Патрисия Маккормик

Порез

© В. А. Ионова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Посвящается Меган

I

Ты говоришь, только я решаю – рассказывать или нет. Ты наклоняешься, ставишь передо мной коробку с бумажными платочками, и твое черное кожаное кресло издает стон, будто оно живое. Как будто это та самая корова, которой оно было, пока кто-то не убил ее и не сделал из нее кресло для кабинета мозгоправа в психушке.

Ты скрещиваешь обтянутые чулками ноги, и чулки шуршат.

– Ты помнишь, с чего все началось? – спрашиваешь ты.

Я точно помню.

Последнее соревнование по пересеченке, и я только что преодолела шестикилометровую[1] отметку. Меня обогнали все, как неделю назад и две недели назад тоже. Все – за исключением одной девочки из другой команды. Только мы вдвоем оставались на последнем участке маршрута – там, где тропа петляет по лесу и выходит к задней стене школы. Наши косые тени скользили по земле; мало-помалу они слились в одну, а потом ее тень обогнала мою.

Передо мной мелькали подошвы ее кроссовок – вверх, вниз, одна, потом другая, ребристая сетка, перевернутое вверх ногами название бренда. Мои шаги стучали в такт ее шагам. Мои ноги ступали туда, где только что были ее ноги. Она сворачивала, я сворачивала. Она вдыхала, я вдыхала.

А потом она исчезла.

Я даже представить ее себе больше не могла. Но что напугало меня, по-настоящему напугало, так это то, что я не помнила, в какой момент перестала ее видеть. Тогда я поняла: если я не вижу ее, то никто не видит меня.

В стороне проплывали звуки соревнования. Свисток. Слабые, приглушенные перчатками хлопки. Я по-прежнему бежала, но уже не по маршруту, удаляясь от финиша, – через парковку с машинами, мимо флагштока, мимо вывески «ДОМ ЛЬВОВ»[2]. Мимо закусочных, автосервисов и магазинов бытовой техники. Мимо новых домов и мимо парка. Пока каким-то образом не оказалась у въезда в наш жилой квартал.

Уже начинало темнеть, я замедлила темп и пошла шагом вдоль домов с желтыми квадратами окон, за которыми матери готовили ужин, вдоль домов с голубыми квадратами окон, за которыми дети смотрели телевизор, – к нашему дому с пустой парковкой и выключенным светом.

Я вошла и нажала на выключатель. Взрыв света. Кухня сползла в сторону, потом вернулась на место.

Я прислонилась к двери.

– Я дома, – сказала я в пустоту.

Комната качнулась влево, потом вправо, потом выровнялась.

Я вцепилась в край обеденного стола и попыталась вспомнить: мы перестали здесь есть, потому что стол всегда был завален каким-то хламом, или стол всегда был завален каким-то хламом, потому что мы перестали здесь есть?

На столе лежали рулон фетра, клеевой пистолет, ажурная салфетка, каталог «Крафтовая кухня». Рядом с каталогом – специальный нож для рукоделия, на рукоятке слово «Exacto». Гладкий, наподобие перьевой ручки, а на конце – треугольное лезвие. Я взяла его и приложила лезвие к салфетке. Крошечные узелки разошлись тут же. Я тронула лезвием ленточку, обвязанную вокруг столешницы, и нажала, совсем чуть-чуть. Лента распалась на две части и бесшумно соскользнула на пол. Тогда я приложила лезвие к своей ладони.

Кожу на голове начало покалывать. Пол вздыбился мне навстречу, мое тело куда-то повело спиралью. Потом я оказалась на потолке, смотрящей вниз в ожидании, что будет дальше. А дальше было то, что идеально ровная полоска крови выступила из-под лезвия. Полоска раздулась в длинный толстый пузырь, роскошный алый пузырь, который становился все больше и больше. Я наблюдала сверху, ждала, насколько он увеличится, прежде чем лопнет. Когда он лопнул, мне стало кайфово. Я наконец-то почувствовала себя довольной. А затем – измотанной.

Впрочем, тебе я ничего этого не рассказываю. Просто прижимаю локти к телу. Мой мозг быстро перематывает видео вперед. Видео без саундтрека.

В конце концов ты вздыхаешь, встаешь и произносишь:

– На сегодня наше время вышло.

Дважды в день у нас Группа. Если верить брошюрке, которую выдают в приемной, групповая терапия – «краеугольный камень лечебной философии» здесь, в «Горе и псих-ты». Так-то это место называется «Море и пихты», хотя тут нет ни моря, ни пихт. Моя соседка по комнате, Сидни, переделывает все названия, это она придумала «Псих-ты». Меня она прозвала ЛМ – «лечебное молчание».

Мы, кстати, считаемся тут гостьями. А наши проблемы – затруднениями. Большинство девчонок здесь с анорексией. Это у нас гостьи с пищевыми затруднениями. Некоторые наркоманки. Это гостьи с наркологическими затруднениями. Остальные типа меня – всякие прочие психи. Мы гостьи с поведенческими затруднениями. Медсестры называются сотрудницами. Само место – реабилитационным центром. А не психушкой.

На Группе нет специального распределения мест, но люди сами рассаживаются по типу своих затруднений. Те, которые про еду, – Тара, ужасно тощая девчонка, которая вечно носит бейсболку, чтобы прикрывать голову там, где у нее выпали волосы; Бекка, еще одна жутко худая девчонка, которая носит детские белые колготки, и они морщатся у нее на щиколотках, а перевели ее сюда прямо из больницы после сердечного приступа; и Дебби – очень, очень толстая девушка, которая говорит, что она здесь дольше всех, – все они сидят на пластиковых оранжевых стульях рядом с Клэр, ведущей Группы. Гостьи, злоупотребляющие веществами, – Сидни, которая утверждает, что у нее зависимость от всех когда-либо испробованных наркотиков, и Тиффани, которая выглядит нормальной, но, вообще-то, находится здесь, чтобы не идти в тюрьму за курение дури, – сидят вместе по другую сторону от Клэр.

Я сижу отдельно от всех, выбираю самый дальний от Клэр и самый ближний к окну стул. Окно всегда закрыто, хотя здесь вечно градусов сто. Сегодня, когда Клэр предлагает кому-нибудь начать, я решаю заучить, в каком порядке стоят машины на парковке. Коричневая, белая, синяя, бежевая. Коричневая, белая, синяя, бежевая.

– Итак, дамы, – говорит Клэр. – Кто будет первой? – Клэр складывает пальцы в подобие маленькой палатки и ждет. Я на своем обычном месте отклоняюсь назад, исчезая из ее поля зрения.

Тара крутит волосы, Дебби разглаживает на животе свитшот, Бекка сползает со стула и усаживается на ковре рядом с Дебби, поджав под себя ноги в стиле девочек-скаутов. Никто не отвечает.

Дебби жует свою жвачку для похудения. Тиффани, которая зачем-то вечно носит сумочку через плечо, теребит ее застежку.

– Ну же, смелее, – говорит Клэр. – Вчера был день посещений. Наверняка есть что рассказать.

Я добавляю к своему списку новые машины. Коричневая, белая, синяя, бежевая, зеленая, красная. Коричневая, белая, синяя, бежевая, зеленая, красная.

– Ладно, ладно, – говорит Дебби, как будто все уговаривали ее что-то сказать. – Я могу начать.

Тут и там ерзанье. Тиффани закатывает глаза. Тара, которая настолько ослабела от голода, что на Группе все время прислоняется головой к стене, закрывает глаза и задремывает.

– Это было ужасно, – говорит Дебби. – Не для меня. А для бедной Бекки. – Она мягко сжимает хрупкое Беккино плечо. – Вот погодите, я расскажу вам, как…

Тиффани вздыхает, ее громадная грудная клетка поднимается и опускается.

– Не для тебя, да, Дебби? Тогда почему это вчера вечером я видела, как у сестринского поста ты умоляла проводить тебя к торговому автомату?

Дебби краснеет.

– Что ты все время рвешься обсуждать чужие проблемы? – говорит Тиффани. – Как насчет своих? Твой-то день посещений как прошел, а, Дебби?

Дебби смотрит на нее.

– Да нормально.

– Точно? – говорит Сидни довольно недобро.

– Точно, – говорит Дебби.

– Хрень полная, – говорит Тиффани. У нее изо рта вылетают крошечные капли слюны.

Для Дебби это ругательство. Она ненавидит, когда ругаются. Температура в комнате поднимается до ста десяти.

– Дебби, – сурово говорит Клэр, – что ты чувствуешь, когда Тиффани так выражается?

Дебби пожимает плечами:

– Да мне все равно.

Сидни наставляет трясущийся палец на Дебби.

– А вот и не все равно, – говорит она. – Тебя это бесит. Почему ты не признаешь это, Дебби?

Все ждут.

– Ну, я бы предпочла, чтобы она не ругалась. – Дебби обращается к Клэр.

– А чего ты на меня не смотришь? – говорит Тиффани. – Чего ты не скажешь: «Тиффани, мне не нравится, когда ты говоришь хрень. Не могла бы ты следить за своим долбаным языком?»

Тара хихикает. Сидни пытается не хихикать.

Губы Дебби вытягиваются в узкую полоску – подобие улыбки, потом ее подбородок начинает дрожать; я вытираю ладони о джинсы.

– Я знаю, вы все ненавидите меня, потому что я не такая, как вы, – говорит она. Она очень старается не расплакаться, и от этих усилий ее лицо сильно краснеет.

– Я не ненавижу тебя, – говорит Бекка, поворачиваясь в сторону Дебби.

– Не знаю, как вы все, а я хочу окончить программу, – говорит Дебби. – Я не хочу вечно сидеть тут и слушать, как люди жалуются на свое поганое детство.

Тиффани поднимает руки вверх типа «я сдаюсь».

– Кто-нибудь хочет что-то добавить? – спрашивает Клэр.

Я сижу совершенно неподвижно. Клэр – сущий ястреб в том, что касается языка тела. Грызешь ногти – хочешь высказаться. Наклоняешься вперед – хочешь высказаться. Отклоняешься назад – хочешь высказаться. Я не шевелюсь.

Сидни покашливает.

– Мне все равно, можем поговорить о моем дне посещений, – говорит она.

Народ выдыхает.

– Моя мать все время сбрызгивала рот «бинакой»[3], но она явно успела залить в себя лимонадика до приезда. Мой отец все время смотрел на часы и кому-то звонил по мобильному, а моя сестра делала домашку по математике.

В мозгу сама собой всплывает формула перевода градусов по Фаренгейту в градусы по Цельсию. Я пытаюсь высчитать, сколько получается по Цельсию, если по Фаренгейту сто десять.

– В случае моей семьи… – Сидни стучит по кончику ручки, стряхивая воображаемый пепел с воображаемой сигареты, – это качественно проведенное совместное время.

Народ смеется; как по мне, это немного перебор.

– Как ты чувствовала себя, пока они были здесь? – спрашивает Клэр.

– Норм. – Улыбка на лице Сидни чуть-чуть гаснет. – В смысле, все как дома.

Это шутка. Но никто не смеется. Сидни обводит всех взглядом.

– Слушайте, у меня есть стратегия. Зачем чего-то ожидать? Не жди ничего – и не придется разочаровываться.

Тара поднимает руку.

– Получилось?

Сидни не понимает.

– Что получилось?

– Не разочароваться?

Сидни все еще не врубается.

– В смысле, я надеюсь, ты поймешь меня правильно, – говорит Тара, – но минуту назад ты обвинила Дебби в том, что она притворяется, будто не злится. Ну а мне кажется, что ты сама злишься. На маму, папу и сестру. – Тара откидывается на спинку стула. Она даже говорить устает.

– Сестра меня не бесит, – говорит Сидни. – Она не виновата. Ну типа, а вам бы понравилось проводить субботу с кучей придурков? – Она прикрывает ладонью рот. – Не хочу никого обидеть и все такое. Просто мы-то все свое время проводим с придурками, но это другое. Мы сами придурки.

Раздаются смешки.

Сидни продолжает:

– Да мама-то ладно. Ну а что ей – сидеть тут и ерзать, ждать счастливого часа в баре? Ага, щас. Но вот папа…

Я расцепляю руки и снова обхватываю себя. Плохое движение. Клэр замечает. К счастью, Сидни продолжает говорить.

– Не знаю. Ему трудно со всем таким…

Сидни скручивает край свитера; руки у нее трясутся очень сильно. Она типа смеется. Затем без какого-либо предупреждения она начинает плакать.

– Я не злюсь, – говорит она. – Это… просто я… я не знаю, разочарована, что ли.

Я впиваюсь в бока руками, мне неловко за Сидни, вроде как бывало в началке, когда кто-нибудь писался в штаны. Я ненавижу Группу. Всегда заканчивается тем, что кто-нибудь говорит такие вещи, из-за которых выглядит жалко.

– Они хотя бы пришли, – говорит Тиффани. – Мой отец вообще не приехал.

Еще кое-что приходит мне на ум. Образ моего отца – как в день посещений он идет по тропинке, руки спрятаны в рукавах, голова опущена в попытке закрыться от ветра. Я стучу по стеклу в приемной комнате. Он поднимает глаза, и я вижу, что у него очки и красное лицо и что это вообще не мой папа, а чей-то чужой. Я возвращаюсь к заучиванию порядка машин на парковке.

– Что ты чувствуешь из-за этого? – спрашивает Клэр у Тиффани.

– Пошел он. Вот что я чувствую.

Я скрещиваю, а затем перекрещиваю руки на груди.

Клэр выпускает когти.

– Кэлли.

От звуков моего имени меня накрывает волной жара. Я прищуриваюсь, будто пытаюсь разглядеть на парковке нечто совершенно завораживающее, и думаю: коричневая, белая, белая, синяя, бежевая. Сбилась, придется начинать сначала.

– Кэлли? – Клэр не отстает. – Хочешь рассказать, как прошел твой день посещений?

Муха застряла между стеклом и сеткой. Каждый раз, врезаясь в стекло, она как будто удивляется. Но потом снова отползает и опять впиливается в стекло.

– Кэлли?

Я прячу глаза за шторкой волос и жду. Через какое-то время кто-то с другой стороны круга начинает говорить. Я не могу разобрать слов. Все, что я слышу, – это мушиное взззж-взззж, когда она бьется в стекло.

Раздается взрыв болтовни, все выходят из комнаты. Я зависаю дольше всех девчонок, потом иду по коридору и проверяю, что написано мелом на доске у поста сотрудниц. На доске список наших имен и занятий после Группы. Тиффани идет на управление гневом. Тара идет на расслабляющую терапию. Также Сидни и Тиффани идут в медчасть сдавать анализ мочи – там проверяют, чтобы они ничего не употребляли. Бекка, Дебби и Тара тоже туда идут – там проверяют, чтобы они употребили всякое: Тара и Бекка – витамины и пищевые добавки, Бекка – лекарство от сердца, Дебби – «прозак». Потом Дебби идет в спортзал и там занимается с инструктором на тренажерах. Тару и Бекку забирают на медленную прогулку по территории, чтобы они ни в коем случае не занимались на тренажерах.

Напротив моего имени ничего нет. Меня никуда не забирают.

Я сворачиваю за угол, пока никто не заметил меня возле доски, потому что на днях я случайно услышала, как Дебби, которая вечно болтается возле поста сотрудниц, рассказывала Бекке, что работники «Псих-ты» никак не могут решить, что со мной делать.

Когда ты на Первом уровне (новая гостья или гостья, демонстрирующая неподобающее поведение), тебе никуда нельзя ходить без сопровождения. Второму уровню (все, кто набрал десять очков за подобающее поведение) разрешено ходить в гостиную или на свои процедуры самостоятельно, но в прачечную или к торговым аппаратам – только с кем-то. Третий уровень (те, кто почти окончил программу, типа Дебби) – сами сопровождают. Но если это Третий уровень с пищевыми затруднениями, то к торговым аппаратам они тоже ходят или с сотрудницами, или с кем-то еще из Третьего уровня. Сложно вникнуть во всю эту систему «Псих-ты». Как по мне, проще всего быть на Первом уровне.

Поскольку я на Первом уровне, единственное место, куда мне можно, пока у всех остальных занятия, – это Класс. Там рулит сотрудница по имени Синтия, которая сидит у входа и в большой рабочей тетради отвечает на разные вопросы, выбирая один из вариантов ответа. Единственное, что хорошего в Классе днем – помимо того, что обычно я там одна, – так это тишина. Там везде понавешены знаки, вежливо напоминающие нам, гостьям, что нужно уважать потребность других в тишине; здесь, по крайней мере, я точно демонстрирую подобающее поведение.

Стены тут обиты пробковым покрытием, и прошлые гостьи наоставляли на нем граффити. Я провожу много времени, изучая их послания – имена и комментарии вроде «это место отстой» или «миссис Брайант сука». (Миссис Брайант – или та дама, которая работает в приемном отделении, или директор, я не уверена.) Но по большей части я слушаю шорох страниц, переворачиваемых Синтией.

Я усаживаюсь на своем любимом месте в конце Класса, в самом дальнем от Синтии углу, и притворяюсь, что делаю задание по геометрии, которое прислала моя школа. На самом деле я наблюдаю за псом, живущим рядом с подсобкой. Он только и делает, что спит и прогуливается. В основном спит, но прямо сейчас ходит взад-вперед перед будкой. Он как сумасшедший лает на грузовик, приехавший с какой-то доставкой. Он семенит вперед, сколько позволяет цепь, гавкает, потом поворачивает и семенит обратно. Потом он разворачивается и повторяет все снова. Он прошел взад-вперед так много раз, что протоптал тропинку перед своим домиком.

Я сижу там и наблюдаю, как он поднимает пыль, рыся взад и вперед, взад и вперед, и никто не обращает на него внимания. Через некоторое время я встаю и пересаживаюсь за другую парту лицом к стене.

Ума, Третий уровень из другой группы, появляется в дверях, как всегда вовремя, чтобы проводить меня на индивидуалку. Ума – ужасно стеснительная девчонка с плохой кожей и манерой засовывать подбородок в ворот водолазки. Каждый день она подходит к дверям в одно и то же время и просто ждет, когда я ее замечу. Со вжатым в грудь подбородком и засунутыми в карманы руками вид у нее такой, будто ей ужасно неловко, так что я всегда сразу встаю и иду к ней.

По правде говоря, я совершенно не против, чтобы Ума меня сопровождала. Мне, вообще-то, нравится слушать скрип наших кед по полу коридора и не беспокоиться о том, что Ума попытается заговорить со мной. Кажется, и Уме нормально сопровождать меня, потому что, когда мы приходим к твоему кабинету, она иногда зависает там ненадолго, хотя, строго говоря, не обязана.

После ее ухода в коридоре только я и маленький пластиковый НЛО на полу перед твоим кабинетом. Миссис Брайант, которая показывала мне все в первый и день и которую я с тех пор ни разу не видела, сказала, что НЛО (он выглядит как пластиковый колпак для вечеринок, только с моторчиком внутри) называется генератор белого шума. Она сказала, у всех терапевтов стоит такое перед дверями, чтобы люди в коридоре не слышали, что говорят другие гости в кабинете. (Впрочем, НЛО не глушит вопли и рыдания.)

Поскольку я не разговариваю (а также не воплю и не рыдаю), ты могла бы и выключить НЛО на время нашей сессии: так «Псих-ты» сэкономил бы на электричестве. Я размышляю, не сказать ли тебе об этом, но ведь тогда потребуется заговорить, а значит, потребуется включить НЛО.

Ты открываешь дверь и приглашаешь меня войти. Я думаю, как было бы славно прилечь на диван и подремать ближайший час, но просто сажусь на свое обычное место – в самом дальнем углу от тебя и твоего кресла из мертвой коровы. Ты садишься и спрашиваешь о дне посещений.

– Как все прошло?

Я изучаю твои туфли. Маленькие черные ведьминские туфли с серебряными пряжками.

– Как прошла твоя встреча с семьей?

Похоже, туфли сделаны из ткани, и они слишком изящные для реального мира.

– Ты хочешь мне что-нибудь рассказать?

Я прикидываю, не сказать ли какую-нибудь полную глупость. Что-нибудь настолько нудно-нормальное, чтобы ты наконец сдалась и оставила меня в покое. Я думаю, не сказать ли, что моя мама пришла в своем нарядном шерстяном пальто – в том, которое она надевает в церковь и на прием к врачу. Или, может, сказать тебе, что она выглядела усталой, как люди «ДО» на картинках «ДО» и «ПОСЛЕ» в ее журналах. Или как она начала массировать лоб, едва зашла в приемную комнату.

Сэм выглядел одновременно испуганным и взбудораженным. И кажется, он еще тощее, чем раньше; на нем был объемный красный свитшот, но ингалятор в кармане рубашки под свитшотом все равно торчал бугром. Он дал мне обнять себя, а потом сунул мне в руки открытку.

– Это тебе, я сам сделал, – сказал он.

Вся открытка была в кошках. Кошки танцуют. Кошки прыгают на скакалке. Кошки пьют чай. Кошки играют в баскетбол.

«Для третьеклассника Сэм отлично рисует. – Я воображаю, как разговариваю с тобой этак вдумчиво и спокойно. – Но с правописанием у него беда». На открытке – я спрятала ее под матрасом у себя в комнате – написано: «Надеюс, тибе лудше». И подпись: «Сэм и Лайнус».

«Лайнус – наша кошка», – объяснила бы я тебе. Ты бы понимающе кивнула, а я бы пустилась в дальнейшие разъяснения, мол, Лайнус теперь приходится жить на улице, так как доктор сказал, что Сэм болеет в том числе из-за нее. Я бы рассказала, что мы назвали ее Лайнус, хотя она девочка, потому что котенком она имела привычку таскать в зубах носок. Носок выглядел как «безопасное одеяло», и мы назвали ее Лайнус[4]. Я бы рассказала все это. Ты бы улыбнулась. Мы бы поболтали о том о сем. Вот только я не болтаю, ни о том, ни о сем.

Странно было ничего не сказать Сэму, когда он вручил мне открытку. Я просто погладила его по голове. Потом мама начала всхлипывать, и это дало мне предлог отойти – чтобы принести ей коробку с бумажными платочками с журнального столика. «Что в этом месте хорошего, – сказала бы я тебе, – так это то, что здесь повсюду стоят коробки с платочками».

Я проводила маму и Сэма к дивану в приемной. Сэм глазел по сторонам разинув рот – он так телик смотрит.

– Почему это место называется «Море и пихты»?

Наверное, он ждал ответа от меня, но я была слишком занята вытаскиванием оборванной нитки из обивки дивана. Я представила, как весь этот диван распускается и мы трое сидим на полу в куче толстых обивочных ниток.

Мама терла виски.

– Просто такое название, Сэм, вроде «Усадьбы Пеннбрук», где жила бабуля, – проговорила она наконец.

– В смысле, где бабуля умерла, – сказал Сэм.

– Ну… – Мама не смотрела на Сэма, а оглядывала комнату, пытаясь подсмотреть, что делают другие семьи.

– В том месте плохо пахло, – сказал Сэм.

– Ну смотри, Сэм, тут другое, – сказала мама. – Тут очень мило.

– Но что это за место? И почему Кэл вообще тут?

– Говори потише, – сказала она. – Я уже объясняла тебе. Она плохо себя чувствует.

– А с виду она не больная.

– Тсс, – сказала она. – Давайте о чем-нибудь приятном разговаривать, пока мы вместе, хорошо? – Она свернула платочек и положила его на колени. – Как твоя соседка? Хорошая девочка?

Я встала и, подойдя к окну, стала разглядывать парковку, ища глазами папу. Я увидела, как по тропинке идет какой-то мужчина, и постучала по стеклу; он поднял голову, и я поняла, что это совсем не мой отец. Раздвижные двери открылись, мужчина вошел и крепко обнял Тару.

– Если ты ждешь папу, то он не приехал, – сказал Сэм.

Мама высморкалась.

Я продолжала смотреть в окно; нашу машину не стоило даже искать на парковке, потому что мама больше никуда не ездит за рулем. Она дико боится больших грузовиков, а еще – пропустить съезд с трассы. Еще она дико боится кишечной палочки в гамбургерах, похитителей детей в торговых центрах, свинца в питьевой воде и, конечно же, пылевых клещей, шерсти животных, плесени, спор, пыльцы и всякого прочего, из-за чего у Сэма может случиться приступ астмы. Не знаю точно, чтó я предполагала увидеть на парковке. Но продолжала смотреть туда.

– Мама, – сказал Сэм, – можно мне батончик? – Он показывал на торговый аппарат.

Мама разрешила, а я подумала, что вот Сэму запросто можно самому подойти к аппарату и купить себе «сникерс» безо всякого сопровождения. Мама дала ему горсть монет по 25 центов, и он поскакал – в буквальном смысле поскакал – к аппарату.

– Папе приходится работать сверхурочно, – прошептала мама, когда Сэм отошел достаточно далеко. – Пытается подзаработать.

Она сложила свой платочек в ровный квадрат, потом в еще меньший квадрат, потом в еще меньший. У меня закружилась голова, пока я наблюдала за этим.

– Пришло письмо из страховой. – Она говорила так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать. – Они не оплатят твое… твое лечение здесь.

Приемная воспарила над фундаментом, зависла в воздухе на секунду и снова утвердилась. Я взглянула на мать – проверить, заметила ли она.

– Они говорят, что не оплачивают такое, поскольку то, что ты делаешь, – ну, знаешь, все эти порезы, – они говорят, это самопричиненное насилие. А страховка не покрывает самопричиненное.

Комната снова поднялась в воздух, затем пол скользнул куда-то, и вот я очутилась на потолке и теперь смотрела пьесу. Персонаж-мама все еще говорил; персонаж-я теребил нитку из обивки. Где-то за сценой в недрах торгового аппарата застучал «сникерс». Я попыталась сосредоточиться на маминых словах. Она встретила каких-то друзей в торговом центре, что-то такое.

– Я сказала им, что ты приболела, – сказала она. Платочек, теперь крохотный квадратик, вплывал в фокус и выплывал из него. – Ты как, справляешься со школьными заданиями?

Мамин рот продолжал шевелиться, но персонаж-я уходил прочь, лавировал в лабиринте диванов и столиков в приемной и еще диванов, пока не оказался в туалете для посетителей и не начал тереть внутренней стороной запястья о ребристый край аппарата с бумажными полотенцами. Все мое тело как будто стало одним этим местом на руке, и оно умоляло почесать его, поскрести, порезать – что угодно, что угодно – облегчения ради. Нажим, яркие капли крови, и наконец я в порядке. Я натянула рукав вниз, ненадолго прижалась щекой к холодной кафельной стене, а потом вернулась в приемную как ни в чем не бывало.

Только приемная почти опустела. Мне казалось, я пробыла в туалете всего минуту, но мама, и Сэм, и почти все остальные уже ушли. Я пошла по лабиринту диванов и столиков, заставляя себя концентрироваться и идти медленно, чтоб не броситься бежать.

Наконец я нашла Сэма, он сидел один в игровой – темном, похожем на библиотеку помещении, где хранятся настолки и карты, в которые никто никогда не играет. Игровая – мое любимое место здесь; я ухожу туда почти каждый вечер, когда у нас свободное время, чтобы не слышать фальшивого смеха из телика в нашей гостиной и фальшивых аплодисментов из телика на посту сотрудниц, и радио, и фенов в спальнях. Когда я вошла, Сэм обернулся и заулыбался, обнажив свои крупные новые кроличьи передние зубы.

– Кэл! Глянь, какая у них есть игра, – сказал он. – «Четыре в ряд».

«Четыре в ряд» – что-то вроде «крестиков-ноликов», где ты должен выставить ряд из четырех фишек в пластиковом, вертикально стоящем поле, и это наша с ним любимая игра. Мы начали играть в нее, когда Сэм заболел и ему запретили бегать сломя голову. Сначала я поддавалась, потому что он младше и потому что он болен. А теперь он каждый раз выигрывает.

Не знаю, как ему это удается, но Сэм видит сразу два или три способа выиграть. А я все время трачу свои ходы просто на то, чтобы заблокировать его, или пытаюсь выставить свою четверку в вертикальный ряд, пока Сэм не кричит «Попалась!» и не показывает на какую-нибудь свою законченную диагональ, которую я абсолютно прохлопала.

– Сыграем? – сказал он.

Я оглянулась проверить, нет ли кого поблизости. «Конечно», – хотела я ответить. «Конечно». Я сделала усилие, чтобы заговорить, но ничего не произошло. Я посылала команды от мозга ко рту. Ничего. Я задумалась, могут ли мышцы, обычно задействованные в речи, забыть, как они работают, от долгого неиспользования.

Некоторое время я таращилась в окно, как будто ответ был где-то там. Я кивнула.

Сэм выбрал черные фишки. Я взяла красные. Так всегда. Это даже не обсуждается. Пока мы сидели за столом и играли, единственный звук производили фишки, падая в пластиковые отверстия поля. Я представила, как произношу что-нибудь такое необязательное, старшесестринское – о Лайнус, о коллекции хоккейных карточек Сэма, – но меня вымотала сама мысль о том, чтобы заговорить.

Сэм опустил очередную фишку в поле и показал на ряд из четырех черных кружков, взявшийся из ниоткуда.

– Попалась, – сказал он. – Хочешь еще партию? – Он не стал ждать. – Ладно, – ответил он сам себе.

Тут до меня дошло, что Сэм понимает. Каким-то образом он узнал – своим странным, восьмилетним, мудрым образом, – что я не разговариваю. И стал говорить за нас обоих. Я ответила, опустив красную фишку в отверстие ровно по центру нижней линии. Это мой любимый первый ход.

– Кэл, – сказал он, качая головой, – старый, утомленный Сэм, делающий вид, что я разочаровала его. – Тебе нужно мыслить нешаблонно. – Я смотрела, как он бросает черную фишку в угол поля. – Это значит смотреть на вещи с разных сторон, – сказал он. – Мистер Уэйсс говорит, у меня хорошо получается.

Я бросила красную фишку сверху своей первой и задалась вопросом, кто такой мистер Уэйсс.

– Это мой тьютор. – Еще одна черная фишка заблокировала мой ряд. – Он приходит к нам домой.

Значит, Сэм снова настолько плох, что не может ходить в школу. А это значит, что мама расстраивается еще больше, чем обычно. А это значит, что папа еще больше задерживается на работе, чем обычно, или проводит больше времени с клиентами или с людьми, которых он надеется сделать клиентами, хотя они почему-то никогда ими не становятся.

– Не волнуйся, – сказал Сэм. – Мы за это не платим. Школа платит.

Я понятия не имела, как сходить, так что начала строить новый ряд с самого низа.

– Попалась! – Сэм показал диагональную четверку черных фишек. – Нешаблонное мышление, Кэл.

Он освободил поле, чтобы начать новую партию.

– Мама пошла поговорить с одной из твоих, ну, этих, учительниц. – Что-то в его словах, в том, как по-детски он это произнес, заставило меня почувствовать себя плохо. Он опустил черную фишку в угол. – Она пошла искать ее, пока ты была в туалете.

Я опустила красную фишку в центральное отверстие. У меня не было сил на нешаблонное мышление.

Сэм держал свою фишку над полем, готовясь сделать ход.

– Когда ты вернешься домой, Кэл? Мне никто ничего не говорит.

Мы еще посидели какое-то время, не знаю, как долго. На лице у Сэма сначала была надежда, потом серьезность, потом беспокойство, а потом что-такое, чего я не поняла.

– Да все нормально, – сказал он наконец. – Просто Лайнус скучает по тебе.

Я поднимаю глаза и рассматриваю тебя, по-прежнему сидящую здесь: лодыжки скрещены, на коленях блокнот. Ненавижу этот блокнот, потому что знаю: какие-то случайные вещи – типа твоего кресла, напоминающего мне о мертвой корове, – могут оказаться в нем в качестве доказательства того, что я псих. Но еще больше я ненавижу, как ты каждый день переворачиваешь страницу и пишешь сегодняшнюю дату, и каждый день, когда ты провожаешь меня до дверей, я вижу, что страница пуста.

Ты встаешь и надеваешь на ручку колпачок. Видимо, пора уходить.

Столовая здесь провоняла влажным запахом приготовленных на пару овощей – одного этого хватит, чтобы у любого начались пищевые затруднения. Но есть кое-что похуже запаха – шум. Иногда, если я, например, в Классе или игровой, можно притвориться, что это место – просто школа-интернат. Но когда все гостьи из остальных групп собираются вместе в столовой, орут, и ржут, и спорят, и едят, то не остается никаких сомнений, что ты в психушке. Наша группа должна сидеть вместе. Сидни ставит поднос на стол и пристраивается рядом со мной.

– Я постигла философию еды в «Псих-ты». – Она обращается ко всем сидящим за столом сразу.

Люди с пищевыми затруднениями поворачиваются к ней, чтобы внимательно послушать. Я кручу свои спагетти туда-сюда, пока они не соскальзывают с вилки.

– У них тут четыре основных вида еды: паста, пюре, пудинг и паштет. Они подают только то, что на «п».

Дебби вздыхает.

– Серьезно, – говорит Сидни, – вы заметили?

– Достала паста, – говорит Тара. – У меня проблемы со всеми этими углеводами.

– Ага, – говорит Тиффани. – Полная хрень.

– На прошлой неделе давали курицу, – говорит Дебби.

– Да, Дебби, мы помним, – говорит Тиффани. – Это был важнейший момент в твоей жизни.

Из-за того что нам, гостьям, нельзя давать настоящие столовые приборы, вся еда должна быть достаточно перемолотой, чтобы ее можно было есть пластиковыми ложками. Но в прошлый четверг у нас был цыпленок по-королевски, и поскольку в нашей группе только Дебби на Третьем уровне, то именно ей поручили выдать нам тупые пластиковые вилки и ножи. А после еды она же их собирала. «Как на пикнике», – сказала она тогда.

Сидни меняет тему.

– Смотрите, – говорит она, показывая в дальний конец столовой. – Призрак.

Женщина с седой косой до пояса вальсирует вокруг стола с салатами. На ней длинное белое платье, а руки вытянуты так, будто с ней танцует невидимый партнер.

– Она из «Чувихи», – говорит Сидни.

– Это что такое? – спрашивает Тара.

– Отделение, где держат настоящих психов.

– Ты имеешь в виду «Чуинги», – говорит Дебби.

– «Чувихи», – говорит Сидни. – Надо быть реально прикольной чувихой, чтобы туда попасть.

Все смеются.

– Если попала туда, уже не выйдешь.

На этот раз никто не смеется.

Ужин обычно длится недолго. Потому что первый пришедший в гостиную получает пульт от телика. Но сегодня какая-то задержка; из болтовни вокруг я вычленяю – происходит что-то необычное.

– Это здорово, – воркует Дебби над Беккой. – У тебя здорово получается.

Бекка опускает ресницы и отламывает кусочек от брауни. Потом она кладет этот кусочек на тарелку и разрезает его напополам пластиковой ложкой.

– Ты ведь съешь брауни целиком, да? – Дебби произносит это громко, чтобы все услышали.

Бекка кивает с наигранной скромностью.

– Ну же, – говорит она, тыча своим тонким маленьким локтем в руку Дебби. – Ты ведь знаешь, что я не могу есть, пока вы все глазеете.

– Хорошо-хорошо, – объявляет Дебби. – Все-все, не смотрите на Бекку.

Сидни соединяет большой и указательный палец, показывая Бекке «о’кей». Потом все очень демонстративно отворачиваются. Я отодвигаю свой стул назад, трогаю металлическую полоску, идущую снизу по краю стола, и смотрю вниз, на ноги. Гомон, состоящий из бряканья тарелок и кружек и громких разговоров, сначала затихает, потом снова нарастает, громче, чем был. И тогда я вижу, как Бекка роняет брауни с тарелки на колени. Она заворачивает его в салфетку, плющит до плоского состояния и сует в карман.

Спустя еще немного времени Бекка говорит, что можно смотреть. Все охают и ахают. Раздается три звонка – это сигнал, что ужин закончен; Дебби говорит, что сегодня надо отдать пульт Бекке.

Позднее вечером все смотрят в гостиной «Свою игру»[5], а я с кучей стирки в руках прячусь в нычке возле поста сотрудниц и жду, когда будет пусто. Мне приходится стирать через день, потому что мама дала мне с собой почти исключительно пижамы. Точнее, ночнушки. Новенькие, с цветочками и бантиками.

Я дожидаюсь, пока Рошель, дежурная по туалетам, уйдет с поста и займет свое место на оранжевом пластиковом стуле между туалетами и душевыми кабинками. Потом я чуть-чуть придвигаюсь к посту и жду, когда меня заметит Руби.

Кожа у Руби цвета индиго, а прическа похожа на старинный заварочный чайник. Но лучшее в Руби – это ее обувь: старомодные сестринские белые туфли. В отличие от остальных сотрудниц, которые одеваются так, будто идут в офис, или в торговый центр, или еще куда-то в этом роде, Руби носит толстые белые чулки и настоящие сестринские туфли. В мою первую ночь здесь единственным, что помогло мне заснуть, был скрип ее шагов по гладкому зеленому линолеуму, когда она делала обход. Не могу толком объяснить почему, но я доверяю этим туфлям.

Руби сидит и вяжет что-то розовое, может одеялко для младенца. Я наблюдаю, как ее узловатые руки летают над пряжей в такт с шуршанием и постукиванием спиц. Я гадаю, чем занимается Руби, когда она не в «Псих-ты». Может, она чья-то бабушка, может, чья-то соседка.

Увидев меня, она улыбается.

– Проводить тебя в прачечную? – говорит она.

Я не отвожу глаз от розовой штуки, выходящей из-под ее спиц.

– Ага, ладушки, – отвечает она сама себе. – Обожди секунду, хорошо? – Она не требует от меня ответа. – Хорошо, – говорит она.

Как и Сэм, Руби не рассчитывает на какие-нибудь слова от меня. Ей нормально говорить за нас обеих. Я прислоняюсь к стойке и наблюдаю, как она наматывает пряжу на палец и довязывает несколько петель. Потом она кладет вязанье на стол и поднимает свое невысокое плотное тело со стула. У нее звенят ключи, и она говорит:

– Ну вот, детка. Пойдем.

Я пытаюсь вычислить правильную дистанцию между мной и Руби, пока мы идем по коридору. Сначала я держусь стены. Но это как-то неправильно, и я придвигаюсь ближе, чтобы подравнять свой шаг с шагом Руби; натыкаюсь на нее и снова отхожу подальше. После этого опять держусь стены. Когда мы доходим до лестницы, Руби придерживает дверь, а потом, когда мы обе оказываемся снаружи, отпускает ее, и та захлопывается. Теперь мы в нашем личном маленьком мирке, тихом мирке лестницы, где исчезает весь шум жилого крыла – постоянная музыка, болтовня и голоса из телика. Она останавливается на мгновение и протягивает руку. В руке маленькая ириска типа тех, которые моя бабушка держала в вазочке у себя в гостиной.

– Давай бери, – говорит она. – Все нормально. Ты же не одна из тех девчушек, у которых с едой беда, верно? – Она сует конфетку мне в руку. – Вот так. И потом, чуть-чуть сладкого никогда никому не вредило, – говорит Руби. – Я, может, и не выучена на психолога, но кое-что в этой жизни понимаю.

Она легонько стучит себя по груди, как будто именно там хранится это ее понимание жизни.

Когда мы добираемся до прачечной, Руби отпирает шкаф, где хранятся средства для стирки; она прислоняется к стене и смотрит, как я складываю свои джинсы и рубашки в машинку, отмеряю и переотмеряю порошок, складываю и перескладываю вещи в барабане, надеясь, что она скажет еще что-нибудь про свое понимание жизни.

Но она молчит. Я слышу только шуршание, когда она разворачивает конфетку себе.

– Ну вот и славно, деточка, – говорит Руби, когда я закрываю дверцу машинки. – А теперь пойдем обратно.

На обратном пути мы проходим мимо знака аварийного выхода, там висит схема здания, и на этой схеме – большая красная стрелка и надпись: «ВЫ ЗДЕСЬ».

Интересно, если «Псих-ты» загорится или что-нибудь такое, смогу ли я заорать?

Сегодня ночью многовато плача. У спален тут нет дверей, так что плач – или стоны, или всхлипывания – разносится по всему коридору. Иногда я лежу в постели и представляю себе реку всхлипов, текущую мимо и оставляющую лужицы страданий на каждом пороге.

В первые дни здесь я тратила уйму времени, чтобы угадать плачущую по голосу и месту. Кто-то неподалеку мяукает, как котенок. Мне кажется, это Тара. У кого-то в конце коридора отрывистый плач, который сначала похож на смех. Это Дебби, я практически уверена. Но со временем я решила, что игра в угадайку, какой девочке принадлежит тот или иной плач, еще больше мешает заснуть.

Тогда я придумала игру, которая отвлекает меня от плача.

Игра простая. Я лежу и фокусирую все свое внимание на дыхании Сидни. Сидни, которая засыпает, как только выключили свет, спит на спине с широко открытым ртом. Если я сильно напрягаю слух, то слышу, как воздух входит в нее с легким «аах» и выходит с «хаа». А если очень постараться, то можно заметить тот самый миг, когда вдох превращается в выдох.

Сегодня, когда Ума отводит меня в твой кабинет, она зависает перед дверью дольше, чем обычно, и тычет носком одного кроссовка в носок другого. Я тычу носком одного кроссовка в носок другого, замечаю, что мы делаем одно и то же, и прекращаю. Ума тоже прекращает, потом по одной вытаскивает руки из карманов и сцепляет их перед собой. Она медленно поднимает подбородок и наконец, приложив огромные усилия, смотрит мне прямо в лицо. А потом она улыбается.

Улыбка выглядит какой-то неуместной на покрытом красными пятнами лице Умы, как будто бы Ума улыбается не слишком часто, как будто она только тренируется.

Я не отвожу взгляда, тем самым пытаясь показать ей, что я не против, что на мне можно тренироваться.

Потом она уходит, и я вслушиваюсь в удаляющийся скрип ее обуви.

Ты наклоняешься вперед, сидя в своем кресле из мертвой коровы; я отодвигаюсь.

– У меня есть теория, – говоришь ты.

Тогда я решаю, что хочу узнать точно, сколько полосок на твоих обоях. Рыжеватая, белая. Рыжеватая, белая, рыжеватая, белая.

– Всего лишь догадка, – говоришь ты.

Рыжеватая. Белая. Рыжеватая. Белая.

– Я не знаю, почему ты ни с кем не разговариваешь…

Полоски выцветают, и теперь сложно разглядеть, где заканчивается рыжеватая и начинается белая.

– Но предполагаю, что молчание требует огромных сил.

Я представляю пробежку после школы, нечто, требующее много сил, по крайней мере поначалу. Хотя после первых полутора километров включается эффект канцелярской замазки. Я перестаю замечать деревья, и дорогу, и холод, и вообще куда я бегу. Как будто приходит кто-то с большим ведром белой жидкости и замазывает все вокруг меня. Иногда я даже забываю, что бегу, и вдруг натыкаюсь на какое-нибудь здание или дорогу, которых никогда не видела раньше, и понимаю, что забежала слишком далеко. Тут эффект замазки выключается. Обычно в таких случаях я разворачивалась и бежала домой, гадая, как мне вообще хватило сил.

– Это, должно быть, требует много сил, – говоришь ты.

Я моргаю.

– Не разговаривать. От этого, вероятно, очень устаешь.

Я наблюдаю за пылинками, медленно парящими в лучах послеполуденного солнца, и неожиданно чувствую ужасную усталость. Что-то внутри меня провисает, будто шов разошелся. Но мозг сопротивляется.

Это мама все время устает. Мама и Сэм. Мама устает мыть все с антисептическим спреем, и готовить Сэму специальную еду, и вычищать всякую грязь из всех фильтров и вентиляционных решеток, чтобы у Сэма не было приступов астмы, – так устает, что иногда ей приходится отдыхать весь день. А Сэм иногда так устает, просто собираясь в школу, что ему приходится сразу же возвращаться в постель.

И это значит, что нужно вести себя абсолютно бесшумно, когда я возвращаюсь из школы, чтобы они могли отдохнуть. И это может длиться десять минут или десять часов. И это значит, что чистить и убирать снова мне. И это все равно не предотвращает приступ у Сэма. И это значит, что он может оказаться в больнице на пару часов или пару дней. И это значит, мама будет там все это время, пока не устанет настолько, что ей придется вернуться домой и отдохнуть. И это значит, мне снова чистить и убирать. А это значит, я просто не устаю.

– …Тебя здесь в ситуации, когда ты очень многое не можешь контролировать.

Я поднимаю глаза и соображаю, что ты все это время говорила.

– Практически все, чем ты здесь занимаешься, определено не тобой, а чем-то за пределами твоего контроля: во сколько вставать, как часто посещать групповую терапию, когда приходить ко мне. Так?

Теперь до меня доходит, что ты говоришь про «Псих-ты»; я возвращаюсь к подсчету полосок на обоях.

– Иногда в неподвластных нам обстоятельствах мы делаем странные вещи – в частности, вещи, которые требуют много сил; это такой способ вернуть себе ощущение, что у нас все-таки есть контроль над ситуацией.

Рыжеватая и белая полоски сливаются.

– Но, Кэлли. – Ты говоришь очень тихо. Мне приходится перестать считать на минуту, чтобы расслышать твои слова. – У тебя было бы намного больше контроля… если бы ты заговорила.

Обычно утром я стараюсь умываться последней. Так мне не приходится видеть других девочек печальными и размякшими, какими бывают люди, пробудившись от сновидений. Но сегодня утром я прохожу мимо Рошель, дежурной по туалетам, и натыкаюсь на Тару, стоящую у раковины в ночной рубашке и бейсболке и делающую макияж. Я выбираю самую дальнюю от нее раковину и долго и тщательно выдавливаю пасту на щетку.

Через некоторое время я немного отступаю, чтобы встать под правильным углом к зеркалам и видеть дюжину или около того отражений Тары. Тара снимает бейсболку. Осторожно касается расческой головы. Разглаживает тонкие бесцветные пряди вокруг лысины. Что-то в этом обнаженном участке скальпа так плохо действует на меня, что приходится отвернуться.

– Как думаешь, на завтрак успеем?

Я изучаю струю воды, вытекающую из крана. Краем глаза замечаю, что Тара надела бейсболку и разговаривает со мной.

– Нам надо пошевеливаться, – говорит она. – Дебби говорит, сегодня блинчики.

Голос у Тары удивительно глубокий и женственный для человека, который весит всего сорок два килограмма. На прошлой неделе на Группе она объявила, что это ее новый рекорд. Пара людей захлопали. Она плакала.

Я открываю кран на полную и таращусь на воду, как будто это очень, очень важно. Я не вижу Тару, стоящую на расстоянии нескольких раковин от меня, но ощущаю ее взгляд, и внезапно мне становится очень плохо оттого, что я не отвечаю человеку, который весит всего девяносто два фунта и должен прикрывать лысину бейсболкой.

Звук текущей воды нарастает, стихает, снова нарастает. Тара направляется к двери, возле которой на оранжевом стуле сидит Рошель и читает журнал «People».

– А ты правда хочешь, чтобы мы отстали от тебя?

В том, как она спрашивает, нет ничего обидного; в ее голосе только любопытство.

Я трачу как можно больше времени на то, чтобы почистить зубы.

В конце концов она уходит.

Сегодня день смены постельного белья. Все мы, гостьи, должны выстроиться в очередь в прачечной, сдать использованные простыни и полотенца и получить чистые. Во время смены белья все поголовно демонстрируют подобающее поведение, возможно, потому что Дорин, отвечающая за этот процесс, относится к нему очень серьезно. Каждую неделю она развешивает в прачечной написанные от руки плакатики, где много заглавных букв и восклицательных знаков. «Очередь справа от Сотрудника!» – написано на одном. «Пожалуйста, подготовьте белье для проверки Сотрудником!» – на другом.

Я стою в хвосте очереди – справа от Сотрудника, с подготовленным для проверки бельем, – когда сзади подходят Сидни и Тара. По запаху сигарет я догадываюсь, что они только вернулись с террасы для курения, где все зависают между сессиями.

– Привет, ЛМ.

Мои щеки начинают полыхать – мне всегда плохо из-за того, что я не отвечаю Сидни, а она всегда здоровается со мной, как будто я нормальная. Я замираю и жду.

– Угораю с этих объяв, – говорит Сидни через какое-то время. Я немного расслабляюсь, поняв, что ее слова обращены к Таре. – Вон та моя любимая.

Я не могу не слушать.

– «Просим гостей воздержаться от снятия наматрасника в конце пребывания». – Сидни читает объявление Дорин глубоким официозным тоном. – Типа кто-то такой: «Хм, какой же сувенир взять из „Псих-ты“? О, точно! Наматрасник!»

Внезапно у меня в воображении Дорин отчаянно борется с кем-то за наматрасник. Я вижу, как она жмет аварийную кнопку и потом катается по полу с одной из девочек, пытаясь вырвать какой-то из своих драгоценных наматрасников. К горлу подступает смешок. Я сглатываю. Перед моим мысленным взором разворачивается полноценная битва, где гостьи и сотрудницы насмерть бьются за наматрасники. Я прикусываю щеки изнутри. Я вонзаю ногти себе в ладони. Не помогает. Я бросаюсь из очереди и бегу к лестнице.

– Ты куда? – кричит Дорин. – Это нарушение правил, слышишь?

За мной захлопывается дверь, и я наконец в прохладном и тихом мирке лестничного пролета. Я шагаю через две ступеньки, топая как можно громче, чтобы заглушить странные, придушенные звуки вырывающегося из меня смеха.

Сегодня в игровой дежурит сотрудница, которую я раньше не видела, – молодая, улыбчивая и явно новенькая. Она здоровается и спрашивает, не хочу ли я сыграть в «Эрудит».

– А как насчет «Погони за фактами»?[6] – говорит она. – Я в ней мастер.

Я беру коробку «Четыре в ряд» и сажусь спиной к ней. Потом начинаю играть сама с собой. Имитирую стратегию Сэма, нешаблонное мышление, и хожу куда попало, вместо того чтобы начинать всегда одинаково и пытаться построить одну очевидную прямую линию по скучной схеме. Через некоторое время улыбчивая молодая сотрудница встает и выходит переговорить с другой сотрудницей у поста, приглядывая за мной через стекло.

Вскоре решетка превращается в безнадежный хаос красных и черных фишек; везде заблокированные ряды, и нет никакой возможности построить прямую линию. Я туплю в игровое поле, когда надо мной нависает чья-то тень.

Внезапно рядом стоишь ты, в длинном синем пальто и шарфе, держа сумочку и ключи. Я выпрямляюсь на стуле – и жду, когда ты в своей одежде из реального мира, со своими ключами от машины и дома, скажешь мне, что ты уходишь, что с тебя хватит, что ты ставишь на мне крест.

Но ты ничего не говоришь. В помещении становится все жарче и жарче, минуты тянутся и нанизываются друг на друга так же, как у тебя в кабинете, а ты просто стоишь тут, постукивая указательным пальцем по верхней губе и рассматривая игру. Я решаю притвориться, что мне все равно.

Я беру красную фишку, застываю на минуту и готовлюсь бросить ее в центральный ряд, но затем передумываю, увидев, что ход глупый. Я передвигаю фишку и держу ее над другим рядом, прикидывая возможности, и вижу, что это тоже было бы ошибкой. В конце концов я кладу фишку на стол, откидываюсь на спинку стула и прячусь в волосах.

Ты переступаешь с ноги на ногу, и до меня доносится легчайший запах духов. Прохладный, знакомый аромат, вроде лавандовых саше, которые раньше делала бабуля.

Ты берешь красную фишку и бросаешь ее в выемку в крайнем столбце. Из ниоткуда появляется диагональ в четыре фишки – одновременно неожиданная и очевидная.

– Вот так, – говоришь ты. – Кажется, этот ход ты искала.

Ты на мгновение кладешь руку мне на плечо, и я вдруг чувствую ужасную сонливость, как у тебя в кабинете днем. Потом ты уходишь. Я не начинаю другую партию. Я просто сижу в игровой, пока не испаряются последние нотки лаванды.

На следующий день, когда все возвращаются из курилки и мы рассаживаемся на привычных местах на Группе, Клэр объявляет, что к нам присоединится еще одна девушка. Она спрашивает, не принесет ли кто-нибудь дополнительный стул.

– Поставь сюда, пожалуйста, – просит она Сидни. – Рядом с Кэлли.

Я сижу совершенно, совершенно неподвижно.

Дверь скрипит, и входит новенькая. Она маленькая, с крашеными черными волосами, убранными назад детскими заколочками, на губах красная помада, и я никогда не видела такой бледной, белой кожи. На новенькой рваные джинсы и свитшот.

Клэр указывает на незанятое место рядом со мной и приглашает ее сесть. Девчонка усаживается, потом берется за края сиденья и елозит ножками стула по своему крошечному участку пола, устраиваясь поудобнее. Ее стул стукается о мой. И ударная волна прокатывается по всему моему телу.

– Ой, – говорит она.

Клэр спрашивает, кто хочет представить всех, но, похоже, все внезапно застеснялись. Так что она сама называет имена по кругу, не упоминая наших затруднений.

Новенькая так быстро произносит свое имя, что я не уверена, она Аманда или Анда. Потом, когда все молчат, она добавляет:

– Господи, ну и парилка же здесь.

Клэр спрашивает Аманду/Анду, хочет ли та рассказать, почему она в «Псих-ты». Аманда/Анда стягивает свитшот. Я ощущаю каждое ее движение через свой стул.

Девчонки в кругу вскрикивают. Рука Дебби прижата ко рту, остальные таращатся на новенькую.

Ее свитшот на полу, а она сидит в легкой белой майке и протягивает вперед свои руки, чтобы все могли рассмотреть геометрию пересекающихся шрамов на тыльной стороне: параллельные шрамы до локтей, раздваивающиеся линии, линии под тупым углом. На коже у запястий выцарапаны слова. Розовая рубцовая ткань на одной руке складывается в слово «жизнь». На другой – «отстой».

Я натягиваю рукава на большие пальцы и изо всех сил сжимаю ткань изнутри.

– Мне типа и незачем тут быть, – говорит она. – Просто один добренький учитель английского решил, что я пытаюсь покончить с собой.

Все немного ерзают, потом тишина.

– А ты не пытаешься? – в конце концов говорит Сидни.

– Да если бы, – говорит Аманда/Анда.

– Тогда зачем это все?

– Чтоб я знала, – отвечает она. И потом сразу: – Низкая самооценка. Проблемы с самоконтролем. Подавляемая враждебность. Все правильно? – Она обращается к Клэр.

Клэр не отвечает, так что Аманда/Анда снова поворачивается к Сидни.

– Слушайте, я, честно, не врубаюсь, какая разница между мной и людьми, которые делают пирсинг на языке. Или на губах. Или в ушах, боже мой. Это мое тело. – Она оглядывает круг; никто не шевелится. – Это украшение. Типа татуировок. – Она продолжает говорить так, словно все случайно наткнулись на нее, пока она болтала с кем-то еще. Как будто это мы все новенькие, а не она. – Лучше, чем когда люди сгрызают ногти до крови. В смысле, они же прям едят свою собственную плоть. Каннибалы.

Тиффани, которая сгрызает ногти до крови, прячет ладони под бедра.

– Ну в смысле, чего все так парятся? У нас же свобода самовыражения, не?

Я тру край манжета между пальцами. Откуда-то издалека доносится яростный лай. Аманда/Анда рассказывает о какой-то статье в журнале. Я немного поворачиваю голову, чтобы разобрать слова.

– Прикиньте, раньше людям все время пускали кровь, – говорит она. – Когда они болели. Это вызывает всплеск эндорфинов.

– И… – Все головы поворачиваются на голос Клэр. – Тебе становится лучше от этого? – спрашивает Клэр.

– Однозначно. – Аманда/Анда ерзает на стуле. – Это кайф. В смысле, ты чувствуешь себя потрясающе. И не важно, как плохо было до этого. Эмоциональный подъем. Как будто ты внезапно ожил.

– И тебе хочется это повторять? – спрашивает Клэр.

Пальцы у меня онемели, так сильно я сжимаю рукава.

– Ну да. А что?

– Давай я перефразирую, – медленно произносит Клэр. – Тебе необходимо это повторять?

Новенькая наклоняется вперед, сидя на стуле, и ее темные глаза сверкают.

– Мне нет, – говорит она. – Я это контролирую. Я всегда контролирую это. – Она скрещивает руки на груди; ее локоть задевает мой. Я подпрыгиваю.

– А как у тебя, Кэлли? – Голос у Клэр громкий. – Ты контролируешь это?

В комнате мертвая тишина. Дебби перестает жевать свою жвачку для похудения. Даже пес прекращает лаять. Где-то далеко в коридоре звонит телефон – один звонок, два, три. Невидимый голос отвечает.

– Кэлли?

Я чувствую, как новенькая поворачивается и смотрит на меня.

Я киваю.

И я чувствую, как все остальные в группе выдыхают.

Остаток сессии я провожу, считая стежки на кроссовке и ненавидя эту Аманду/Анду, ненавидя Клэр, ненавидя это место. Потому что теперь все знают, из-за чего я здесь.

За ужином я сижу на своем обычном месте, в дальнем конце длинного прямоугольного стола, и пытаюсь жевать каждый кусок двадцать раз. Так получается, что я трачу на еду ровно столько времени, сколько все остальные, – на еду плюс болтовню. Другие девчонки отвернулись, обсуждают какую-то петицию. Сидни говорит, ей хочется пиццы. Тара предлагает обезжиренный йогурт. Петиция, вычисляю я, наверное, касается еды. Бекка говорит, что хочет безглютеновых крутонов, что бы это ни было.

– Как насчет бара мороженого? – говорит Дебби. – Ну типа как салат-бар. Подходишь сколько угодно раз.

– Ага, ну да, – говорит Тиффани. – Как раз то, что тебе нужно.

– Я пошутила, – говорит Дебби.

– А ты чего хочешь? – Я не сразу узнаю голос – это новенькая.

Когда я поднимаю глаза, в мою сторону повернуты два ряда голов. Я вдруг вспоминаю детскую книжку, которую бабуля подарила мне, когда я была маленькой, – о французской девочке Мадлен, жившей с двенадцатью девочками, которые «все делали парами»[7].

Я беру свою пластиковую ложку и леплю небольшой холмик из картофельного пюре.

– Мы про нее ничего не знаем, – слышу я Дебби. – Она не разговаривает.

Я делаю маленький лыжный склон из пюре, потом разглаживаю его ложкой. Остальные девчонки возвращаются к обсуждению петиции, а я решаю, что мой ужин закончен, что пора отнести поднос к конвейерной ленте, которая везет грязные тарелки, и кружки, и недоеденную еду через проем в мойку, где все они исчезают.

Я встаю и пытаюсь протиснуться между стульями нашего стола и теми, что сзади нас. Места мало, и я держу поднос высоко, чтобы никого не задеть. Благополучно миную Сидни и Тару. Когда подхожу к новенькой, она отклоняется назад; я задеваю носком обуви ножку ее стула. Молоко выплескивается из стакана ей на спину.

– Господи! – Она чуть ли не выплевывает это слово. – Смотри, что делаешь!

Она вытирает свитшот бумажной салфеткой. Все они пялятся на меня, шесть больных девчонок, которые сидят чуть ли не парами, как в книжке, и ждут, чтó я предприму.

Я как-то пробираюсь через море столов, и стульев, и еще стульев, пока наконец не оказываюсь рядом с лентой конвейера.

Дежурная по столовой, крупная женщина, которая сидит на страже возле мусорного бачка, чтобы следить, сколько еды выбрасывают анорексички, бросает на меня настороженный взгляд и снова утыкается в свою книгу в мягкой обложке.

В другом конце столовой разбивается тарелка; тут и там раздаются непременные аплодисменты. Дежурная встает, кладет книгу на стул обложкой вверх, приносит метлу и совок девочке, уронившей посуду.

Я стою перед синим бачком, на котором написано «Переработка», и вожу пальцем по краю своей алюминиевой тарелочки из-под десерта, понимая, что сейчас на меня никто не смотрит и что, вообще-то, надо всего лишь разломить тарелку напополам, чтобы получился хороший острый край. Звон посуды и голоса приглушаются до шелеста, пока я сую тонкий и невозможно легкий алюминиевый диск в карман. Я наконец спокойна, ведь теперь я знаю: у меня есть то, что нужно, даже если я не буду использовать это сразу.

Вечером Сидни ворочается, и крутится, и теребит одеяло почти час после отбоя. Я лежу на спине и считаю секунды, молясь, чтобы она быстрее заснула, чтобы я могла услышать ее вдохи-выдохи – чтобы и я могла заснуть.

Она переворачивается и смотрит в мою сторону.

– Кэлли, – шепчет она. Между нашими кроватями всего около полуметра.

Я задерживаю дыхание и пытаюсь сделать вид, что сплю.

– Кэлли? Кэлли, – говорит она. – А ты продолжаешь делать это?

Я не шевелюсь.

– В смысле, ты все еще, ну, это, режешь себя?

Из коридора доносится поскрипывание сестринских туфель Руби, делающей обход. Судя по звуку, Руби в четырех дверных проемах от нас. Я делаю из этого задачу, как в контрольной по математике: если туфли Руби скрипят каждые две с половиной секунды и она находится на расстоянии четырех спален, то за какое время она дойдет до нашей двери?

– Короче, Кэлли. – Сидни шумно выдыхает, как она делает, куря воображаемую сигарету на Группе. – Мне норм, что ты не хочешь разговаривать.

Еще несколько скрипов, и Руби у нашей двери.

Сидни вздыхает.

– Только не это, в общем… пожалуйста, не режь себя.

Слезы, теплые и неожиданные, жгут мне уголки глаз, но я не плачу. Плач – это для Сэма. Мама тоже плачет. А я не плачу. Я поворачиваюсь на другой бок, когда Руби проходит мимо. Она ненадолго замирает возле нашей двери, короткий перерыв в скрип-скрип ее туфель. Потом она идет дальше. И еще через некоторое время я замечаю, что Сидни, наверное, уснула, потому что до меня наконец доносятся ее размеренные вдохи и выдохи.

На следующий день по дороге к твоему кабинету Ума откашливается. Она подносит руку ко рту, а потом говорит, что у нее для меня новости: она сопровождает меня в последний раз. Голос у нее тихий и нетвердый.

– Я выпускаюсь, – говорит она. – Завтра.

Она улыбается своей тренировочной улыбкой, и мне в голову приходит один из тупых папиных анекдотов. Семья едет на новенькой машине с откидным верхом. Машина подскакивает на кочке, и один ребенок, девочка по имени Ума, выпадает из нее. Но семья не останавливается. И безумно едет дальше. «Сечешь? – сказал бы он, улыбаясь до ушей. – БезУмно?»

«Псих-ты» станет безУмным заведением, когда Ума уедет. Я бы хотела рассказать ей этот анекдот – в качестве подарка на выпускной. Но она уходит, а я сижу рядом с НЛО – безУмно – и гадаю, как это ей стало лучше, если выглядит она все так же.

Ты хмуришь брови и просишь посмотреть на тебя минуту. Я смотрю мимо, на белку, усевшуюся на конец ветки.

– Кэлли, – мягко произносишь ты. – Нужно, чтобы ты подумала, хочешь ли ты и дальше ходить ко мне.

Белка ковыряет свой желудь, подозрительно оглядывается, потом возвращается к еде.

– То, что мы двое сидим тут ежедневно и я смотрю, как ты считаешь полоски на обоях, тебе не помогает.

Белка застывает: ветка раскачивается, по ней взбирается еще одна белка.

– И, Кэлли… Я считаю, что тебе нужна помощь.

Белки ускакали, а ветка продолжает раскачиваться. Я украдкой бросаю на тебя взгляд; ты красивая, замечаю я, и довольно молодая. Ты обхватила руками колени, как будто мы просто две подружки, просто зависаем вместе и треплемся. Я снова начинаю считать полоски на обоях.

Через некоторое время я слышу скрип твоего кресла из мертвой коровы. Ты вздыхаешь.

– Ладно, – говоришь ты. – На сегодня все.

Часы говорят, что у нас еще пятьдесят минут. Но ты уже надела на ручку колпачок и закрыла блокнот.

Я с минуту держусь за твою дверную ручку, стоя в коридоре у твоего кабинета и раздумывая, что мне теперь делать. Сопровождать меня некому и некуда.

Я представляю тебя по другую сторону двери: как ты закрываешь бумажную папку с моим именем на ней и как все пустые страницы из блокнота, – за все дни, когда я приходила и сидела у тебя в кабинете, считая полоски на обоях, – вываливаются в мусорное ведро. Тут мне в голову приходит, что впервые с тех пор, как попала сюда, я одна – по-настоящему одна.

Я отпускаю ручку и отхожу от твоей двери, медленно, потом быстрее движусь по коридору, не зная, куда, собственно, иду, просто иду. Прохожу мимо кладовки, потом мимо двери с большой красной ручкой и металлической табличкой «Аварийный выход» и задумываюсь, завоет ли сирена, если я открою дверь, будет ли это как в фильмах про побег из тюрьмы, бросит ли Рошель свой журнал и побежит ли сюда, бросит ли Дорин белье и включит ли прожектор, выбегут ли из своих комнат остальные девчонки и начнут ли спрашивать, что происходит. Но ноги несут меня дальше аварийного выхода, обратно, туда, откуда я несколько минут назад пришла с Умой, обратно в Класс.

Однако дверь заперта. Никакого объявления, ничего. Разумеется, она закрыта: Класс сейчас не работает. Все разошлись по индивидуалкам, управлению гневом и арт-терапиям. Все, кроме меня.

Я слышу звон ключей в дальнем конце коридора. Мари, дневная дежурная по туалетам, занимает свой пост на оранжевом стуле. Я иду в ее сторону, стараясь держаться как ни в чем не бывало.

Она едва замечает, что я прохожу мимо: не спрашивает, что я здесь делаю без сопровождения или почему я в принципе здесь, когда должна быть в другом месте.

Я выбираю кабинку в дальнем конце, захожу в нее и становлюсь лицом к унитазу. Я кладу руку на ручку слива и представляю, как имитирую ведущего на радио, который говорит: «Проверка. Раз. Два. Три». Ручка холодная и влажная от конденсата; я вытираю ладонь о джинсы и молюсь, чтобы звук смываемой воды оказался достаточно громким. «Это проверка, – говорит радиочеловек. – Просто проверка».

Я прочищаю горло и тереблю ручку.

– Все в порядке там? – зовет Мари.

Я сжимаю ручку.

– Я говорю, все нормально у тебя?

Я слышу, что Мари встала, – ее стул скрежещет по кафельному полу.

Я нажимаю на ручку. Из туалетного бачка раздается громкий рев. Я наклоняюсь над унитазом, как будто меня рвет, но ничего не выходит наружу.

Сорок пять минут – это долго. Можно разделить их на девять отрезков по пять минут, пять отрезков по девять минут, три отрезка по пятнадцать минут, пятнадцать отрезков по три минуты или на два отрезка по двадцать две с половиной минуты. Конечно, если у тебя есть часы. А если ты проводишь эти минуты, прячась в прачечной и прислушиваясь к звукам шагов наверху, по которым ты определяешь, что люди закончили свою арт-терапию, или управление гневом, или индивидуалку, то ты должен рассчитать время идеально, чтобы не подняться слишком рано или слишком поздно, чтобы проскользнуть на Группу точно по расписанию, чтобы никто и не заметил твоего отсутствия.

Когда я выхожу из Класса и направляюсь на ужин, ко мне подходит Тара с букетом тюльпанов. Цветы выглядят громадными в ее маленьких, детских ручках, и со стеблей стекает вода, хотя она подставила под них ладонь.

Я думаю, не повернуть ли мне назад, притворившись, будто я забыла кое-что в Классе, но Тара окликает меня.

– Прикинь, – говорит она, – они убрали вазу со стойки в приемной. Потому что стекло.

Здесь в «Псих-ты» нам, гостьям, запрещено все колюще-режущее, то есть стекло, канцелярские кнопки, компакт-диски, перьевые ручки, бритвы. Сидни постоянно шутит, что между сотрудницами и гостьями только одно различие: гостьи, говорит она, – это у которых волосатые ноги.

Тара тормозит в метре от меня. Мои ноги тоже притормаживают.

– Вот, – говорит она, выпутывает один цветок из букета и протягивает мне, типа как Сэм, когда он вручал свою открытку «Надеюс, тибе лудше». Потом, пока я еще не успела взять или не взять цветок, она кладет его на мой учебник геометрии.

Легкой походкой она идет дальше, мурлыча что-то под себе нос. Мне требуется огромное усилие, чтобы сдвинуться с места.

После ужина Сидни и я сидим на кроватях за учебой, когда новенькая стучится в наш бездверной дверной косяк. На новенькой майка с тонкими бретельками, обрезанные шорты и шлепанцы; мне холодно даже смотреть на нее.

– Тебе, – говорит она, кивая в мою сторону.

Я не понимаю. Этот ее наряд – мне? Хочет, чтобы я на нее посмотрела? Хочет, чтобы замерзла, глядя на нее?

– Звонят, – говорит она. – Тебе. – Она собирается уйти, но потом останавливается. – Эй, а как работает лечебное молчание по телефону? В смысле, откуда они вообще знают, что ты взяла трубку?

У меня горят щеки. Я откладываю свой учебник по геометрии, встаю с кровати и иду за ней по коридору, считая, сколько раз ее желтые шлепанцы чмокнутся о блестящий зеленый линолеум.

Она на мгновение замирает у входа в свою спальню, которая расположена прямо рядом с телефонной кабинкой.

– Не волнуйся, – говорит она. – Я не буду подслушивать, как ты не разговариваешь.

Я сажусь на маленькое гнутое сиденье в телефонной кабинке и протягиваю руку, чтобы закрыть дверь. Но здесь нет двери. Иногда я забываю, что здесь нигде нет дверей. Я поднимаю трубку, все еще теплую от рук предыдущего человека, и таращусь на концентрические круги крошечных дырочек в ней.

С того конца доносится слабый голос моей матери, он звучит с надеждой:

– Кэлли? Это ты?

Я задерживаю дыхание. На заднем фоне кухонные шумы: булькает посудомойка, закрывается выдвижной ящик.

– Ох, боже мой, – говорит она, и ее голос становится капельку тише, словно она разговаривает сама с собой. – Как мне узнать, что ты вообще взяла трубку?

У меня деревенеет спина: эти же слова использовала новенькая. Я чуть-чуть ерзаю на сиденье, затем немного кашляю.

– Ну, надеюсь, ты там, Кэлли, потому что мне надо тебе кое-что сообщить. – Какое-то время она ждет, потом вздыхает. – Ладно. Они говорят, ты сопротивляешься лечению.

Я перекладываю трубку в другую руку и вытираю ладонь о штанину.

– Оппозиционное что-то там такое, они говорят. Оппозиционное поведение.

Оппозиционное поведение. Звучит как нечто очень преднамеренное. Умышленное.

– Ты слушаешь?

Я забываю, что решила не кивать, – и забываю, что мама вообще не может видеть, как я киваю.

– Они говорят, что, наверное, отправят тебя домой.

Дверной проем маленькой кабинки шатается. Он сужается, потом расширяется.

Мама говорит, мол, работники «Псих-ты», наверное, хотят отдать мое место кому-то другому. Кому-то, кто хочет работать. Кому-то, кто хочет выздороветь.

Пол кабинки кренится, потом уплывает куда-то.

Теперь она говорит что-то про школу.

– И в школу тебя тоже не возьмут, – говорит она. – Пока ты не прошла лечение.

Я отвожу трубку от уха. Голос матери становится почти неслышным, далеким – стоит нам порядочных денег… как бы у твоего отца не случился инфаркт… не понимаю, почему… – пока наконец не наступает тишина; остается только слабое потрескивание на линии.

Пол совершенно не там, где он должен быть, когда я выхожу из телефонной кабинки: словно делаешь шаг с бордюра, не зная про бордюр, и нога проваливается в пустоту. Я хватаюсь за дверной косяк, потом заставляю себя идти в комнату. Но коридор весь в мареве, как асфальтированная дорога в жаркий летний день. Гладкие зеленые квадраты линолеума вздымаются у меня на пути, а потом уходят из-под ног. Еще впереди склон, линолеумный холм, на удивление трудный, и он без предупреждения превращается в ложбину, в такую вытянутую, углубленную канаву, тянущуюся по коридору между телефонной кабинкой и моей спальней.

Когда я наконец добираюсь до комнаты, свет уже выключен и Сидни в кровати. Я сразу ложусь в постель и натягиваю одеяло до самого подбородка, хотя после похода от телефонной кабинки до спальни я вся в поту. Рубашка и штаны задираются под одеялом, я натягиваю рубашку обратно, но на штаны меня не хватает. Я слушаю дыхание Сидни. Без толку. Я поворачиваюсь, рубашка перекручивается. Я поворачиваюсь в другую сторону и одергиваю ее.

Я поворачиваюсь на один бок – комната опрокидывается на другой. Я представляю, как моя кровать – кровать, которую «Псих-ты» хочет отдать кому-то другому, – проваливается сквозь гигантский люк в полу.

Потом до меня доносятся шаги Руби – она приближается к нашей двери. Перекатывание комнаты прекращается, мебель утверждается на своих местах. Затем Руби идет дальше.

Прежде чем пол снова начнет крениться, я сбрасываю одеяло и сползаю с кровати. Одной рукой я приподнимаю матрас, другой шарю под ним. Матрас неожиданно тяжелый. Рука у меня дрожит от напряжения, сгибаясь под его весом. Потом я нащупываю ее. Ближе к изножью кровати – десертную тарелку. Я тянусь вперед, хватаю ее и бросаю матрас – шлеп.

– А? – Сидни приподнимается, ее глаза полуоткрыты.

Я застываю.

Сидни падает обратно на подушку, вздыхает и снова начинает равномерно дышать.

Я забираюсь в постель, двигаясь теперь спокойно и уверенно, ложусь на живот и укрываюсь с головой. В темной палатке из одеяла я сгибаю тарелку пополам, разглаживаю сгиб и начинаю загибать одну половину вперед и назад, вперед и назад, как будто делаю это по инструкции, вперед и назад, пока сгиб не становится ломким. Когда я рву ее, сгиб легко поддается, и у меня в руках две аккуратные половинки с заостренными краями.

Я трогаю один край указательным пальцем, проверяю. Грубый, неровный, как надо.

Я подношу к нему запястье. По затылку бегут мурашки. Я закрываю глаза и жду.

Но ничего не происходит. Никакого облегчения. Только какое-то странное тянущее ощущение. Я открываю глаза. Кожа на моем запястье зацепилась за край острой половины тарелки и собралась в складку. Я оттягиваю кожу в другом направлении, и в запястье появляется тупая пульсация.

Я задерживаю дыхание и надавливаю на кусок металла. Он аккуратно входит.

Внезапно текучий жар разливается по всему телу. Боль настолько острая, настолько неожиданная, что у меня перехватывает дыхание. Никакого прихода, никакого облегчения. Только боль, пронзительная, пульсирующая боль. Я роняю половинку тарелки и обхватываю запястье другой рукой, смутно осознавая прямо в процессе, что я делаю нечто, чего никогда не делала раньше. Я никогда не пыталась остановить кровь. Никогда не вмешивалась. Никогда не было так больно. И никогда не было такого, чтобы не сработало.

Я на минуту отпускаю другую руку и вытираю запястье о рубашку; кровь на миг останавливается, потом снова течет. Я опять зажимаю рану и опять пытаюсь игнорировать пульсирующую боль и капли пота, выступающие на лбу и над губой; потом я опускаю глаза и вижу, что кровь сочится сквозь пальцы.

Меня вдруг пронизывает разряд электричества, раскаленной добела энергии. Внезапно я на ногах, не в постели, выхожу из комнаты. Никаких мыслей, только шаги. Вдоль по коридору, за угол, к столу Руби. Протягивая вперед руку, словно приношение.

– Ох, деточка, – говорит Руби, увидев меня. – Ох ты ж, деточка моя.

Она начинает действовать: открывает шкаф с аптечкой первой помощи, берет мою руку в свои – все одним стремительным движением. Она разматывает свернутую марлю, вытирает кровь, затем промывает порез каким-то средством. Жжет, но, по крайней мере, на мгновение боль стихает. Тогда я замечаю, что рана не такая глубокая, что она не страшнее остальных, и гадаю, почему так кровит и почему я показала ее Руби.

– Кровотечение сильное, – говорит Руби, прижимая марлевую салфетку к порезу. – Но рана неглубокая. Можно не зашивать.

Она обхватывает мое запястье обеими руками, словно молится, и притягивает его к своей груди, так близко, что я чувствую, как она дышит и ее грудная клетка поднимается и опускается. Она зажимает рану с такой уверенной, устойчивой силой, что через некоторое время кровотечение останавливается и боль начинает стихать.

Наконец Руби опускает мою руку, забинтовывает порез, сделав с дюжину быстрых закручивающих движений, и закрепляет повязку парой кусочков пластыря. Минуту мы стоим и разглядываем ее работу. Потом Руби опускается в кресло, одной рукой опираясь на него и поддерживая тяжесть своего тела. Она со вздохом усаживается.

Мое тело вдруг становится очень легким, таким легким, что может улететь. Я представляю, что я гигантский воздушный шарик на параде «Мейси»[8], возносящийся вверх, прочь от поста Руби, высоко над «Псих-ты». Мне приходится сесть.

Руби наклоняется ко мне, берет мои руки в свои и кладет их себе на колени.

– Сама перепугалась, да? – говорит она.

В коричнево-черных глазах Руби – мое крошечное испуганное отражение.

– И отчего тебе охота делать такие вещи?

Наши руки – пепельно-бледные и темно-коричневые с красноватым оттенком – переплетены на коленях Руби, ткань ее халата очень мягкая после многих стирок.

– Мм? – говорит она, будто я что-то сказала, а она не расслышала. – Почему бы тебе не рассказать нам, что тебя мучает?

Я раздумываю, не высвободить ли мне свои руки из ее рук, но это потребовало бы огромных усилий, а я устала, очень устала.

Руби вздыхает.

– Что бы тебя ни мучило, деточка, вряд ли оно больнее, чем вот это.

Руби провожает меня до спальни, обхватив рукой за талию. На этот раз вопрос о дистанции между нами не стоит: я позволяю себе опереться на нее. Она говорит, мне повезло, что порез неглубокий, что мне, возможно, вколют противостолбнячную сыворотку и что ей придется написать отчет об инциденте.

– Стандартная рабочая процедура, – говорит она. Мне приходит в голову, что меня могут отправить домой или в «Чувихи», и я очень хочу, чтобы Руби рассказала мне что-нибудь о своем понимании жизни или хотя бы объяснила, что такое «рабочая процедура», но, когда мы подходим к моей спальне, она, кажется, думает о чем-то другом. Она отпускает мою талию, открывает шкаф, вытаскивает одну из ночных рубашек, купленных матерью.

– Надень-ка вот это, деточка, – говорит она. – А одежду давай сюда, я постираю. Я вот тут обожду.

Она выходит в коридор.

Я переодеваюсь в ночнушку, собираю в кучу одежду и направляюсь к двери, чтобы отдать грязное Руби. Но что-то останавливает меня на полдороге между кроватью и дверью, какое-то смутное чувство, будто я что-то забыла. Потом я иду обратно к кровати, беру оба заостренных куска тарелки, поворачиваюсь и отношу все это Руби.

Зеленые светящиеся цифры на будильнике Сидни показывают 06:04. Когда я смотрела на них в последний раз, было 05:21. Я приподнимаюсь, опираясь на руку, и в запястье начинается пульсация. В изножье моей кровати аккуратная стопочка чистой сложенной одежды. Наверное, Руби положила ее сюда в конце своей смены.

Я откидываю одеяло, тихо поднимаюсь с постели, одеваюсь и выскальзываю во все еще темный коридор. На цыпочках пробираюсь к туалетам, мимо пустого стула Мари, мимо телефонной кабинки, мимо спальни новенькой, мимо гостиной, мимо Группы, дальше по коридору, мимо аварийного выхода, пока наконец не усаживаюсь перед твоим кабинетом в ожидании, когда ты придешь на работу.

Не знаю, сколько я здесь просидела, но ты наконец стоишь передо мной в своем синем пальто и платке. Ты не выглядишь удивленной. Ты даже не сразу здороваешься. Ты вытаскиваешь ключи из сумочки, наклоняешься, включаешь НЛО перед дверью и говоришь:

– Зайдешь?

Я занимаю свое привычное место на диване, пока ты вешаешь пальто и платок, кладешь сумочку в ящик, открываешь жалюзи. Наконец ты садишься.

– Кэлли, – говоришь ты. – Есть какая-то причина, почему ты здесь?

Я пожимаю плечами.

– Можешь рассказать мне, о чем думаешь?

Я начинаю считать полоски на обоях. Вдалеке лает пес. Звук долго висит в воздухе, потом становится тихо.

– Не могу. – Мой голос изумляет меня. Он такой хиленький.

– Что? Что именно ты не можешь?

Я прочищаю горло, но толку от этого нет. Теперь там вообще никакого голоса.

– Кэлли. – А твой голос твердый. – Попытайся посмотреть на меня.

Я бросаю беглый взгляд на тебя. У тебя янтарные глаза. Как у Лайнус. Я отворачиваюсь.

– Что ты не можешь?

Радиатор включается, немного гудит, выключается.

– Говорить.

Из моего рта наконец выходит это слово.

Твое кресло скрипит, и я замечаю, что ты сидела на самом краешке. Ты откидываешься назад и стучишь пальцем по верхней губе, типа как тогда в игровой.

– Потому что боишься?

Я обвожу квадрат на диване, киваю и потрясенно смотрю на мокрое пятнышко, оставленное на моих джинсах слезой.

Ты запускаешь по ковру в мою сторону коробку с одноразовыми платками.

– Ты знаешь, чего боишься?

Я мотаю головой.

– Кэлли. – Твой голос доносится до меня издалека. – Я думаю, если мы обе как следует потрудимся, то найдем кое-какие ответы.

Я рву бумажный платок в руках. Он стал бесполезной мокрой массой. Я беру еще один.

– Ты хотела бы попробовать?

Я киваю.

– Хорошо. – Судя по тону, ты довольна, очень довольна.

Я высмаркиваюсь.

– Что вы со мной сделаете? – Слова вырываются как будто по своей воле.

Ты улыбаешься; крошечные морщинки возникают у тебя вокруг глаз, и я задумываюсь: а вдруг ты старше, чем я думала?

– С тобой? Я не буду ничего с тобой делать. Мы просто поговорим.

– И все? – Мой голос надламывается. Слабая, ненадежная штука.

– И все.

Я беру еще один платок из коробки.

– Мне кажется… – Я откашливаюсь и заставляю слова выйти. – Мне кажется, я проиграю.

– Как в игре или соревновании?

– Угу.

– А что, по-твоему, ты проиграешь?

– Не знаю. – Я проверяю, нет ли в твоих кошачьих янтарных глазах нетерпения, но, кажется, ты не злишься. Тебе просто любопытно.

– Я никогда не заставлю тебя рассказывать мне то, что ты сама не захочешь рассказать, – говоришь ты. – Но ты права, Кэлли. Иногда будет возникать чувство, будто ты проигрываешь и что-то теряешь.

Я тянусь за еще одним платком. Мокрые скомканные платки копятся у меня на коленях.

– Но, Кэлли, – говоришь ты, – если мы очень постараемся, ты обретешь кое-что намного лучше того, от чего откажешься. Я обещаю.

Я киваю. Я устала, ужасно устала. У меня голова квадратная, состояние такое, какое бывает летом, если выйти из темного прохладного дома на слишком яркий солнечный свет.

Я смотрю, как ты встаешь и говоришь, что мы начнем позже, в наше обычное время. Затем ты звонишь кому-то и зовешь сопровождающего, чтобы меня сопроводили в медчасть и вкололи противостолбнячную сыворотку, и я подписываю бумаги. А потом я иду к себе в комнату. И хотя сейчас утро, я снова ложусь в постель. И сплю. И сплю.

II

Я, должно быть, проспала все утро, потому что, очнувшись, вижу Мари, которая трясет меня за плечо и говорит что-то про обед.

– Вставай, – говорит она. – Доктор дала тебе особое разрешение побыть в спальне без присмотра, но сейчас пора подниматься. А то обед пропустишь.

Я не понимаю. Потом до меня доходит, сначала смутно: что-то изменилось, хотя я не могу вспомнить, что именно. Я убираю волосы с лица, и перед глазами мелькает забинтованная рука. Все и сразу возвращается ко мне – мои пальцы, сжимающие запястье, Руби, накрывающая рану своими ладонями, мокрые платки у меня на коленках.

– Мы ведь не хотим, чтобы ты пропустила обед, – говорит Мари. И добавляет чуть тише: – У нас тут и так хватает худышек.

Я сажусь в кровати и понимаю, что я голодная, жутко голодная.

В столовой даже шум и запах овощей на пару не портят мне аппетит. Я беру поднос и жду, когда столовская работница в запотевших очках положит мне на тарелку сэндвич с запеченным сыром. Я вспоминаю, как Сидни однажды назвала его «сэндвичем с сырной печенью», и я иду к нашему столу, надеясь, что она будет там.

Но в столовой почти пусто: из наших остались только Дебби и Бекка. Я сжимаю края подноса и воображаю, как прохожу мимо своего обычного места в конце стола и сажусь рядом с Дебби. Как я улыбаюсь ей тренировочной улыбкой, на манер Умы, и начинаю разговаривать, как все остальные. Дебби скажет: «Здорово, просто здорово», – типа как она говорит Бекке, когда та съедает целиком фрукты и творог, и Бекка тоже впечатлится, и согласится с Дебби, что это здорово, и, когда мы потом пойдем на Группу, она побежит вперед и сообщит всем новость. Но я еще даже не добралась до стола, а они уже ушли.

Через несколько минут подходит Тара и ставит свой поднос на другом конце стола. Нос у нее красный, на лице пятна, и как только она замечает мой взгляд, козырек ее бейсболки опускается совсем низко. Она отделяет лист салата и салфеткой стирает с него соус.

В конце концов я встаю, беру свой поднос, прикрывая запястье рукавом, который я придерживаю большим пальцем, и сажусь напротив нее.

– Привет, – говорит она.

Я пытаюсь применить тренировочную улыбку, но не уверена, что выражение моего лица хоть как-то изменилось.

Потом мы обе сидим там, притворяясь, что едим. Я пытаюсь вспомнить, как люди начинают разговор, но в голову лезут только фразы из учебника по французскому для шестого класса. «Bonjour, Thérèse. Ça va?» – говорит Ги, мальчик в черном берете. «Ça va bien, merci. Et tu, Guy?»[9] – отвечает Терез.

Я решаю сделать глоток воды и потом просто сказать привет. Привет. Всего несколько букв. Ну хоть это-то должно у меня получиться. Я протягиваю руку к стакану. Рукав сползает, и мы обе видим повязку. Вода в стакане прыгает, когда я резко отдергиваю руку и сую ее под бедро.

– О, – только и произносит она.

Я кидаю на нее взгляд из-под волос.

– Ты в самом деле не врубаешься, да? – Голос у нее ласковый, такой же, каким она спрашивала меня тогда в туалете, точно ли я хочу, чтобы меня никто не трогал.

Я мотаю головой.

– Мы все творим что-то такое.

– С чего хочешь начать? – говоришь ты на встрече после обеда.

Я замечаю, что сегодня ты снова в своих изящных матерчатых туфельках.

– Кэлли? Может, расскажешь, как все было до твоего появления здесь?

– А разве… – Голос опять покидает меня. – Разве вы не знаете?

Ты стучишь ручкой по чему-то, что лежит у тебя на коленях: тут я вижу, что все-таки ты не выкинула мою папку.

– Нет, – говоришь ты. – Не знаю. Тут только то, что другие люди хотели рассказать о тебе.

Я прищурившись смотрю на папку: интересно, кто эти другие люди и что они обо мне рассказали.

Ты открываешь папку, потом закрываешь ее.

– Что тебе пятнадцать, что ты занимаешься бегом…

– Занималась.

– Извини?

– Занималась. – Откашливаюсь. – Раньше бегала.

Ты поднимаешь свою ручку.

– А вы все будете записывать?

– Не буду, если ты не хочешь. – Ты поднимаешь ручку и держишь ее навесу. – Тебе неприятно, когда я делаю заметки?

Я пожимаю плечами.

– Если неприятно, я не буду.

С чего-то вдруг я вспоминаю, как мой учитель алгебры, мистер Малкольм, раньше раздавал нам бланки контрольных, где было много пустого места, и говорил, что правильные ответы не будут зачтены, если мы не показали, как пришли к ним. И я представляю, как ты работаешь надо мной как над задачей по алгебре, деля меня на дроби, вычеркивая общие знаменатели, пока не странице не остается ничего, кроме одной строчки, где говорится, что «икс» равен тому, что там со мной не так. Ты решила задачу. Мне можно ехать домой.

– Так что скажешь, мне лучше не делать заметки?

– Не, нормально.

Ты чуть-чуть наклоняешься над своим планшетом; я рассматриваю твой пробор, идеально прямой и аккуратный. Ты выпрямляешься.

– Итак, с чего хочешь начать?

Я пожимаю плечами.

Ты ждешь.

– Все равно, – говорю я.

Ты кладешь ногу на ногу, не отводя от меня взгляда. Минутная стрелка на часах прыгает вперед раз, потом другой.

– Мой младший брат, Сэм, – произношу я в конце концов. – Это ему обычно достается все внимание от врачей и все такое.

Тут же становится понятно, что звучит это плохо.

– Я не против, – говорю я. – Он же болеет.

– Что не так с Сэмом?

– Астма.

Ты ничего не отвечаешь.

– Очень серьезная астма.

Ты не двигаешься.

– Он все время в больницах.

Ты по-прежнему не двигаешься.

– Поэтому он такой худой, и поэтому мы должны соблюдать чистоту. Но как брат он норм. – Наверное, предполагается, что я должна сказать что-то еще, но я жутко устала и слова кончились. – Ну вот и все, мне кажется.

Ты складываешь руки у себя на коленях.

– И как тебе с этим?

– С чем?

– С тем, что у тебя брат, который требует много внимания.

– Я привыкла.

Ты открываешь рот, чтобы что-то сказать, но я обрываю тебя.

– Это маме тяжело.

– Твоей маме?

– Она много беспокоится.

– О чем она беспокоится?

Я пытаюсь удобнее устроиться на диване. Все это говорение жутко выматывает.

– Кэлли, – говоришь ты. – О чем беспокоится твоя мать?

– Обо всем.

У тебя такой вид, будто ты хочешь еще о чем-то спросить, так что я продолжаю.

– Она больше не водит машину. Ее страшно пугают грузовики. Папе приходится возить нас везде.

– Понятно.

Интересно, правда ли тебе понятно, – как мы сидим в машине, пристегнутые, окна плотно закрыты. Даже если день хороший (особенно если день хороший). Так никакая пыльца, или споры, или пылевые клещи, или выхлопные газы не попадут в нашу машину, в нашу тихую, стерильную машину.

– Можешь рассказать мне об этом?

– О чем?

– О тех периодах, когда Сэм был в больнице.

Я хлопаю глазами. А что, мы разве говорили о тех периодах, когда Сэм в больнице? Или ты что-то сказала, а я прослушала? Я подцепляю край бинта на руке и слегка тяну. От повязки отделяется одна-единственная стерильная белая нитка.

– Типа о чем? Что бы вы хотели узнать?

– Скажем, что ты делаешь, когда твои родители с Сэмом?

Я скатываю ниточку в крошечный, крошечный шарик.

– Не знаю. Уборку.

Ты ничего не отвечаешь. Шарик теперь микроскопический.

– Вытираю пыль. Мою все. Пылесошу. Нам много приходится пылесосить.

Ты по-прежнему ничего не говоришь. Шарик такой малюсенький, что я теряю его.

– Чищу фильтры – уловители пуха. У нас на вентиляции везде стоят специальные фильтры из-за Сэма. Как-то раз я разобрала все мамины купоны. Всякое такое, скучное.

Наступает долгое молчание. Я пытаюсь нащупать шарик рядом с собой, прислушиваюсь к гудению НЛО, смотрю на часы.

– Иногда, если им надо быть с братом, смотрю телевизор.

– А что ты смотришь?

– Эм… Не знаю. Кулинарный канал… «Службу спасения 911»[10].

– Чем тебе нравятся эти передачи?

– Не знаю.

Минутная стрелка опять прыгает вперед, пока ты ждешь, чтобы я придумала ответ получше.

– «Служба спасения 911»… – говоришь ты. – Есть ли что-то особенное в этой программе, почему она тебе нравится?

Я пожимаю плечами.

– Нет. – Потом: – Ну да, наверное. Не знаю.

Ты поднимаешь одну бровь.

– Наверное, это из-за… Наверное, то, что, когда людей там спасают, это обычно происходит благодаря какому-нибудь ребенку, заметившему что-то странное. Или собаке. Или соседу.

Ты что-то записываешь в блокнот.

– И всегда счастливый конец: когда человека спасли, все становится хорошо.

Я прислушиваюсь к шуму машин вдалеке на трассе и изучаю трещину на потолке. Тут, как и в больничной палате Мадлен, где она лежала с аппендицитом, «в штукатурке треснутой тоже водится заяц – вот интересно-то»[11]. Я рифмую треснутой и интересно-то снова и снова, пока не запутываюсь, что первее.

– Как давно Сэм заболел астмой?

Я подпрыгиваю, как обычно бывает на треке, когда судья взводит курок у стартового пистолета и орет «На старт!».

– Кэлли?

Мышцы на бедрах дергаются, стопы потеют. Я прижимаю ладони к ногам, чтобы унять дрожь. Не помогает.

– Год назад, может, немного больше. – Я стараюсь, чтобы слова звучали обыденно, даже скучно.

– Год назад, – повторяешь ты.

Я сползаю вперед по дивану, готовая рвануть отсюда.

– И кто присматривал за тобой, пока родители были в больнице?

Я сижу на самом краешке дивана.

– Я сама за собой присматриваю.

Ты больше не сидишь со скрещенными ногами, ты закрываешь ручку колпачком и говоришь, что я хорошо поработала. Я смотрю на часы. Наше время вышло пять минут назад.

По дороге из твоего кабинета я прохожу мимо гостиной. Голос из телешоу соперничает с тунц-тунц настольного тенниса. Я втягиваю голову в плечи и крадусь мимо. Но когда я оказываюсь около двери, маленький белый мячик выскакивает из комнаты, катится по коридору и останавливается у моих ног.

– Эй, ЛМ, – окликает меня Сидни. – Принеси, а?

Я разглядываю мячик у своих ног, потом разрумянившееся веселое лицо Сидни.

– Пожалуйста!

Она широко улыбается.

Я наклоняюсь и поднимаю его. Все равно что поднять воздух – такой он легкий. Очень мелкими шагами я пересекаю коридор, прохожу в гостиную, ни на секунду не отводя глаз от мячика, который катается туда-сюда у меня на ладони, и я все жду, когда он свалится и поскачет обратно в коридор к входной двери.

Сидни подхватывает мячик у меня с руки.

– ’Пасиб’, – говорит она через плечо.

Моя рука внезапно пуста. Я не знаю, что делать дальше.

Сидни замечает это.

– Партейку? – Она протягивает мне свою ракетку.

Я оглядываю комнату. Дебби и Бекка занимают кресло: Дебби на сиденье, Бекка на подлокотнике. Тиффани, как всегда со своей сумочкой, с другой стороны теннисного стола и держит вторую ракетку. Тара стоит у доски и записывает счет.

– Можешь просто посмотреть, если хочешь, – говорит Сидни. И показывает на пустой стул.

– Давай, – говорит Тара.

Расстояние до пустого стула кажется очень большим – придется сделать много шагов. Дверь гораздо ближе. Я мотаю головой и поворачиваюсь, чтобы уйти, понимая уже по ходу, что ошиблась. Путь до двери занимает целую вечность.

– С чего бы ты хотела начать сегодня? – говоришь ты.

Я размышляю.

– С Сэма. Можно еще поговорить про Сэма?

– Конечно.

Но я не могу придумать, что сказать про Сэма.

– Я рассказывала вам про его хоккейные карточки?

Ты отрицательно качаешь головой.

– У него такая гигантская коллекция карточек. Ему покупают новую пачку каждый раз, когда он болеет. Он обожает эти карточки. Все время раскладывает их по кучкам.

Ты ничего не говоришь.

– По командам, позициям в команде, статистике или чему-то там еще.

Ты не двигаешься. Я рисую пальцем треугольник на диване.

– Мама сидит с ним после школы. В кухонном уголке. Плетет.

Ты наклоняешь голову набок:

– Плетет?

Я прекращаю водить пальцем.

– Ну типа плетет кружева. Это когда делаешь всякие кружевные штучки типа салфеток и ангелочков и прочего из ниток. Она плетет, а он разбирает карточки.

То, что я рассказала тебе о маме и Сэме дома, в кухонном уголке, почему-то кажется неправильным, слишком личным.

– Им нужны спокойные занятия, – объясняю я. – Им нужно много отдыхать.

– А ты что делаешь?

– Что я делаю?

– Пока мама плетет, а брат раскладывает карточки, что делаешь ты?

– О. – Я обвожу и снова обвожу треугольник, останавливаюсь, снова начинаю. – Ничего. Смотрю телик.

Ты ждешь, не добавлю ли я чего.

– Я выключаю звук, если они отдыхают.

Ты хмуришь бровь.

– Я могу субтитры читать, если мама и Сэм отдыхают.

– Ты смотришь телевизор без звука?

– У меня хорошо получается.

Ты слегка покачиваешь головой.

– Я что-то не совсем понимаю.

Я представляю наш большой телевизор в гостиной, работающий без звука, внизу экрана бегут субтитры.

– Слова внизу всегда немножко отстают от того, что говорят люди на экране. Но я уже научилась предугадывать реплики.

Кажется, ты хочешь задать вопрос.

– Это что-то типа хобби, – говорю я.

Ты что-то пишешь в блокнот.

– А у тебя есть другие хобби?

– Да вроде нет.

Я застегиваю пуговицы на свитере. Я расстегиваю пуговицы.

– А как же бег? – говоришь ты.

Я вижу себя бегущей – не всю себя, а только ноги внизу, каждая появляется, и исчезает, и снова появляется, опять, и опять, и опять.

– А что бег? – говорю я.

– Что ты чувствуешь, когда бегаешь?

– Не знаю. – Я ковыряю заусенец. – Ничего особо не чувствую.

Ты постукиваешь пальцем по губе.

– Мне типа поэтому и нравится бегать.

Кресло из мертвой коровы скрипит. Ты подаешься вперед и готова что-то сказать.

– Маме никогда не нравилось, – говорю я. – Она всегда считала, что меня собьет машина или еще что-нибудь в этом духе.

Ты отклоняешься назад.

– Она сказала, что всегда ждет звонка из полиции, – говорю я. – Когда я возвращалась после бега, у нее всегда был сердитый вид.

Я представляю, как мама сидит в кухонном уголке, рукодельничает и хмурится, а Сэм делит хоккейные карточки на аккуратные стопки. Мама не поднимает голову, когда я вхожу, просто продолжает плести. Сэм показывает мне свои карточки, где изображены улыбающиеся хоккеисты, хоккеисты на льду, хоккеисты в шлемах, хоккеисты без шлемов. «В душ сходить не хочешь? – говорит мама. – У тебя, наверное, домашки много?»

Ты пристально смотришь на меня: вероятно, ты задала мне какой-то вопрос.

– Что?

– Я не уверена, что понимаю, – говоришь ты. – За что бы твоей маме сердиться на тебя?

– Не знаю. Как только я захожу, она говорит: «У тебя, наверное, домашки много?» Так что обычно я просто иду к себе и не трогаю их.

Твои глаза слегка расширяются.

– Вот так это ощущается?

– Что?

– Что твоя мать хочет быть наедине с твоим братом и поэтому не хочет, чтобы ты была рядом?

Я не очень понимаю, как это вышло, но каким-то образом я сказала нечто, что, вообще-то, не имела в виду. Нечто, что не совсем правда. Или, может, нечто, что типа немножко правда.

Остаток времени я таращусь на циферблат.

Вечером Класс – совершенно другое место. Все должны находиться здесь с семи до восьми, поскольку предполагается, что за время пребывания в «Псих-ты» надо постараться не отстать от школьной программы. Тут положено сидеть тихо, но народ все время перешептывается и обменивается записочками, а стоит сотруднице выйти, как комната взрывается от шума.

Впрочем, прямо сейчас тишина. Тара красит ногти, Тиффани пишет письмо подруге из реального мира, Бекка спит, а Дебби обводит на кальке картинку из журнала – модель в вечернем платье. Собственно, учебой занимается одна Сидни.

Новенькая, которую все-таки зовут Аманда (я проверила на доске), растянулась на стуле в последнем ряду и притворяется, что спит. Голова прислонена к стене, глаза закрыты, рот растянут в полуулыбке. Но я знаю, что она не спит, потому что вижу, как она ритмично бьет внутренней стороной запястья по краю сиденья.

Наблюдать за этим неприятно, так что я возвращаюсь к заданию по французскому – заучить слова, которые могут пригодиться в отпуске, типа «бикини», «машина в аренду», «рестораны». Поскольку нам здесь запрещено пользоваться карандашами даже для математики (они считаются колюще-режущими), мне приходится писать фломастером, а он растекается; я комкаю лист и начинаю заново.

Сотрудница встает и говорит, что дойдет до бака с переработкой в коридоре, ей надо выбросить пустую банку из-под газировки. Она говорит, что надеется на наше хорошее поведение.

Сотрудница выходит; комната мгновенно оживает.

– Дашь мне лак, когда закончишь? – спрашивает Сидни у Тары.

– Если одолжишь мне наушники, – говорит Тара.

Пока они договариваются об условиях обмена, Тиффани поворачивается к Дебби, чтобы рассмотреть картинку. Дебби прикрывает ее рукой, но слишком поздно.

– Зачем ты все время это делаешь? – спрашивает Тиффани у Дебби.

– Делаю что?

– Рисуешь худых людей.

Сотрудница возвращается, громко покашливая.

Тиффани разворачивается обратно; все возвращаются к своим занятиям.

Дебби ошарашена. Она откладывает кальку и разглядывает модель в журнале. Потом пролистывает свой блокнот. Один за другим следуют изображения высоких стройных женщин в модной одежде. Она доходит до последней страницы и поднимает взгляд. Никто, кроме меня, не видит. У Дебби слезы на глазах.

Я быстро отворачиваюсь, но Дебби знает, что я видела. Когда я снова смотрю на нее через несколько секунд, она уже укрывает своим свитером Бекку, подтыкая края, как делают матери. Когда я только попала сюда, Дебби пыталась со мной разговаривать; она даже предложила мне кусок пирога, который прислала ее мама. Но сейчас, скорее всего, я уже отпугнула ее.

Дебби натягивает Бекке свитер до самой шеи, невероятно бледной и хрупкой шеи, закрывает свой блокнот и пялится в пустоту, пока сотрудница не отпускает нас.

Когда вечером я иду чистить зубы, Рошель, дежурная по туалетам, сидит, склонившись над своим журналом. Кто-то в кабинке за моей спиной нажимает на ручку смыва. Бачок хрипит, а потом с грохотом сливает воду. В воздухе кислый запах рвоты.

Бекка выходит из кабинки, на ней махровый халатик со щенками, а на ногах пушистые тапочки в виде щенков. Дверь кабинки с лязгом захлопывается за ней. Потом ее лицо отражается в зеркале рядом с моим. Она вытирает уголки рта туалетной бумагой.

Когда Бекка выплывает из туалета, я краем глаза наблюдаю за Рошель. Она читает, и ее губы непроизвольно шевелятся; она даже не замечает, как Бекка проходит мимо нее.

На следующий день Аманды нет на завтраке. Это событие, потому что ходить в столовую обязательно, даже если у тебя нет пищевых затруднений. Дебби ушла к дежурной по столовой узнать, в чем дело.

– Дебби заколебала лезть везде, – говорит Тиффани.

– Она просто пытается помочь, – говорит Бекка.

Тиффани закатывает глаза; я вожу пальцем по металлической полоске, окаймляющей столешницу, и замечаю, что она немножко болтается.

Раздается звонок: завтрак закончен. Кругом стук, и лязг, и жалобы, народ поднимается и расходится, куда там им надо.

Наша группа задерживается, мы ждем Дебби. Она торопливо идет к столу, и мы все подаемся вперед послушать, что выяснилось.

– Ее застукали, – шепчет Дебби. – Она резалась.

Щеки у меня вспыхивают, я натягиваю рукава и таращусь на свои колени.

– Ффу, – говорит Бекка. – Гадость какая.

– Заткнись, – говорит Сидни. Я не поднимаю глаз, но мне кажется, она сказала это из-за меня. – Так а где она?

– В «Чуинги», скорее всего, – отвечает Дебби.

– Откуда ты знаешь? – говорит Сидни.

– Я слышала, что ей прописали уколы, – говорит Дебби. Она драматично понижает голос. – Успокоительные.

Дежурная по столовой подходит к столу и говорит, что нам пора уходить, иначе получит выговор. Мы собираем свои подносы и направляемся к окошку сдачи грязной посуды. Я, как обычно одна, тащусь за Тиффани и Сидни.

– И они еще называют психами нас – только потому, что мы любим кайфануть, – говорит Тиффани, качая головой. – Вот эта новенькая, Аманда, что она творит – это реально психоз.

Сидни оборачивается проверить, слышала ли я; я иду обратно к столу, притворившись, будто что-то забыла. Получить выговор за опоздание лучше, чем смотреть на обеспокоенное лицо Сидни.

Ты сидишь в своем кресле, чистый лист бумаги наготове.

– Что-то я сегодня не в настроении для разговоров, – говорю я.

Ты киваешь.

– Ладно, – говоришь ты.

Мы сидим так какое-то время, я рассматриваю столб слабого зимнего солнечного света, ты изучаешь какую-то папку.

– Это моя? – говорю я.

– Да.

Я возвращаюсь взглядом к солнечному пятну; прихожу к выводу, что оно имеет форму ромбоида.

– И что в ней?

– В твоей папке? Не густо.

Я сижу совершенно неподвижно.

– Немного базовой информации о тебе, анамнез, школьный отчет.

За окном проплывает облако; ромбоид исчезает.

– А кто писал школьный отчет? – говорю я.

Ты открываешь папку.

– Некая мисс Мэги́, – говоришь ты. – Школьная медсестра.

– Она замещала.

– О.

Солнечный свет опять льется сквозь окно; ромбоид превратился в обычный параллелограмм.

– Это же она обнаружила, что ты режешь себе руки, да?

– Она называла меня «зайка», – говорю я. И сразу же жалею, что сказала.

– Зайка?

– Не важно.

Я ищу зайца в трещине на потолке, но он не находится.

– Она носила сандалии и носки, – говорю я.

– А что еще ты помнишь?

– Она сказала, что ее постоянная работа – в центре реабилитации для наркоманов. Она сказала: «Там все выплывает наружу». Она была такая, типа хиппи.

Ты ждешь, не продолжу ли я.

– У меня раньше болел живот. И постоянная медсестра все время отправляла меня обратно в класс.

– А эта, замещающая? Эта мисс Мэги?

– Она сказала: «Тебя что-то беспокоит, зайка?»

Ты чуть-чуть улыбаешься.

– После этого я просто смотрела в таблицу для проверки зрения у нее за спиной. Я до сих пор помню порядок букв в первых строках: Ш, Б, М, Н, К.

Ты улыбаешься чуть шире.

– Она посадила меня на кушетку для осмотра. Пощупала лоб. Измерила пульс. Потом отпустила мою руку и сказала: «Ох ты ж». Она сказала, что сейчас вернется. Я прилегла на кушетку и дальше помню только, как она трясет меня за плечо, чтобы я проснулась. И там стоит моя мама и прижимает платок к губам.

Я смотрю на тебя, пытаясь понять, довольна ли ты всеми этими словами. На твоем лице обеспокоенность.

– А знаете, – говорю я, – с тех пор, как я здесь, я много о ней думаю.

Ты наклоняешь голову.

– О… как там ее зовут? – говорю я. – Замещающую медсестру.

– Шелли Мэги.

– Ага. Я подумывала отправить ей открытку.

Ты поднимаешь бровь.

– Ну знаете, типа: «Прекрасно провожу время, жалко, вас тут нет».

– Прекрасно?

Я не понимаю.

– Ты правда прекрасно проводишь время?

Я подбираю пушинку с дивана, скатываю ее в комочек пальцами, выщелкиваю в воздух.

– Тебе жалко, что она не здесь?

– Нет.

– Кэлли, позволь мне уточнить кое-что. – Ты подаешься вперед в своем кресле из мертвой коровы. – Как именно Шелли Мэги увидела твои шрамы?

– Она мерила пульс.

– И ты не пыталась ее остановить?

Внезапно мне становится очень жарко, я чувствую, как кровь приливает к щекам, а горло сжимается. Я прижимаю руки к бокам и сижу неподвижно.

– Я рада, что ты не пыталась остановить ее. – Твой голос долетает до меня через пространство между нами, мягкий, но уверенный.

Я разглядываю тебя в твоем кожаном кресле, такую спокойную, такую нормальную, такую красивую в длинной зеленой юбке.

– Вы разве не считаете меня сумасшедшей? – смеюсь я.

Ты не смеешься.

– Вы разве не считаете то, что я делаю, психозом? – Я поднимаю руку, а рукав плотно натянут на повязку.

– Нет, Кэлли, – говоришь ты обыденно. – Я совершенно не считаю тебя сумасшедшей.

Я хлопаю глазами.

– Я считаю, что ты просто нашла способ справляться с чувствами, которые для тебя невыносимы. Невыносимо тяжелые, невыносимо пугающие.

Я откидываюсь на подушки твоего дивана. До меня доходит, что все время в твоем кабинете я сижу с прямой спиной, что я вообще никогда не касалась спинки дивана.

– Правда? – говорю я.

– Правда.

Часы показывают, что время вышло.

– Так вы можете заставить меня перестать? – говорю я.

– Заставить тебя? Нет, заставить не могу.

– Ну тогда вы можете, это… ну… помочь?

Ты постукиваешь по губе.

– Да, – говоришь ты. – Если ты сама хочешь перестать.

Потом ты встаешь и говоришь, что мы продолжим разговор завтра.

Я говорю, мол, хорошо, но на самом деле хочу сказать другое: я не уверена, что смогу прекратить.

Все остальные, наверное, в курилке, потому что, когда я вхожу в помещение Группы, там только Клэр. Она держит в руках свои очки и потирает переносицу: там два красноватых пятна. Она поднимает глаза, видит меня у двери и улыбается. Я не то чтобы улыбаюсь в ответ, но и не то чтобы не улыбаюсь. Мы какое-то время просто сидим там, я изучаю новый порядок машин на парковке, а Клэр дует на кофе в бумажном стаканчике, пока не приходят остальные девчонки.

Комната вдруг наполняется болтовней и смехом. Сидни заканчивает какую-то из своих смешных историй.

– Это доказывает, что я самая психически здоровая из семьи, – говорит она, шлепаясь на свой стул.

– Я тоже! – почти выкрикивает Тара. И вдруг застывает в центре круга: Аманда вернулась и сидит на ее месте.

Тара умоляюще смотрит на Клэр. Клэр не реагирует; Сидни постукивает по сиденью стула рядом с собой, и Тара усаживается сбоку от Сидни.

Внезапно на Группе разыгрывается партия игры в «музыкальные стулья». Заходит Тиффани, оценивает ситуацию, взглядом просит помощи Клэр, потом плюхается на ближайший стул. Бекка и Дебби появляются последними.

Бекка стремительно занимает место рядом с Тарой. Дебби хмыкает и садится на последний пустой стул, рядом со мной.

Я прижимаю руки к бокам, чтобы ей хватило пространства.

Наступает долгое молчание. Кто-то жалуется на еду. Еще молчание. Кто-то жалуется на туалеты и назойливое любопытство сотрудниц. Снова молчание.

– Ну что? – говорит Сидни Аманде. – Где ты была?

– Когда?

Сидни оглядывает всех, призывая помочь.

– Во время завтрака, – говорит Тара. – Тебя не было на завтраке.

Аманда ухмыляется.

– Мне в номер подали.

Тиффани смеется. Больше никто не смеется.

– Серьезно, – говорит Сидни.

– А тебе не пофиг? – говорит Аманда. – Ты прям как созависимая?

Сидни выглядит озадаченной, потом обиженной.

– Я была в медчасти, – говорит Аманда.

– Правда? – говорит Дебби.

– Правда, – отвечает Аманда саркастически.

– Я слышала, тебе вкололи что-то, – говорит Дебби.

Аманда выгибает бровь дугой.

– Они разве не вкололи тебе успокоительное? – говорит Дебби.

Аманда смеется.

– От столбняка, – объявляет она. Затем наклоняется и подмигивает мне. – Да ведь?

Я не могу ответить, но и не могу вынести того, что все смотрят на меня. Я киваю. Потом я снова смотрю в окно и раздумываю, что стало с той мухой, которая застряла между окном и сеткой.

После Группы Руби жестом зовет меня подойти к ее столу.

– Тебе посылка, – говорит она. – Экспресс-доставка.

Едва я вижу ее, как сразу понимаю: это от матери. Коробка облеплена наклейками с котиками, адрес выведен каллиграфическим почерком; интересно, что подумал почтальон «Псих-ты».

Я сую ее под мышку и направляюсь к своей спальне.

– Подожди, – говорит Руби. – Ты должна открыть это под наблюдением. Стандартная рабочая процедура.

Руби с помощью ключа разрезает почтовый скотч. Внутри в куче розовых шариков из вспененного полистирола – какая-то лоскутная ситцевая штука. Она достает ее и разворачивает. Это мое имя из пухлых ситцевых букв. К изнанке приделана присоска. Руби дает мне записку, лежавшую в розовых шариках.

Дорогая Кэлли!

Вот небольшой подарочек для украшения твоей комнаты в «Море и пихты». Присоска сзади для того, чтобы ты могла повесить это у себя на двери. (Я спросила совета у руководства – у вас же нет кнопок.) Дай знать, если другие девочки тоже захотят такое. Я быстренько сварганю.

Говорят, тебе лучше. Это хорошо.

Выздоравливай.

С любовью,

мама

Я беру ситцевую штуку с именем и опять направляюсь к своей комнате.

– Погоди, – говорит Руби. – Тут еще кое-что.

Я пытаюсь вести себя так, будто мне все равно, будто мне неинтересно, будто я не надеюсь на что-нибудь хорошее, на что-нибудь от папы, и Руби вручает мне белый конвертик.

Как только я вижу свое имя, написанное на нем синим маркером, я сразу вычисляю, что это от Сэма. Внутри хоккейная карточка. Впрочем, не просто какая-то карточка, а Уэйн Гретцки, его любимчик. Записки нет, только карточка.

Я осматриваюсь, нет ли кого вокруг. Потом показываю карточку Руби.

– Мой братишка, – говорю я. – Он обожает хоккей.

Она прижимает руку к груди.

– Как мило, – говорит она. – Очень мило.

Я сую Уэйна Гретцки в карман и иду к себе в комнату.

– С чего бы ты хотела начать сегодня? – говоришь ты.

– Все равно.

Ты скрещиваешь ноги.

– Вы решайте, – говорю я.

– Ладно, – говоришь ты. – Как ты ладишь с другими девочками у себя в группе?

Я пожимаю плечами:

– Нормально.

Ты ждешь.

– Сидни, моя соседка по спальне, она хорошая, – говорю я. – И еще одна девочка, Тара.

Ты выглядишь довольной.

– И Дебби, это та очень крупная девочка, которая типа везде лезет, но, вообще-то, она норм. Она пытается заботиться о другой девчонке, Бекке.

– Хм, – вот и все, что ты произносишь.

– Насчет Бекки я не уверена. Она так сильно заболена из-за голодания, что у нее сердечный приступ случился. Она ведет себя так, как будто хочет выздороветь, но…

– Но?..

– Да не важно.

Я жду, что ты будешь подначивать меня продолжать. Но ты не подначиваешь.

– Вы же никому не скажете? – говорю я.

– Все, что ты говоришь здесь, конфиденциально.

– Ну, она… я… она по-прежнему выблевывает свою еду.

Выражение твоего лица не меняется.

– И еще прячет еду. Притворяется, что ест, а на самом деле выкидывает.

Ты раскрещиваешь ноги.

– Откуда ты знаешь?

– Наблюдаю.

Ты киваешь.

– Я немного странно себя чувствую из-за того, что знаю об этом. И мне очень жалко Дебби, потому что Дебби правда делает для Бекки всякие приятные штуки, типа укрывает ее свитером, когда та спит.

Говорить о Дебби, и Бекке, и Сидни, и Таре удивительно легко. Я вдруг осознаю, что много знаю о них; наверное, они мне даже вроде как нравятся. Я смотрю на часы, проверяя, сколько осталось.

Твое кресло скрипит.

– Но я знаю от коллег, что ты пока не разговариваешь на групповой терапии.

Пока. Ты так говоришь, будто это просто и неизбежно. У меня сухие потрескавшиеся губы; я втягиваю ртом уголок нижней губы и слегка прикусываю.

– Можешь рассказать почему?

Я в миллионный раз пожимаю плечами.

Ты постукиваешь по губе.

– Есть еще одна девочка, – говорю я. – Новенькая.

– О?

– Эта новенькая, Аманда, она носит шорты и шлепки…

Ты поднимаешь бровь, совсем немного.

– …как будто сейчас середина лета.

Доносится долгий-долгий гул. Где-то вдалеке я слышу самолет, рассекающий небо.

– Она делает то же, что и я.

Я смотрю, как изменится выражение твоего лица, как произойдет незаметный переход от нейтральности до… до чего? До отвращения? Осуждения? Ты спокойно выжидаешь.

– Она всем показала свои шрамы.

Я прикусываю губу посильнее. Вот и все. Конец мне. Я прислушиваюсь к гулу самолета, но тот уже улетел.

– Тебе кажется, ей следовало скрывать их?

– А?

– Ты полагаешь, что этой новенькой следовало скрывать свои шрамы?

– Мне все равно. – Затем, без паузы: – Это мерзость.

Я натягиваю рукав, крепко зажимаю ткань манжета, обернув ее вокруг большого пальца.

– Что плохого в том, чтобы люди знали, что ты делаешь и как себя чувствуешь?

– Это нечестно, – говорю я.

– Нечестно?

– Они могут расстроиться.

У тебя озадаченный вид.

– Можно сменить тему? – говорю я.

– Конечно.

Но я не могу придумать, о чем говорить.

– Мама послала мне штуковину с именем, – говорю я наконец. – Я же рассказывала, что она занимается всяким рукоделием, да?

Ты киваешь.

– Она сделала эту штуковину, чтобы я повесила ее на дверь. Мое имя. Тряпичное. Лоскутное.

Штуковина с именем кажется такой нелепой, что ее невозможно описать.

– Это украшение? – говоришь ты.

– Ага, наверное.

– Мм-хм.

– Маме нужны спокойные занятия, – объясняю я.

– Да, – говоришь ты. – Ты уже упоминала об этом. Что ей нужно много отдыхать.

В мгновение ока я становлюсь человеком, который чувствует себя усталым. Измотанным в край.

– А можно сейчас закончить? – говорю я.

– Да, конечно, – говоришь ты, слегка улыбаясь. – Наше время и так почти вышло.

Время для работы в Классе почти закончилось. Дебби что-то пишет у себя в дневнике. Сидни слушает музыку. Все остальные спят. Я учу наизусть химические термины: осмос, обратный осмос.

Сидни вытягивается через проход, разделяющий наши парты, размахивая сложенной запиской. Она показывает на Тару. Я сразу понимаю, что она просит меня передать записку Таре, и беру бумажку без раздумий. А потом уже вижу проблему. Тара крепко спит, положив голову на руки, затылком ко мне.

С минуту я наблюдаю, как Тара дышит, пытаюсь решить, что делать, потом перегибаюсь через ряд и сую записку ей под локоть. Она не реагирует. Я смотрю на Сидни, которая бесшумно хихикает, прикрыв рукой рот. Уголки моих губ загибаются вверх; я прикусываю щеки и снова оборачиваюсь к Таре.

Я тянусь к ней и вытаскиваю записку из-под локтя. Она по-прежнему не реагирует. Сидни почти бьется в конвульсиях, стараясь не расхохотаться; лицо у нее красное как свекла. У меня в груди ощущение, будто я сейчас взорвусь. Я сглатываю, а потом из меня вырывается звук, напоминающий шум выходящего из шарика воздуха.

Тара подскакивает. Сидни хохочет в голос, словно это самое смешное, что она видела в жизни. Я знаю только, что моя рука дрожит, когда я передаю Таре записку.

– Спасибо, – шепчет Сидни.

– Не за что, – говорю я.

Не за что. Такое говорится на автомате. Такое можно сказать, при этом как бы ничего не сказав.

Я вхожу и закрываю за собой дверь. Прежде чем ты спросишь меня, о чем я хочу поговорить, я показываю тебе карточку с Уэйном Гретцки.

– Это любимец Сэма, – говорю я.

Ты улыбаешься.

– Ты рассказывала, что он очень любит эти карточки, – говоришь ты.

Я сажусь, опираясь на спинку дивана; ноги торчат, не доставая до пола. Я сдвигаюсь вперед; спина сразу напрягается.

– Ага, но, вообще-то, он не играет в хоккей. Просто рассматривает карточки.

Ты киваешь.

– У него есть такой настольный хоккей. Я ему собирала. Там пластиковые игроки на палочках, которыми ты управляешь, знаете?

Я не уверена, что ты понимаешь, о чем я говорю, но сейчас слова как-то сами льются и льются.

– Ему подарили на позапрошлое Рождество. Инструкция на десять страниц. Типа «вставьте скобу А в прорезь Б, закрутите В в отверстие 22».

– Звучит сложно, – говоришь ты.

– Ага, на коробке было написано «Сборка осуществляется взрослым». Но моих родителей не было дома. Мама уехала навестить бабулю в доме престарелых.

– Так ты все собрала сама?

– Да ерунда. – Это похоже на хвастовство, так что я рассказываю остальное. – Я разозлилась на Сэма. Я почти никогда не злюсь на Сэма.

Ты наклоняешь голову вбок.

– Он косо прилепил наклейки. – Звучит так глупо, так неважно. – В инструкции говорится, это последнее, что надо сделать.

– И это рассердило тебя?

– Может быть. Немного, – говорю я. – Я вела себя мерзко.

– Что именно ты сделала?

У тебя в голосе легкое недоверие, как будто ты не можешь вообразить, что я могу быть мерзкой.

– Наорала на него.

Я проверяю твою реакцию. Ты выглядишь спокойной, как обычно.

– Он заболел. – Я роняю слова себе на колени, потом поднимаю глаза.

Ты киваешь.

– Его пришлось увезти в больницу, – говорю я.

Ты смотришь на меня обеспокоенно; я не хочу, чтобы ты так смотрела.

– Знаете, что Сэм сказал? Он все еще верил в Санту. Он сказал, он злится на Санту за то, что тот не собрал игру сам. Я сказала, может, Санта был очень занят. Тогда Сэм сказал: «У него для этого эльфы есть».

Я улыбаюсь, думая, как это смешно, когда такое говорит маленький ребенок.

Ты тоже чуть улыбаешься. Я решаю рассказать побольше.

– Он прилепил наклейки, когда я не смотрела. Они все сморщились. И те наклейки, которые должны были идти на форму игроков, он налепил на табло, где счет. Я сказала ему, что он все портит. Он спрятал оставшиеся наклейки за спиной, а потом начал реветь.

Я не смотрю, какая у тебя реакция; я не отвожу взгляда от зайца на потолке и продолжаю:

– Я не обращала внимания. Продолжала собирать игру. А он все плакал и плакал. Потом он потянул меня за рукав и сказал, что не может дышать. У него были такие большущие глаза, и он издавал такие страшные звуки, такие влажные хрипы шли из груди, будто он тонул изнутри.

Я рву платочек у себя на коленях и решаю перескочить через следующую часть истории.

– Его отвезли в больницу. Они только после полуночи домой вернулись…

– Прости, что прерываю, Кэлли. – Ты подалась вперед в своем кресле. – Кто отвез его в больницу?

– Мои родители. – Я кидаю на тебя быстрый взгляд и сразу отвожу его.

– Так они приехали домой? – Ты как будто запуталась.

– Ага. – Я продолжаю, ускоряя темп. – Они вернулись после полуночи, было 12:12 ночи. Я помню. Я тогда решила, что если они не вернутся до 12:34, то я позвоню в больницу, чтобы узнать, все ли в порядке с Сэмом. Ну знаете, на электронных часах 12:34 выглядит как 1-2-3-4? Это должен был быть знак, что мне пора звонить. – Я не делаю паузы, чтобы убедиться, что ты поняла. – Но они вернулись, так что мне не пришлось.

Ты выдыхаешь.

– Мама была расстроена. Она стала спрашивать, почему я не в кровати. Она сказала, что Сэм в кислородной палатке. Потом она начала рыдать, и у нее как будто ноги подкосились: она стояла на коленях на полу, плакала и причитала «о Господи, о Господи». Папе пришлось поднять ее под руки и отвести в постель.

Я смотрю на часы. Время вышло, не знаю как. Я ерзаю на диване. Ты не шевелишься. Я придвигаюсь к краю дивана. Ты по-прежнему не шевелишься.

– Это, наверное, было очень тяжело, – говоришь ты.

Я встаю.

– Угу. Для мамы. Она сказала кому-то по телефону, что Сэм чуть не умер. И после этого она перестала водить машину, ну и все прочее.

Я кладу руку на дверную ручку.

– Вот и все, – говорю я.

Я не жду ответа. Открываю дверь и говорю:

– До завтра.

Вечером, когда я иду в душ, Бекка стоит у раковины в своем щенячьем халатике и щенячьих тапках. До недавнего времени я думала, что она примерно моя ровесница. Но потом как-то на Группе, рассказывая, как ее пытались насильно кормить в больнице, она сказала, что, вообще-то, они не имели права, потому что по закону она взрослая.

– Никто не может указывать мне, что делать, – сказала она. – Мне восемнадцать.

Она держит в руке зубную щетку и скалится своему отражению. Потом, словно вдруг вспоминает, что она застыла посередине какого-то дела, начинает так яростно начищать зубы, что со стороны кажется – это больно.

Я иду к дальней от нее раковине и чую отчетливый запах рвоты, когда прохожу мимо кабинок. Бекка прыскает на себя туалетной водой. Рошель ничего не замечает.

Я встаю так, чтобы мне было видно Бекку в зеркале. Она ловит мой взгляд; мгновение мы смотрим прямо в глаза друг другу. Она выглядит одновременно смущенной и гордой. Я хватаю полотенце, притворяюсь, что забыла что-то у себя в комнате, и решаю вернуться позже.

– Мне нечего сказать сегодня, – говорю я, усаживаясь на твоем диване.

– Совсем?

– Ну да. Особо нечего.

– Тогда позволь спросить тебя кое о чем, – говоришь ты.

Ты не ждешь моего ответа, мол, да, ладно.

– Тот день, когда Сэм заболел, когда ты собирала настольный хоккей, – есть ли что-то еще, что ты хотела бы добавить о нем?

Я изучаю пятно на ковре и пытаюсь решить, на что оно больше похоже – на женщину с большим носом или на амебу.

– Шел дождь, – говорю я наконец.

– Что-нибудь еще?

Я не отрываю глаз от пятна.

– Не-а.

– Что ж, тогда, может быть, ты объяснишь мне одну часть рассказа, которую я не поняла? – Ты продолжаешь без паузы. – Твоих родителей не было дома, насколько я помню. Верно?

Ни один мой мускул не дергается.

– Как ты сообщила им, что Сэму плохо? Ты помнишь?

Я помню в точности.

Я взлетела вверх по лестнице из подвала, перескакивая через две ступеньки, выбежала из дома, через лужайку, на улицу. Я оглянулась на наш дом с мамиными рождественскими поделками в окнах, потом попыталась ускориться. Споткнулась, полетела вперед, оказалась на коленях возле бордюра. Не помню, как встала, только помню, как бежала, как внизу мелькали мои ноги, как одна, потом другая ударялись о тротуар, словно они были отдельно от меня, как будто они просто появлялись и исчезали, чтобы мне было на что смотреть, пока я бегу.

Я выбежала за пределы нашего жилого квартала, на главную дорогу. Наверное, пробежала мимо «Роя Роджерса»[12], «Дэйри Куин»[13] и химчистки, хотя я этого не помню. Я просто смотрела, как появляются, исчезают и снова появляются мои ноги, пока каким-то образом не оказалась перед входом в бар «Бадс Таверн»[14]. Я распахнула двери и зашла, но сначала ничего не увидела, так было темно. Там пахло пережаренными хот-догами и потными свитерами; мне на минуту показалось, что меня вырвет.

У барной стойки сидел мужчина. «Папа!» – сказала я. Прозвучало по-детски и немного испуганно. Мужчина обернулся и посмотрел на меня скучающим взглядом; это был не мой отец. Из туалета, насвистывая, вышел еще один мужчина. «Папа!» На этот раз прозвучало по-детски и немного безумно. И на этот раз это был мой отец.

У него был такой вид, как будто он не мог понять, кто я. «Кэлли? – сказал он. – Что ты тут делаешь?»

«Сэм, – сказала я, тяжело дыша. – Ему плохо».

«Хочешь газировки?» – сказал он и повернулся лицом к бару; его спина выглядела просто огромной. Когда он повернулся обратно, в руке у него было пиво. Он сделал глоток, а я смотрела, как его кадык поднялся вверх, а потом опустился.

«Ему плохо!»

Он смотрел на меня, не врубаясь.

«Папа! – Я топнула ногой. – Я уже позвонила маме в дом престарелых, – сказала я тихо. – Она едет домой».

Тогда он вроде как очнулся. «Что ж ты сразу не сказала?» Он вынул бумажник, положил на стойку насколько купюр и взял пальто.

Когда мы сели в машину, я поняла, что замерзла. Замерзла и промокла. «Можно печку включить?» – спросила я.

Он ничего не ответил, только щелкнул переключателем климат-контроля. Сначала дул холодный воздух, и мне пришлось сунуть руки под мышки, чтобы еще больше не замерзнуть. Когда машина стала нагреваться, он все выключил, расстегнул пальто и ослабил воротник.

Все, мимо чего я пробежала по пути туда, – забегаловки с фастфудом, химчистка, – проплывало за окном, как в замедленной съемке. Почему ехать на машине настолько медленнее, чем бежать? Впрочем, скорее всего, мне просто так показалось, потому что мы все же приехали раньше мамы.

Я помню все в точности, но не рассказываю тебе. Просто сижу и таращусь на пятно на ковре, пока наконец ты не вздыхаешь и не говоришь, что время на сегодня вышло.

Что-то будит меня посреди ночи: тишина. Я сажусь в кровати, стараясь уловить поскрипывание туфель Руби, чей-нибудь плач в подушку, далекий смех из телевизора на сестринском посту. Но впервые в жизни здесь абсолютно тихо. Комната заполнена молочно-белым сиянием; я вижу, что идет снег. Я слушаю, как снежинки ударяются о стекло, издавая еле слышный скребущий звук. Потом я ложусь, поворачиваюсь на бок и пытаюсь снова заснуть. Где-то вдалеке скрипят, потом замирают колеса машины.

Я вспоминаю одно ток-шоу о людях, у которых проблемы с засыпанием; какие-то эксперты советовали им встать и почитать или выпить стакан молока, вместо того чтобы пытаться уснуть. Но я все-таки пытаюсь. Я играю во вдох-выдох. Это не работает. Наконец я встаю, нащупываю ногами тапочки и решаю посмотреть, на месте ли Руби, – может, она вяжет или еще что-то.

Перед каждым дверным проемом, на стене, почти у пола, горит пара светильников вроде ночников в детской; я думаю, надо сказать Руби, что из-за них коридор выглядит, как взлетно-посадочная полоса в аэропорту. Ей понравится. Мы поговорим. А потом я смогу заснуть.

В конце коридора Рошель на своем посту подстерегает ночных блевальщиц и употребительниц незаконных слабительных. Когда я прохожу мимо комнаты Бекки, что-то в сумраке спальни привлекает мой взгляд. Это Руби, она сидит на краю Беккиной постели. Я решаю подождать ее, чтобы рассказать о взлетно-посадочной полосе.

Руби поднимает глаза и смотрит на меня полувстревоженно, полураздраженно; я вжимаюсь в стену и затем на цыпочках возвращаюсь к себе и считаю снежинки, пока каким-то образом не наступает утро и Сидни уже заправляет кровать.

В столовой бóльшая суматоха, чем обычно. Может, из-за снега, может, из-за блинчиков; звон, и смех, и болтовня хуже, чем когда-либо. Я стою в очереди в ожидании завтрака, когда внезапно передо мной вклинивается Дебби. Она, очевидно, за добавкой: в руках у нее пустая тарелка с остатками сиропа.

– Чего так долго? – выкрикивает она, обращаясь через стойку к работнице, у которой волосы убраны под сетку.

Женщина смущенно улыбается; Дебби протягивает ей свою тарелку.

– Побольше, – говорит она.

К тому моменту, как я получаю сок и сажусь, Дебби почти доела. Тара сидит напротив нее и наблюдает, практически в ужасе, как Дебби поглощает один блинчик за другим. Аманда взирает на Дебби с чем-то вроде благоговейного трепета.

– А где Бекка? – говорит Сидни.

Никто не отвечает. Дебби продолжает жевать, как будто не слышала.

– Деб? – говорит Сидни. – Где Бекка?

– В медчасти. – Дебби отвечает скучающим, обыденным тоном, она не смотрит на Сидни, а пялится в какую-то точку на дальней стене.

Тара медленно ставит на стол свой стакан с соком.

– Что с ней?

Дебби не отвечает; она жует, собирает следующий кусок и сует его в рот.

– Дебби? – У Тары такой вид, как будто она сейчас расплачется.

– Дебби! – говорит Сидни. – Что случилось?

Та пожимает плечами.

– Сердце? – говорит Тара.

Дебби поспешно встает на ноги. Нижняя губа у нее дрожит.

– Не знаю. – Она хватает свой поднос и шумно уходит.

За нашим столом тишина. Потом все разом начинают говорить.

– Спорим, еще один сердечный приступ, – говорит Тара.

Сидни приобнимает ее за плечи.

– Не волнуйся, – говорит она. – Вряд ли все так плохо, если Бекка всего лишь в медчасти. Если бы было что-то серьезное, ее бы увезли в больницу.

Тиффани соглашается, достает из своей неизменной сумочки платок и протягивает его Таре.

Аманда качается на стуле и улыбается.

– Чума, – говорит она с восхищением. – Эта деваха Бекка – реально чума.

Я трогаю чуть отошедшую металлическую кромку стола, слегка отгибая ее. Внезапно она ломается и оказывается в руке. Все так поглощены беспокойством о Бекке, что никто на меня не смотрит. То, что железяка отвалилась прямо мне в руки, – случайность, но я сую ее в карман. Мало ли что.

Раздается звонок; ходить очень тяжело.

– Помните ту девчонку из моей группы, про которую я рассказывала? – говорю я, едва ты закрываешь дверь.

– Какую? – спрашиваешь ты.

– Бекку, ну очень тощую девочку с анорексией, которая по-прежнему блюет.

Ты киваешь.

– Она… я… – Жгучие слезы наворачиваются на глаза; ты превращаешься в размытое цветное пятно. – Что-то случилось.

Я смотрю в окно, прикрывая глаза руками, как будто от слишком яркого солнца.

– В чем дело, Кэлли? – Я кидаю на тебя быстрый взгляд: твои руки сжаты в молитвенном жесте. – Расскажи, пожалуйста.

– Мы не знаем, в чем дело, – говорю я, внезапно осознав, что использовала местоимение «мы».

Продолжать я не в силах.

– Возможно, у нее снова сердечный приступ, – говорю я в конце концов, и слова вылетают отрывистыми, отдельными вспышками.

Ты отправляешь по ковру к моим ногам коробку бумажных платочков.

– Можешь объяснить, почему ты так расстроена?

– Нет. – Я снова как в тумане, растеряна. – Правда не могу.

Ты отклоняешься назад.

– Тебе будет лучше, если я расскажу, что именно мне известно?

Я киваю, немного опешив и в то же время не особо удивляясь, что ты знаешь, как обстоят дела с девочками из моей группы.

– Это не сердечный приступ, – говоришь ты.

Я подаюсь вперед и жду, чтобы ты рассказала побольше.

– Врач сказала, что вчера у нее были некоторые нарушения сердечного ритма, – говоришь ты. – И пальпитация[15].

– То есть не сердечный приступ? – Мне надо убедиться.

– Нет. Предполагают, что это следствие обезвоживания.

– Из-за рвоты?

– Большая вероятность, что да.

Я комкаю платок, швыряю его в мусорную корзину и беру еще один.

– То есть с ней все будет в порядке?

Ты делаешь долгий ровный выдох.

– Трудно сказать. С ней все будет в порядке, если она начнет брать на себя ответственность за свое здоровье, за выздоровление здесь. Если нет… – Твой голос стихает.

– Дебби ужасно расстроилась, – говорю я.

– Дебби?

– Девочка, которая опекает ее.

– Откуда ты знаешь?

– Она ела блинчики, – говорю я. – Кучу блинчиков.

Я изображаю Дебби за столом, засовывающую еду себе в рот. И мне приходит в голову, что это зрелище сначала, возможно, и внушило мне отвращение – или выбесило, или, может, даже втайне доставило удовольствие. А сейчас мне просто грустно.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я? Не знаю.

Похоже, ты не совсем удовлетворена таким ответом.

– Тара. Она тоже расстроилась. – Я хочу говорить о Дебби, Таре и всех остальных. – Новенькая, – говорю я. – Она странная.

Ты слегка наклоняешь голову.

– Она как будто бы обрадовалась тому, что случилось.

– Кэлли, – говоришь ты. – А как насчет тебя? Что ты чувствуешь из-за случившегося с Беккой?

Ты кидаешь быстрый взгляд на часы, проверяя время. Без особых раздумий я трогаю свой карман снаружи, нащупываю металлическую полоску и напоминаю себе, что она здесь, если понадобится.

Как я себя чувствую? Я чувствую, что надо порезаться. И не знаю почему. И не говорю тебе.

Когда я прихожу на Группу, все уже там; осталось всего два свободных места – Беккино и еще одно рядом с Дебби. У Дебби красные глаза, веки накрашены синими тенями, а лицо пудрено-белое. Она явно плакала. Я сажусь на стул рядом с ней.

Клэр начинает с сообщения, что, похоже, с Беккой все будет нормально, но пока ей придется побыть в медчасти.

– У нее не сердечный приступ? – говорит Тара.

– Она вернется? – говорит Сидни.

– Можно мне ее комнату? – говорит Тиффани.

Клэр снимает очки и трет переносицу.

– Бекка не ела все это время: она прятала еду, а потом выбрасывала, – говорит она. Она поднимает очки и смотрит на свет, протирает салфеткой пятно. – Она также вызывала рвоту, избавляясь от той малости, что съедала. А теперь, – говорит она, надевая очки, – нам в группе нужно обсудить, что вы чувствуете по поводу действий Бекки.

Тиффани грызет ногти. Дебби жует свою жвачку. Я жую губу. Потом в помещении воцаряется тишина – такая тишина, что мы слышим приглушенные голоса другой группы за стенкой.

– Добровольцев нет? – говорит наконец Клэр. – Ладно. Тогда пойдем по кругу.

У меня колотится сердце; мы тут никогда такого не делали. Что будет, когда очередь дойдет до меня?

– Тиффани, давай начнем с тебя, – говорит Клэр.

Я выдыхаю: между мной и Тиффани четыре стула.

Тиффани закатывает глаза и поправляет ремешок сумочки.

– Меня это бесит, – говорит она. – Не знаю почему, но бесит.

Она поворачивается к Таре.

Тара пожимает плечами. Потом начинает плакать. Она вскидывает руки вверх и поворачивается к Аманде. Мое сердце бьется вдвое быстрее обычного: еще двое, и моя очередь.

– Я не так уж хорошо ее знала, – говорит Аманда. – В смысле, не так уж хорошо ее знаю. Ну, типа, она ж не умерла.

Она оглядывает круг с нахальной улыбкой на лице.

– Но что ты чувствуешь? – говорит Клэр.

– Чувствую? О, я думаю, это задело меня, подсветило кое-какие затруднения. Страх быть покинутой, ненависть к себе, подавленную агрессию, такое. Вы ведь это хотели услышать?

Клэр поджимает губы; ее взгляд переходит на Сидни.

– Сидни, а ты как?

Сидни рядом со мной, но я едва слышу ее, так громко стучит сердце.

– Мне это съездило по мозгам. – Голос Сидни прерывается. Она откашливается. – Меня прям мучает, что она, ну, знаете, делает это с собой. Как она может делать такое с собой?

Она начинает плакать и поворачивается ко мне.

Я обвожу глазами круг. Тара улыбается мне сквозь слезы из-под козырька своей бейсболки. Аманда смотрит на меня подозрительно. Я ковыряю заусенец.

Потом Дебби подается вперед.

– Тебе не обязательно что-то говорить, Кэлли. – Она смотрит на остальных. – Да ведь, народ?

– Чего ты не отвяжешься от всех? – говорит Тиффани. – Дай ей самой решить, хочет она говорить или нет. Больно ты трясешься над ней. Из кожи вон лезешь, чтоб она знала, что говорить не обязательно. А я вот думаю, что если кто и не хочет говорить, так это ты.

Дебби игнорирует ее и поворачивается к Клэр.

– Ей же не обязательно говорить, если она не хочет, да?

Клэр вздыхает.

– Решать Кэлли, – говорит она. – Кэлли, ты готова сегодня высказаться?

– Давай, ЛМ, – шепчет Сидни.

Я тяну заусенец. Слова формируются у меня в мозгу, сначала немного, потом целый поток; потом все пропадает. Я мотаю головой, слегка, потом сильнее, и смотрю, как мои волосы болтаются из стороны в сторону.

– Хорошо, – говорит Клэр. – Дебби?

Дебби елозит на стуле, и ее рука задевает мою.

Повисает тишина, потом опять слышны голоса из-за стены, потом снова тишина.

– Страшно.

Мне приходится взглянуть уголком глаза, чтобы убедиться – это Дебби.

– Дебби, – говорит Клэр, – чего именно ты боишься?

Дебби перекручивает подол рубашки в руках. Я не шевелюсь.

– Вы все будете злиться на меня.

– Почему ты так считаешь? – говорит Клэр.

Дебби пожимает плечами. Ее рука опять задевает мою – она мягкая, похожая на подушку. Я продолжаю держаться за стул, но немного ослабляю хватку.

– Дебби, – мягко произносит Клэр, – взгляни на меня. – Мы все смотрим на Клэр. – С чего нам злиться на тебя?

Подол Дебби скручен в узел.

– Я должна была постараться остановить ее.

Все ерзают на стульях. Кто-то напротив откашливается. Потом – ничего.

Наконец Тара поднимает руку.

– Ты не могла знать, что она делает.

– А должна была. – Дебби смотрит на группу. – Я знаю, что вы все так думаете. Я знаю, что вы все ненавидите меня. Ненавидите за то, что я не позаботилась о Бекке. Я знаю.

Никто ничего не говорит.

Дебби упирается кулаками в бедра.

– Это нечестно. Я пытаюсь делать то, что от меня хотят. Дома я делаю то, что никто больше не хочет делать. Я сортирую мусор, чищу помойное ведро, мою…

Наступает долгая тишина.

– Зачем? – говорит Сидни. Говорит негромко, с любопытством.

Дебби пожимает плечами.

– Зачем ты делаешь то, о чем тебя даже не просят?

Дебби качает головой.

– Не знаю. – Судя по голосу, она совершенно без сил. – Правда не знаю.

Она вздыхает долгим, измученным вздохом; когда он стихает, в комнате снова тихо. Она откидывается на спинку стула, ее рука касается моей. Я не отодвигаюсь.

– Ты не виновата.

Эти слова выходят из моего рта. Я направляю их себе в колени. Но они для Дебби. От меня.

Я слышу, что люди зашевелились на стульях. Потом снова наступает тишина. Я чуть-чуть выглядываю из-под волос и вижу круг ног. Все в кроссовках, кроме Аманды, которая обута в берцы.

Дебби поворачивается и смотрит на меня.

– Что ты сказала? – шепчет она.

– Ты не виновата, – говорю я. – Я про Бекку.

Я не отвожу глаз от ботинок Аманды; она закинула ногу на ногу и болтает той, которая сверху.

– Это я виновата.

Аманда прекращает болтать ногой.

– Я… – Голос подводит меня. Я откашливаюсь. – Я видела… Однажды я видела, как она прятала брауни в салфетку. И в туалете – я знала, что она блюет.

Я откидываюсь на спинку стула, меня трясет, и я очень, очень устала. Молчание длится долго, и в нем громко звучат те вещи, которых никто не произносит вслух. Поднять глаза и увидеть их лица – этого я не вынесу. Увидеть, как они все злятся.

В коридоре эхом разносятся шаги. Звук становится громче и громче, потом постепенно слабеет, еще слабеет и в конце концов затихает.

– Эй, ЛМ, – говорит наконец Сидни.

Я не двигаюсь.

Она толкает меня локтем.

– Хочешь узнать кое-что?

Я все еще не могу поднять глаза. Но я киваю.

– Ты тоже не виновата.

Она произносит это так, будто в этом нет ничего особенного. Совсем ничего.

Но это – все.

И вот Группа закончена, народ встает, собирает книги, расходится по своим занятиям. Я сижу, не поднимая головы, и сжимаю края стула так, будто от этого зависит моя жизнь. Не знаю, что здесь сейчас произошло, но я не могу уйти.

– ЛМ? – Голос Сидни. – Идешь?

Она стоит передо мной. Дебби тоже тут. И Тара. И Клэр. Полукруг из ног.

Странный удушливый звук зарождается у меня в груди и затем вырывается изо рта. Я плачу – по-настоящему, всхлипываю и ловлю ртом воздух. Я вытираю глаза; их ноги все еще здесь. Но слезы не прекращаются. Меня трясет, и я старюсь не дрожать, но без толку. Не могу остановиться. Клэр говорит что-то про пойти позвать на помощь.

Наконец пара белых туфель проталкивается через полукруг. Руби здесь, она гладит меня по спине, приговаривая: «Вот так, вот так, деточка. Все в порядке. Все будет хорошо».

Затем ты стоишь передо мной, в своих маленьких матерчатых туфельках, и говоришь то же самое – что теперь все в порядке.

Ты закрываешь дверь кабинета; я замечаю, что на улице темнеет, и гадаю про себя, что бы ты делала, если бы я не психанула, – наверное, гуляла бы со своей собакой или готовила ужин.

– Можешь рассказать, что так сильно расстроило тебя на групповой терапии?

Я пожимаю плечами.

– Дебби, – только и говорю я.

– Каким образом тебя расстроила Дебби?

– Да нет. – Я высмаркиваюсь. – Дебби ничего не делала. Я… она… – Я рву платок напополам и начинаю сначала. – Она думала, что это ее вина. Насчет Бекки.

Я не смею взглянуть на тебя.

– А я думала, что это я виновата, – произношу я шепотом. Затем на мгновение поднимаю на тебя взгляд и сразу отвожу. У тебя встревоженный вид. – Я думаю, что я во всем виновата.

– В чем еще ты виновата?

– Не знаю. Во всем. Сэм.

– Сэм?

– Я виновата в том, что он заболел. А это значит, я виновата в том, что мама не такая, как раньше, и я виновата в том, что папы никогда нет дома. Это все из-за меня.

– Кэлли. – Голос у тебя ласковый. – Как ты можешь быть виноватой во всех этих вещах?

– Не знаю. Просто виновата.

– Почему ты виновата в болезни Сэма?

– Это же из-за меня он тогда расплакался… Я его расстроила… – Я всегда воспринимала это как само собой разумеющееся, но, когда я произношу это вслух, звучит глупо.

– Кэлли, я доктор, – говоришь ты. – Ты поверишь мне, если я скажу, что люди не заболевают астмой из-за плача или если их сильно расстроить?

Я пожимаю плечами.

– Астма – это вид аллергической реакции. Она возникает у людей при контакте с определенными веществами, например пыльцой или пылью. Иногда приступ может спровоцировать вирусная инфекция. Но астму нельзя просто вызвать из ниоткуда. Аллергическая реакция изначально заложена в организме.

У меня в мозгу опять туман. Твои слова звучат как урок биологии; они не имеют отношения ко мне, или Сэму, или тому, что моя мама живет в вечном страхе, и тому, что мой отец все время где-то пропадает. Я ищу зайца на потолке, но не нахожу.

– Кто-то говорил тебе, что ты виновата во всем этом? – прерываешь ты мои мысли.

– Никому и не надо говорить. Я просто знаю.

– Кто-то наказывает тебя за все эти вещи?

Я мотаю головой.

– Никто?

Я поднимаю взгляд на тебя. Ты по-прежнему выглядишь обеспокоенной.

– А ты сама? Разве ты не наказываешь сама себя, причиняя себе боль?

Я не понимаю.

– Нет.

– Тогда почему, как ты думаешь, ты режешь себе руки?

– Не знаю. – Я рву платочек на мелкие кусочки. – Это просто происходит. Я не могу удержаться.

Ты хмуришь брови.

– Я знаю, что это плохо, – говорю я. – Видимо, я делаю это, потому что я… плохая.

– В каком смысле – плохая?

– Не знаю. Просто я чувствую, что такой вот я плохой человек.

– Что такого плохого ты сделала?

– Не знаю. – Едва я произношу это, становится понятно, что это самая правдивая вещь из всего, когда-либо сказанного мной. – Я правда не знаю.

Ты выглядишь довольной и говоришь, что на сегодня достаточно.

Прямо перед ужином в курилке всегда толпа. Когда я прохожу мимо, Сидни стучит в стеклянную дверь. Я останавливаюсь и смотрю, как она жестом зовет меня выйти. Прежде чем я успеваю что-то решить, она тушит сигарету и заходит внутрь за мной.

– Давай, ЛМ, – говорит она, ухватив меня за руку повыше локтя. – Пойдем к нам.

Я натягиваю рукав на большой палец и следую за ней, пытаясь приспособиться к ее широким шагам. Ее убранные в хвост волосы прыгают вверх и вниз передо мной.

– Наверное, тебя уже нельзя называть ЛМ. – Она ждет возле двери, пока я догоню ее. – Ты же теперь разговариваешь.

– Да ничего, – говорю я. – Можешь продолжать.

Сидни открывает дверь, и снаружи врывается холодный задымленный воздух. Я выхожу на террасу, ловлю на себе любопытные взгляды других девчонок и засовываю руки в карманы.

– Хочешь? – Сидни помахивает передо мной пачкой сигарет. Я качаю головой и наблюдаю, как она аккуратно прикуривает, закрывая ладонью спичку, чтобы пламя не задуло ветром. – Моя любимая зависимость, – говорит она, выдувая толстое белое колечко дыма.

Подходит Тиффани.

– Сдается мне, как-то это странновато, что нам тут разрешают курить, – говорит она.

Сидни любуется на свое кольцо дыма, уплывающее вдаль.

– Ага, – говорит она. – Блевать нельзя, обжираться нельзя, нюхать штуки из канцелярского магазина нельзя. Но курить норм.

Остальные девушки смеются, и я чувствую, как тянутся вверх уголки моих губ. Я поднимаю рукав ко рту, но улыбка держится, пока они шутят насчет правил, насчет еды, насчет Группы. На улице холодно, и я думаю, интересно, почему в «Псих-ты» никто не надевает верхнюю одежду. Впрочем, в основном я занята тем, что проверяю, каково это – снова улыбаться.

К вечеру я настолько устала, что засыпаю в одежде. Вот я сижу на кровати и читаю рассказ, заданный по английскому, а в следующее мгновение Руби склонилась надо мной и говорит, что уже почти отбой.

– Переоденешься? – Она протягивает мне одну из ночнушек.

Потом она уходит, и ее туфли скрипят в коридоре. В комнате темно; Сидни спит, лежа на спине. Я медленно поднимаюсь и иду к туалетам.

Рошель на своем стуле, а Аманда перед раковиной, хотя ее не узнать. Она смыла весь макияж – нарисованные карандашом брови, черные стрелки, красную помаду – и выглядит очень юной. Она разглядывает свое отражение в зеркале и не сразу замечает меня. А когда замечает, хмурится.

Я иду в угол, поворачиваюсь к ней спиной и начинаю раздеваться, чтобы пойти в душ, – так, чтобы она ничего не увидела. Сперва я расстегиваю бюстгальтер, стягиваю бретельки, и вытаскиваю его снизу из-под рубашки. Потом я накидываю полотенце на плечи, снимаю рубашку и быстро обматываюсь полотенцем на манер тоги, а рубашка падает на пол. Потом я вылезаю из джинсов, придерживая одной рукой полотенце на груди и стягивая штаны другой. Я стою на одной ноге, стряхивая штанину со второй, когда что-то металлическое ударяется о плитку с легким звяком.

Полоска от обеденного стола – я забыла, что она у меня в кармане. Инстинктивно я тянусь ногой вперед и наступаю на железяку.

Рошель вскидывает голову, но смотрит не туда – на туалетные кабинки. Но Аманда мгновенно оборачивается ко мне. Она оценивает мою перекошенную позу – полотенце, прижатое к груди, одна нога наполовину в штанине джинсов, вторая вытянута вперед под неудобным углом и далеко от первой. Потом она медленно и одобрительно кивает.

– Рошель, – зовет она, не отводя от меня глаз, – на посту есть кто-нибудь? Мне кое-что нужно.

Я слишком испугана и не могу пошевелиться. Она собирается сдать меня, чтобы мне влетело?

Рошель встала и открывает по очереди все дверцы кабинок, чтобы убедиться, что там никого нет. Когда и последняя оказывается пустой, она с раздражением смотрит на Аманду.

– Чего тебе понадобилось посреди ночи?

Аманда улыбается мне, потом поворачивается лицом к Рошель.

– Тампон.

Я не понимаю. А потом до меня доходит. Аманда отсылает Рошель прочь под выдуманным предлогом, чтобы я могла поднять металлическую полоску и спрятать ее.

Рошель вздыхает.

– У вас у обеих ведь не пищевое расстройство, да? Никакой рвоты, пока я хожу?

Мы киваем, почти в унисон.

– Ладно, – говорит она. – Поверю вам. Чтоб ничего такого.

Мы киваем.

Рошель уходит. Аманда внезапно оказывается рядом со мной. Я подтягиваю ногу к себе, и теперь между нами на полу лежит металлическая пластинка.

– Где взяла? – спрашивает она.

– Обеденный стол. Сама отломилась.

– Круть, – говорит она. – Ну просто круть.

Она в таком восторге при виде металлической пластины, что я думаю, не отберет ли она ее у меня. Я представляю, как поднимаю эту железяку и прямо у Аманды на глазах просто бросаю ее в мусорное ведро. Вместо этого я поднимаю железяку, крепко сжимаю ее в руке и иду в душ, пока не вернулась Рошель. Волоски у меня на шее стоят дыбом, как будто Аманда в любой момент может накинуться сзади и вырвать пластину у меня из рук. Но она этого не делает.

Я включаю воду на полную и слушаю, как Аманда благодарит Рошель за тампон. Дверь туалетной кабинки открывается, потом закрывается, потом снова открывается, и я слышу, как Аманда напевным голосом желает спокойной ночи. Медленно я разматываю полотенце, оборачиваю им свою металлическую пластину и захожу в душ. Перед тем как вернуться в спальню, я снова кладу ее в карман штанов, тщательно сложив их таким образом, чтобы она не выпала. Потом придумаю, что с ней делать.

Сегодня, усаживаясь напротив тебя в кабинете, я внезапно стесняюсь. Вчера между нами что-то произошло, и я не очень понимаю, как с этим быть. Ты улыбаешься, и во мне разливается приятное теплое чувство. Я устраиваюсь среди подушек на диване, решая, что сегодня постараюсь поработать как следует, постараюсь правильно ответить на все твои вопросы.

– Как ты? – говоришь ты.

– Нормально. – Это правда, но звучит как-то неубедительно. Я улыбаюсь тебе тренировочной улыбкой. Ты улыбаешься в ответ.

– Кэлли, – говоришь ты, обхватывая руками колени, – то, что ты сделала вчера, – высказалась на групповой терапии, – это большой шаг.

– Правда? – Я хочу услышать больше.

– Он требовал много мужества.

Щеки у меня теплеют – неприятное и в то же время приятное ощущение.

– Как это ощущалось – что-то сказать при других девушках?

– Да вроде норм. – Я пытаюсь найти ответ получше. – Немного страшно, наверное.

– Чего ты боялась?

– Что люди рассердятся на меня.

– Хм. – Ты киваешь. – А ты предполагала, кто именно рассердится?

– Не знаю, – говорю я. – Все.

– Все?

Я пожимаю плечами. Опять меня окутывает какой-то туман. Я хочу дать тебе правильные ответы, но у меня их нет.

– Позволь тебя спросить: люди часто сердятся на тебя?

– Да вроде нет.

Ты ждешь.

– Мама много плачет, но она не орет и ничего такого, – говорю я.

– А твой отец…

Я прикусываю заусенец.

– Ну, он не особо заводится, – говорю я наконец.

Колеса машины скрежещут на льду за окном.

– Я заметила, что ты совсем мало говоришь об отце.

Мышцы моих ног напрягаются. Я готова вскочить и побежать. Я скрещиваю и перескрещиваю ноги, пытаясь просто остаться на месте.

– И что? – говорю я.

– Можешь что-то рассказать о нем?

– А у вас в папке, что ли, не написано? – говорю после паузы.

– Я о нем мало знаю. С твоей мамой мы встречались в день посещений, но твоего папы тогда не было.

– Ему надо работать.

Я вспоминаю, как сканировала взглядом парковку, ища его, как увидела чьего-то чужого отца, идущего по дорожке, как стучала в окно, как поняла, что это не мой папа.

Ты постукиваешь по своей папке.

– Он продает компьютеры, верно?

От тебя это звучит так, будто он продавец в «РэдиоШэк»[16], – это почему-то меня выбешивает.

– Он продает компьютеры компаниям. Он приглашает людей на ужин, чтобы они купили целые большие компьютерные системы.

Ты как будто не понимаешь.

– Ему приходится много ездить.

Ты по-прежнему ничего не говоришь.

– Ну, раньше приходилось. Ездить, в смысле. С тех пор как Сэм заболел, папа поменял работу. Теперь он продает только местным компаниям. – Я не рассказываю тебе, что, похоже, у всех местных компаний уже есть компьютеры, что сначала он приглашал людей в разные места, надеясь, что они станут клиентами, и что сейчас он просто ходит по этим местам один. – У него много работы.

– Поэтому его здесь не было в день посещений?

Какой-то мускул у меня в ноге дергается, сердце колотится о ребра. Мне хочется одного – вскочить с дивана и побежать. Я снова скрещиваю ноги и оплетаю одну другой, чтобы удержать их на месте.

– Мне что-то не хочется больше об этом говорить.

Мой рот – прямая тонкая линия, и я прикусываю губу.

Вчерашнее приятное теплое чувство начало постепенно испаряться.

– Кэлли?

Я жую губу и язык, теперь уже немного сильнее.

– Кэлли, ты прикусываешь губы и язык.

Я секунду смотрю тебе в глаза, потом перевожу взгляд за окно, на голую ветку дерева.

– Тебе знакомо выражение «прикусить язык»?

– Наверное.

– Скажи мне, что оно, по-твоему, значит?

– Ну, типа, – говорю я, не отрывая глаз от ветки, – заткнуться. Чего-то не говорить.

– Чего-то не говорить, – повторяешь ты за мной.

Я снова принимаюсь за губу и язык.

Твое кресло из мертвой коровы скрипит, когда ты наклоняешься вперед.

– Кэлли, я чувствую, что ты мне чего-то не говоришь.

Теперь все хорошее, что было вчера, исчезло.

Мы сидим на Группе, и Тиффани рассказывает нам о каком-то парне, с которым у нее был секс за мусорными контейнерами у школы. Она говорит, дескать, это он виноват, что она в «Псих-ты», потому что он рассказал своим друзьям, которые рассказали каким-то ее друзьям, которые рассказали это учителю по ЗОЖ, которого Тиффани пришлось побить.

Дверь открывается. Мы все поворачиваемся посмотреть, кто это. Это Бекка. Бекку везет на коляске настоящая медсестра, одетая в белую форму.

Тиффани умолкает посреди предложения.

Клэр кивает.

– Добро пожаловать обратно, Бекка, – говорит она.

Бекка шевелит пальцами в знак приветствия.

– Салют всем, – говорит она.

Никто не отвечает.

– Бекка продолжит работу в нашей группе, – осторожно говорит Клэр. – И впоследствии, мы надеемся, вернется к нам насовсем, но пока ей нужно побыть в другом крыле.

Мы все знаем, что это значит: «Чувихи».

Бекка хихикает, все остальные ерзают. Медсестра провозит Бекку на пустое место рядом с Амандой. Аманда слегка отодвигает свой стул в сторону, скрещивает руки на груди и искоса поглядывает на Бекку. Медсестра фиксирует тормоза коляски и уходит.

Мертвая тишина.

– Хорошо выглядишь, – произносит кто-то наконец. Это Сидни. Голос у нее дрожит, а глаза нервно бегают с одной девочки на другую. Бекка изображает, как ей что-то вставляют в рот, высовывает язык и показывает пальцем себе в горло.

– Меня кормили из трубки.

Она смущенно улыбается.

Снова надолго повисает тишина.

– Вам не кажется, что я жирная? – Бекка снова хихикает.

Дебби вскакивает со стула и идет к выходу.

– Нет, Дебби, – говорит Клэр. – Тебе нужно остаться здесь.

Дебби разворачивается. Челюсти у нее сжаты, на шее пульсирует вена.

Клэр указывает на пустой стул. Дебби шумно идет обратно через комнату и плюхается на свое место.

Никто не двигается.

Бекка перебрасывает волосы через плечо.

– Эй, ну что такое? – говорит она. – Вы злитесь на меня или что?

Сидни откашливается. Наступает тишина.

– Да, – раздается слабый голосок с другой стороны. Это Тара.

Она смотрит на Бекку из-под своей бейсболки.

Бекка улыбается, как будто не верит этому, как будто это такой розыгрыш.

– Почему? – говорит она. – Я в порядке. Видите? – Она смыкает зубы и улыбается во весь рот.

Никто ничего не говорит.

– И вообще, я не понимаю, в чем дело, – говорит Бекка. Она смотрит на Клэр, потом снова на группу. – Вам-то я ничего не сделала.

Дебби фыркает.

– Неправда, – говорит Тара. – Сделала. – Она смотрит на свои колени и щелкает суставами на руках. – То, что ты сделала, повлияло на всех нас. На меня. На Дебби. На Кэлли. На всех.

«Нас». Меня впервые включили в «нас». У меня вспыхивают щеки.

Бекка окидывает взглядом круг; она как будто одновременно надеется на что-то и сомневается.

– Мы… – Тара не может закончить.

– Мы испугались, – говорит Сидни, очень быстро. – Мы… знаешь, мы хотели, чтобы ты выздоравливала. Мы же все здесь для этого, да? Чтобы выздороветь.

Я смотрю, кто как реагирует на ее вопрос.

Тара кивает. Дебби кивает. Тиффани пожимает плечами. Аманда смотрит на часы.

Бекка ошарашена.

В конце концов вступает Клэр:

– Бекка? Как ты сейчас?

Бекка не отвечает.

– Ты выглядишь расстроенной.

Бекка кивает, потом обращается к Клэр.

– А можно мне пока вернуться в медчасть?

Клэр говорит, что можно, что, вероятно, для первого дня после возвращения этой нагрузки многовато; потом она идет к двери и вызывает сотрудницу. Приходит Мари, поднимает тормоза у коляски Бекки и увозит ее.

Теперь Бекки нет, а мы все сидим и смотрим на Дебби. Тушь течет по ее щекам, и челюсть немного подергивается, но Дебби, не моргая, смотрит перед собой.

– Ты в порядке? – наконец спрашивает Сидни.

Дебби с отсутствующим видом кивает.

Все оглядываются по сторонам, не зная, что делать.

– Точно? – говорит Тара.

– Ага, – говорит Дебби, прекращая таращиться в пространство. – Ага, – говорит она. – Я в норме.

Потом она поворачивается ко мне.

– А ты как? – говорит она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – Ты в порядке?

Я чувствую, как головы по всему кругу поворачиваются ко мне.

– Конечно, – говорю я. – Да.

Дебби улыбается, потом хлопает себя ладонью по губам.

– Опять я за свое! – говорит она. – Опять забочусь обо всех остальных. Как ты это называешь, Аманда?

Лицо Аманды выражает смесь удивления и озорства.

– Созависимость, – говорит она. – Ты снова ведешь себя как созависимая.

Дебби смеется. Это нервный смех, но все остальные тоже смеются, от облегчения. Все мы.

Теперь, когда меня повысили до Второго уровня, я могу сама ходить везде. Сегодня вечером я отправляюсь в игровую, хотя, вообще-то, мне не особо хочется играть в «Четыре в ряд», а все остальные – в гостиной. Честно говоря, мне хочется посмотреть телевизор, потому что я не видела ни одной передачи с тех пор, как попала сюда, но я не уверена, что можно вот так запросто войти и сесть вместе с остальными спустя столько времени. Я прохожу мимо двери и замечаю, как бейсболка Тары поворачивается вслед за мной.

– Кэлли!

Я оборачиваюсь и вижу, как она догоняет меня по коридору. Она скользит по полу в своих тапочках и лихо подкатывается ко мне, как один из хоккеистов Сэма.

– Эй!

Она тяжело дышит. Мне приходит в голову, что у Тары может случиться сердечный приступ, если она не поправится. Я останавливаюсь и жду, ей нужно отдышаться.

– Ф-фух! – Она улыбается. – Мы тут подумали, может, ты хочешь посмотреть телик? – Она кивает в сторону гостиной. – Ну, знаешь, вместе со всеми. Если только ты не хочешь побыть одна. Ничего страшного, если тебе неохота.

Дышит она все еще тяжело.

– Конечно, – говорю я, глядя в ее смущенное и полное надежды лицо. – Конечно.

Сидни и Дебби сидят на диване. Тиффани на полу, листает журнал и одновременно смотрит телевизор. Сидни поднимает голову, когда я вхожу, отодвигается и хлопает рукой рядом с собой.

– ЛМ, – говорит она. – Садись сюда.

Диван – большая пухлая бугристая штуковина, и, когда я сажусь, ноги у меня не достают до пола. Тара сидит по другую сторону от меня, и ее ноги тоже не достают до пола. Они смотрят «Свою игру» – настал момент двойной ставки[17]. Игрок по имени Тим выбрал вопрос из категории «Звезды немого кино» за 500 долларов. Ведущий задает хитрый вопрос: «Эта актриса, прозванная Возлюбленной Америки, играла в первой экранизации „Хайди“»[18].

– Давай, Тим, – нараспев произносит Сидни.

– Ширли Темпл?[19] – предполагает Дебби.

– Нет, – говорит Тиффани. – Нужна звезда немого кино.

Это я знаю. Знаю ответ. Знаю, потому что мы с Сэмом смотрим телик днем по субботам, пока мама отдыхает.

– Мэри Пикфорд[20], – шепчу я. Потом произношу громче: – Мэри Пикфорд.

Тим нажимает на кнопку. «Кто такая Мэри Пикфорд?»[21]

Раздается звуковой сигнал выигранной двойной ставки. Тим прыгает на месте. Сидни хлопает меня по спине.

– Так держать, ЛМ! Взяла и выиграла двойную!

На следующее утро за завтраком Тиффани объявляет, что едет домой.

– Страховка закончилась, – говорит она, размазывая свою яичницу по тарелке. – Сначала они думали, что я смогу пробыть тут пару месяцев, а теперь говорят, что заплатят только за один, – и он кончается сегодня.

– Везет же, – говорит Аманда.

Тиффани хмыкает.

– Ты не рада? – говорит Тара.

Тиффани солит яичницу, возит ее по тарелке еще немного, потом кладет вилку на стол.

– Нет.

– Почему? Я думала, ты терпеть не можешь это место.

Тиффани качает головой.

– Если вы думаете, что здесь сумасшедший дом, попробуйте пожить с моей семейкой.

Пара человек согласно кивают. Никто, похоже, не в состоянии есть.

– Что будешь делать? – говорит Сидни через некоторое время. – Ну, в смысле, чтобы выкарабкаться?

– Меня переводят на что-то вроде дневного стационара. Какая-то группа, встречи каждый день после школы. – Тиффани делает такой жест, как будто отмахивается от мухи.

– А ты не можешь ходить в школу, а потом приходить на Группу сюда? – говорит Сидни.

– Слишком далеко, как я поняла, – мрачно говорит Тиффани. А потом добавляет еле слышно: – Это уже будет не то.

Звенит звонок; никто не двигается. Потом подходит Клэр и говорит, что сегодня нам не обязательно сразу расходиться по своим занятиям; нам разрешили проводить Тиффани до выхода.

Мы все стоим кружком в приемной, ждем такси Тиффани и не обсуждаем ее отъезд – все, кроме Аманды, которая не вышла из своей комнаты, когда наступило время проводов. Вещи Тиффани легко поместились в один пластиковый пакет. Она поглаживает застежку своей сумочки и притворяется, будто ей дела нет до того, что она уезжает, – и отчего-то выглядит маленькой.

Наконец такси подъезжает и сигналит. Сидни обнимает Тиффани. Тара говорит, что будет писать. Дебби говорит, что будет по-настоящему скучать по Тиффани.

– Ты мне спуску не давала с этим… ну знаешь, с хренью.

Произнести слово «хрень» – большое достижение для Дебби, и я думаю, вдруг она сейчас засмеется, но у нее глаза на мокром месте.

Тиффани легонько толкает меня в плечо и говорит, что я должна продолжать высказываться на Группе. Я киваю. Потом до меня доходит, что кивать – не то же самое, что говорить.

– Ладно, – говорю я. Я хочу сказать «обещаю», но слово застревает в горле.

И когда у всех, включая Тиффани, такой вид, будто они вот-вот расплачутся, Сидни говорит:

– Эй, а раз уж ты уезжаешь… может, расскажешь нам, зачем ты везде таскаешь эту чертову сумочку?

Тиффани теребит застежку.

– Обещаете, что никому не расскажете?

Мы обещаем.

Она открывает сумочку и вытаскивает оттуда истрепанный кусок розовой ткани.

– Мое старое младенческое покрывальце.

Она улыбается, пожимает плечами и поворачивается к выходу.

Когда автоматические двери разъезжаются в стороны, в помещение врывается поток теплого влажного воздуха и сдувает мои волосы с лица. Снег растаял; на кончиках веток – крошечные зеленые почки. Меня осеняет: скоро весна. Потом лето. Дети будут носиться по дорожкам на великах, отцы выкатят барбекюшницы, матери станут делать лимонад кувшинами.

Двери съезжаются обратно, и в «Псих-ты» снова зима.

Что-то щемит в груди. Мне чего-то хочется, но я не могу понять чего.

Дебби, Сидни, Тара и я молча бредем обратно к спальням. Дойдя до поста сотрудниц, мы расходимся; никто не торопится идти на свои занятия, особенно я, потому что у меня Класс. Я вижу, как Руби надевает пальто, – у нее закончилась смена.

– Руби, какой сегодня день в реальном мире? – спрашиваю я, когда остальные уходят.

– В реальном мире? О чем ты, деточка?

– Ну там, снаружи. – Я показываю на окно. – Какой день?

– Среда.

– Нет, я про дату. Какое число?

Она смотрит на доску. Имя Тиффани уже стерто. Сидни и Тара повышены до Третьего уровня, вместе с Дебби. Рядом с именем Бекки пометка «отделение Ч.». Итого в нашей группе пятеро: Сидни, Тара и Дебби, которые скоро выпустятся, а еще Аманда и я.

– Двадцать седьмое марта, – говорит Руби.

Она говорит, что ей пора идти домой и поспать немного. Она говорит, у нее по соседству идет ремонт и она очень надеется, что они там закончили с перфоратором. Она меряет меня взглядом и затем улыбается. Она говорит, беспокоиться не о чем, и сует мне ириску. Но «чувство хотения» не исчезает.

Позже, после Класса, я сопровождаю сама себя до твоего кабинета. Свет в комнате ожидания выключен, и НЛО перед дверями мозгоправов не работают. Я сажусь на свой обычный стул у тебя перед дверью и жду, посматривая на часы. Если бы это была стоматология, то тут лежали бы старые выпуски «National Geographic»; здесь же только коробки с бумажными платочками и еще коробки с бумажными платочками.

Я снова смотрю на часы.

Ты опаздываешь. На пятнадцать минут.

Я считаю коробки с платками и НЛО. Я занимаюсь вычислениями: на каждый НЛО приходится полторы коробки с платками. Я снова смотрю на часы и уже знаю, что ты не придешь. Что что-то случилось.

Я, наверное, ошиблась. Должно быть, у меня изменилось расписание. Это иногда случается. Я решаю подождать до двадцати минут опоздания, потом сходить проверить доску.

Затем до меня доходит: в среду у тебя выходной. Я помню с последней встречи, как ты говоришь: «Увидимся в четверг». Ты не сказала: «Увидимся завтра». Ты сказала: «Увидимся в четверг». Я почему-то чувствую раздражение, потом страх. До четверга еще как до луны пешком. Что мне делать до четверга?

Я решаю пойти в Класс и посчитать, сколько часов остается до завтра. Сколько часов, потом сколько минут, потом сколько секунд. Это, по крайней мере, поможет скоротать время.

Класс тоже закрыт. У меня остается всего один вариант – гостиная. Когда я вхожу туда, телевизор работает, но его никто не смотрит; потом я вижу Аманду, лежащую на диване. Она замечает меня раньше, чем я успеваю выскользнуть.

– Итак, – говорит она, – ты была в курсе, что Бекка всех разводит?

Я не знаю, что ответить. Голос у нее подкупающий, в нем столько одобрения; видимо, я должна сказать «да», но почему-то не говорю. Я пожимаю плечами.

– Круто, – говорит она, принимая сидячее положение. – Офигенно круто.

Я сажусь на стул как можно дальше от нее и притворяюсь, что с интересом смотрю сериал, старый эпизод «Семейных уз»[22]. Алекс пытается не дать своей матери заглянуть в шкаф.

– Кстати, ЛМ, – говорит Аманда, – ты вот чем пользуешься?

Я не понимаю.

Она задирает рукав и показывает на линию лиловатых припухлостей на внутренней стороне руки; она крутит ладонью, демонстрируя мне, что эти рубцы окружают все запястье на манер браслета.

– Ну типа ножницами? Стеклом? Проволокой?

Я пытаюсь сосредоточиться на телике. Мама из «Семейных уз» отворачивается, и тот, кто прячется в шкафу, открывает двери; Алекс с невинным видом захлопывает их. Я не совсем врубаюсь, потому что меня отвлекает Аманда.

– Я знала девчонку, которая использовала отцовскую кредитку. Приятно заходит. Есть в этом какое-то скрытое психологическое посланьице, тебе не кажется?

Я ничего не говорю.

– Мои личные предпочтения? – Аманда располагается так, чтобы закрывать мне экран. – Булавка и лак для волос. Алкоголь втирать тоже тема. Но лак лучше всего. Шрамы от него распухают.

Она снова ложится.

– Кстати, – говорит она, – я тут нашла одну торчащую скобку. Внизу, на стуле в учебной комнате. Отлично работает.

Я вспоминаю выражение ее лица, когда недавно в Классе я заметила, что она трет рукой о сиденье стула, делая вид, что спит.

– Третий ряд, последний стул, – говорит она. – Просто подумала, что тебе тоже захочется знать. На случай, если они найдут твою железяку.

В четверг я не дожидаюсь, пока ты спросишь меня, с чего я хочу начать. Ты еще не закрыла двери, а я уже предлагаю тебе посмотреть на мои шрамы.

Ты сохраняешь нейтральное выражение лица.

– Ты хочешь показать мне их? – говоришь ты.

Я киваю. Я зажимаю манжет рукава между большим и указательным пальцем другой руки, но вместо того, чтобы закатать его вверх, тяну вниз. Пока он не скрывает запястье. Пока он не скрывает ладонь. Пока вся рука целиком не оказывается спрятанной внутри рукава.

– Я пользуюсь маминым рукодельным ножом, – говорю я, пялясь на свой рукав. – Или ее ножничками для вышивки. Однажды здесь я использовала зубчатую кромку в этой штуке с полотенцами, в туалете для посетителей.

Я чувствую, как уголки моих губ ползут вверх; не сказать, чтобы я счастлива, но мне почему-то приходится бороться со жгучим желанием улыбаться.

Я проверяю твою реакцию. Ты чего-то ждешь, я уверена. Твое нормальное, спокойное лицо выдает капельку ожидания. Ожидания и чего-то еще, чего-то вроде надежды.

Я тереблю рукав большим и указательным пальцем, а затем неспешно, с некой торжественностью, закатываю рукав до самого локтя и протягиваю руку к тебе.

Ты не испытываешь отвращения, или страха, или сотни других неправильных чувств, которые могла бы испытывать; ты выглядишь собой – ты серьезная, заинтересованная и, может быть, самую малость гордишься мной.

Я смотрю на свою руку. Она иссечена розовыми линиями, линиями, которые поражают меня своей нежностью и прозрачностью, и я помню, как сама сделала эти линии.

Я раскатываю рукав обратно и решаю, что сейчас было бы очень кстати как-то пошутить.

– Кажется, не носить мне открытых вечерних платьев, – говорю я.

У тебя на лице недоумение.

– Дебби, ну, знаете, Дебби из моей группы, всегда рисует красивые бальные платья. Мне надо попросить ее придумать для меня особый фасон – такое, чтобы с длинными рукавами.

Я смеюсь. Ты не смеешься.

– Почему ты считаешь, что тебе никогда не носить открытых платьев?

Я пожимаю плечами. Я никогда не собиралась носить нарядную одежду, но прямо сейчас, по каким-то тупым причинам, мне ужасно хочется. Вообще-то, хочется настолько сильно, что я готова заплакать.

– Не знаю.

– Однажды ты вполне сможешь надеть вечернее платье. – Ты говоришь это весьма уверенно.

– Да?

Ты киваешь.

– У меня достаточно причин считать, что ты будешь делать все то, что делают другие девушки, все то, что ты захочешь.

Я как будто застряла в этом дурацком бальном платье, на которое мне было совершенно плевать до настоящего момента.

– С такими-то руками? – Я протягиваю обе руки вперед, держа манжеты рукавов обернутыми вокруг больших пальцев.

– Шрамы станут незаметными. Похоже, некоторые уже почти исчезли.

Я размышляю об этом.

– Есть также медицинские способы избавиться от шрамов.

На мне, видимо, написано сомнение, потому что ты продолжаешь.

– Я знала одну маленькую девочку, которая попала в жуткую аварию. Красивая маленькая девочка, и все лицо у нее было изрезано; ей наложили около ста швов.

Меня передергивает. Мне так грустно, так жалко эту девочку, я хочу, чтобы ты прекратила. Но мне нужно услышать, что было дальше.

– Сейчас она модель, – говоришь ты. – Очень успешная, очень красивая модель. Ей сделали пластическую операцию, убрали шрамы. Ты бы ни за что не догадалась, что случилось с ней в детстве.

Эта история мне и нравится, и не нравится, но я не знаю почему. За твоим окном чирикает какая-то птаха. Другая отвечает ей откуда-то издалека.

– А может, я не захочу избавляться от своих шрамов, – говорю я наконец.

Ты киваешь.

– Они рассказывают историю, – говорю я.

– Да, – говоришь ты, – рассказывают.

Наверное, уже конец сессии, потому что ты встаешь. Я жду, когда ты скажешь: «Хорошо поработали, увидимся завтра». Но ты просто стоишь, положив ладонь на дверную ручку. Я поднимаюсь и смотрю на часы. Время вышло уже несколько минут назад. Я тереблю подол рубашки.

– Кэлли, – говоришь ты. – Ты хочешь сказать что-то еще?

Я мотаю головой. Но не двигаюсь.

– Ты как будто чего-то ждешь. Можешь сказать мне, чего именно?

Я опять мотаю головой. Потом киваю.

Ты отпускаешь ручку.

Я сую руку в карман и достаю оттуда металлическую пластину.

– Это из столовой, – говорю я.

Ты, кажется, не понимаешь. Я протягиваю железяку тебе.

– Ты отдаешь это мне?

Я не отвожу взгляда от пятна на ковре и киваю.

– Можешь объяснить почему?

– Не особо. – Я стою на боковинах кроссовок. – Чтобы я не… знаете… – Я знаю, что нужно сказать больше. – Чтобы я не воспользовалась этим.

Я поднимаю глаза от ковра, чтобы посмотреть на твою реакцию. Ты стучишь пальцем по губе.

– Я рада, – говоришь ты наконец. – Я очень рада, что ты не хочешь использовать эту вещь, что ты не хочешь навредить себе.

Рука у меня устает – металлическая штуковина становится очень, очень тяжелой. Когда ты наконец протягиваешь руку и берешь ее, она выскальзывает из моих пальцев, невесомая. Ты кладешь ее на угол своего стола.

– Пусть она полежит здесь, пока ты не будешь готова решить, что с ней делать.

Я не понимаю.

– В смысле, я могу ее забрать?

Я перевожу взгляд на маленький, ничем не примечательный кусочек металла на краю твоего стола. Он так близко, что я могу запросто взять его и сунуть обратно в карман.

– Кэлли. – Голос у тебя немного печальный. – В мире полно вещей, которые можно использовать, чтобы поранить себя. Что угодно можно превратить в оружие. Даже если бы ты захотела отдать мне все эти вещи, это оказалось бы невозможно. Ты же понимаешь это, да?

Пожалуй, я действительно понимаю. Я киваю.

– Я не могу уберечь тебя от этого, – говоришь ты. – Только ты сама можешь.

Вечером мы видим Бекку в столовой со своей новой группой из «Чувихи». Наверное, я тут уже слишком давно – в моих глазах все они выглядят вполне ничего.

Бекка проходит мимо нашего стола со стаканом воды в руке; за ней девушка, нормальная на вид, если не считать дергающейся улыбки, несет два подноса с едой. Они доходят до своего стола, и та девушка ставит один поднос перед Беккой, выдвигает для нее стул и передает ей салфетку.

Дебби пялится на них, потом прикрывает глаза рукой, но продолжает наблюдать за Беккой и ее новой подружкой. Наконец она поворачивается к Аманде.

– Похоже, Бекка нашла себе новую созависимую.

Мы возвращаемся к ужину и стараемся больше не смотреть на Бекку. Макароны сегодня особенно никакие. Я раздумываю, не сходить ли к салат-бару. Проверяю сначала, нет ли там вальсирующего Призрака. Ее нет.

– А где Призрак? – спрашиваю я Сидни.

– Дома, – говорит она. – Уехала домой.

Тара и Сидни возмущаются едой, но я не обращаю внимания. Я думаю о том, как люди уезжают отсюда: Ума, Тиффани, Призрак. Кто-то в положенный срок, кто-то без предупреждения, внезапно. Но в конечном итоге все уезжают. Похоже, Тара задала мне вопрос. Я догадалась, потому что все смотрят на меня.

– А?

– Ты не против, чтобы пульт сегодня был у Дебби?

– Конечно, – говорю я. – Само собой.

Простой вопрос, это обсуждают каждый день, только на этот раз в голосование включили и меня.

Дебби переключает каналы так быстро, что трудно сказать, какие именно передачи она отметает. Она ненадолго останавливается на «Кулинарном», где женщина в переднике готовит яблочный пудинг с сухарями в помещении, похожем на настоящую кухню.

– Нет, – говорит Дебби, нажимая на кнопку пульта. – Плохая идея – смотреть, как кто-то делает десерт.

Она щелкает еще, потом останавливается. На экране мы видим только входную дверь какого-то дома. Раздается скрипучий голос: «В чем именно проблема?» Внизу бегут субтитры, повторяющие сказанное. Дальше детский голос, еле различимый: «Моя мама на полу». Ребенок начинает плакать. Субтитры сообщают: «(Ребенок плачет)».

– «Служба спасения 911»! – выкрикивает Сидни. – Обожаю!

Дебби смотрит в экран как зачарованная.

– Я тоже.

Она даже не оборачивается к Сидни.

– Ух ты, – говорит Тара. – Я раньше все время ее смотрела.

– Я тоже, – говорю я и замечаю в своей интонации удивление.

Сидни кидает на меня взгляд.

– ЛМ, – говорит она утомленным старческим тоном, типа как Сэм, когда объяснял мне про нешаблонное мышление, – все обожают эту передачу.

– Думаю, сегодня мне не о чем рассказывать, – говорю я тебе.

Ты киваешь.

– В смысле, все идет очень хорошо, – говорю я.

Ты улыбаешься.

– Я разговариваю на Группе, за ужином, у меня все нормально с другими девочками.

– Хорошо, – говоришь ты.

– Вчера мы все вместе смотрели телевизор.

Ты, кажется, ждешь продолжения.

– А, – говорю я, – и мы смотрели ту передачу, о которой я вам говорила, «Служба спасения 911».

Выражение твоего лица не меняется. Интересно, смотрела ли ты когда-нибудь «Службу спасения 911». Я снова гадаю, какая у тебя жизнь вне «Псих-ты», смотришь ли ты телик, как другие люди.

– Все любят эту передачу, – говорю я тебе.

Ты не соглашаешься и не возражаешь. Я гадаю, не считаешь ли ты глупым обсуждать на терапии телепередачи.

– Она классная. А еще это как домашнее видео. Ну знаете, камера трясется, когда, например, они показывают, как человека несут в «скорую».

Кажется, тебе не особо интересно, но я хочу объяснить, что же такого в этой передаче.

– Они там делают сирену «скорой» реально громкой. Сэм говорит, что на самом деле сирены не слышно.

– Сэма увозили на «скорой»?

– Ага. – Теперь ты, кажется, заинтересовалась; я решаю рассказать чуть больше. – На самом деле я сделала ему искусственное дыхание до того, как они приехали.

– До того, как приехала «скорая»?

– До того, как приехали родители.

Я останавливаюсь на секунду, запутавшись. Мы вышли на неизведанную территорию и обсуждаем тут Сэма, и «скорую», и врачей, и моих родителей, а я не помню, что именно я уже тебе рассказала. Надо по-быстрому сменить тему.

– Возможно, ты спасла ему жизнь, – говоришь ты ясно и без обиняков.

– Чего?

Мне приходит в голову смутная мысль, что сказать просто «Чего?» – это невоспитанно, надо было сказать: «Что, простите?»

– Возможно, ты спасла Сэму жизнь.

Ты говоришь это так просто, что звучит вполне разумно.

– Ничего я не спасла.

Ты наклоняешься вперед.

– Почему ты так говоришь?

– Не знаю. Это случается только с детьми в телевизоре.

– Вроде детей в «Службе спасения 911»?

– Ну да, наверное.

– Ты сделала своему брату искусственное дыхание. Ты позвала на помощь. Почему это не похоже на детей из «Службы спасения 911»?

– Не знаю. Просто не похоже.

– Что ж, – говоришь ты. Я вижу у тебя в глазах отчетливо промелькнувшее нетерпение. – Я не согласна.

Все это с трудом доходит до меня: твой новый, вроде как раздраженный взгляд и эта странная новая мысль.

Кажется, все звучит осмысленно, потом – дико. Все вроде бы правильно – здесь, в кабинете мозгоправа, в дурдоме под названием «Море и пихты», где ни моря, ни пихт, – но в реальном-то мире это не может быть правильным.

– Кэлли?

Я пытаюсь сосредоточиться на тебе. Ты как будто очень далеко.

– О чем ты думаешь прямо сейчас? Расскажешь?

Я думаю о той встрече, где ты рассказала мне, как у людей появляется астма, и сказала, что она может начаться из-за инфекции.

– У Сэма была инфекция, – слышу я свои слова.

Ты ждешь.

– Он плохо себя чувствовал в тот день. В день, когда заболел.

Я рисую его в голове, вижу, как он вытирает нос и трет глаза.

– Простуда или что-то такое. Когда мама позвонила насчет этого, врач сказал приглядывать за ним.

– В тот день, когда у Сэма произошел первый приступ астмы, он уже был болен?

Я киваю.

– И доктор велел наблюдать за ним?

Интересно, почему ты так вдаешься в это. Я медленно киваю.

– Но твои родители ушли.

– Маме надо было навестить бабулю в доме престарелых.

– А твой отец?

Я пожимаю плечами.

– Он ушел?

– Да. – Потом вдогонку: – Нет. Ну, или да. Ему надо было. Это нормально.

– Куда он пошел?

Я прикусываю губу.

– Просто пошел.

– Кэлли, сегодня у нас вышло время, но я хочу, чтобы ты подумала кое о чем.

Я поднимаю глаза на тебя, потом отвожу взгляд.

– Пожалуйста, – говоришь ты. – Пожалуйста, постарайся увидеть этот день с немного другой точки зрения. Постарайся представить, что ты смотришь на него со стороны. Попробуй увидеть себя в этой ситуации, словно это не ты, а кто-то другой, просто девочка, тринадцатилетняя девочка, одна, сама по себе, с маленьким заболевшим ребенком.

Я не понимаю, что хорошего может из этого выйти, и я не планирую этим заниматься, а планирую забыть обо всем и пойти смотреть телик с остальными. Но я соглашаюсь.

– Хорошо, – говоришь ты. – Хорошо поработали, Кэлли. Просто отлично.

В гостиной никого нет, телевизор сломался, я болтаюсь без цели и в итоге оказываюсь в Классе. Там тоже никого, кроме Синтии, сотрудницы с большой рабочей тетрадью, в которой много тестов. Она улыбается и возвращается к своему занятию.

Я усаживаюсь, где всегда, у окна, и наблюдаю за псом у подсобки. Он гавкает, семенит вперед, сколько позволяет цепь, гавкает, семенит обратно к будке по протоптанной им тропе. Интересно, это тот пес, которого я все время слышу на Группе?

Здесь холодно. Я обхватываю себя руками и жалею, что тут нет Дебби с ее свитером. Жалко, что нет Дебби, и Сидни, и Тары, даже Аманды. Я ежусь в рубашке и размышляю, не сходить ли в спальню за кофтой. Теперь, когда я на Втором уровне, мне можно: я могу просто встать и пойти. Я думаю об этом, думаю, как я пройду мимо того места, где Дебби рисует свои бальные платья, мимо места, где спала Тара, когда я сунула ей записку от Сидни, мимо стула Аманды. Стул Аманды – тот, со скобкой внизу.

Я выдыхаю, слегка содрогнувшись. Синтия поднимает глаза.

– Замерзла?

Я киваю.

– Гляди-ка, ты вся дрожишь, – говорит она. – Может, тебе сходить за свитером?

Я не шевелюсь.

– Тебя же перевели на Второй? Можно самой.

Я поднимаюсь на ноги, но никуда не иду. Я думаю о тебе, о том, что ты сказала, – про меня как про некую другую девочку, которую оставили одну с больным ребенком.

– Беги, – говорит она.

Внезапно я задумываюсь, сообщишь ли ты маме то, что я сказала про отца, – что он ушел, когда Сэм был приболевший. Мама расстроится, потом Сэм расстроится, им всем станет плохо. Сэм может даже умереть. У него, может, прямо сейчас приступ, а меня нет рядом. Что, если у Сэма прямо сейчас приступ, а меня нет рядом?

– Беги, – говорит Синтия снова, настойчиво. – Ты все время тут. Тебе не помешает немного проветриться.

В этот момент я знаю, что нужно делать. Я точно знаю, что нужно делать.

III

Я встаю и иду по коридору. Мимо поста сотрудниц, мимо Рошель на оранжевом пластиковом стуле. Она прижимает палец к тому месту в журнале, где читает, и поднимает глаза, потом возвращается к чтению. Я прохожу гостиную, по-прежнему пустую, и помещение Группы, тоже пустое. Я миную спальню Аманды, телефонную кабинку, свою спальню. Вниз по лестнице в прачечную, к аварийному выходу и табличке со знаком «ВЫ ЗДЕСЬ». Я останавливаюсь у двери, на которой написано «ВЫХОД».

Я берусь за ручку, но я уверена, что дверь заперта. Что она не поддастся нажиму. Но она открывается. Легко и бесшумно. Слышится тихий металлический щелчок, когда язычок замка убирается внутрь, а потом еще один – когда дверь закрывается за моей спиной. Потом тишина. Единственный звук после этого – мягкий хруст травы под ногами, пока я пересекаю лужайку.

Я пускаюсь бегом. Сама беговая рутина – цикл, когда одна нога появляется, другая исчезает, вперед выбрасывается одна рука, потом другая, – возвращается ко мне без всяких усилий. Мне хорошо. Расстояние между мной и надписью «ВЫ ЗДЕСЬ» все увеличивается. Потом я ощущаю на своей спине взгляд сотни глаз, поэтому я останавливаюсь и оборачиваюсь. Большое панорамное окно в комнате Группы – темное. Рядом с ним узкий прямоугольник фиолетового цвета – окно туалета, там всегда горит свет. После туалетов – ряд черных квадратов, окна спален, где никого нет; потом квадрат желтого света – видимо, моя комната, – куда только что с арт-терапии вернулась Сидни и улеглась на кровать, слушая что-то в наушниках в ожидании сигнала к ужину.

Я отворачиваюсь и снова бегу; на этот раз сдвинуться с места было тяжело. Я ускоряюсь, теряю равновесие и немного спотыкаюсь, потом восстанавливаю ритм. Последний открытый участок между «Псих-ты» и внешним миром – возле подсобки. После него – лес.

Пес, живущий рядом с подсобкой, стоит наготове возле своей будки, наблюдает за мной. Я жду, когда он залает, оповещая всех, что я снаружи, но он не лает. Я вижу его дыхание – облачка пара в холодных сумерках. Однако он не двигается; он не издает ни звука.

Бежать по лесу, расположенному за «Псих-ты», просто, намного проще, чем я предполагала. Деревья растут на равном расстоянии друг от друга, между ними много свободного пространства, словно кто-то специально высаживал их рядами. Я поднимаю глаза и смотрю вверх: ветви сплелись в сплошной полог. Оказывается, это пихты. Мне хочется рассмеяться. Мне хочется развернуться и побежать назад, чтобы рассказать Сидни, что в «Море и пихты» все-таки есть пихты. Но я этого не делаю. Я продолжаю бежать.

Никакого забора, никакой стены по границе учреждения; я и это отмечаю про себя в том смысле, что было бы смешно рассказать девчонкам, мол, на самом деле их вообще ничего не держит в этой психушке. Но я продолжаю бежать, пока не обнаруживаю, что оказалась на противоположной стороне дороги. Я пробегаю мимо старого кирпичного здания, потом мимо квартала с домами поновее; бегу через перекресток и выруливаю на обочину широкой улицы, по обеим сторонам которой тянутся магазины и еще магазины.

Не знаю, как долго я уже бегу. Я пытаюсь замечать и держать в памяти то, что проносится мимо, но как только я велю себе запомнить, что по левой стороне была забегаловка «Дейри Куин», она уже исчезла из виду, и я не помню, по правой или по левой, «Дейри Куин» или «Бургер Кинг».

Я бегу все дальше и дальше и чувствую, что приближается эффект канцелярской замазки, и поэтому пытаюсь удержать в уме одну-единственную вещь – свой домашний адрес. Я произношу его в голове снова и снова, как заклинание. Я повторяю номер дома, название улицы, город, штат, почтовый индекс, номер дома, название улицы, город, штат, почтовый индекс.

Через некоторое время у меня пересыхает во рту и начинают болеть ноги. На улице темнеет; водители включают ближний свет. Ступни становятся тяжелыми и неуклюжими; меня немного шатает – чуть-чуть заносит за белую сплошную по краю трассы, потом я возвращаюсь на обочину. Сзади гудит клаксон; я спотыкаюсь, внезапно очнувшись, из-под ног летит гравий, я пытаюсь вернуть равновесие. Впереди – телефонная будка, и я решаю, что она-то и есть моя цель.

Внезапно я вся в сомнениях, хватит ли мне сил на тридцать или около того шагов до нее. Мои стопы скребут землю, колени поднимаются и опускаются, но кажется, что телефон-автомат вообще не приближается. Я останавливаюсь и удивляюсь, как ничтожна разница между бегом и стоянием. Я поднимаю одну ногу, потом другую и заставляю себя пройти оставшиеся несколько шагов.

Трубка в моей руке холодная, как лед. Я с минуту таращусь на нее и вспоминаю, что у меня нет денег. Я вешаю трубку обратно и снова снимаю. Я знаю, что нельзя звонить 911, если это не экстренная ситуация, но не могу сообразить, какие еще есть варианты. Я рассматриваю поверхность телефона и аккуратную решетку квадратных кнопок с цифрами. Внизу отдельно от других – кнопка «0». Я нажимаю на нее, гадая, услышу реального человека или запись.

Живой человек, какая-то женщина, которая, судя по звукам, сидит в одном помещении с кучей других операторов, говорит:

– Оператор. Чем я могу вам помочь?

Похоже, она очень торопится. Мимо меня проносится фура, поток воздуха от нее чуть не сбивает меня с ног.

– Оператор, – повторяет она.

Я ее уже достала, это точно. Я вешаю трубку.

Обхожу телефон-автомат, обдумывая, что можно сказать женщине. Проезжает еще один грузовик; порыв ветра продувает мою рубашку насквозь. Я обхватываю себя руками и жду, когда мне станет теплее, однако становится лишь холоднее. Я поднимаю трубку, нажимаю на ноль и молюсь, чтобы ответил другой оператор.

– Оператор. Могу я вам помочь?

У этой усталый приятный голос.

– Да. Да, можете, – говорю я. – Пожалуйста.

На том конце ничего; интересно, она там еще?

– Мне нужно позвонить папе. – Я не знала, что собираюсь сказать это, – оно само вылетело.

Мгновение в трубке тишина, затем она говорит:

– Вы хотите заказать обратный звонок?

– Да. Да, пожалуйста, – говорю я. Я диктую ей папин рабочий номер и слушаю быстрое пиканье в трубке – похоже на начало какого-то знакомого мотивчика. Папа отвечает, произносит название компьютерной фирмы, где он работает. Я представляю, как он разглаживает галстук и улыбается своей бизнес-улыбкой.

– Папа? – говорю я.

Симпатичная усталая оператор прерывает нас, вежливо сообщая моему отцу, что это обратный звонок от Кэлли.

– Вы ответите?

– Да-да, конечно, – говорит он.

Я слышу одновременно два голоса: папин, произносящий «Кэлли?», и оператора, благодарящий за выбор их телефонной компании. Потом мимо проносятся машины, и я ничего не слышу.

– Кэлли! Ты в порядке?

Я дрожу.

– Норм.

Я хотела сказать: «Я нормально», но получилось только «Норм».

– Где ты?

Я оглядываюсь по сторонам. В витрине висит ковер с большой бумажной надписью «РАСПРОДАЖА».

– Я точно не знаю.

Магазин с коврами может оказаться где угодно. Возможно, мой дом прямо за углом, а возможно – за миллион километров.

– Я сбежала.

– Из «Море и пихты»?

Я представляю, как он прикрывает глаза рукой, – он бы так сделал, если бы в субботу днем посмотрел футбольный матч по телику и его любимая команда продула.

Я киваю.

– Угу.

– Можешь описать, что рядом с тобой?

Через дорогу стоит официальный синий указатель «Трасса 22». Под ним небольшой квадратный знак со словом «Восток». По соседству кафешка «Данкин Донатс»[23].

– Трасса 22, – говорю я. – Наверное, восточная. Напротив «Данкин Донатс».

Он издает цокающий звук – так же, как когда оплачивает счета.

– Сэйвилл, – говорит он. – Ты, вероятно, у «Данкин Донатс» в Сейвилле.

Мне немного легчает оттого, что он знает, где я, хотя я сама не знаю.

– Мне отсюда пятнадцать минут, – говорит он. – Можешь подождать меня там? Найдешь место, чтобы дождаться? Иди в «Данкин Донатс», ладно? – Я слышу скрип его рабочего кресла и представляю, как он встает, отталкивает кресло от стола и берет ключи. – Я постараюсь как можно скорее.

Мимо мчатся машины, поэтому я не уверена, что он попрощался.

Я стаю на краю проезжей части и жду како-го-нибудь просвета в движении, чтобы перебежать на ту сторону к «Данкин Донатс». Поток машин нескончаемый в обе стороны. Когда расчищается одна сторона, занята встречка. В конце концов я перебегаю через половину и стою на асфальтовой полоске посреди дороги, а машины несутся мимо, практически засасывая меня в воздушную воронку. Через некоторое время я совершаю рывок через вторую половину.

В «Данкин Донатс» тепло и очень светло; единственные клиенты – двое мужчин в рабочих комбинезонах. Они сидят у стойки рядом, но друг с другом не разговаривают, просто читают две разные полосы одной газеты, лежащей перед ними. Я сажусь на другом конце стойки и изучаю пластиковые ценники под рядами пончиков. В шоколадной глазури, просто в шоколаде, со сливочной начинкой, с заварным кремом, с желе. Слишком большой выбор. Я сижу и сосредоточенно пытаюсь не дрожать.

Распашные двери из кухни открываются, и входит официантка в розовом переднике и шапочке. Она подливает мужчинам кофе, даже не спрашивая, хотят ли они добавки, потом подходит ко мне и стоит рядом. Пластиковый значок с именем сообщает, что она Пегги.

– Что будем?

В смысле, что будем? Недоумеваю я.

Она окидывает меня взглядом.

– Хочешь что-то заказать? – говорит она.

– О, – говорю я. – Нет. То есть да. – Тут я вспоминаю, что у меня нет денег. – Стакан воды. Пожалуйста.

Она окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Это все?

– Да. Спасибо, – говорю я. Она разворачивается. – Простите, – говорю я ей в спину.

Через минуту она приносит мне воду.

– Спасибо, – говорю я.

Но ее уже нет, она ставит гигантский кофейник для фильтр-кофе в гигантскую кофемашину, обслуживает какого-то бизнесмена, который заказал большой черный кофе навынос.

Я делаю маленькие глотки, пытаясь растянуть воду на подольше. Я пытаюсь силой воли унять дрожь; не получается. Пегги все поглядывает на меня, а я старательно делаю вид, что не замечаю. Она вытирает стойку тряпкой. Я обхватываю себя руками. Краем глаза я вижу, как она кивает сама себе, словно приняла важное решение. Она щелкает выключателем какой-то большой машины на стойке, та оживает.

И вдруг Пегги стоит передо мной с чашкой горячего шоколада, сверху – лихо закрученная горка сливок.

– Думаю, вот этого тебе хочется, – говорит она. Она ставит на стойку передо мной еще одну чашку, наливает туда немного кофе, делает глоток. Еще один.

– Убежала?

Я размышляю, вызовет ли она полицию. И гадаю, не оказывался ли тут кто-то еще из «Псих-ты». И выгнали ли их после этого. Или отправили в «Чувихи».

– Типа того, – говорю я.

Она выдыхает на манер Сидни, когда та пускает колечки дыма.

– Как вы догадались? – говорю я.

Она вскидывает подбородок.

– Ты без куртки. На улице слишком прохладно, чтобы разгуливать без верхней одежды. – Она улыбается. – Сдается мне, ты ушла откуда-то в большой спешке.

Я беру чашку с горячим шоколадом обеими руками, надеясь, что тепло от нее перейдет в меня.

– Куда направляешься? – говорит Пегги.

– Никуда. Домой, наверное.

Я пожимаю плечами и таращусь на поднос с кремовыми пончиками.

– Хочешь один такой? – говорит она.

– Да нет, не надо, – говорю я. Затем: – У меня нет денег.

Она вынимает лист вощеной бумаги из маленькой коробки, берет сливочный пончик, кладет его на тарелку и ставит передо мной.

– За счет заведения, – говорит она.

Открываются двери, входит семья. Пегги помогает им выбрать дюжину пончиков с собой. Мужчины на другом конце стойки расплачиваются, приходят и уходят еще какие-то люди, пока я ем свой пончик и пью горячий шоколад.

Пегги возвращается ко мне, потягивает свой кофе, чешет нос.

– Холодно, – говорит она, чуть высовывая язык. Она рассматривает меня. – Кто-нибудь знает, где ты?

– Папа. Он уже едет.

Она кивает, очевидно довольная ответом; я одновременно немного горжусь и немного смущаюсь.

– Слушай, – говорит Пегги. – У меня есть ребенок. Он уже вырос. Но он все равно мой малыш, понимаешь?

Она говорит это так убежденно, что мне остается только сказать «да», хотя я не до конца уверена, что понимаю.

– Он по-прежнему позволяет мне посуетиться вокруг него, как детстве. – Она улыбается. – Когда твой папа приедет сюда, ему, возможно, захочется посуетиться вокруг тебя. – Она отхлебывает кофе. – Позволь ему.

Когда я вижу в витрине отражение знакомой белой машины, я все еще не согрелась, даже после второй чашки горячего шоколада. Машина резко тормозит, папа выскакивает оттуда и делает три длинных быстрых – почти бегом – шага к двери. Он без куртки, и ветер лохматит и раздувает волосы у него на голове.

Потом он внутри «Данкин Донатс», а я внутри теплого темного объятия, объятия, которое пахнет лосьоном после бритья, и спреем для разглаживания, и домом. Он весь дрожит, а я наконец не дрожу.

Вот он отстраняется, и вид у него смущенный. Он опускает взгляд и хлопает себя по карманам, словно ищет что-то, и я замечаю, что волосы у него на макушке поредели еще больше. Он поднимает глаза, и они мокрые; это разрывает мне сердце.

Он пододвигает виниловый стул к моему.

– Не возражаешь, если я присяду?

– Да. В смысле, нет. Не возражаю.

Он садится осторожно, как будто беспокоится, что стул не выдержит его или вроде того. Он выглядит усталым и взъерошенным, волосы у него лежат как попало, словно он только что проснулся. Сейчас я чувствую смущение и неловкость из-за того, что потревожила его.

– Ты в порядке? – говорит он наконец.

– Наверное. – Я пожимаю плечами.

Момент, кажется, требует ответа получше, ну или хотя бы подлиннее.

– Ага. На самом деле я думаю, что мне стало лучше. Вот что странно.

Подходит Пегги со своим кофейником, папа говорит, да, пожалуйста, и она наливает кофе в кружку перед ним. Она окидывает его оценивающим взглядом, и я киваю, желая сообщить ей – это он, это мой папа. Она с полуулыбкой отворачивается и идет обслуживать кого-то еще.

Мы с папой прихлебываем из кружек и смотрим прямо, на горки пончиков. Стена напротив нас зеркальная, на ней розовые надписи, рекламирующие разные сочетания пончиков и кофе, и в просветах между буквами я вижу нас обоих – как мы подносим кружки ко рту и потом одновременно ставим их на стойку. Я наблюдаю, как папа прикусывает губу, затем вижу, что я делаю то же самое.

– Я позвонил туда, в то место, где ты была, и сообщил им, что ты в безопасности, – говорит он.

Я изображаю кивком спасибо.

– Ну так что, – говорит он, – отправилась на пробежку?

Выражение его лица меняется с шутливого на серьезное.

Я киваю.

– Чувствовала себя в ловушке?

Я хочу согласиться, ведь, по-моему, такого ответа он ждет. Но я не могу сказать «да», поскольку убежала вовсе не из-за этого. Я пожимаю плечами.

Повисает долгое молчание, а потом мы оба одновременно начинаем говорить.

– Давай ты первая, – говорит он.

– Как Сэм? – говорю я.

– Сэм? Хорошо. Правда хорошо. – Его слова звучат так, словно он пытается убедить меня, а может – убедить себя. – На прошлой неделе добрался до отметки в двадцать семь килограммов.

– Здорово, – говорю я, вспоминая, как мы все радовались, когда на прошлой неделе Тара добралась до сорока пяти.

– Ага, – говорит он. – Здорово, да?

При этом он выглядит все таким же усталым и встревоженным. Мне хочется сказать ему что-нибудь ободряющее. Мне хочется рассказать ему обо всем, что я узнала в «Псих-ты». Чтобы он убедился, что со мной все в порядке, чтобы он не беспокоился обо мне.

– А знаешь, – говорю я очень разумным, ты-не-поверишь тоном. – Я раньше думала, что это я виновата. Я про Сэма.

Он быстро поднимает глаза на меня – и сразу отводит.

– Я думала, это моя вина, что Сэм заболел.

Он снова смотрит на меня, на этот раз как будто видит впервые.

– Это я должен был присматривать за ним в тот день, – говорит он своей чашке с кофе.

– Знаю, – говорю я.

Что-то внутри отпускает меня, потому что я действительно знаю это.

Я ставлю кружку на стойку, но по ощущениям я будто снимаю с себя что-то громадное, что-то очень тяжелое.

Я смотрю на папин профиль. Один мускул у него на лице ритмично дергается, как у Дебби, когда она сдерживает слезы. Он выглядит очень несчастным, и мне хочется сказать что-то, чтобы ему полегчало.

– Все нормально.

– Нет, – говорит он. – Ничего не нормально.

– Да правда, – настаиваю я. – Не беспокойся. Тебе и так хватает беспокойства с Сэмом и мамой.

– Вот так это все видится тебе?

– Ну да, наверное. Иногда.

Он запускает пятерню себе в волосы, но от этого прическа лучше не становится. Я черчу линию в сахарной пудре у себя на тарелке.

– Ну, я беспокоюсь, да. Видишь ли, я беспокоюсь о тебе. Сейчас.

– Я в порядке, – говорю я.

В этом его беспокойстве вроде как ничего хорошего. Но это мне даже нравится, самую малость.

Пегги не желает брать с нас денег, но папа настаивает, а потом говорит, что мы возьмем еще дюжину пончиков с собой. Пока мы стоим перед кассой и выбираем пару тех и пару этих, я шепчу, что надо оставить Пегги хорошие чаевые. Он дает мне два доллара, я иду к тому месту, где мы сидели, и сую купюры под свою кружку.

Пегги благодарит нас, и папа протягивает ладонь через стойку и пожимает ей руку. Она никак не показывает, что это идиотизм, так что я тоже пожимаю ей руку. Потом она отходит, чтобы обслужить пару панк-рокеров.

– Подожди здесь, – говорит папа. – Я прогрею машину, и тогда выйдешь.

– Конечно, – говорю я. – Ладно.

Через несколько минут он возвращается и говорит, что машина теплая; он сам до нелепого рад этому. Я ищу глазами Пегги, чтобы она увидела, как я следую ее совету, но она, видимо, на кухне. Папа придерживает для меня дверь, когда мы выходим из «Данкин Донатс», и открывает дверь машины на парковке. Я размышляю о том, насколько нормальнее мы, наверное, выглядим по сравнению с панк-рокерами, жующими пончики в кафе; вероятно, мы похожи на старомодных отца и дочь из какого-нибудь черно-белого телефильма, но мне все равно. И вообще-то, это мне даже нравится.

Папа включает заднюю передачу, но держит ногу на тормозе.

– Итак, – говорит он. – Куда едем?

Мысль о том, что нужно сделать следующий шаг, до сих пор не приходила мне в голову. Как и мысль о том, что мне решать, что это будет за шаг.

– Домой? – говорит папа.

Я представляю, как мама и Сэм сидят в кухонном уголке за рукоделием и раскладыванием карточек. Лайнус на улице, гоняется за белкой. Потом я представляю, как Сидни пускает колечки дыма на террасе. Как Тара зовет сыграть в пинг-понг. И круг ног на Группе в тот день, когда я расплакалась. Я представляю белые туфли Руби. И твои маленькие матерчатые туфельки.

Я мотаю головой.

– Обратно в «Псих-ты», – говорю я.

– Что? – говорит он.

– Мы так называем то место. «Горе и псих-ты». Вместо «Море и пихты».

– О. – До него доходит, и он улыбается. – Уверена?

Я с минуту проверяю, уверена ли я. И убеждаюсь, что да.

– Угу, – говорю я. – Пока так.

Он издает свой думательный цокающий звук (тцк-тцк), потом кивает.

– Ладно, – говорит он.

Папа отпускает ногу с педали тормоза, и мы выезжаем с парковки.

Мы на трассе, проезжаем мимо телефона-автомата, где оператор помогла мне с обратным звонком. Потом в окне проплывают все заведения вдоль дороги, одно за другим. Магазин ковров с кричащим объявлением о распродаже. Стоматология. «Бургер Кинг», «Дэйри Куин». Я мгновенно соображаю, что дорога до «Псих-ты» займет намного меньше времени, чем дорога оттуда.

– Можешь ехать чуть-чуть помедленнее? – говорю я.

Папа не отвечает, не спрашивает зачем, просто выполняет мою просьбу.

Я хочу использовать для разговора все минуты до последней. Но первым заговаривает папа.

– Я, э-эм, прошу прощения, что никогда не приезжал навестить тебя там. – Он говорит это тихо, поглядывая на меня и снова на дорогу.

– Все нормально, – говорю я.

– Давай ты перестанешь это повторять, – говорит он. – Это не нормально.

– Ладно, – говорю я. И потом: – На самом деле у меня полно подавленной агрессии по этому поводу.

Он выглядит ошарашенным, потом я смеюсь, и он смеется, и я мысленно благодарю Аманду, которая знать не знает, как она выручила меня.

– По крайней мере, ты привез маму и Сэма в день посещений, – говорю я.

– С чего ты это взяла?

– Не знаю. Просто вычислила…

– Ну, я не привозил…

Он смотрит в зеркало заднего вида, перестраивается, возвращается к разговору.

– Она сама была за рулем, – говорит он.

– Правда?

– Правда.

Я воображаю, как мама ведет машину: мучительно медленно, она и Сэм пристегнуты ремнями безопасности, мама подалась вперед, ее руки крепко вцепились в руль.

– Ух ты, – это все, что я говорю.

– Сейчас все… немного поменялось, – сбивчиво говорит он.

– Что ты имеешь в виду?

– После того, как ты… уехала, ну, в… как вы там это называете? В «Псих-ты»?

Я ухмыляюсь – смешно слышать это от папы.

– Мы стараемся стать лучше, – говорит он. – Твоя мама и я. Я, э-эм, стремлюсь чаще бывать дома.

Я не очень-то могу представить его в кухонном уголке, где мама рукодельничает, а Сэм раскладывает карточки, но я хочу ему верить, потому что, кажется, ему нужно, чтобы я поверила.

Мы на светофоре. Папа смотрит на меня, вглядывается в мое лицо. Сзади сигналят. Папа, вздрогнув, снова смотрит в зеркало заднего вида; он как будто забыл, что мы на загруженной трассе.

Когда мы подъезжаем ко входу в «Псих-ты», я прошу папу еще раз объехать квартал, прежде чем идти внутрь. Он отпускает педаль газа, и машина медленно проезжает дальше. Мы неспешно минуем несколько разбросанных там и сям домов, поворачиваем за угол, плавно движемся вдоль жилого комплекса.

Я прижимаю к себе коробку с пончиками и представляю, как встречусь с остальными. Часы на приборной панели показывают 19:12. Прошло всего несколько часов с моего побега, хотя кажется, что прошли дни. В 19:12 все в Классе. Сидни, и Тара, и Дебби. Даже Аманда. Руби патрулирует коридор в своих скрипучих туфлях. И внезапно мне хочется оказаться там. Немедленно.

– Все нормально, – говорю я папе. – Можем идти.

Я сижу в холле перед кабинетом миссис Брайант, по-прежнему с коробкой пончиков на коленях, а папа пошел внутрь объясниться. Пока мы шли с парковки, я поделилась, что боюсь, как бы меня не отправили в «Чувихи» или не вышвырнули вон. «Я разберусь с этим», – сказал он тогда. Я вспомнила совет Пегги и решила послушаться, позволить ему быть отцом, а себе – просто ребенком.

Когда он выходит из кабинета вместе с миссис Брайант, я замечаю, что волосы у него все еще взлохмачены от ветра; мне хочется срочно позаботиться об этом, раздобыть расческу и аккуратно уложить их, но по выражению лица миссис Брайант я догадываюсь, что мне сейчас следует беспокоиться о более насущных вещах.

– Ты заставила нас поволноваться, – говорит она, когда мы все усаживаемся.

– Извините. – Я понимаю, что вежливость требует произнести это.

– Что ж. – Нечто вроде улыбки мелькает на ее лице. – Я рада, что ты вернулась.

– Я тоже. – И внезапно я говорю это очень искренне, от всего сердца.

Они смотрят на меня так, словно не до конца понимают, и я изо всех сил пытаюсь подобрать слова, которые объяснят им, что я имею в виду.

– Я… я хочу… я хочу… – И тут до меня доходит, чего мне так сильно хотелось в тот день, когда Тиффани уехала домой, в тот день, когда я впервые почувствовала весну, когда представляла детей на великах, и отцов с барбекюшницами, и матерей с лимонадом. – Я хочу выздороветь.

Папа принимается хлопать по карманам, как будто что-то ищет. Но я знаю, что он просто пытается не заплакать. Я улыбаюсь ему, потому что твердо знаю: это не повод для слез.

Папа и миссис Брайант разговаривают про даты, страховки и прочие взрослые штуки. А я сижу и думаю только о том, как я вернусь в спальное крыло и выясню, можно ли угостить всех пончиками.

А потом, завтра утром, первым же делом я пойду к тебе в кабинет. И расскажу все.

О создании романа «Порез»

Я входила в закрытое отделение с некоторым трепетом. Девочки по другую сторону двери находились здесь потому, что совершали опасные действия с острыми предметами: осколками стекла, канцелярскими и самыми обычными ножами. Мои друзья ставили под сомнение разумность решения об этом визите. Но те девочки были не опасны для других: они причиняли боль только себе.

Я переживала, поскольку только что закончила рукопись как раз о такой девочке, режущей себе руки, но сама я никогда не делала ничего подобного. Я была уверена, что девушки сочтут меня шарлатанкой и позершей – кем-то, кто пользуется их болью в корыстных целях. Я работала над книгой больше двух лет, но приготовилась выкинуть ее в мусорное ведро, если девочки скажут, что у меня нет права рассказывать их историю.

Они подходили ко мне одна за другой. С любопытством и тоже нервничая. И одна за другой рассказывали мне свои истории. Истории об ужасном насилии, совершенном по отношению к самим себе. Но больше всего меня поразило, сколько страданий приносили им изоляция и то, что они были вынуждены хранить свои тайны.

Одна девушка, симпатичная блондинка с выразительными голубыми глазами, рассказала, что она надела водолазку, когда вся семья отправилась на пляж, и никто не поинтересовался зачем. Другая, с восхитительной мальчишеской стрижкой и хулиганским взглядом, сказала, что она постоянно ходила в один и тот же хозяйственный магазин и покупала ножи со все большими лезвиями, втайне надеясь, что продавец спросит ее, зачем они ей. Третья поведала, что скармливала родителям откровенно лживые байки о своих порезах – что она, например, «упала на бутылку из-под кока-колы», – и все ждала, что они разглядят очевидный обман.

Тогда я осознала: они хотят, чтобы их разоблачили. Они угодили в замкнутый круг: сначала режут себя, потом испытывают большой стыд и страх из-за содеянного, а эти чувства заставляют их вновь резать себя – всякий раз чуть сильнее. Они едва ли не с плакатами ходили, потому что не знали, как им остановиться.

Некоторые делились секретом с друзьями, а потом умоляли друзей никому ничего не говорить. Эти друзья становились сопричастными тайне и сами мучились виной и тревогой. Но многие девочки в S.A.F.E. (Self-Abuse Finally Ends) Alternatives[24], в том центре, куда я приехала, оказались там благодаря тем самым друзьям. Друзьям, которые предпочли рискнуть дружбой и сообщили о происходящем доверенным взрослым, поскольку осознавали, что хранить эту тайну чревато большими опасностями.

Когда книга вышла, мне стали приходить тысячи читательских писем: от девочек, которые рассказывали, что роман подтолкнул их обратиться за помощью; от обеспокоенных друзей и родителей; от учителей и психологов, которые хотели понять причины такого пугающего и обескураживающего поведения.

Но самыми трогательными были комментарии тех самых девочек из закрытого отделения. Все они прочли мою рукопись – и затем попросили показать мои шрамы. Несколько поколебавшись, я призналась им, что все выдумала, что я никогда в жизни не резала себя.

– Но вы же рассказали мою историю, – сказала каждая из них. – Откуда вы знаете, как это ощущается?

И тогда до меня наконец дошло, почему я идентифицировала себя с ними, зачем я вообще написала эту книгу. Я действительно когда-то была той девочкой из книги – одинокой, запутавшейся, с огромным количеством злости и боли; просто в то время у меня не было слов, чтобы выразить это. Я очень хорошо помню, как сиротливо я себя чувствовала. Я совершала некие деструктивные действия по отношению к себе – думаю, мы все это делаем, – стыдилась и брала на себя ответственность за то, что, вообще-то, не было моей ношей. Моя жизненная ситуация отличалась от обстоятельств, в которых оказались они, но эмоционально правда у нас была общая.

Девочки из S.A.F.E. Alternatives благословили меня издать роман. Они вообще очень обрадовались, что их опыт – нечто, укрытое покровом тайны и стыда, – наконец будет облечен в слова. Сами они находились на пути к выздоровлению и надеялись, что книга поможет другим людям, страдающим от самоповреждающего поведения, почувствовать себя менее одинокими и обратиться за помощью. Они сказали, что, дав Кэлли голос, книга дала голос им всем.

Именно от этих девочек я получила самый большой дар. Они подарили мне уверенность в том, что сила художественного текста способна связать нас на гораздо более глубоком уровне, чем это когда-либо могли сделать факты.

Разговор с Патрисией Маккормик

– Где вы выросли? Какое у вас было детство?

– Я выросла в довольно безликом пригородном районе, похожем на тот, где происходит действие книги. Это было место – возможно, из-за одинаковости всех домов, – где я часто чувствовала себя иной, неуместной и одинокой. В одной из первых сцен «Пореза» главная героиня, Кэлли, возвращается к себе в темноте и проходит мимо жилищ «с желтыми квадратами окон, за которыми матери готовили ужин, мимо домов с голубыми квадратами окон, за которыми дети смотрели телевизор». Это воспоминание непосредственно из моего детства об одном одиноком вечере, когда я глядела на эти дома снаружи и они казались мне совершенно обычными и потому – совершенными.

– Как появилась идея «Пореза»?

– Хотела бы я знать. Простой ответ – из чтения об этом феномене, о девочках, которые втайне от всех режут себя. Это ужаснуло меня и заворожило. Сложный ответ (который я не осознавала сама, пока не закончила книгу) – из бессознательных попыток исследовать собственную склонность к аутоагрессии. Я не режу себя: я та еще трусиха, чтобы когда-нибудь отважиться сделать себе больно лезвием. Но я – и, полагаю, все мы – порой совершаю саморазрушительные поступки, и обычно как раз в те моменты, когда о себе нужно как можно лучше заботиться. В процессе написания романа я изучала, что толкало Кэлли, чувствительную пятнадцатилетнюю девочку, причинять себе боль и чувствовать из-за этого такой стыд и отчаяние, что она даже не могла никому рассказать об этом. Но, честное слово, в начале я не собиралась распутывать тему самоповреждений; сюжет сам развернулся таким образом.

– Вы упомянули, что Кэлли похожа на вас в пятнадцать лет. Поделитесь, каково вам было в старшей школе?

– Я училась в католической школе и самозабвенно умничала в команде дискуссионного клуба. Думаю, мы похожи тем, что обе чувствовали себя изолированными, не в своей тарелке в мире, где, кажется, у остальных людей все под контролем.

– Как тщательно вы изучали тему? С кем обсуждали ее?

– Я начала с того, что прочла все возможное о феномене самопорезов, хотя на момент создания книги написано было совсем немного, и вышел всего один роман на эту тему. Поскольку я работала репортером, то планировала поговорить с девочками, которые ранили себя, и затем свести их истории в одну выдуманную. Одна моя очень мудрая подруга посоветовала не делать этого: она сказала, что такого рода фактический материал помешает работе моего писательского воображения, не позволит представить себе, каково это – быть тем, кто режет себя. Я прислушалась к ее совету и рада этому. В результате вся история целиком происходит из моей головы и из опыта посещения друга в месте, похожем на реабилитационный центр «Море и пихты». Закончив первый черновик, я отправилась в S.A.F.E. Alternatives – потрясающую организацию, оказывающую помощь людям с самоповреждающим поведением. Я провела там несколько дней, запоминая все подряд – комнаты, девочек, персонал, еду – все. К моему изумлению и облегчению, многие подробности оказались именно такими, какими я изобразила их в тексте! Однако я в неоплатном долгу перед девочками из S.A.F.E., поделившимися со мной своими историями. Если бы не их искренность, я никогда не была бы уверена, что моя выдуманная история настолько правдива и стоит того, чтобы ее рассказать.

– Что было самым сложным в написании «Пореза»?

– Самым сложным было по-настоящему полюбить главную героиню. Долгое время я как бы стояла в стороне от нее – и осуждала ее, мне кажется. А затем однажды в метро на меня снизошло озарение, что надо полюбить ее, полностью войти в ее жизнь. И надо сочувствовать ей так, как она сама себе не сочувствовала. Как только произошло это внутреннее переключение, все поменялось.

– У Кэлли сильная и чудесная связь с Сэмом. А у вас есть братья и сестры?

– У меня три младшие сестры, и у одной из них как-то случилась травматичная аллергическая реакция на лекарство от астмы. Она была еще младенцем, и я помню, как на моих глазах посинела ее кожа – жуткое зрелище. Она самая младшая, я самая старшая, и, когда наши средние сестры очень сблизились, мы обе, кажется, почувствовали себя немного брошенными и потому заключили пакт о вечной дружбе, несмотря на разницу в десять лет. Один из способов поддержания близости между нами – письма: как-то я отправила ей пластинку жвачки, а она присылала мне рисунки котят. Может быть, поэтому Сэм отправляет Кэлли Уэйна Гретцки.

– Вы имели представление о том, как закончится «Порез»? Для Кэлли в финале не произошло волшебного исцеления, но история завершается на удивительно обнадеживающей ноте.

– У меня не было готовой концовки. Но когда Кэлли сбежала через незапертый аварийный выход, я уже знала, что ей нужно отыскать путь назад: назад к своему отцу и назад в «Псих-ты». «Данкин Донатс» – единственное заведение, открытое по ночам, место, по моему убеждению, притягивающее приключения, и оно всегда, с самого детства, имело некоторый романтический флер в моем воображении. То, что Кэлли в итоге очутилась там, совершенно естественно.

– До написания «Пореза» вы работали журналистом. Что повлияло на ваше решение написать роман для подростков?

– Подростки все время пребывают в процессе становления: становления самими собой, становления в мире, который они познают. Это самый эйфорический, самый депрессивный, самый волнующий и самый обескураживающий период жизни, и потому о нем интереснее всего писать.

– Каково это – писать для подростков и о подростках?

– Очень волнительно – даже захватывающе – принадлежать к той части книжного мира, которая ведет честный и прямой разговор с читателями-подростками. Тинейджеры, с моей точки зрения, наиболее восприимчивые и незашоренные читатели, и при этом они самая недооцененная целевая аудитория на книжном рынке. Книги, которые выбирает издательство PUSH[25], бросают вызов – это такие непричесанные истории для тех, кто ищет большего. Другой аспект сотрудничества с PUSH, нехарактерный для других издательств, – это то, что оно ищет новые голоса, новые таланты и прислушивается непосредственно к своим читателям, которые присылают собственные работы. Моя книга – о девочке, которая нашла свой голос, нашла мужество выразить свою жизнь в словах. Издательство PUSH нацелено на поиск многих новых голосов. Книги, которые я читала в подростковом возрасте, попадали мне прямо в сердце, они очень повлияли на меня и помогли понять, кем и чем я хочу быть. Выпавшая мне удача – говорить с теми, кто сейчас в процессе подобного поиска, – приносит глубокое удовлетворение.

– Какие книги вам нравятся?

– Мне очень нравится то, что делают Кэролин Коман, Кэй Гиббонс, Рассел Бэнкс и Тобиас Вулф[26]. Всех этих писателей объединяет уважительный и сочувствующий подход к опыту переходного возраста и взросления. Еще мне очень повезло считать Рейчел Кон[27] одной из своих ближайших подруг. Никто не понимает тинейджеров с их жаждой жизни, их юмором и их непочтительностью, как Рейчел.

– Какое кино вы любите?

– Я обожаю фильмы, где история рассказывается с точки зрения подростка или даже ребенка, приближающегося к этому возрасту, потому что такие персонажи в реальной жизни часто где-то с краю. Я думаю, что взгляд аутсайдера – самый интересный, возможно, потому, что обычно окрашен сильной тоской, желанием или цинизмом или имеет какие-то пронзительные и слегка искаженные черты, которые намного любопытнее, чем привычный взгляд на вещи. Примеры фильмов с подобной, слегка сдвинутой оптикой, которые первыми приходят мне на ум: «Добро пожаловать в кукольный дом»[28], «Жизнь этого парня»[29], «Прерванная жизнь»[30].

– Кто-то останавливает вас на улице и просит рассказать ему нечто крутое. Что вы расскажете?

– Возможно, один из самых крутых опытов в моей жизни – это рапеллинг в Голубых горах в Австралии. На вас надевают специальные ремни и пристегивают к канату, закрепленному на вершине отвесной скалы. Вы спускаетесь с края этого утеса и как бы медленно идете по склону горы, пока в конце концов утес не обрывается, и дальше вы устремляетесь вниз в пустоту, скользя по канату. Я была В УЖАСЕ от этого, потому что, как уже упоминалось, я та еще трусиха и вообще боюсь высоты. Но по каким-то неведомым причинам я подписалась на такое приключение и просто взяла и сделала это. Я ощущала невероятную легкость после того, как все закончилось, словно теперь мне по плечу что угодно. Почему я бы преподнесла эту историю как крутую? Крутизна заключается в том, что я пошла на это, несмотря на свой страх. Кто-то однажды сказал мне: ты не можешь быть храбрым, если не боишься.

– Если выбирать цитату, подходящую сейчас к вашей жизни, что это будет?

– Цитата из Торо, с первой страницы моего дневника: «Идите уверенно по направлению к мечте. Живите той жизнью, которую вы сами себе придумали»[31].

– Процесс письма. Как он у вас устроен?

– Ключевое для меня – рутина. Мне также очень повезло найти место, где я могу работать, не отвлекаясь на домашние дела, телефон и холодильник: я хожу в «Авторскую комнату» в Нью-Йорке. Это такое совершенно безмятежное пространство, где стоит много рабочих столов и за столами увлеченно работают другие авторы – сценаристы, поэты, романисты, драматурги. Ты слышишь только легкое постукивание по клавиатуре и полностью погружаешься в написание своих историй. Я стараюсь проводить там четыре дня в неделю, с раннего утра до послеобеденного времени. Пишу без плана и наметок; мне кажется, что они мешают думать. О чем будет книга, обнаруживается в процессе работы, что на самом деле здорово, потому что это похоже на читательский опыт. Стараюсь быть бесстрашной, пока пишу, и отлавливаю себя в тех местах, где увиливаю от чего-нибудь трудного или пишу слишком изящно, – это (по крайней мере, у меня) тоже способ избежать личной проявленности в тексте. Я довольно строгий критик и редактор в отношении себя, и это мне хотелось бы изменить, поскольку такой подход рушит мою уверенность в себе, а это, в свою очередь, перекрывает творческий канал.

– У вас есть какие-то свои писательские ритуалы? Верите ли вы в какие-то приметы?

– Если дело идет туго, я ем M&M’s. Если я хочу вознаградить себя за плодотворный день, я ем M&M’s. Все сводится к M&M’s.

– Многие ваши читатели тоже мечтают писать книги. Есть ли у вас какие-нибудь подсказки, рекомендации или советы для них?

– Мой главный совет – отключайтесь от интернета. Чтобы обрести способность творить, нужно научиться быть в тишине. Если в вас все время что-то входит – из текста, с экрана, из наушников, то вы остаетесь потребителем чьего-то другого творческого результата. Этот чужой результат вытесняет ваше собственное творчество. Вы удивитесь, на что способно ваше воображение, если отключиться от воображения тех, кто вас окружает.

– Кто написал книгу любви?[32]

– Боже. Я не знаю. Разве не все мы пишем эту книгу ежедневно?

Полезные ресурсы

Если вы замечаете за собой самоповреждающее поведение, вызванное тяжелыми переживаниями, болезненными воспоминаниями, событиями, с которыми трудно справиться самостоятельно, и потерей контроля над ситуацией, обратитесь за помощью.

твоятерритория. онлайн – психологическая помощь подросткам и молодежи

telefon-doveria.ru – чат с психологом

8 800-2000-122 – всероссийский телефон доверия (круглосуточно)

8 (495) 960-34-62 – экстренная психологическая помощь (круглосуточно)

051 – телефон неотложной психологической помощи

Помните, у вас всегда есть возможность обратиться к специалисту.

Благодарности

Я глубоко признательна «Авторской комнате», оазису безмятежности в центре Нью-Йорка; аспирантуре Вермонтского колледжа по писательскому мастерству для молодежи, которая поддержала мою работу в критический момент; моим друзьям Бриджет Старр Тейлор, Хэлли Коэн, Анни Плешетт Мерфи, Крису Рейли, Джоан Озиел, Джоан Гиллис, Мэг Дрислейн, Анне Энн и Кэти Бейли, которые поверили в эту историю раньше, чем я сама; Кате Райс, которая редактировала текст деликатно и дружелюбно; Кэролин Коман, первому человеку, назвавшему эти страницы книгой; Стивену Роксбургу, моему редактору и издателю; и больше всего – моей семье, Полу, Меган, Мэтту и Брэндону, которые научили меня так многому по части любви и честности.

Об авторе

Патрисия Маккормик дважды становилась финалистом Национальной книжной премии США. Критики высоко оценили и другие ее романы, включая «Never Fall Down», «Sold», «Purple Heart» и «My Brother’s Keeper». Ее перу принадлежит документальная книга «The Plot to Kill Hitler».

В 2004 году Маккормик была стипендиатом Нью-Йоркского фонда в области искусства. В 2009‐м получила Премию мира немецких книготорговцев в области юношеской литературы. В 2016‐м по роману «Sold» был снят художественный фильм «Продажа» с Джиллиан Андерсон.

Маккормик окончила Школу журналистики при Колумбийском университете и живет в Нью-Йорке. Почитать об авторе и ее книгах можно на сайте patriciamccormick.com.

Примечания

1

В оригинале – четырехмильную отметку. Приблизительно 6,4 км. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Дом львов» (англ. «Home of the Lions») – распространенное название католических школ в Соединенных Штатах.

3

«Бинака» (англ. «Binaca») – американский бренд освежителя для полости рта.

4

Лайнус ван Пельт – персонаж комикса Чарльза Шульца «Peanuts». Лайнус известен тем, что повсюду носит «безопасное одеяло». В психологии термин «безопасное одеяло» обозначает то, за что люди цепляются для сохранения эмоциональной устойчивости.

5

«Своя игра» (англ. «Jeopardy!» – «Рискуй!») – американская телевизионная игра-викторина, в которой участники отвечают на вопросы из области общих знаний. Игру придумал телеведущий и эстрадный певец Мерв Гриффин, у нее есть одноименный российский аналог.

6

Оригинальное название игры «Trivial Pursuit».

7

Имеется в виду книга американского писателя и художника Людвига Бемельманса «Мадлен» (1939). Перевод М. Бородицкой.

8

Парад «Мейси» – парад в честь Дня благодарения, который проводится в Нью-Йорке с 1924 года американской розничной сетью «Macy’s». Один из крупнейших парадов в мире.

9

– Здравствуй, Терез. Как дела?

– Спасибо, хорошо. А у тебя, Ги?

10

«Служба спасения 911» – американский документальный телесериал (1989–1996).

11

Отсылка к строчкам из книги «Мадлен», упомянутой выше. Перевод М. Бородицкой.

«На потолке, в штукатурке треснутой,

Водился заяц – вот интересно-то!»

12

«Рой Роджерс» (англ. «Roy Rogers») – американская сеть магазинов джинсовой одежды.

13

«Дэйри Куин» (англ. «Dairy Queen») – американская сеть закусочных.

14

«Бадс Таверн» (англ. «Bud’s Tavern») – американская сеть баров.

15

Пальпитация – неравномерное сердцебиение, которое ощущается как учащенное.

16

«РэдиоШэк» (англ. «RadioShack») – американская сеть розничных магазинов, торгующих электроникой и техникой.

17

В американской версии игры в первом раунде спрятан вопрос c двойной ставкой. Термин позаимствован из скачек – это ставка на победу в двух последовательных заездах.

18

«Хайди» – роман швейцарской писательницы Йоханны Спири 1880 года, был экранизирован несколько раз.

19

Ширли Темпл (1928–2014) – актриса, исполняющая роль Хайди в одноименной экранизации 1937 года.

20

Мэри Пикфорд (1892–1979) – американская актриса канадского происхождения, легенда немого кино. Обладательница премии «Оскар» (1930). Снялась примерно в 250 фильмах.

21

В американской версии игры ответы необходимо давать в вопросительной форме.

22

«Семейные узы» – американский ситком (1982–1989), рассказывающий историю многодетной семьи, проживающей в штате Огайо.

23

«Данкин Донатс» (англ. «Dunkin’ Donuts») – американская сетевая закусочная, специализируется на пончиках.

24

S.A.F.E. (Self-Abuse Finally Ends) Alternatives – реально существующий реабилитационный центр в штате Миссури. Буквальный перевод названия: «Самовредительству пришел конец». Аббревиатура из первых букв складывается в слово «safe» («безопасный»), таким образом, полное название центра переводится как «Безопасные альтернативы».

25

«Порез» вышел в издательстве «PUSH» в 2002 году.

26

Кэролин Коман, Кэй Гиббонс, Рассел Бэнкс и Тобиас Вулф – современные американские писатели. Кэролин Коман наиболее известна своими детскими книгами («Что видел Джейми», «Много камней»); Кэй Гиббонс – писательница и сценарист («Эллен Фостер»); Рассел Бэнкс – автор множества романов, скончался в январе 2023 года; Тобиас Вулф – писатель, мемуарист и преподаватель креативного письма (creative writing).

27

Рейчел Кон – американская писательница. Пишет для подростков. Известна такими романами, как «Бесконечный плей-лист Ника и Норы», «Двенадцать дней Дэша и Лили», «Записная книжка Дэша и Лили».

28

«Добро пожаловать в кукольный дом» (англ. «Welcome to the Dollhouse») – американский независимый фильм о подростках, снятый Тоддом Солондзом в 1995 году.

29

«Жизнь этого парня» (англ. «This Boy’s Life») – фильм Майкла Кейтона-Джонса 1993 года, снятый по полу-автобиографической книге Тобиаса Вулфа.

30

«Прерванная жизнь» (англ. «Girl, Interrupted») – фильм Джеймса Мэнголда 1999 года, снятый по книге Сюзанны Кейсен.

31

Несколько искаженная цитата из романа Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу».

32

По всей видимости, в вопросе содержится отсылка к песне «The Book of Love» группы «Magnetic Fields», ставшей особенно известной в исполнении Питера Гэбриела.

Content

Патрисия Маккормик
Порез

I

II

III

О создании романа «Порез»

Разговор с Патрисией Маккормик

Полезные ресурсы

Благодарности

Об авторе

Примечания