 19: 1.

70

Отрывок из стихотворения «Желанье» английского поэта Виктора Дейли (1858–1905). Перевод Е. Петровой.

71

Каблограмма – телеграмма, переданная по подводному кабелю.

72

Из стихотворения «Полынь и паслен». Перевод В. Сысоева.

73

Отрывок из стихотворения Э. Бульвер-Литтона «Несовершенство». Перевод Е. Петровой.

74

Отрывок из стихотворения А. Л. Гордона «Брызги моря и дрейф тумана». Перевод Е. Петровой.

75

Мопок – австралийская сова.

Content

Майлз Франклин
Моя блестящая карьера

Предисловие

Особое предуведомление

Глава первая. Помню, помню

Глава вторая. Знакомьтесь – Поссумов Лог

Глава третья. Безжизненная жизнь

Глава четвертая. Крах карьеры

Глава пятая. Разрозненные заметки и сетования

Идиллия засухи

Глава шестая. Мятеж

Глава седьмая. Когда бывали розы без шипов?

Самоанализ

Глава восьмая. Прощай, Поссумов Лог. Ура! Ура!

Глава девятая. Рецепт тетушки Элен

Глава десятая. Эверард Грей

Глава одиннадцатая. Вот так!

Глава двенадцатая. Одна великая страсть

Глава тринадцатая. Он

Глава четырнадцатая. Главным образом письма

Глава пятнадцатая. Молодость сердца

Глава шестнадцатая. Улыбка Фортуны

Глава семнадцатая. Идиллии юности

Глава восемнадцатая, по краткости равная большинству слышанных мною проповедей – какими они бы стали, будь на то моя воля

Глава девятнадцатая. 9 ноября 1896 года

Глава двадцатая. Все о том же (Продолжение)

Глава двадцать первая. И вновь – мое неженственное поведение

Глава двадцать вторая. Сладкий возраст – семнадцать

Глава двадцать третья. За час пылающей любви отдать хоть век сухого у важенья!

Глава двадцать четвертая. Не знаешь, что́ родит тот день

Глава двадцать пятая. Потому что?

Глава двадцать шестая. Не хвались завтрашним днем

Глава двадцать седьмая. Моя поездка

Глава двадцать восьмая. Жизнь как она есть

Глава двадцать девятая. Жизнь как она есть (Продолжение)

Глава тридцатая. Где рай невеждам, глупо умным быть

Глава тридцать первая. Перепалка с мистером Максуотом

Глава тридцать вторая. Счастливо оставаться, Ущелье Барни

Глава тридцать третья. Назад в Поссумов Лог

Глава тридцать четвертая. Но забываются друзья, коль далеки они

Глава тридцать пятая. 3 декабря 1898 года

Глава тридцать шестая. Давным-давно, когда дни были долгими и жаркими

Глава тридцать седьмая. Ни во что ставящий малое мало-помалу придет в упадок

I

II

Глава тридцать восьмая. Рассказанная повесть и прожитый день

Примечания