Виктория Смит

Ведьмы: как бизнес-леди и мамочки стали главными врагами человечества

Victoria Smith

HAGS: The Demonisation of Middle-Aged Women

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC

Впервые опубликовано в Великобритании в 2023 г. издательством Fleet

© Victoria Smith, 2023

© Савченко О. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 КоЛибри®

* * *

Посвящается всем ведьмам – нынешним, бывшим и только ожидающим этой участи

Предисловие

Ведьмы из сказок всегда наряжаются в дурацкие черные шляпы и темные одеяния – и, конечно же, летают на метлах. Но наша история – не сказка. Мы расскажем о настоящих ведьмах!

Роальд Даль

Ведьмы[1]

Чтобы получить полноценное представление о жестокости церкви в отношении ведьм, попробуйте поменять слово «ведьмы» на слово «женщины».

Матильда Джослин Гейдж

Женщина, церковь и государство

(Women, Church and State)

Вы вряд ли помните фильм под названием «Роковое влечение», но в 80-е он наделал много шума своей антифеминистической повесткой и… непреднамеренной комичностью. Главная героиня фильма по имени Алекс, сыгранная Гленн Клоуз, – психованная стерва, не понимающая намеков (что становится очевидным при попытках парня по имени Дэн бросить ее после жаркого секса в выходные). Несмотря на громкие заявления режиссера о том, что Алекс является «типичной одинокой женщиной, отчаянно пытающейся компенсировать тот факт, что не является мужчиной», а также на то, что многим мужчинам фильм помог утвердиться в своих женоненавистнических взглядах (в одной из сцен Алекс кидает в кипяток домашнего кролика дочери Дэна, и вы бы только знали, скольких женщин после этого обзывали «убийцами кроликов»), я все-таки его люблю.

Вообще, чем старше я становлюсь, тем больше замечаю: проблемы персонажей, подобных Алекс (старых дев – убийц, злых мачех и бывших жен), кажутся мне все более и более близкими. Особенно мне нравится фраза героини Гленн Клоуз: «Я не позволю себя игнорировать!» Когда-то мы с подругой использовали ее просто ради шутки, добавляя акроним ЯНПСИ в конце электронных писем, – что было особенно смешно, если получателем был один из тех мужчин, что воспринимали всех женщин как этаких Алекс. Позже я узнала, что эти слова нравились не только нам двоим, но и многим другим женщинам. «Я просто хотела быть частью твоей жизни!» – кричит Алекс. «Ты не отвечаешь на мои звонки, ты поменял номер, но я не позволю себя игнорировать, Дэн!» Думаю, вы понимаете, почему эта фраза – особенно с ударением на предпоследнем слове – так запала нам в душу.

Конечно, нельзя сказать, что с возрастом все женщины начинают отождествлять себя с маньячками-убийцами. Это просто метафора, передающая чувство того, что мир воспользовался тобой, а потом выбросил. Феминизм сменил номер и больше не отвечает на звонки, а на попытки выразить недовольство отвечает снисходительным тоном Дэна: «Ты просто неправильно все поняла». Примерно так чувствуют себя женщины старше тридцати пяти, и у них нет никакой возможности изменить ситуацию, не показавшись при этом злобными, скандальными и/или безумными.

Согласно распространенному мнению, достигая средних лет, женщины… просто становятся «невидимыми». Но это не так! Мы все еще здесь – однако теперь нас игнорируют. Окружающие люди отказываются признавать и ценить нас. Часто подобная «невидимость» воспринимается как меньшее из зол или даже как преимущество зрелого возраста (теперь к нам не пристают на улице, разве мы не должны радоваться?). Мы будто больше не можем рассчитывать на внимание и любовь в любой из ее форм, но, согласно общему мнению, истинной причиной нашей злости является невозможность оставаться сексуальными объектами. Ведь так просто свести все к тому, что женщины якобы хотят, чтобы на них смотрели как на куски мяса!

Раньше я и сама считала «невидимость» скорее не проблемой, а способом избавления от объективации. Я даже чувствовала определенное превосходство над женщинами, которые пытались сопротивляться естественному порядку вещей. Но позже я с прискорбием осознала: игнорирование вовсе не знаменует собой конец объективации. Вы все еще объект, просто в изменившемся статусе: из картины или статуи вы стали, скажем, вешалкой.

Я особенно остро чувствую эти изменения в течение последних пяти-шести лет, двигаясь от сорока к пятидесяти годам. Мужчины моего возраста и старше разговаривают с более молодыми женщинами как со своими ровесницами, а меня просто не замечают. Пытаясь вклиниться в их беседу, я чувствую себя абсолютно ничтожной – меня еле терпят, как будто я ошиблась дверью и зашла туда, где меня не ждут. И это не только мое ощущение.

В 1978 г. писательница Сьюзан Зонтаг предложила термин «двойной стандарт старения» (the double standard of aging) для описания того, как под влиянием сексистского эйджизма меняется статус женщины – особенно с оглядкой на ее внешность. И с тех пор, что бы ни говорили вам бодипозитивные феминистки, давление на женщин не ослабело, а, напротив, усилилось. А растущее количество дорогостоящих способов выглядеть молодо просто не оставляет возможности не следовать заданным стандартам красоты. В 47 лет женщина (в данном случае я) уже достигает пика своей карьеры, в то время как мужчина продолжает свое восхождение еще следующие лет десять. Осенью 2018 г. на сайте BBC/Ofcom вышла статья, в которой утверждалось, что недостаточная представленность женщин на телевидении сводится исключительно к малому количеству женщин в старших возрастных группах. Как заметила Ники Кларк, основательница кампании «Соответствуя своему возрасту» (Acting Your Age), средний возраст мужчин, номинированных на премию BAFTA[2] между 2000 и 2021 гг., составляет примерно 45 лет, тогда как у женщин он сдвигается к 30. Она также отметила, что лишь 9 % британских телезрителей могут узнать больше 15 актрис старше 45 лет, в то время как 48 % зрителей узнают более 15 актеров того же возраста. Мир до сих пор верит в то, что женщина не может предложить ему столько, сколько предлагает мужчина, и, следовательно, заслуживает меньше наград (в идеале, конечно, нас стоит вообще убрать с экранов).

Все это очень печально. И дело не только в том, что игнорирование уже само по себе подразумевает невозможность привлечения внимания. Женщины моего возраста чувствуют, что могут дать миру даже больше, чем в годы юности. В своей статье для газеты Guardian Рэйчел Шаби в 2021 г. писала: «Когда к сорока годам женщина наконец обретает уверенность в себе и своем деле… с ней вдруг резко перестают считаться». Такое положение дел не кажется мне случайным. Современная феминистическая повестка часто упускает из виду, что опыт женщин средних лет и старше ценен не только потому, что для его накопления требуется время (заметьте, в отношении мужчин это является доминирующей точкой зрения), но и потому, что он включает в себя и опыт взаимодействия с сексизмом. Самое унизительное во всем этом то, что, если мы начнем сопротивляться, мы можем лишь ухудшить ситуацию.

Так уж вышло, что я достигла среднего возраста как раз в тот момент, когда повестку захватили так называемые сторонники «социальной справедливости», утверждающие, что общество делится на угнетателей и угнетаемых, и (упс!) если ты не нищий афроамериканец с наркотической зависимостью, то твоя участь – платить и каяться. А уж если ты еще и женщина среднего возраста, то называть тебя «старой привилегированной ведьмой» – практически обязанность каждого честного человека.

Впрочем, чем больше я углубляюсь в этот вопрос, тем чаще нахожу в каждой эпохе свою ведьму/мегеру/тещу/истеричку, используемую как собирательный образ для всех неподобающе громких/заметных взрослых женщин. В современном контексте эйджистского сексизма жалобы менеджеру и качание прав – страшные, но типичные грехи, свойственные женщинам средних лет. Именно они оказываются самыми ужасными матерями, самыми ужасными алкоголиками… и просто самыми ужасными.

Конечно, я спрашивала себя: может, так всегда и бывает, когда начинаешь стареть и больше не понимаешь современную молодежь? Тебе нравится «не та» музыка, у тебя отвратительный вкус в одежде, твое лицо становится лекалом для масок на Хэллоуин, а на протестных маршах люди размахивают чучелами таких же, как и ты, женщин, но с отрубленными головами. Мне говорили, что «отвали, старая ведьма» – это гендерно-нейтральное оскорбление и что я нуждаюсь в новом, более свежем и современном опыте существования в социуме в качестве женщины. Я серьезно задумывалась о том, не является ли моя попытка существовать в публичном пространстве, высказываться в защиту таких же, как я, людей, встречаться с ними и обсуждать новости женским эквивалентом кризиса среднего возраста? Кто хочет быть одной из тех женщин, которым «не стыдно пожаловаться менеджеру на плохое обслуживание»? Может, лучше замолчать и не позориться?

Конечно, так было бы гораздо удобнее. «Да, – отвечает одна из женщин, у которых я брала интервью, – предполагается, что мы просто исчезнем. Я думаю, что именно поэтому женщин и перестает беспокоить чужое мнение. Все такие: “мы вас не слышим” или “мы вас слышим, но вы совершенно неправы, да и вообще вы, слава богу, все скоро вымрете”». Именно женщин, недовольных тем, что их перебивают и игнорируют, исключенных из публичной жизни и медиапространства, хотят заткнуть сильнее других. Нас заставляют чувствовать себя жадными до внимания и никому не нужными, хотя мы просто хотим быть частью самых обычных, повседневных взаимоотношений между людьми (а не молчаливо работать, получая несоразмерно меньшую плату за труд).

Попытки заткнуть нас оправдываются тем, что нам якобы свойственны определенные модели плохого поведения, хотя в действительности их можно наблюдать не только у нас. Критике подвергаются качества, которые в иных ситуациях воспринимаются как независимость, борьба за свои права и сила. В течение двадцати лет вам только и говорили: «Вперед, девчонки!» – и тут вдруг: «Стоп, это мы не вам!» Такого отношения достаточно, чтобы из любой женщины сделать Алекс. Эта книга – моя альтернатива сваренному кролику.

ЯНПСИ

Что такое «ненависть к ведьмам»?

Люди относятся к женщинам постарше с пренебрежением. Многие из нас знают это, поскольку и сами относились к ним плохо, пока не поняли (слишком поздно!), что все мы когда-нибудь постареем. Я часто чувствую себя героем известного мема. «Откуда я знала, что леопарды съедят мое лицо!» – восклицает рыдающая женщина, проголосовавшая за Партию леопардов, поедающих лица. Я никогда не думала, что с возрастом подвергнусь тому же очернению, что и другие немолодые женщины, ведь мне казалось, что если к человеку относятся плохо, значит, он это чем-то заслужил. Такой образ мыслей в целом очень свойственен нашему обществу. Мы демонизируем женщин старшего возраста, отказываясь идентифицировать себя с ними, и из-за этого перестаем перенимать их опыт, который мог бы подготовить нас к процессу старения. Таким образом, мы отворачиваемся от самих себя в том виде, к которому придем в будущем[3].

Я не буду перечислять миллиарды способов, которыми можно унизить, оклеветать и оболгать немолодую женщину. Моя книга – не подборка эпизодов эйджистской мизогинии, созданная ради того, чтобы выпустить пар (хотя куда без этого). Чего я хочу, так это рассмотреть преемственность между настоящим и прошлым через призму феминистической истории и политики, чтобы понять, почему подобная разобщенность среди женщин все еще существует и в чем особенности ее проявления в наши дни. Женщина среднего возраста – это не просто отдельный тип женщин. Для многих мы воплощаем собой важную стадию политического нарратива, относящуюся к природе женственности, прогресса и упадка. Эйджизм и мизогиния существовали всегда, но в наше время их стало труднее заметить, так как они часто маскируются под феминизм.

Сейчас мы наблюдаем очередную волну противостояния феминизму, и идеальной мишенью для нее становятся женщины среднего возраста. Философ Кейт Манне утверждает, что для того, чтобы ограничивать свободу женщин как класса, не обязательно придерживаться женоненавистнических взглядов и вести себя мизогинно, поскольку «в качестве объекта ненависти одна женщина может заменять и воплощать собой целую группу». Таким образом, ненавидя женщин среднего возраста, мужчина ненавидит в их лице всех женщин, даже если в повседневном общении он склонен давать отсрочку более молодым из нас.

Дело в том, что быть открытым и последовательным антифеминистом политически и социально невыгодно. Вместо нападок на сам феминизм (с ним приходится смириться, чтобы не оказаться на свалке истории, потому что он, возможно, уже победил) проще нацелиться на женщин, которые с возрастом перестали верить в обещания о равенстве. Такой подход позволяет убеждать молодых женщин, будто определенные формы мизогинной агрессии и маргинализации – лишь временная необходимость, которая не коснется их, поскольку они – другие. Эта убежденность встречается даже во вполне прогрессивных кругах, мол, феминизм будет лучше, когда мы избавимся от «мусора»: старых женщин и плохих феминисток. Как только мы избавимся от этих нетерпимых фанатичек, от злых ведьм, которые только и делают, что все портят, наши чистые души вознесутся в феминистический рай. Процесс, конечно, болезненный, но иначе никак – только после сожжения ведьм оставшиеся женщины удостоятся равенства, которого так давно ждут.

В наше время эйджистская мизогиния, нашедшая выражение в «ненависти к ведьмам», стала весьма коварной. Она убеждает женщин, что прогрессивность требует от них соответствовать давно устаревшим требованиям: молодость, красота, женственность, плодовитость, желанность. Многие называют источником проблем не женщин среднего возраста в целом, а лишь отдельных назойливых его представительниц. К сожалению, женщины моего поколения идеально подходят под все мизогинные критерии. При этом они обладают достаточной свободой, чтобы все выглядело так, будто они сами выбирают быть жертвами ненависти: либо в качестве расплаты за всевозможные «привилегии», либо потому, что они слишком неграмотны, чтобы понять, как мизогиния реально работает. Принято считать, что женщины в возрасте более склонны к сексизму, потому что в них якобы сохраняются сексистские взгляды прошлого. Символом женоненавистничества становится его жертва. Избавьтесь от нее, и проблема решится сама собой.

Кому же выгодна ненависть к «старым ведьмам»? Всем. Прежде всего, конечно, мужчинам, причем как традиционалистам (для них мы бабищи/тещи/мегеры), так и тем, кто имеет претензию на прогрессивность (для них мы отсталые фанатички / убогие ханжи). Причем если для первых такое изображение женщин остается непреходящим (в конце концов, все женщины в определенном возрасте становятся ведьмами), то вторые придерживаются профеминистского анализа социальных групп. По их мнению, на наше место придет новое, более совершенное поколение женщин среднего возраста. На первый взгляд утверждения этих групп мужчин отличаются друг от друга, но в реальности они служат общей цели – сохранять границу между поколениями женщин и следить за тем, чтобы накопленный общими стараниями опыт можно было легко обесценить.

В то же время мизогиния среди самих женщин, как молодых, не видящих нить, связывающую их со старшим поколением, так и более взрослых, считающих себя «не такими, как все», растет пропорционально близости к мужской власти. Особенность притеснения женщин заключается в том, что мы не являемся меньшинством, а формы, в которых оно выражается, зависят от статуса мужчин в нашей жизни. Дискомфорт, вызванный бессилием и зависимостью от мужчин, превращается в ненависть к женщинам постарше, поскольку, несмотря на то, что их положение схоже с положением более молодых, они уже встроены в эту систему и являются ее пособниками (примерно так можно описать отношение Фредовой к тете Лидии[4]). Кажется, что единственный способ достичь истинного сестринства – изгнать тетку Лидию.

Однако особенность эйджизма заключается в том, что от него не спастись никому. Человек, который не собирается умереть молодым, обязательно станет старым, и с этим ничего не поделаешь, поскольку невозможно задержать бег времени или обернуть его вспять. Из этой особенности вытекают темы, выделенные мной при работе над книгой: стыд, страх, привилегии, зависимость, память, прогресс и регресс, обновление и наследие. Все они затрагивают как политический, так и личный аспекты жизни женщины, пронизывая наши отношения с другими людьми, с собой и со своим телом. Цитируя заглавие антологии феминистических работ о старении 1997 г., изданной Марлин Пиршал, «стареющая женщина – это еще один человек внутри нас». Если нас учат ее бояться, нас учат бояться и себя в будущем.

Тех, кто рождается в женском теле, учат стыдиться не только своей внешности, своей биологии и желаний, но и любых отношений с другими женщинами. О степени этого стыда свидетельствует уже та неуверенность, с которой я печатала слова «рождается в женском теле», будто подразумевающие, что женщины могут этого и не хотеть. Невозможно говорить о феминистической классовой политике, не договорившись о том, что именно нас объединяет. Более того, невозможно искренне хотеть быть собой, если боишься своего потенциала, места, которое можешь занять, или женщины, которой можешь стать. Ненависть к ведьмам становится формой псевдофеминизма, помогающей излить свой стыд и агрессию на женщин старшего возраста, как будто это поможет избавить себя от их участи. Эта ненависть абсолютно бессмысленна, ведь в глубине души все мы знаем, что постареем, поэтому нам придется как следует постараться, чтобы не быть похожими на представительниц старшего поколения. Для этого нужно находить – или придумывать – различия, которые невозможно преодолеть.

Феминизм имеет склонность отвергать свое прошлое – сжигать мосты, чтобы начать все заново. Это давно замеченное явление, которое Сьюзан Фалуди назвала «ритуальным матрицидом». Раньше я не понимала, как тесно оно связано с желанием большинства людей отправить на свалку не только пережитки движения, но и самих женщин постарше. Наши предшественницы – это всегда «позорище». В конце 2020 г. завирусился пост, сравнивающий феминизм с коронавирусом. Сходство состоит в том, что и за тем и за другим следует «неприятная вторая волна». Молодая женщина, запостившая это, получила свою долю лайков и подписчиков. И хотя ее замечание принесет куда меньше пользы, чем в свое время принятие закона о равной оплате труда, организация убежищ для жертв домашнего насилия и прочие достижения второй волны, она, по крайней мере, не запачкала руки. Но этого нельзя избежать, когда долго живешь и долго борешься за свои права.

Ненависть к ведьмам также связана со стигмой неудачника. Об этом говорит Кэйтлин Моран в своем бестселлере 2011 г. «Быть женщиной»[5]. Она утверждает, что «обычно сексизм исходит от мужчин, привыкших относиться к женщинам как к неудачникам». Это чувство мне прекрасно знакомо. Ты как будто слышишь, как кто-то шепчет: «А может, у женщин нет власти просто потому, что они хуже мужчин?» Стоит прислушаться к этому голосу, и ты уже начинаешь сомневаться: а жертвы ли мы? Ожидаемая реакция на такой вопрос – решить, что женщины действительно хуже, но скоро все будет иначе, и что мы не столько жертвы, сколько неудачницы. Таким образом, нашу проблему рассматривают как поколенческую, не связанную с циклом жизни в целом и самой нашей природой, и не видят в ней результат того, как с нами обращались и что с нами сделали. Придерживаясь такой позиции, довольно легко обещать будущим поколениям женщин лучшую жизнь. Главное – не становиться такими, как мы (пусть нам в молодости обещали все то же самое).

В последующих главах мы поговорим о том, какое место красота, тело, малооплачиваемая работа, прогресс, секс, сообщества и жестокость занимают в жизни женщин средних лет, а также о том, как другие группы демонизируют и эксплуатируют их, как делают из них козла отпущения, чтобы сохранить свои позиции. Ведь женоненавистничество подразумевает не только ненависть к женщинам как таковую, но и способы, помогающие обеспечить сохранение власти в руках мужчин. От вполне дружелюбных мужчин и молодых женщин так же часто, как и от убежденных сексистов, можно услышать истории, рисующие женщин старшего возраста как один большой стереотип, сливной бачок всех уродств, неполноценности, нетерпимости, упадка и отсутствия успеха. Известная старая ведьма Джоан Роулинг говорила: «В данный момент мы переживаем самый мощный подъем мизогинии из тех, с которыми мне приходилось сталкиваться. […] Женщин по всему миру заставляют молчать – не то будет хуже».

Несмотря на то что за последнее столетие женщинам в некоторых странах удалось многого добиться, последовавший за этим регресс был слишком силен, а прогрессивная часть общества предпочла не бороться с проблемой, а заявить, что некие плохие женщины просто недостойны пожинать плоды феминизма. Ненависть к ведьмам стала завуалированным откатом в прошлое, активно насаждающим и легитимизирующим страх и отвращение к женщинам. Можно сказать, что она несет в себе ту же функцию, что и жесткое порно с участием молодых женщин, представляя собой «культурно одобренный способ» оправдания фантазий о жестокости и насилии. Как и в случае с преследованием ведьм, порнографическое насилие над женщиной можно выдать за нечто праведное, и чем хуже то, что ты хочешь с ней сделать, тем хуже она сама. При таком раскладе немолодые женщины предстают в действительно плохом свете.

Я не пытаюсь доказать, что с политической точки зрения женщины старшего возраста безупречны. Мы все люди и не лишены недостатков. Я скорее борюсь с тем, как используют наши недостатки для формирования негативного образа женщины вообще. Мизогиния, направленная на женщин старшего возраста, не является каким-то особым родом мизогинии, ведь в конечном итоге ее жертвой становится каждая женщина. Это ненависть, обращенная не только к женщинам, но и к их мечтам, надеждам и желаниям. Она морочит нам голову, заставляя стыдиться своего отражения.

Кто такая «ведьма»?

Можно сказать, что эта книга будет полезна всем женщинам, поскольку демонизация немолодых женщин – это ловушка, в которую рано или поздно попадают все представительницы женского пола. Она подрывает передачу опыта от одного поколения к другому, а это, в свою очередь, подрывает основы инклюзивной феминистической политики, существующей вне преград, созданных нашими отношениями с мужчинами того же культурного поля и класса. Молодые женщины лишаются возможности выстраивать определенные типы отношений и слышать определенные истории. «Конфликт поколений, – как писала Одри Лорд, – полезный инструмент для любого репрессивного общества […] нам приходится повторять ошибки родителей, снова и снова, потому что мы либо не передаем свой опыт, либо не слушаем, когда старшие хотят поделиться им с нами». Существует огромное количество феминистических исследований, посвященных экономике, политике, литературе, философии, науке и истории, а также множество примеров активизма, о которых современные женщины ничего не знают. Даже если им удается ознакомиться с чем-то из этого списка, их убеждают, что эти работы просто нерелевантны, поскольку созданы женщинами прошлого. Конечно, это вредит нам всем.

И все же в первую очередь эта книга посвящена отдельной социальной группе, пребывающей в определенных возрастных рамках: женщинам средних лет, еще не успевшим стать пожилыми. Я имею в виду женщин поколения Х, родившихся между 1965 и 1980 гг. и на момент написания книги достигших сорока-, пятидесятилетнего возраста. Эти границы довольно условны: представительница поколения Х, родившаяся в 1980 г., будет иметь больше общего с миллениалами 1981 г. рождения, чем с теми, кто родился в 1965 г. Многое будет сказано о немолодых женщинах в целом, а также о молодых, благодаря своему поведению оказавшихся на «тропе ведьмы».

Я решила остановиться на ведьмах своего поколения (я родилась в 1975 г.) по двум причинам. Первую можно назвать социальной – я хочу показать, что значит принадлежать к группе женщин, взросление которых пришлось на крушение второй волны феминизма в 80-х.

Так получилось, что большая часть навязываемой нам информации о прошлом феминизма неверна. Точно так же, как неверно то, что говорят нам сегодня о женщинах. С этим связано три интересных наблюдения. Первое касается того, как устроен наш взгляд на женщин более старшего возраста: мы формируем свою идентичность не в диалоге с ними, а в оппозиции к ним – как будто основной целью феминизма эпохи наших матерей было сделать нас лучше (сексуально доступнее, умнее и тверже), чем были они. Второе наблюдение показывает, каково взрослеть, одновременно пользуясь выгодами феминистического наследия и чувствуя необходимость противопоставить себя ему. Третье наблюдение говорит о том, что значит пытаться передать свои знания и опыт в условиях, когда сама идея, что у всех женщин есть нечто общее, считается устаревшим пережитком второй волны.

Поколение Х – мостик, соединяющий таких гигантов, как бумеры и миллениалы, – стало для феминизма проблемным чадом. Слишком занятые противопоставлением себя другим, мы так и не сформировали свою собственную идентичность, и теперь нам говорят, что взгляды, к которым мы шли полжизни, безнадежно устарели. Сегодня мне хочется сказать молодому поколению, что еще задолго до их рождения я точно так же считала проблематичной вторую волну. Если кто-то и пытался разделаться с родителями, так это мое поколение. Проблема в том, что мы стали старше, а с возрастом пришел и опыт (специфический и для нашего поколения, и для нашего пола), изменивший нас и наши взгляды. Хотя мы не виноваты в эйджистской мизогинии, с которой сталкиваемся сейчас, мы все же способствовали культивации тех ценностей, в которых она расцвела.

Вторая причина, по которой я делаю акцент на женщинах среднего возраста, заключается в том простом факте, что мы не такие, как пожилые женщины[6]. Одна из самых коварных форм эйджизма – сваливать все, с чем сталкивается человек старше сорока, в одну кучу под общим понятием «немолодость». Но такие негативные явления, как кризис ухода за нуждающимися или рост уровня бедности среди женщин, по-разному отражаются на женщинах среднего возраста и пожилых, в некоторых случаях усугубляя разделение между ними. Эйджизм во многом является продуктом маркетинга и рекламы, которые разделяют женщин младше 50 лет на группы в зависимости от их желаний и потребностей, а женщин старше 50 лет воспринимают как одно целое, поскольку все они представляют собой единый сегмент рынка. От двадцатилетних меня отделяет примерно такая же поколенческая пропасть, как от Ренате Кляйн и Сьюзан Хоторн – авторов феминистической антологии 2021 г. «Еще не умерли» (Not Dead Yet), всем героиням которой сейчас уже за 70 лет. Мой опыт как феминистки, а также опыт общения со своим телом и несправедливости, с которой мне пришлось столкнуться из-за того, что я перестала считаться молодой, делает меня отличной как от старшего, так и от младшего поколения. Хотя я стараюсь использовать знания, накопленные моими предшественницами, различия между нами – это еще одно последствие борьбы женщин за право на передачу своего опыта и наследия. На мой опыт влияют многие обстоятельства: я белая гетеросексуальная женщина из среднего класса, имеющая детей. Я говорю об этом не для того, чтобы преуменьшить значение опыта, объединяющего женщин среднего возраста, и не пытаюсь сбросить с себя ответственность за сознательную и бессознательную предвзятость моего последующего изложения. Привилегированность моего положения состоит в том, что на меня часто смотрят как на «стандартную» женщину среднего возраста. Однако в сознании большинства наши привилегии часто распространяются на всех немолодых женщин (я знаю множество женщин из рабочего класса, с которыми под предлогом ненависти к ведьмам обращались как с состоятельными мамашами). Конечно, это не делает положение «стандартной» женщины среднего возраста менее привилегированным, но борьба с ненавистью к ведьмам превращается в более сложный и комплексный процесс. В дальнейшем я опишу некоторые особенно неоднозначные области, касающиеся привилегий, и более подробно проанализирую их в седьмой главе, но важно понимать, что это не будет попыткой прикрыть свой тыл.

Я пишу об опыте женщин среднего возраста – особой стадии жизни, обусловленной накопленным опытом, ответственностью и зависимостью. К 45 годам у 80 % женщин в Великобритании уже есть как минимум один ребенок – опыт, который влияет на их тела, финансы, отношения и социальный статус. Остальные 20 % сталкиваются с другими формами дискриминации и социального порицания. «Если у женщины есть дети, она всегда будет восприниматься как мать, – пишет Дороти Норс, – но женщина, решившая не рожать, при этом уже не молодая и не сексуальная, воспринимается многими как бесполезное существо». Поэтому я не хочу преуменьшать значение проблем, с которыми сталкиваются бездетные (намеренно или нет) женщины среднего возраста. Я также не желаю приравнивать опыт всех женщин средних лет к опыту материнства. Однако маргинализация матерей (решивших стать матерями добровольно или вынужденно) и восприятие женщин среднего возраста через призму стереотипов о материнстве влияют на представления о женщинах в целом. Не все из нас становятся матерями, но почти все взрослые молодые люди переживают самый близкий в своей жизни контакт с женщинами среднего возраста именно через отношения с матерью. Всесильная, вечная Мама (не важно, заботливая и нежная или осуждающая и ограничивающая) имеет наше лицо.

Кроме того, я считаю, что опыт деторождения и воспитания детей оказывает физическое, социальное, экономическое и психологическое влияние, формируя определенную базу знаний, передающуюся женщинами от одного поколения к другому. Этот опыт имеет огромную важность, и было бы ошибкой не учитывать его при анализе женского жизненного цикла. В противном случае мы могли бы отбросить любой опыт, не переживаемый в равной степени всеми женщинами, для получения какого-то идеального и незамутненного представления о женщине. Но именно так делает патриархат, для которого идеальная женщина не имеет личного опыта, который позволил бы ей или сформировать свой внутренний мир, или внести свой вклад в коллективную политику женщин. В случае многих из нас опыт беременности и деторождения, не говоря уже об их последствиях, меняет наше отношение к своему полу, гендеру, телу. Это не единственный опыт, приводящий к подобному результату, но именно он помогает понять, почему, например, женщины более старшего возраста не соглашаются с молодыми в вопросах, касающихся политического значения биологического пола. Дело не в том, что у этих женщин «устаревшие взгляды». Их взгляды основаны на множестве разных ситуаций, с которыми им довелось столкнуться, и они заслуживают того, чтобы эти взгляды воспринимались не как предрассудки, а как жизненный опыт.

Многие женщины средних лет считают, будто процесс старения на них не отразился, а обвинения в несовременности и отсталости могут относиться к представительницам более старшего возраста, но точно не к ним. Возможно, они даже считают, что исследование демонизации женщин среднего возраста только способствует эйджистской мизогинии. Это их право, и я не хочу осквернить этих женщин, поставив в один ряд с ведьмами вроде себя. Но я настаиваю на том, что, поскольку взгляды и убеждения женщины среднего возраста заведомо ассоциируются с заблуждением, феминистке просто не может быть отказано в праве выяснить, почему взгляды этих женщин повсеместно считаются неприемлемыми. Нам как минимум нужно понять, в чем состоят эти взгляды и в насколько ложном свете они были представлены. В ином случае перед нами предстает «ведьма Шредингера» – существует, когда на нее нападают, но исчезает, когда защищается – то есть сразу же, как только стереотип рискует превратиться в конкретного человека.

Старение не становится для женщин великим уравнителем. Напротив, некоторые различия выделяются еще сильнее. Например, если я буду писать о «низких пенсиях» или уровне бедности среди женщин, который с каждым годом продолжает расти, я рискую упустить тот факт, что женщины среднего класса, как я, не испытывали на себе тех же нестабильности, эксплуатации и бесправности, с которыми все больше с течением жизни сталкиваются женщины из рабочего класса. Точно так же опыт материнства, размер и структура семьи зависят от таких факторов, как раса, социально-экономический статус и др. «Классовые и расовые привилегии подрывают любую возможность женщин рассматривать себя как единую группу, которой они по факту и не являются, ведь в отличие от других притесняемых групп женщины присутствуют во всех слоях общества», – писала Герда Лернер. Эйджизм используется как оружие против женщин, он не позволяет нам увидеть то, что нас связывает. Но чтобы противостоять этому, сначала мы должны признать наши различия. Говоря о женщинах среднего возраста, я не всегда имею в виду абсолютно всех этих женщин. Делать столь сильное обобщение – значит упускать из виду или намеренно не замечать отдельные группы женщин ради более ловко упакованных аргументов.

Однако есть у нас и кое-что универсально общее: с самого раннего возраста девочек учат извиняться. За занимаемое ими место, за свои потребности, за то, что они не мужчины. Извинение – своеобразное оружие женщин, используемое для самозащиты. Оно показывает, что мы знаем свое место, что не представляем опасности и что, может быть, нам даже можно доверить чуть-чуть больше, чем у нас есть. Женщины постарше обычно извиняются меньше, и происходит это по разным причинам. Среди них, например, наш вынужденный уход с сексуального рынка, требующего от женщин ставить в приоритет нужды мужчин ради повышения собственного статуса, а также наша опора на социальные связи среди женщин и, возможно, даже гормональный сдвиг. «Мне надоела показная доброта, – как-то сказала мне подруга. – Когда взрослеешь, на этот бред просто не остается времени». Если женщина среднего возраста решает извиниться, она делает это искренне. Мы вряд ли будем повторять общепринятые банальности и лезть из кожи вон, лишь бы о нас не подумали плохо. Мы же ведьмы, о нас в любом случае подумают плохо!

В общем, я просто хочу извиниться за то, что некоторые детали книги могут быть неточны и могут не соответствовать опыту некоторых групп женщин среднего возраста. Я также извиняюсь за те непреднамеренные случаи, когда говорю о всех женщинах, подразумевая только одну группу. Но я не собираюсь извиняться за посыл в целом. Он состоит в том, чтобы выделить женщин среднего возраста из общего контекста притеснения женщин. Мы имеем значение. И мы не обязаны кого-либо представлять, включать в свои ряды или уступать кому-то место, пока не займем свое собственное.

Ведьма и ее подражатели

Кто-то скажет, что для стареющих ведьм сейчас самое подходящее время. «Ведьмы крутые, ребят!» – пишет Кэйтлин Моран в книге «Больше чем женщина» (More Than a Woman). Фигура ведьмы давно служит, цитируя Кристен Дж. Солле, «мученическим символом женского движения». В мире, где женщин хотят видеть красивыми, покладистыми и вечно молодыми, в образе мрачной и уродливой ведьмы есть некий приятный протест. Как пишет историк Сюзанна Липскомб, «те, у кого нет власти, всегда хотят, чтобы их боялись».

Однако идентичность, выбранная нами самими, редко совпадает с социальными реалиями, так же как и выбранная нами эстетика не определяет того, как нас воспринимают другие. Боюсь, ведьминская эстетика поколения Z и тиктокеров воспринимается женщинами 40–50 лет совершенно иначе. В частности, для последних быть «дерзкой и независимой» – это спорить со всем, что говорят тиктокеры о женщинах. Все это очень весело, пока не обнаруживаешь себя привязанной к позорному столбу и гадающей, как ты сюда попала. Шутки шутками, но когда другие называют тебя ведьмой или проституткой, они, скорее всего, делают это всерьез. Можно делать вид, что любое слово можно переосмыслить, но это не так, потому что те же слова по-прежнему будут использовать люди, которые ненавидят нас и боятся.

В своей книге «Женщины и власть»[7] Мэри Бирд указывает на то, что мы даже близко не подошли к такому переосмыслению: «Несмотря на попытки феминисток присвоить образ [Медузы Горгоны], сделав символом своих силы и власти, […] все это меркнет по сравнению с многочисленными случаями, когда этот же образ использовался против женщин в политике». С ведьмами та же история. Эта книга – не восхищение нашим статусом. Истории судов над ведьмами и даже простые сказки о них могут многое рассказать об отношении к женщинам средних лет, которое с тех пор почти не изменилось. Ее видят сильной или, как сейчас скажут, наделенной привилегиями, а значит, злодейкой.

Когда образ ведьмы используется феминистками для демонстрации силы, он утрачивает свой поколенческий аспект. Если твоя неконвенциональность вписывается в общепринятый нарратив, особенно в тот, что восхваляет молодость, это уже конвенциональность. Легче фетишизировать атрибуты стигмы, чем принять тех, кому они изначально принадлежат. Возрождение интереса к трансгрессивной женственности допускает поверхностное увлечение разнообразием, но едва ли способствует подрыву существующих властных структур.

Современная ведьма – не очевидный аутсайдер, образ которого можно с легкостью категоризировать и реабилитировать. Ее зовут не Малифисента, Серафина или Эльфаба, а Шерон, Кэрол или, конечно, Карен[8]. Это слишком разговорчивая немолодая женщина с плохой стрижкой, чей образ колеблется между бесконечной силой и полным бессилием. Это женщина, внушающая отвращение даже тем, кто, как правило, считает себя выше этого чувства. Женщина, рушащая привычные категории не тем, как она одевается, и не тем, как она просит себя называть, а отказом стереть себя из жизни после 35 лет. Дерзкие, отстаивающие свои границы женщины больше нравятся нам в историях, а не во плоти, подверженной старению и разложению. Переделанные сказки, феминистические антиутопии, историческая реабилитация – мы не против демонстративно принять Плохую Женщину, которая обязательно окажется не так уж плоха по современным стандартам. Приятно верить в то, что мы, в отличие от сказочных злодеев, смогли простить и принять ужасную ведьму. Такое примирение с «идеальной» злодейкой не требует от нас ни морального, ни социального компромисса. Оно позволяет нам увидеть в себе человека, который может заступиться за аутсайдера, если это потребуется. Желание примирения с ведьмой оказывается так сильно, что к любой женщине, обвиняемой в колдовстве, мы начинаем относиться уже как к настоящей ведьме. «Цирцея»[9] Мадлен Миллер, «Ведьмы прошлого и будущего» (The Once and Future Witches) Аликс Э. Хэрроу, антология переработанных народных сказок «Ведьма» (Hag), «Милосердные»[10] Киран Миллвуд Харгрейв – вот лишь некоторые из новых книг, посвященных отношениям между ведьмами, креативностью и демонизацией. К сожалению, их публикация не означает улучшения условий работы их авторов – немолодых женщин.

Либеральная феминистическая реабилитация ведьмы слишком бескровна. Когда Эмма Уотсон на премии BAFTA в 2022 г. заявила, что «говорит от лица всех ведьм», это было воспринято как камень в огород более старой ведьмы – Джоан Роулинг[11] с ее «неинклюзивными» взглядами. Но, заняв позицию более молодой женщины, отвергающей более взрослую, вскормившую ее Роулинг, Уотсон на самом деле произносит слова, содержащие обратный посыл: я не ведьма, я только сыграла Гермиону. Сожгите автора, не меня. Коммерциализированная культура ведьм привила нам любовь к женщинам, говорящим о женщинах, – но не к женщинам, говорящим о чем-то еще. Мизогиния расцветает, стоит только показать ее праведной. Требуется гораздо больше мужества, чтобы отстаивать права мамочек из среднего класса или жертвы онлайн-травли, чем чтобы переживать за вымышленную ведьму из сказок. Пока контролируется нарратив о вредоносности женщин среднего возраста, любое освобождение оказывается иллюзией. Думаю, именно по этой причине молодым феминисткам проще защищать вымышленную ведьму: ее просто не существует. Если в сказках хорошая мама – мертвая мама, то в реальности хорошая феминистка – это мертвая ведьма. Сквозь ее труп вы узрите мир, в котором женщины постарше имеют не только силу, но и крепкие связи с подрастающим поколением. Злоба мертвой ведьмы не повлечет за собой последствий, а живые, дышащие ведьмы, напротив, слишком непредсказуемы и неидеальны. Они отказываются действовать по сценарию.

Являются ли женщины средних лет женщинами?

В последнее время любую работу, эксклюзивную настолько, чтобы быть посвященной лишь женщинам, принято предварять рассуждениями о том, что же это вообще такое – женщина[12]. В книгах о мужчинах (также известных как «книги») такой вопрос не ставится – только женщины вынуждены оправдывать свое существование, подбирая определения всему, из чего состоит их жизнь. Что ж, этим мы сейчас и займемся.

Как уже было сказано, эта книга о женщинах средних лет – лишь одной небольшой группе, представляющей женщин. Для этой группы вопрос «а что такое женщина?» оказывается особенно непростым. Не стоит начинать с вопроса «какие мы женщины?», поскольку это приведет к стыдливому и поверхностному анализу с множеством сомнений, кого включать, а кого не включать в эту категорию. Сначала нужно понять, являемся ли мы вообще женщинами.

Вы, возможно, удивитесь, но множество книг утверждают, что нет. В своем бестселлере «Женственная навсегда» (Feminine Forever), написанном в 1966 г., доктор Роберт А. Уилсон, который в этой же книге поддержал разрушительную для организма человека практику гормонозаместительной терапии (ГЗТ), описывает нас следующим образом: «Менопауза делает женщину подобной евнуху, и ближе к 50 годам – времени, которое должно было быть лучшим в ее жизни, – она переживает смерть своей женственности». Этот взгляд поддерживает психиатр Дэвид Р. Рубен в книге 1969 г. «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить». Рубен утверждает, что «женщина после менопаузы максимально приближается к тому, чтобы стать мужчиной». Не радуйтесь, Рубен делает оговорку: «Не к настоящему мужчине, а к нефункционирующей женщине». Выходит, что на заре своего существования ГЗТ обещала сделать из нас, бедных кастратов, настоящих женщин, приравнивая физиологию женщины к ее женственности.

Хотелось бы думать, что за 50 лет мы успели уйти от этих отсталых взглядов, но, кажется, это не так. Как пишет философ Джанет Рэдклифф Ричардс, «многие наши представления о женщинах произрастают из того, чего мы от них хотим». Являются ли женщины полноценными людьми, со своим социальным и телесным опытом, историями, меняющимися с течением времени? Или мы просто однородная масса, которой пользуются, а с течением времени отметают? Остается ли женщина женщиной, если мужчине больше нечего от нее взять или нечего на нее спроецировать? Когда она, наконец, сможет пожить для себя?

В книге «Перемена» (The Change) 1991 г. Жермен Грир утверждает, что «мужчины смотрят на менопаузу как на отключение единственно важной функции женщины – привлекать, стимулировать, награждать и вскармливать мужчин и/или детей». Кто-то может возразить, что сейчас мы наконец добились долгожданной женственности «для всех», но если подумать, станет понятно – идет процесс переписывания социального конструкта женщины среднего возраста. Из представления о ней исключается то, чем она была изначально, и в него включается то, чем она никогда не была. Начало этого процесса можно проследить еще в «Навечно женственной», сводившей, как и сейчас, представление о женственности к определенным физиологическим качествам. И хотя номинально мы сохраняем статус женщины, его значимость бледнеет в сравнении с потерей важнейших для мужчин качеств: женственности, фертильности и желанности. Стандарты, определяющие нас как женщин, стали более жесткими, чем когда-либо. Они позволяют с гораздо большей легкостью исключить из разряда женщин всех тех, чье существование ставит под вопрос три важнейших качества, ведь если женщина может не обладать ни женственностью, ни фертильностью, ни желанностью, значит, эти качества ее просто не определяют.

В этой книге я говорю о том, что, хотя старение продолжает оставаться для женщины тяжким прегрешением, оно не из тех, что придутся сторонникам прегрешений по вкусу. Но когда само понятие «женщина» оказывается под вопросом, женщинам старшего возраста действительно не везет. Оставаясь недостаточно фертильными по консервативным меркам и недостаточно женственными (т. е. сексуальными) – по социальным, мы продолжаем настаивать на своей принадлежности к женщинам. Это как минимум доставляет нам неудобства. В своих мемуарах 2019 г. «Жизнь на менопаузе»[13] Дарси Штайнке вспоминает: «Во время менопаузы я вышла за границы сжимающей до страха женственности, но и мужчиной в полной мере чувствовать себя не начала. Я ощущаю себя чем-то посередине, человеком третьего пола. Другим». Я тоже, Дарси. Но такой покорный отказ от женского пола для меня не сильно отличается от утверждений докторов и психиатров полвека назад. Обе позиции описывают не то, кем мы становимся, а то, кем мы перестаем быть для мужчин.

Возможно, вы думаете: да, но в целом все не так плохо, мы часто слышим, как женщины средних лет «наконец» обретают свой голос. Кроме того, маскулинность в настоящий момент переживает кризис, и молодые люди внезапно начали отвергать традиционные гендерные роли. «Дни, когда женщины определенного возраста должны были слиться с обоями, завернувшись в свой бежевый кримплен и смирившись со своей непригодностью, давно ушли в прошлое», – убеждал нас Guardian в 1999 г. Мне тогда было 24 года, и я не могла предположить, какие переживания по поводу моей женственности предстоят мне в совсем недалеком будущем. Теперь, 20 лет спустя, появляются многочисленные инструкции, как защитить свое право на существование, если вы вдруг оказались подвержены течению времени. Постараюсь передать их основной посыл: «Ты не так уж плоха. Немного косметики или укольчик, и ты снова станешь желанной! Стоит только протянуть руку, чтобы вернуть себе ЖФЖ: женственность, фертильность, желанность». Не выглядеть на свой возраст стоит немалых денег и доступно далеко не всем, но проблема даже не в этом. Она в том, что изначально у нас все было в порядке. Современная женщина средних лет – это не улучшенная версия предыдущей, которая была женственной лишь на троечку. Мы остались такими же нормальными, как и были, но не замечаем этого. Нами все еще управляют.

Женщина как будто не должна быть такой, какой она неизбежно становится в старости, поэтому, достигая среднего возраста, она оказывается в крайне раздражающей пограничной позиции. Моя подруга как-то сказала: «Если ты перестала быть желанной, да еще и не можешь рожать детей, зачем ты нужна? Ты должна исчезнуть, а то, что ты все еще здесь, просто пугает людей». Мы жуткие существа, вызывающие дискомфорт своей неспособностью соответствовать чужим ожиданиям.

Но, к несчастью, мы – будущее каждой женщины на Земле.

Глава 1

Уродливая ведьма

Считается ли женщина полностью живым существом, или живы только те части ее тела, которые остались молодыми и «красивыми»?

Наоми Вульф

Миф о красоте[14]

Конечно, авторы книг о старении оказались правы: с возрастом я обрела мудрость, спокойствие и проницательность. Теперь я мо-гу отделить зерна от плевел и понять, что действительно важно в жизни. И знаете, что это? Моя шея.

Нора Эфрон

Я ненавижу свою шею(I Feel Bad About My Neck)

Я не планировала посвящать первую главу этой книги красоте и ее упадку. В мои задачи входил серьезный анализ социального и политического статуса женщины среднего возраста, а не написание очередного руководства для женщин постарше о том, как выглядеть менее отвратительными в глазах приличного общества. Красота мимолетна, да и я не разбираюсь в пилингах, филлерах и других средствах, «без глубокого вмешательства» гарантированно превращающих симптомы климакса на вашем лице в сексуальное сияние кожи. Я хотела вообще пропустить эту тему и сразу перейти к другим, куда более сочным: работа, деньги, секс, насилие, смерть. Но внешность женщины – тоже пища для размышления, и, возможно, самая сытная. Как отмечает Эймер Макбрай, под «мужским взглядом женское тело становится более мясным».

Мы, женщины старшего возраста, тоже не уберегли свое тело от этой участи, ведь нам постоянно напоминают о том, как неприятен наш особый тип «мясистости». Хоть мы и не выбирали седые волосы, лишние килограммы и морщины, это никак не изменяет того, что наша внешность буквально оскорбляет окружающих нас людей. «Если вы – посредственность, это просто ваша оплошность, – пишет Джейн Шиллинг в своей книге о среднем возрасте «Незнакомка в зеркале» (The Stranger in the Mirror), – но старение – это просто публичный плевок».

Женщиной средних лет не рождаются, а становятся, и начинается этот процесс именно с внешности. Сначала шея, потом рот, и далее по одному сюрпризу в течение каждого дня, при этом стареют и те части тела, о которых вы даже не задумывались в этом ключе. Вы можете сказать, что вам все равно, но это будет правдой, только если вы живете в изоляции от человеческого общества. В ином случае вы, как и все женщины, понимаете, что ваш внешний вид влияет на отношения с миром, определяя ваше положение в социальной иерархии и на рынке женственности. От внешности зависит, как мы взаимодействуем с людьми, как ведем себя, когда хотим, чтобы нас заметили, а в дальнейшем и то, как будут восприняты наши слова и действия. Она влияет на наши чувства и убеждения, но не потому, что мы тщеславны и поверхностны, а потому, что от нее зависит, каким по счету блюдом мы будем на патриархальном столе.

Если вы зайдете в любой из магазинов Boots или Superdrug, в глаза вам сразу бросятся сотни лекарств от этой страшной болезни – женского старения. Неважно, работают ли они, сама покупка – уже ритуальный акт подчинения. Неважно, что эта сыворотка не изменит ваше лицо, – если вы ее покупаете, значит, вы этого хотите. Конечно, это шутка, но шутка на грани между «смеемся вместе» и «смеются надо мной». Может, мы никогда и не хотели привлечь внимание мужчин или перестали хотеть со временем, но очень многие из нас продолжают вести себя так, будто все-таки хотят этого. Их демонстрация «тщеславия» – это и одна из форм деградации, и попытка сохранить статус, при этом одно подогревает другое в нескончаемом круговороте стыда.

Что-то должно измениться. Уже более 30 лет назад Наоми Вульф опубликовала «Миф о красоте», и более 200 лет прошло с тех пор, как Мэри Уолстонкрафт в книге «В защиту прав женщин» (A Vindication of the Rights of Woman) разобрала на части эту абсурдную золоченую клетку под названием женственность. Все же отношение к красоте усложнилось не в последнюю очередь из-за нарратива о толерантности к самовыражению: «Ты можешь выбрать любую косметику, ведь теперь нам позволено быть сексуальными!» – а также «никто не осудит женщину, поработавшую над своей внешностью». Конечно, мы стараемся поддерживать стремление женщины выглядеть той, кем она является, но ведь далеко не все считают, что у их истинной сущности тело женщины средних лет. Если самовыражение через внешность – это часть социальной идентичности, каково должно быть женщинам, для которых время, когда внешность отражала их представление о себе, уже прошло? Если самоидентичность подвижна и пластична, то почему некоторые женщины до сих пор выглядят устаревшими, немодными? Разве это их выбор? Разве это и есть они «настоящие»? Как и многие женщины старшего возраста, глядя на себя в отражении, я думаю: «Нет, это не я». Женщина, смотрящая на меня из зеркала, и та, которой я себя представляю, – из разных миров.

Это не значит, что нас всегда судят только по внешности. Даже если кто-то считает, что мы больше, чем наша внешность, изменения в ней все равно влияют на то, как мы видим жизнь. Как можно оставаться прежним человеком, когда отношения с окружающими переменились столь драматичным образом? Только теперь эта приходящая с возрастом перемена сливается с современными представлениями о выборе и идентичности. Женщины средних лет, с которыми я разговаривала, часто вспоминают, как их внешность использовали в качестве аргумента против их точки зрения (похожим образом раньше можно было услышать высказывания вроде «феминистки с волосатыми ногами» и «уродливые суфражистки»). Будто нас состарило не время, а наши взгляды, остающиеся непростительным грехом. Этим мы и отличаемся от следующего поколения, которое собирается оставаться вечно молодыми, морально и эстетически.

Эта глава не про то, как избавиться от семи признаков старения. Она про то, почему отвисшая грудь делает вас злодейкой, а неспособность сохранить достаточно женственный облик мешает другим быть самими собой. Не я придумала эти правила, я только объясняю, как они работают.

Мы что, злодейки?

Стоит заново открыть для себя одну из старых сказок, как понимаешь, что теперь ты на стороне злодеев. Для меня все началось с Белоснежки. Книга 1983 г. Элиссы Меламед «Свет мой зеркальце: ужасы старения» (Mirror, Mirror: The Terror of Not Being Young) начинается с этого ужасающего открытия: «Я всегда была Белоснежкой и вдруг превратилась в злую мачеху! Как это могло произойти?» Сорок лет спустя мне стыдно признаться, что я пришла к осознанию своего возраста точно таким же путем. Как банально! И все же, пока мы боимся злой мачехи, мы обречены повторять ее ошибки.

Сейчас я понимаю, что в тот момент вовсе не была старой. Мне было 37 лет, и как-то раз мы с партнером пошли в кино на «Белоснежку и Охотника» – сказку, адаптированную режиссером Рупертом Сандерсом, с Кристен Стюарт в роли Белоснежки (с мечом и железным характером) и Шарлиз Терон в роли злой королевы Равенны (она была на 14 лет старше Кристен Стюарт). Фильм подавался как феминистическое переосмысление старой истории, предлагающее, как и положено, новый взгляд на традиционные ценности. Ведьмы стали сложными женскими персонажами с глубокими переживаниями (не переставая при этом быть ведьмами). Чем дольше я смотрела фильм (а он довольно длинный), тем больше росло во мне ощущение дискомфорта. Это был феминизм, но это был чуждый мне феминизм.

Шарлиз Терон играет женщину, борющуюся с разрушительной силой времени. Ха! А мы все чем занимаемся? Хотя, конечно, тебе должно быть хуже, если ты – голливудская актриса. Еще хуже, если ты играешь женщину, отчаянно цепляющуюся за молодость и красоту (о которых с детства говорят как о нашей главной силе и защите). Еще хуже, если средства для достижения цели у тебя неизменно злодейские, в том числе насилие по отношению к молодым персонажам, сыгранным молодыми актрисами, – в одной из сцен Равенна буквально высасывает молодость и красоту из модели Лили Коул, которая младше ее на 12 лет. На этом моменте меня посетила мысль, что весь фильм – один сплошной троллинг со стороны руководства студии, прямое одобрение «двойных стандартов старения» и морализм (конечно же, в феминистической обертке), рассказывающий о том, как опасно стареть и сопротивляться старению.

Мы уже привыкли к подобному троллингу. В фильме 1950 г. «Бульвар Сансет» размытие границы между героиней Нормой Десмонд и играющей ее пятидесятилетней актрисой Глорией Свенсон можно объяснить разве что садизмом режиссера. Создайте и увековечьте проблему (в данном случае – комбинацию эйджизма и женоненавистничества), которая лишит женщин возможности выражать свои мысли, а затем найдите женщину, которая будет и испытывать ее на себе, и отыгрывать вам на потеху. Женщины старшего возраста, сопротивляющиеся своей второсортности, достойны жалости, а не демонизации. В некотором смысле традиционные сказки исследуют проблемы более тонко и комплексно, чем их современные версии. В злой ведьме и уродливой мачехе мы видим женщин, отчаянно держащихся за власть. Эта власть в оригинальных историях была вопросом жизни и смерти, выживания и нищеты. Мораль детских сказок заключает в себе двойное предостережение: бойся женщин старшего возраста, но не только потому, что ты – не они, но и потому, что ты станешь такой, как они, и твой дерзкий характер тебя не спасет.

Я пришла к выводу, что во всех новофеминистических прогрессивных разоблачениях ведьм прослеживается общее утверждение: мы вас ненавидим, но не потому, что вы старые (это было бы плохо и не прогрессивно), а потому, что вы не смогли остаться молодыми.

Персонаж Кристен Стюарт – молодая сильная женщина – позволяет студии защититься от обвинений в сексизме. Ее Белоснежка – больше чем просто красивая девушка, потому что она сама сражается за свою жизнь и не выходит замуж за прекрасного принца. Но все же красота и юность неизбежно ассоциируются с отвагой и добродетелью. Просто так получается, что те, кто не верит в привилегии красоты и молодости, сами оказываются молодыми и красивыми.

Убивая отца Белоснежки, Равенна говорит ему: «Мужчины губят женщин. Они берут нас, а потом, наигравшись, выкидывают, словно объедки». Учитывая, что сыгравшая Равенну актриса еще даже не достигла среднего возраста, а ее лицо, измененное компьютерной графикой до состояния «профнепригодности», представляется как ее «истинная натура», я думаю, ее ярость вполне обоснованна. Поглощая попкорн, я думала о том, как некоторые мысли, казавшиеся нам в молодости слишком радикальными, возвращаются к жизни, когда у нас появляется второй подбородок и мы вдруг осознаем, что находимся на грани «ухода с рынка». Я вышла из кинотеатра с чувством сильного беспокойства. Может, я тоже злодейка? Я знала, на какой стороне должна по идее быть, но с удивлением понимала, что еще не готова с этим смириться.

В последовавшее десятилетие эти мысли возвращались ко мне снова и снова. С одной стороны, кажется нелепым презирать Белоснежку только из-за ее возраста. Она же такая дерзкая! С мечом! Наверное, это чувство презрения разделяют все жалкие старые ведьмы. Я вдруг поняла, что мой возраст ограничит меня в праве подвергать сомнению все, что подозрительно напоминает старый добрый сексизм, скрывающийся под тонким налетом феминистического глянца. Вспоминая свою собственную неприязнь к тем, кто пытался отрезвить поверхностных вульгарных феминисток моей юности, я вдруг представила, как молодая версия меня самой называет меня нынешнюю старомодной традиционалисткой, презирающей персонажа Кристен Стюарт за ее нонконформизм. С другой стороны, я была уверена: версия освобождения женщин, предложенная в фильме, нежизнеспособна. Это не столько сказка, отображающая сложные социальные роли, сколько мужская фантазия на тему женщин, разрушающих все старое – плохое, злобное, регрессивное, заслуживающее быть уничтоженным. Именно так в фильме и советует поступить Белоснежке Охотник. Гораздо проще ненавидеть злую королеву, а не попытаться понять, что ею движет.

Больше всего меня встревожило то, как точно в фильме обозначена дилемма Равенны, Шарлиз Терон, моя. Дилемма стареющей женщины, у которой нет другого выбора, кроме как быть на виду. Эта тема не получила развития в фильме. Но ведь проблема не просто в том, как мы выглядим и желанны ли мы. Она в сложном взаимоотношении взглядов на красоту, консерватизм, прогресс и распад. Нельзя сказать, что миф о красоте остается за рамками современной повестки, но, обсуждая его, мы всегда проецируем вину на жертву. Сегодня, в визуальный, виртуальный век, когда магия стала реальностью, вы можете быть кем захотите. Кажется, современные женщины среднего возраста выбрали быть злодейками.

Ваше лицо – маска на хэллоуин

Шарлиз Терон родилась в 1975 г., в один год со мной и Кэти Хопкинс – скандально известной участницей шоу «Ученик»[15], прославившейся своей нетерпимостью в вопросах расы, феминизма, религии и вообще всего, что может причинить людям страдание. Оценивая меня в соответствии с общепринятыми стандартами красоты, вы бы поставили меня ближе к Хопкинс, чем к Терон. А с точки зрения взглядов и морали? Будет ли ваша оценка зависеть от того, что я говорю и делаю, или от того, как я выгляжу? Вспомним цитату из повести Роальда Даля «Свинтусы»[16]: «Если у человека на уме гнусные мысли, они обязательно проступят на его лице. И если эти гнусные мысли посещают человека каждый день, каждую неделю и весь год напролет, его лицо становится все уродливее и уродливее, пока не станет таким отвратительным, что на него будет противно даже взглянуть».

В 2019 г. в соцсетях эта цитата часто сопровождалась изображениями лица Хопкинс в разные годы ее жизни. Подразумевается, что в сорок с лишним лет Хопкинс выглядит старше своего возраста, потому что вынашивает «гнусные мысли». Конечно, это просто шутка. Почему бы не поиздеваться над внешностью женщины, если она, по вашему мнению, давно вышла за грани дозволенного? И разве она сама не стала бы издеваться над чужой внешностью? Дело в том, что одновременно с подобными постами в интернете все чаще высмеивалась внешность женщин средних лет, чьи предполагаемые непрогрессивные взгляды якобы делают их вполне достойными этого.

Возможно, у этих женщин прическа с характерной челкой, говорящей о нетерпимости к «гендерной идеологии». Возможно, у них «стрижка Карен» (обесцвеченное боб-каре – явный признак скандалистки среднего возраста, придерживающейся, как правило, расистских убеждений). Возможно даже, что они обладают «телами мамаши с винишком из пригорода[17]». Когда-то после неудачной стрижки достаточно было купить очаровательную шляпку – теперь женщина должна выступить с публичным заверением в том, что старомодная прическа ни в коем случае не отражает ее политические взгляды. И горе той, что не успеет извиниться за свою внешность до начала кампании интернет-травли.

Конечно, Даль пишет и о том, что неважно, насколько далек человек от общепринятых стандартов красоты, если он добродетелен, но нужно понимать, что авторы постов с Хопкинс совсем не это имели в виду. Прикрываясь благородными мотивами, они скорее были рады возможности издеваться и публично выражать отвращение к внешности женщин средних лет. Современным прогрессивным женоненавистникам просто повезло найти одну из таких женщин с сомнительным мировоззрением, ведь в противном случае им бы пришлось ее выдумать.

Вера в то, что старение женщины – уродливо, а внешнее уродство отражает душевную порочность, не нова. Прежними остаются и способы, позволяющие оправдать ненависть к старению. Описывая представления XIII в. о добродетелях – Молчании и Послушании, – Марина Уорнер замечает, что «выглядеть приятно и говорить приятно – неразрывно связанные между собой женские достоинства. В равной степени выглядеть отвратительно и говорить отвратительные вещи может только сквернословная карга и уродливая брюзга». Такое представление о людях очень удобно, особенно когда «говорить отвратительные вещи» означает говорить то, что подрывает существующий порядок. В этом случае «уродство», являющееся фактом старения женщины, становится не естественным процессом, а наказанием за противостояние «истинной» женской природе. «Когда объект желания повышает голос, ее привлекательность падает. Начать говорить – значит выйти из-под контроля, перестать подчиняться – и в наказание за это красота женщины увядает. В дряхлости скрывается уродство, в уродстве – неприятность, в неприятности – неженственность, а в неженственности – нефертильность – состояние, противное самой природе». В общем, скажете что-то не так – и сразу окажетесь в пустыне бесплодия и увядания. Но, несмотря на века предостережений, мы, женщины постарше, по-прежнему отказываемся молчать.

Столетие назад антисуфражистская пропаганда изображала женщин, требующих право голоса, «уродливыми мужиковатыми бабищами», противопоставляя их женственным леди, понимающим свою истинную роль в мире. Британская ученая Мэри Бирд, недавно подвергшаяся ужасной по своим масштабам травле за свою якобы «ведьминскую» внешность, рассказывает, как голоса и наружность женщин старшего возраста используются для дискредитации их взглядов: «Когда люди слышат женский голос, он не звучит для них авторитетно. Дело не только в голосе, но и во внешнем виде: в случае мужчины немолодое морщинистое лицо говорит об опыте, а в случае женщины – об истекшем сроке годности». Меня особенно удивляет, как легко подменяются причины и следствие – ловкость фокусника, не позволяющая увидеть, где начало, а где продолжение. Я уже привыкла к тому, как борцы за права мужчин убеждают меня, что мой феминизм – следствие моей уродливости. Но я встречала и мужчин с левыми взглядами, которые считали себя сторонниками феминисток, но при этом утверждали, что причина неприглядности женщин среднего возраста заключается в их взглядах. «Думаю, ей около пятидесяти, – отвечает один из них на пост женщины о разрушительном влиянии гендерной идеологии на детей, – жиденькие соломенные волосы, да и кожа выглядит какой-то обвисшей. Их уродует ненависть». Теперь женщине разрешается иметь свои политические убеждения, но они крепко привязаны к ее месту на рынке секса. Таким образом, подчинение мнению молодых мужчин, называющих себя «прогрессивными», но больше напоминающих аналог ботокса в политике, – консервативный поступок во всех смыслах слова.

Для патриархата иметь обвисшую кожу и тем более грудь – верх морального падения. Интернет полнится нападками на женщин с обвисшей кожей: «Самые главные хейтеры в социальных сетях – женщины среднего возраста и старше, с обвисшей кожей, библейскими стихами в шапке профиля и ужасными стрижками»; «Уйми свои обвисшие сиськи, Карен»; «Господь уберег меня от срыва, когда белая женщина средних лет с обвисшей грудью, не затыкаясь, скандалила и отказывалась надеть маску в маникюрном салоне…». Профессор кафедры коммуникаций и медиа Сара Педерсен рассказала мне об интервью с одной немолодой феминисткой, которой присылали угрозы изнасилования и в то же время писали: «Я бы не стал тебя насиловать. У тебя все обвисшее. Никто не захочет тебя насиловать». В песню «Лучше тебя» (Better Than You), исполненную на шоу Friday Night Live на канале Channel 4, комик Джордан Грей включил следующую строчку: «Я – идеальная женщина, моя грудь никогда не ссохнется». Защищаясь от последовавших нападок, он утверждал, что его слова – сатира и самоирония. Но как могут его слова быть самоиронией, если они отражают реальные представления о женщинах? Разве истинный объект насмешки не те, чьей коже хватило бесстыдства сморщиться?

Как женщина, вскормившая трех детей и продолжающая высказывать свои политические взгляды, я точно обречена. Отождествление опустившейся груди со злом старо как мир, но в наше время легкий доступ к широчайшему многообразию порно завысил ожидания от женской груди, как никогда раньше. Уорнер пишет, что «на средневековых изображениях Дьявол часто появляется в обличье Евы с морщинистыми сосками». В романе «Книга о Сердце, охваченном любовью» (Le Livre du cœur d'amour épris) Рене Анжуйского Ревность предстает с «большими мягкими сосками, висящими до живота». Автор комедии XIII в. «О старухе» (De vetula) сокрушается о том, как сильно старое тело женщины непохоже на молодое: «Немолодую женщину выдают состарившиеся части тела: морщинистая шея, острые плечи и обвисшая грудь, оставившая на своем прежнем месте лишь кости. Не грудь, а пустые пастушьи сумки». Что ж, я об этом знаю не понаслышке.

Как и раньше, хейтеры продолжают находить своим насмешкам моральное оправдание. Нужно признать, что современные «сиськофобы» особенно изобретательны. Они и слышать ничего не хотят о таких пережитках прошлого, как разница полов, однако что-то в грудях женщин постарше, утративших свою сексуальность, продолжает пугать их до чертиков. В то же время очень сложно бывает отвечать на сексистские и эйджистские издевательства, подкрепленные моральными аргументами. Вам может казаться, что спор идет о демонизации немолодых женщин, уже не вписывающихся в патриархальные стандарты красоты, и о том, что их внешность неразрывно связана с другими стереотипами, относящимися к расе, политике и прочему (конечно, все они будут моментально приписаны вам, как только вы откроете рот). В ответ на ваши аргументы самопровозглашенный сторонник прогресса начнет ссылаться на прошлое: «Ну суфражистки выиграли суд истории, поэтому совершенно естественно, что открытки, на которых их изображали похожими на оборотней с разинутыми пастями, были результатом женоненавистничества». А что насчет современности? Тот же прогрессивный мужчина не захочет показаться наивным, утверждая, будто ненависть делает женщин уродливыми. Поэтому, если он об этом скажет, мы должны будем воспринимать его слова как метафору, дискурс, мем или, как сказали бы пару лет назад, рофл. В любом случае, ответит он, если ты считаешь проблемой то, что тебя называют уродливой, это лишь говорит о твоем привилегированном положении, исключающем все остальные проблемы.

Женщине старшего возраста просто неприлично жаловаться на моралистический лукизм, с которым ей приходится сталкиваться. Вы не только навлекаете на себя еще более яростную критику, но и рискуете доказать правоту насмешников самим фактом своего высказывания. Например, Карен представляет собой смешение образа человека, который требует «позвать менеджера», и внешности, свойственной женщинам средних лет. В 2020 г. визажист Джейсон Эдкок даже представил миру латексную хэллоуинскую маску за 180 долларов США с лицом Карен, этой «злой белой женщины средних лет». В детстве у меня была хэллоуинская маска Бастинды, Злой Ведьмы Запада. Что ж, больше я не нуждаюсь в маске – я и сама теперь (периодически) «злая белая женщина средних лет». Я стала карикатурой и, протестуя против этого, только усугубляю свое положение. В седьмой главе мы подробнее поговорим о Карен – обсудим взаимосвязь между привилегиями и поведением женщины, а также то, как она отражается в тех или иных высказываниях. Но сейчас перед нами мужчина, Эдкок, сделавший отвратительную маску на Хэллоуин. Она высмеивает лицо женщины, когда та идет за покупками, забирает детей или, упаси боже, жалуется – зачастую вынужденно – менеджеру.

Эдкок утверждает, что образ Карен подходит людям всех габаритов. Она – тиран наших дней. Такой спекулятивный бред напоминает утверждение, что раз не все попавшие на костер за колдовство были немолодыми женщинами, то женоненавистничество и эйджизм не являлись значимыми факторами при охоте на ведьм. Ведьмы, как и Карен, – воплощение женщины, уже лишенной тех качеств, которые определяют ее ценность в глазах мужчин, женщины, которой больше не рады. Как иначе воспринимать обвинения в скандальности и излишнем, черт возьми, присутствии?

В то же время в лицах более молодых женщин не видят готовые, ходячие, говорящие хэллоуинские маски. Ведьма для них – лишь выбранный ими имидж. Современные книги с названиями вроде «Руководство для ведьм: Как призвать успех, изгнать драму и адски зажечь со своим ковеном» изображают ведьму как нечто среднее между сильной героиней и крутой колдуньей-феминисткой. Но ни уродливая красота, ни бунтарство, продающееся в магазинах вместе с кристаллами и благовониями, не разрушит социальный порядок.

Я не знаю, выгляжу ли я (или Кэти Хопкинс) на свой возраст, – этот концепт утратил для меня всякое значение. Известно, что, когда репортер сказал Глории Стайнем, что она не выглядит на свои 40 лет, та ответила: «Именно так и выглядят сорокалетние. Кто бы знал, что вас так долго удастся держать в неведении». Остроумный ответ, но полстолетия спустя сорокалетние снова выглядят не так, как она: заменив вранье о возрасте «работой над своей внешностью», мы откатились назад.

Отказавшись от мысли, что для тридцатилетней женщины нормально выглядеть намного старше своего возраста, мы создали стандарты красоты, достичь которых могут лишь немногие. Когда в 2020 г. вышло продолжение сериала «Секс в большом городе», многие заметили, что внешность героинь, женщин среднего возраста, значительно отличается от внешности героинь сериала «Золотые девочки» 1980 г., которые в первом сезоне выглядели старше, хотя были младше по возрасту. «Удивительно, как изменились наши взгляды на возраст», – замечает в своем посте писательница Флора Хилл, которой чуть за тридцать. Может, изменились не взгляды, а лишь ожидания?

Достижение «правильной» внешности сейчас как никогда – лишь вопрос времени, денег и желания, но старый лукизм в новом обличье представляет ее как пример добродетели, сострадания и заботы. Очень легко становится убедить себя в справедливости лукизма и связанных с ним моральных предпосылок, если думать, что выглядеть как женщина средних лет – это выбор.

Как «пытаться не выглядеть на свой возраст» превратилось в «быть собой настоящей»

Во многих справочниках по менопаузе / середине жизни / этому времени, которые мне доводилось читать, женщины на обложках, мои сверстницы, не были похожи на меня. Они выглядели моложе, хотя на самом деле были даже немного старше, и я думаю, неслучайно. Нельзя сказать, что они были молоды, но тем не менее они были аккуратными, хорошо сохранившимися – как говорится, «в форме». Их внешность показана такой, чтобы, насколько это возможно, не задеть других женщин за 40. Они как будто говорят: «Да, мы уже перешли эту линию, но, пожалуйста, не судите нас строго». Мне кажется, на фотографиях они не хотят быть желанными – они просят прощения.

Такие справочники не представляют собой руководство, как казаться двадцатипятилетней. Скорее как быть лучшей версией себя, максимально использовать то, что имеешь, и лишь то, что можешь себе позволить. «Это для вашего же блага», – уверяют они, но стоит копнуть чуть глубже, и вы увидите в их утверждении скрытый моральный императив. «Новые возможности, открывающиеся перед женщинами, очень быстро превращаются в новые обязательства, – пишет Вульф в 1990 г. в «Мифе о красоте». – Лишь маленький шаг отделяет “можно сделать все ради красоты” от “нужно сделать все ради красоты”». Слова Вульф справедливы, особенно сейчас, когда обязанности стали восприниматься как самовыражение, а подчинение – как бунт.

«Миф о красоте» был определяющим текстом для нашего поколения. Возможно, в нем не слишком корректно использована статистика об анорексии и повторяются уже известные факты, но основные мысли и по сей день остаются правдивыми и важными: ненависть к своему телу – ужасная ловушка; у нас нет выбора, быть красивыми или нет, если альтернатива предполагает неприятие и исключение из общества; пластическая хирургия связана с ужасной и неоправданной болью; чем больше можно изменить в женском теле – тем выше требования к женщинам; миф о красоте не позволяет молодым женщинам отождествлять себя со старшими. С момента публикации книги ни одно из этих утверждений не было опровергнуто, но каждое из них подменялось псевдофеминистическими рассуждениями, приправленными женоненавистничеством: никто не обязан чувствовать себя «как в ловушке» в своем теле; никому нельзя отказывать в выборе, ведущем к освобождению; психологическая травма от невозможности сделать пластическую операцию ужасна и недопустима; чем больше изменений можно внести в тело женщины, тем менее стигматизированной она будет; женщины старшего возраста не понимают этих важных вещей. Куда им? Они застряли в 1990 г. – как раз на моменте публикации «Мифа о красоте».

В отчете за 2019 г. Британская ассоциация эстетической пластической хирургии (БАЭПХ) пишет, что 92 % всех зарегистрированных пластических операций было сделано женщинами. Вполне логично, что именно мы больше всего нуждаемся в «ремонте». Прошло почти 30 лет с тех пор, как Вульф описала, каким образом пластическая хирургия выдается за нечто прогрессивное. БАЭПХ тем не менее не стесняется хвастаться: растущий спрос на операции отчасти «обусловлен открытостью знаменитостей, например Джейн Фонды, недавно признавшейся, что в течение нескольких лет она делала операции, чтобы улучшить свою внешность и продлить карьеру». Для меня это ошеломляющее признание. Выходит, что, если вы женщина, желающая сохранить свою карьеру и имеющая на это средства, вас обязательно нужно разрезать, а потом сшить обратно. Но у актуального в наши дни феминизма это практически не вызывает никакой ярости. Американская национальная организация женщин в 2009 г. выразила недовольство в ответ на предложение обложить косметические операции дополнительным налогом, а полученные средства направить на финансирование здравоохранения. По их словам, так женщин пытаются наказать за попытку избежать старения. Их рассуждения верны и логичны, но в то же время показывают, как то, что изначально было временной мерой, позволяющей смириться, а не бороться, вошло в норму и даже стало тем, «чего хотят женщины». В свою очередь, нормализация хирургического вмешательства стала преподноситься как «открытость». Прошедшим процедуру женщинам разрешили «признавать» факт операции, как будто проблема была в пластической хирургии, а не в том, как с ними обращались мужчины.

Никто не хочет стыдить женщину за те решения, которые она принимает, играя по чужим правилам, но, критикуя правила, вы можете быть восприняты как критик самих игроков. Этот трюк распространен во многих сферах, где женщина делает выбор, – от традиционной работы по дому до проституции. Стоит усомниться в условиях, в которых делается выбор, ограничивающий женщин или приносящий им вред, и вас сразу же обвиняют в нападках на самих женщин и их право выбора, приписывая вам какой-то необъяснимый страх или неприязнь к детям, сексу или силикону. Становится невозможным подвергать сомнению что-либо, кроме открытых выражений мужской ярости, иначе вас обвинят в «отрицании агентности» женщин. Главной целью по-прежнему остается быть собой, а право быть собой гораздо более священно, чем любые сокрушения поколения X по поводу разобщающей классовой политики женщин, которым впрыскивают в лицо яд.

В книге 2011 г. «Быть женщиной» Кэйтлин Моран, еще одна женщина 1975 года рождения, критикует саму идею «работы над внешностью». Она вспоминает, как в 35 лет наблюдала за богатыми женщинами старшего возраста, выглядящими абсолютно одинаково: «Взглядом вы переходите от одного поколения к другому – от безмятежных двадцатилетних девочек к солидным дамам 40, 50 и 60 лет – и замечаете, ко всему прочему, что с годами их лица становятся все более испуганными. И это у них, столь привилегированных и благополучных, в то же время переносящих такие болезненные, дорогостоящие процедуры… В этот момент вы чувствуете, что находитесь в комнате, полной страха. Женского страха». Систематизация Моран, идущая от «безмятежных» к «напуганным», напомнила мне цитату из публикации Жермен Грир «Женщина-евнух» (The Female Eunuch): «Молодые и симпатичные женщины не представляют, с каким количеством насилия сталкиваются остальные представительницы их пола, ведь молодость и красота пока позволяют им избегать этой участи». Несмотря на то что я не полностью согласна с этой цитатой (у молодых женщин тоже есть проблемы), оба высказывания хорошо показывают, как «мужской взгляд» навязывает жизненному циклу женщины нарратив упадка. В рамках этого нарратива мы бесконечно проигрываем, а любая попытка сопротивляться только подчеркивает наш статус проигравших.

Через десять лет после выхода «Быть женщиной» Моран изменила свое мнение о «работе над внешностью» и сама прибегла к ботоксу. Свое решение она объяснила тем, что процедура стала менее заметной и более эффективной, чем десять лет назад, а ее целью было не казаться моложе и красивее, а выглядеть не так «грустно», поскольку ее самоощущение должно отражаться во внешности. Я общалась с Лорой (49 лет), которая оправдывает ботокс похожим образом: «Ты как будто вечно недовольна, если уголки рта опущены. Конечно, форма рта у всех разная, но я понимаю, что мой с возрастом может стать именно таким. Мне придется больше улыбаться, чтобы показывать, как я на самом деле себя чувствую».

Может, то же самое происходит со мной? Может, я тоже выгляжу недовольной – по крайней мере, с учетом того, как считывается женская мимика в современной среде? То, что женщины моего возраста делают выбор в пользу ботокса, стараясь выглядеть «менее грустными», заставляет меня вспомнить все те годы, когда нам приходилось мириться с требованием мужчин подарить им улыбку. Сколько бы нам ни было лет и какие бы эмоции мы ни испытывали, наши лица должны приносить успокоение. Перед кабинетом хирурга не выстраивается очередь из мужчин среднего возраста, надеющихся выглядеть менее агрессивно, зло или разбито. Ботокс может помочь (и поможет) некоторым из нас избежать клейма ведьмы среднего возраста, «злой на весь мир, потому что ее кожа обвисла», но разве проблема состоит не в ограниченном эмоциональном диапазоне, допустимом для женщин независимо от их возраста? Если мы не можем понять, радуется женщина или грустит, только из-за морщин на лбу и обвисшей кожи на подбородке, мы скорее должны вырабатывать чуткость и эмпатию к эмоциям друг друга. «Изменения, естественно приходящие с возрастом и отражающиеся на женском лице, воспринимаются как нарастающее чувство злости», – пишет Фиби Мальц Бови. Это связано не с естественным выражением лиц женщин, а с их неестественно низким статусом.

За последние 30 лет мы перестали ненавидеть пластическую хирургию. Вместо этого мы начали делить процедуры на три типа: антивозрастные, то есть позволяющие нам выглядеть молодо и симпатично (тщеславная и обманчивая цель), те, что делают нас похожими на самих себя, счастливых и настоящих (вроде как приемлемо), и те, что мы делаем, чтобы на нас не забили и не уволили (понятно, но ужасно). Все это не помогло немолодой внешности стать приемлемой. Наоборот, к работе, иронически названной Норой Эфрон «самообслуживанием», добавилась форма своеобразной моральной гимнастики: вам милосердно позволят быть частью практики, когда-то признанной симптомом притеснения женщин, если вы придумаете ей удачное интеллектуальное или экономически выгодное оправдание. В то же время отказ от участия в этой практике вызовет еще более яростную критику в ваш адрес (ведь она признана непритесняющей).

Я понимаю чувство отчужденности, возникающее вместе с осознанием: я выгляжу не так, как я себя представляю. Я понимаю, почему попытка вернуть свой «истинный облик» придает сил. Желание поддержать угасающий свет в целом свойственно людям. Но аргумент о сохранении «настоящей себя» в битве со временем связан для меня с куда более страшной уловкой: женоненавистническим представлением о том, что женщина, имеющая ценность, не выглядит, как вы.

Красота – это обязанность. Что значит быть женственной – и что значит быть женщиной

Оставайся молодой и красивой,

Ты должна быть красивой,

Оставайся молодой и красивой,

Если хочешь любимой быть.

Эл Дубин

Оставайся молодой и красивой

(Keep Young and Beautiful)

Психолог Энн И. Герике считает, что женщины тратят гораздо больше времени, денег и сил на попытки сохранить молодость, чем мужчины, потому что воспринимают ее как одну из форм «эмоциональной заботы». Таким образом, «поддержание» презентабельной наружности не только позволяет женщинам среднего возраста сохранить статус «качественного куска мяса», но и поднимает статус мужчины до премиального. Красота, как и пол, раскрывается через взаимоотношения между людьми: женщины должны оставаться вечно молодыми, чтобы мужчины могли продолжать обманываться насчет своего возраста. Вирджиния Вулф писала в «Своей комнате»[18]: «Все эти века женщина служила мужчине зеркалом, способным вдвое увеличивать его фигуру». Будет справедливо добавить, что то же зеркало способно уменьшать его возраст. Очень важно понимать: поддержание молодости и красоты – это наша обязанность. На первом Марше за освобождение женщин в Лондоне 6 марта 1971 г. феминистки решили транслировать запись песни 1933 г. «Оставайся молодой и красивой» из граммофона, лежащего в детской коляске. Это была остроумная иллюстрация положения женщин, для которых стандарты красоты, женственности и сексуальной привлекательности не вопрос выбора, самовыражения или желания, а моральный долг. Этот долг вечно находится в противоречии с социальной, экономической и физической реальностью. Женщины в принципе не могут победить, но при этом каждый проигрыш выглядит не только жалким, но и возмутительным, заслуживающим наказания в виде исключения из числа тех, кого ценят и любят.

Через полвека после марша 1971 г. его посыл был искажен. Более того, «долг» перед «мужским взглядом» теперь преподносится как «долг» перед якобы осажденной женственностью, которую поддерживает новый феминизм. Результат все тот же: если женщине не удается «оставаться молодой и красивой», она становится кривым зеркалом, само существование которого подвергает сомнению стандарты красоты, позволяющие другим женщинам считать себя женщинами. Особой проблемой становится то, что атаки на женственность и атаки на женщин сливаются в псевдофеминистической риторике. Создается впечатление, будто феминистки старшего поколения никогда не занимались глубоким анализом власти, а все их аргументы против губной помады и подтяжек лица сводятся к тому, что это глупые и недостойные женщины занятия.

В 2020 г. во время президентской гонки в США Александрия Окасио-Кортес[19] опубликовала видео, вызвавшее волну положительных откликов. На видео она покрывает лицо различными косметическими средствами и одновременно разносит патриархат.

«Неверно считать, – говорит она, нанося сыворотку с витамином С, – что если вам небезразлична косметика или если вы интересуетесь красотой и модой, то вы легкомысленный человек». С ее стороны было хорошей идеей поднять эту тему. Сказать, что увлечение косметикой – это просто увлечение косметикой, все равно что утверждать, будто увлечение футболом – это лишь интерес к мячам и ногам. Безусловно, и футбол, и косметика имеют свое политическое значение. Однако затем она начинает объяснять, почему обсуждать подобные вещи важно. «Женственность придает сил, но в политическом контексте мы часто сталкиваемся с критикой и придирками в адрес имиджа женщин». Она выдвигает любопытный и неоднозначный аргумент. В женственности действительно есть сила, но кто ею пользуется, кто ее контролирует?

Окасио-Кортес предлагает переосмыслить изначальный аргумент феминисток против женственности. Женщин не заставляют быть женственными из-за того, что это один из способов их принизить. Напротив, женственность – причина, по которой вас принижают. Такой подход – попытка снова посмотреть на женственность как на «форму самовыражения», для которой нет разницы между теми, кому она навязывается, и теми, кому в ней отказывают, хотя власть между этими двумя группами распределяется неравномерно. Пожалуй, заниматься подобной реабилитацией женственности проще, когда вы молодая и красивая. Но действительно ли это вызов угнетающим нас нормам, или просто искажение аргументов, позволяющее уйти от ответственности за те случаи, когда мы извлекаем из этих норм пользу?

На данном этапе было бы неплохо дать определение понятию «женственность». Впрочем, это пока невозможно. Что это, набор стереотипов? Врожденная склонность к определенным качествам? Кукольно-розовый конец спектра? Или просто синоним всего «женского» в человеке независимо от его репродуктивных органов? Для многих (предполагаю, временно) это культурно обусловленные привлекательные стереотипы о женщинах и девочках. Высокие каблуки – это женственно, масса неоплачиваемой работы по дому – нет (хотя прислуживание – это определенно женственно, поэтому дела по дому, выполняемые на каблуках, вполне подходят). Молодость – это женственно, средний возраст – нет. Если женственность хрупкая, недопонятая и стигматизированная, то главная угроза для нее – женщины постарше. Больше, чем кто-либо, мы самим своим существованием рушим представления о неизменных женских качествах, выходящих за рамки женской биологии. Мы не нарочно, просто такова наша суть.

Старый, «неженственный» феминизм предлагал определять женственность как набор произвольных различий между «женской» и «мужской» группами населения с целью контроля (сексуальной эксплуатации) второй над первой. Джанет Рэдклифф Ричардс пишет: «Вся шумиха вокруг женственности (и отчасти мужественности), очевидно, не связана с фундаментальной разницей между полами. Скорее с тем, чем они […] должны стать и что для этого должно быть предпринято». С этой точки зрения восприятие мужественности и женственности связано не с выбором или самовыражением, а с насаждением и закреплением низкого статуса женщин относительно мужчин. В таком случае феминистическому движению было бы логично задаться целью отделить женственное от женского и доказать, что сам концепт женственности ничего не значит. Но эту цель разделяют не все.

Мое поколение учили с недоверием относиться к старому феминизму в вопросе критики женственности. Ее принято было считать не последовательной с политической точки зрения атакой на стереотипы и роль пола в социальной иерархии, а произвольной атакой на вполне безобидный стиль жизни. «Современная феминистка, – пишет Наташа Уолтер в своей книге «Новый феминизм» (The New Feminism) 1999 г., – уверена в себе и готова как принять, так и преодолеть старые представления о женственности. Она может женственно одеваться, быть женственной в своем желании иметь семью, но при этом оставаться феминисткой, если выступает за равноправие». Казалось, это новый вызов – преодолеть поверхностные заблуждения, заставившие наших предшественниц так возмущаться по поводу желания женщин немного принарядиться. Эта идея укоренилась в популярном феминизме, хотя ее основоположники уже успели из нее вырасти. В 2020 г. вышла антология «Феминистки не носят розовое (и другие мифы)»[20], которая свела сложный анализ принуждения, перформанса и соучастия к грубой карикатуре. В книге 2004 г. «Не сестра моей матери» (Not My Mother’s Sister) профессор Астрид Генри цитирует эссе 1992 г. бывшего члена группы активистов: «В те безрассудные дни нам, девчонкам, было легко отмести рассуждения старых феминисток – этих обрюзгших, диких нерях». Эхо этого высказывания мы встречаем в утверждении Уолтер: «Старый миф о том, что все феминистки – одетые в комбинезоны социалистки, давно пора похоронить». Оригинальная, основательная критика женственности проявляется уже в 1792 г. в книге «В защиту прав женщин» (A Vindication of the Rights of Woman), но почти не встречается в современных работах. С тех пор стремление разрушить социальную иерархию подменилось невнятным, расплывчатым обещанием «жить вне бинарности» (но – внимание – не отказаться от бинарности).

Все это довело популярный феминизм до состояния аналитической противоречивости. С одной стороны, стереотипы проявляются в игрушках и маркетинге больше, чем когда-либо. Эта проблема наряду со странным ритуалом предродовой вечеринки по случаю выяснения пола ребенка осуждается как старыми, так и молодыми феминистками. Вместе с тем женственность, как ни странно, остается неприкосновенной. Несколько женщин среднего возраста, с которыми я разговаривала, признаются, что, по их ощущениям, со времен их молодости все меньше стереотипов стало навязываться мальчикам и все больше – девочкам. «Удивительный исторический сдвиг: раньше девочкам, как мне казалось, было свойственно гораздо большее разнообразие. Там, где девочки обладали большей свободой, ее стало меньше, и в то же время ее стало больше у мальчиков. У всех девочек в школе моей дочери должны быть длинные волосы. Если это не так – они не девочки. Я вспоминаю свои школьные дни, и мне кажется, что нам было проще».

Постепенно превращаясь в существ, которые все меньше выглядят и ведут себя «по-женски» – с волосами на лице, широкими талиями, грубой кожей, большей независимостью, – современные женщины среднего возраста опять доказывают несостоятельность понятия женственности. Вот только делаем мы это в тот момент, когда женственность уже полностью реабилитирована и воспринимается как сила, которую нужно сделать доступной для всех. Из-за повсеместного распространения так называемой «гендерной идеологии» некоторые женщины старшего возраста сегодня извиняются за сам факт своего старения. «Во время менопаузы женственность трещит по швам, и то, что казалось естественным, теперь приходится реконструировать», – пишет Дарси Штайнке в «Жизни на менопаузе». Вместо того чтобы считать это проблемой женственности как явления, она встает на сторону Джудит Батлер, смотрящей на гендер как на нестабильную, «неустойчивую во времени идентичность». Выглядит все это так, будто вам дали кукольное платье, которое придется носить всю жизнь, но оно явно для вас маловато. «Женственное» платье никогда вам не подходило, и кроме того, гардероб реальной, естественно стареющей женщины просто в нем не нуждается. Но вы все равно продолжаете винить свое тело, порвавшее швы на этом маленьком платье.

Пока сторонники гендерной идеологии фокусируются на внешней, фетишизированной женственности, старение, отражающееся на внешности женщин, будет рассматриваться как ужасный провал, неспособность исполнить свой долг перед мужчинами. Женщины старшего возраста мешают возрождению женственности как легкой, бесстыжей, обогащенной сывороткой с витамином С силы. Само существование их обвисших, нежеланных тел портит людям жизнь. Во времена моей молодости, пока я еще не стала мишенью для подобных насмешек, открытые сексисты обзывали женщин старшего возраста «стремными бабищами». Теперь к ним присоединились люди более либеральных взглядов и даже «феминисты», утверждающие, что таким образом они не нападают на женщин, а реабилитируют «стигматизированные» представления о них. Не стоит винить женщин за стремление быть молодыми сексуальными девчонками, героинями их фантазий. Лучше винить женщин старшего возраста за подрыв этих фантазий, смеясь над их (определенно ханжески) подведенным ртом и (очевидно говорящей о нетерпимости) прической.

«Мифология искушения, – пишет Жермен Грир в «Перемене», – полна прекрасных дев, превращающихся в адских старух, чьи атрибуты на деле не страшнее, чем самые обыкновенные атрибуты старения». У нас особо не получилось сдвинуться с мертвой точки. Произошел своеобразный ребрендинг: прекрасные девы стали феминистками, а адские старухи – консервативными занудами, которые цепляются за прошлое и изо всех сил пытаются втиснуться в понятие «женщина», несмотря на то, что место уже занято молодыми и симпатичными. Куда нам теперь идти? Исследуя проблему невидимости женщин средних лет, Дороти Норс вспоминает вопрос, который однажды задала феминистке старшего возраста: что самое странное в старении для женщины? «И она ответила: “Женщины? Я больше не женщина”. И потом от души рассмеялась. Что еще ей оставалось делать?»

«Какое-то проклятие»

В книге «Незнакомка в зеркале» Джейн Шиллинг описывает, как она, будучи еще подростком, сравнивала фото своей матери в том же возрасте с сорокалетней женщиной, стоящей перед ней:

«Нежная игривость ранних фотографий пропала. […] Казалось […] какое-то проклятие было наложено на златовласую девчонку, изображенную в альбоме – с котенком, терьером или очаровательным французским другом по переписке. Как будто злой волшебник запер ее в панцире огрубевших конечностей и рябой кожи, и только близорукие глаза Бетт Дэвис, смотрящие сквозь толстые линзы очков, были по-прежнему узнаваемы. Но о чем бы ни говорили ее фотографии, я была уверена, что меня это проклятие не коснется».

Девочка из книги Шиллинг не понимает, как кто-то может вставать по утрам, рассматривать себя в зеркале, даже просто дышать, когда выглядит как ее мама. Культура, которая продолжает восхвалять юность и красоту в женщинах, находит под предлогом самовыражения все более запутанные способы защиты лукизма и приравнивает старение к отвратительным политическим взглядам. Это культура, в которой мужчины получают возможность разделять и властвовать. Она вселяет в молодых девушек страх перед пожилыми женщинами и заставляет винить их в снижении собственного статуса. Она вынуждает нас бежать от нашего будущего и скрывает существование связывающей всех нас женской нити. Мы говорим себе: «Меня это проклятие не коснется», но ровно до того момента, пока не понимаем, что и сами превратились из Белоснежки в Злую Королеву. Как пишет философ Клэр Чемберс: «Красота разрушает женскую солидарность, которая могла бы привести к росту сознательности и сопротивления. Из-за красоты женщины постарше лишаются своих прав и возможностей. Если бы не она, старость могла стать для этих женщин процессом, увеличивающим их власть и статус».

Как мы знаем, в политике внешность тоже имеет значение. «В век, поклоняющийся внешней красоте и приравнивающий ее к внутренней добродетели, – пишет ученая и специалист по истории колдовства раннего Нового времени Энн Ллевеллин Барстоу, – уродливая женщина казалась злодейкой и, следовательно, ведьмой». Но мы живем в более изощренное время. Оно по-прежнему одержимо красотой и идеей контроля над женщинами, но откровенное женоненавистничество считается уродливым, поэтому, чтобы продолжать контролировать женщин по мере их старения, необходимо идти окольным путем. Конечно, было бы слишком грубо называть женщин ведьмами просто из-за их неспособности сохранить юность и красоту. Вместо этого мы проводим связь между обвисшей кожей и озлобленностью, плохой прической и скандальностью, но при этом никогда не утверждаем, что женщина, похожая на ведьму, реально ею является (маска Карен может изображать кого угодно). Однако – и в этом вся хитрость – связь между немолодой внешностью и отличающимися, неудобными взглядами, неприемлемыми для доминантной культуры, все же существует.

С одной стороны, мысли и чувства женщин среднего возраста действительно воспринимаются необъективно, потому что мы больше не похожи на себя в молодости. С другой – те из нас, кто больше не обладает такими качествами, как женственность, фертильность и желанность, действительно видят мир иначе, ведь наши отношения с этим миром меняются, когда меняется наше место в нем. Поэтому для тех, кто хочет сохранить статус-кво, очень важно воспользоваться красотой так, чтобы не позволить женщинам доверять друг другу. Из-за этого мы не прислушаемся к мудрости женщин старшего возраста, которую они обрели, будучи уже не Белоснежкой, а Злой Королевой. Опыт, изменивший их мировоззрение, должен был помочь нам, но вместо этого используется против нас.

Вот пример: летом 2021 г. газеты радостно сообщили, что главные онлайн-тролли – женщины средних лет. Но это неправда. Очевидно, что для виртуального мира, где в качестве мести публикуют интимные фото, затравливают подростков до того, что они совершают самоубийство, а также «сливают» адреса жертв, чтобы спровоцировать физическую расправу над той же Джоан Роулинг, кривляния женщин вроде меня представляются довольно безобидными. Зато, как оказалось, мы (возможно, чаще, чем остальные) отпускаем нелестные комментарии о жизни некоторых инфлюэнсеров в соцсетях. Конечно, в газетах был сделан вывод, что мы озлоблены из-за своей угасающей красоты. В газете The Telegraph можно было встретить цитату вышедшего на пенсию психотерапевта, доктора Шери Джейкобсон: «В определенный момент женщины понимают, что их молодость уже не вернется, поэтому, когда блогеры пропагандируют недоступный для них стиль жизни, это может вызвать их зависть». Эстер Уолкер в своей колонке для inews старается рассмотреть тот же вопрос с позиций самоанализа: «Конечно, я в молодости тоже могла думать о людях плохо, но молодость меня утешала – упругая кожа, свежие глаза. […] Секрет в том, чтобы понять, что плохие мысли исходят изнутри, а не извне. […] Ваша злоба – просто побочный продукт обратного взросления». Ее посыл очень напоминает центральную идею «Белоснежки и Охотника»: «Дамы, не будьте ведьмами с зеркальцем, плетущими интриги против Кристен Стюарт!»

В социальных сетях не меньше, чем в сказках, актуальна вера в то, что женщины среднего возраста в ответ на изгнание с патриархального «мясного рынка» становятся озлобленными ведьмами, нацеленными на уничтожение молодых девушек. Если бы только эти мерзкие завистливые коровы заткнулись и тихо наслаждались [своими] обвисшими грудями и менопаузой! Конечно, свалить все на «зависть» очень легко, ведь это позволяет не замечать настоящий побочный эффект нашего изгнания с «мясного рынка»: мы и сами перестаем воспринимать себя как «мясо». Когда тебе всю жизнь говорят, что женщина перестает существовать, как только ее «ценность» падает, каково же вдруг увидеть, что жизнь продолжается! Как пишет Уолкер, «это трудный переход, но он позволяет женщине раскрыться: стать полноценным человеком, ранее спрятанным под слоями искусственности, цельной личностью, которую нельзя заставить исчезнуть, как бы ее ни игнорировали». Мы видим, что обратная сторона «потери рыночной стоимости» – возникновение условий, в которых тебе нечего больше терять, если ты откажешься играть по правилам рынка. С точки зрения главных поборников этих правил, такой отказ делает женщин среднего возраста опасными, способными сбить молодых с их истинного пути.

«Ты понимаешь, что уже не так хороша, как раньше, – рассказывает моя пятидесятилетняя подруга Джульет. – Ты больше не можешь расплачиваться своей внешностью. Сначала от этого было немного грустно. Потом, поразмыслив о пережитом мной стрессе, я почувствовала себя свободной. Раньше мне приходилось тянуться к каким-то стандартам, стараться быть привлекательнее, чем я была на самом деле. В голове постоянно крутились мысли о том, что отчасти по этой причине меня хотят и ценят. Теперь я понимаю, что факт падения моей ценности напрямую связан с тем, что мне больше нет до этого дела. Моя истинная ценность заключается в моей сущности, а не внешности. Осознав это, я стала ценить себя гораздо больше. Уважать себя, невзирая на мнение других людей, теперь гораздо важнее, чем раньше: в 20, 30, даже в 40 лет. Природе ненавистна пустота, так ведь? Когда уходит красота, что остается?»

Что бы там ни говорили об озлобленности и зависти, больше всего переживают из-за своей внешности не женщины среднего возраста, а те, кому еще есть что терять. Те, кто не представляет (как когда-то Джейн Шиллинг), как можно вставать по утрам, когда выглядишь старой. Наша ненависть к своей внешности сильно преувеличена, но слишком выгодно подменять наш справедливый гнев в отношении социальной и экономической маргинализации, приходящей с возрастом, глупой обидой на утраченную сексуальность. Меня и правда расстраивает происходящее со мной, но не по тем причинам, о которых думают мужчины. Если мы сможем донести это до молодого поколения женщин, как сильно это изменит их отношение к нам и к своим телам? Как это повлияет на солидарность всех женщин и их уверенность в себе?

Согласно проведенному в 2020 г. Комитетом по вопросам женщин и равенства полов исследованию образа тела, молодежь ненавидит свое тело чаще, чем люди среднего возраста и старше, а женщины – чаще, чем мужчины. Меня это совсем не удивляет. Популярный феминизм десятилетиями требует сделать стандарты красоты «более инклюзивными». Тем не менее сейчас, когда я иду по торговому центру или вижу рекламу в журнале, женские тела выглядят еще моложе, тоньше и податливее, чем раньше, во времена моих собственных подростковых страданий. Создается впечатление, что слияние понятий «молодой» и «прогрессивный» заставляет воспринимать несовершеннолетние, недокормленные, полностью депилированные тела как нечто отличное от старого регрессивного идеала. Конечно, теперь для всего найдутся свои специальные термины, обычно заканчивающиеся на «-шейминг». Из-за них кажется, будто обеспокоенность, которую может высказывать женщина старшего возраста в отношении красоты, пластической хирургии или порноиндустрии, вызвана завистью Злой Королевы. Пока женственное жеманство ошибочно принимается за силу, тех, кто все еще надеется «однажды стать достойными», будет легко убедить, будто все, что им мешает, – это завистливые женщины постарше, лишенные прежних возможностей. Как же убедить их, что эта «сила» иллюзорна – при нашей-то внешности? Как заставить их верить старым ведьмам?

Негативное отношение к своей внешности наносит больше вреда молодым женщинам, чем нам, ведь для нас худшее уже позади. Злой колдун наложил проклятие, а мы продолжаем вставать по утрам как ни в чем не бывало. Если бы только молодые женщины знали, что так будет и дальше! Что, если бы мифы о красоте и зависти не мешали коммуникации, и что, если бы молодые женщины направили свои силы на настоящего врага, а не на себя в будущем?

Как бы мы ни называли наших ведьм, мы застряли на общепринятой версии сказки, и пока до нас не дойдет, что Белоснежка в будущем станет Злой Королевой, мы будем отдалены не только друг от друга, но и от того, кем нам предстоит стать. Представьте мир, в котором все иначе. В котором многочисленные полки зелий, обещающих «вылечить» старение, воспринимаются как нечто абсурдное; в котором мы вольны сочувствовать себе на каждой стадии нашей жизни и лишены потребности укрываться в фантазиях. Как говорит Джульет: «Время проходит, и красота перестает быть важной, все равно ее уже не вернуть. Но что приходит на ее место? Эмпатия. А на прочую чушь времени не остается».

Глава 2

Отвратительная ведьма

Осуждать меня можно сколько угодно, но нельзя отрицать мой опыт жизни в теле женщины. Не говорите мне, что он нереален, для меня это единственная реальность.

Сюзанна Мур

Почему мне пришлось уйти из газеты Guardian(Why I Had to Leave The Guardian)

…Телу женщины повсеместно присваивается статус не физического доказательства ее человечности, а объекта непростительного неудобства, представляющего собой простой кусок мяса.

Эймир Макбрайд Что-то не так(Something Out of Place)

Мое изначальное понимание феминизма можно описать через метафору аварийного люка.

Когда вас тащат в эту клетку биологически предопределенной судьбы, чести, послушания и босоногой беременности, выберите удачный момент и бегите, бегите, бегите! В период взросления вокруг меня не было феминисток, но я знала, что феминизм существует и что он меня спасет. Спасет от судьбы женщин из моего окружения, нефеминисток, с их умалчиванием, их деньгами на хозяйственные нужды и их «сама виновата». Я никогда не буду такой. Я не буду «немужчиной», зеркалом, тенью. Я не буду «такой, как все».

Я не считала это ненавистью к женщинам. Наоборот, я их любила, хотя бы за их потенциал, за то, кем они могут стать. Но я точно не любила их такими, какие они есть. Подобный тип мышления чреват серьезной психологической нагрузкой. Ужасно чувствовать эту угрозу, исходящую от самой себя, этот фатальный недостаток, чудовищный риск, что стоит оступиться – и ты тоже станешь «одной из них». Как уничтожить немолодую женщину внутри себя? Несвободную женщину, жертву, мученицу? Замори ее голодом, вырви ее с корнем, отними у нее имя, изгони ее, перечисляя все ее грехи. Но если только вы не попытаетесь остановить время, используя самые суровые методы, вы сами начнете превращаться в старую ведьму. Даже самым упорным анорексичкам не удавалось продержаться дольше 35 лет, при этом они казались уже настолько иссушенными, что напоминали мумий.

Как и многие другие молодые женщины, я провела свои подростковые годы, убегая от самой себя, уничтожая в себе все признаки женственности, одну за другой обрезая связывающие нас нити. Я не хотела быть такой, как другие женщины. Мария Хорнбэкер в своих мемуарах «Впустую» (Wasted) писала: «Я терпеть не могла свое тело, я хотела, чтобы оно поскорее исчезло и я превратилась в чистый разум, ходячий мозг». В общем, все что угодно, только не женский организм. Десятилетия спустя, вспоминая себя в подростковом возрасте, думая о своем теле тогда и сейчас, я понимаю, что, будучи юной, возненавидела бы свое нынешнее состояние среднестатистической женщины средних лет. Внезапно оказалось, что я не могу оставаться вечно молодой на одних книгах, кофеине и воздухе. Вместо этого я изменилась и позволила границам между собой и другими женщинами стереться.

Единственный способ рассказать правду о женщинах среднего возраста – стать одной из них. Но и в этом случае ваш внешний вид будет подрывать веру в то, что вы говорите. Состояния, приписываемые стареющему женскому телу: увядание, зависимость, конец репродуктивных способностей – противоречат политическим нарративам, призывающим к самоопределению, независимости, свободе выбора. Неважно, имеют они корни в либеральном феминизме или патриархальном индивидуализме. Тело с женской историей противостоит как консервативной «секс-нейтральности», по умолчанию воспринимающей мужские тела и жизненные циклы как нейтральные, так и современным попыткам отделить социальную и политическую идентичность от биологического пола.

Опыт жизни в женском теле связан с нестабильностью и переменами, с которыми мужчины не сталкиваются: менструация, беременность, лактация, менопауза. Другими словами, многие годы вы являетесь некой сущностью, а затем внезапно перестаете ею быть. Этот опыт также связан с ненавистью к своему телу, сливающейся с потенциальной ненавистью к другим телам (более старым/молодым, более толстым/худым, фертильным/нефертильным). То, что мы делаем с нашим телом, и то, что мы о нем говорим, формирует место других женщин по отношению к нам. Это работает и в обратную сторону: если сопротивление взрослению – это выражение своего «я», то как же выражается «я» у тех, кто взрослеет? Является ли то, что человек позволяет делать своему телу, согласием на то, что с ним происходит? Женское тело тесно связано с политикой, но оно также может отступать от нее. Нельзя закрывать глаза на значимость тела, тем более что оно неразрывно связано с ощущениями, которые мы испытываем в процессе старения, потому что суть женщины раскрывается во времени.

Есть конкретные причины, по которым современная антипатия к женщинам среднего возраста связана с их телом. Одна из наиболее очевидных – менопауза. Это ярко-красная мигающая табличка с надписью «ВАШЕ ВРЕМЯ ИСТЕКЛО». Разница в мужском и женском репродуктивных циклах создает иллюзию, будто стареют только женщины (мужчины просто живут, а потом умирают). В то же время менопауза может стать моментом, когда многие из нас стремятся понять историю своего тела и то, как эта история повлияла на нашу жизнь. К сожалению, сегодня – не самое подходящее время для подобных размышлений.

В этой главе я исследую, как три фундаментальных страха – вторичности, перемен и смерти – влияют на наше восприятие женщин постарше. Эйджистское женоненавистничество предлагает лишь временное избавление от этих страхов – устранение стареющих ведьм, этих обремененных плотью препятствий на пути к равенству, стабильности и превосходству. В этом смысле ненависть к ним играет важную роль как с психологической, так и с практической точки зрения. С одной стороны, она снимает тревожность, избавляя от ответственности за тело – свое и других людей. С другой – эта ненависть отнимает у женщин концептуальные рамки и нарративные структуры, с помощью которых они могут рассказать свои истории. Помимо этого, их лишают возможности самоорганизации и политической репрезентации с целью изменить условия, в которых эти истории появляются.

Страх вторичности

В 2009 г. фирма Tampax запустила рекламную кампанию под слоганом «Перехитри Мать-природу». Мать-природу сыграла актриса в одежде 50-х годов, «с истощенным лицом, отражающим ее злобный характер». Она пытается подложить свинью молодой женщине, вручая ей подарок в виде месячных, но ее останавливают тампоны Tampax Pearl. «Поставь Мать-природу на место!» – вещал один из постеров с немолодой женщиной, которую вот-вот раздавит огромный тампон.

Наживаться на страхах женщины в отношении внешности, материнства, старения и низкого статуса – эффективная рекламная стратегия. Женская биология, со всей ее неаккуратностью и неудобством, подается как устаревшая идея, фетиш женщин, которые слишком стары и не способны понять, что ее давно победили, в том числе при помощи предлагаемых рынком продуктов. Остроумность рекламы Tampax была в том, что продавался не только предмет, всасывающий кровь, но и «преодоление». Мать-природа не только препятствовала новой жизни и креативности, но и воплощала телесные (женские) ограничения. Беспокоитесь, что природа вам нагадит, как она гадила вашей матери и ее матери? Тогда сокрушите эту старуху, желательно – огромным тампоном с пластиковым аппликатором!

Нетрудно попасть в ловушку представления о женском теле как о чем-то вторичном. В своей книге «Рожденные женщиной» (Of Woman Born) Адриенна Рич писала: «Тело стало для женщин настолько проблематичным, что гораздо проще от него отказаться и летать как бестелесный дух». Книга была написана в 1976 г., но Рич с тем же успехом могла написать ее и сегодня. Тревога, о которой она рассказывает, заставляет «многих умных и креативных женщин [настаивать] на том, что они в первую очередь “люди” и только по случайному совпадению женщины». Это чувство было близко мне еще в 90-е гг., но я до сих пор наблюдаю его у молодежи. Как и я раньше, они воспринимают «любую отсылку к телесности как отрицание умственных способностей». Такой подход выдает себя за феминизм и потому кажется вроде бы справедливым. Он отражен в книге Кэролайн Криадо Перес «Невидимые женщины»[21] в утверждении, что современные социальные, экономические и политические структуры по умолчанию имеют в приоритете мужское тело. Мы видим, что очень легко перейти от мысли, что мир создан для мужчин, к мысли, что женщины не созданы для мира.

С этой точки зрения Мать-природа, конечно, та еще сволочь, раз хочет разрушить ваше бестелесное веселье. В книге 1992 г. «Секс, искусство и американская культура» (Sex, Art, and American Culture) Камилла Палья пишет, что феминизм ошибается, утверждая, что «женщинам все это удастся, поскольку не мужчины, а Мать-природа взвалила на них тяжелую ношу». В эссе 2015 г. «Материнский инстинкт» (Maternal Instincts) Лора Кипнис пишет: «Если опираться исключительно на природу, мы придем к выводу, что женщины должны полностью посвятить себя продолжению рода, оставляя при себе свои социальные запросы. Современные технологии сыграли важную роль в победе над природой […] что позволило женщинам обрести хоть немного свободы воли». Нет ничего плохого в прогрессе, позволяющем женщинам лучше понимать свои гормональные сдвиги, контролировать рождаемость, избавляться от боли или избегать смерти при родах. Но далеко не все видят разницу между этими достоинствами прогресса и активно продвигаемой мужчинами верой в то, что он поможет женщинам избавиться от главной неприятности – рождения в теле не того пола.

В юности я стеснялась женственности. Я была уверена, что это она делает женщин слабее и медленнее, заставляя их становиться скорее животными, чем людьми. Из-за нее нас легче ударить, изнасиловать, уничтожить. Я не задумывалась над словами Камиллы Пальи, потому что боялась, что они окажутся правдой. Моим выходом из ситуации был стыд. «Стыд, – пишет Эймир Макбрайд, – означает, что вы ощущаете в себе недостаток – неуместный, неприемлемый элемент, за который нельзя просто извиниться и идти дальше. Его надо скрывать и отрицать любой ценой, и поэтому он начинает разъедать вас изнутри». Для меня таким стыдным элементом была моя принадлежность к женщинам. Я знала: стоит мне допустить мысль, что я «одна из них» – женщин, вроде моей матери, так много отдавшей ради того, чтобы быть особенной, – и мне конец.

«Феминистки, – пишет Джули Биндел в книге 2021 г. «Феминизм для женщин» (Feminism for Women), – долгое время старались не придавать большого значения биологическим различиям между мужчинами и женщинами, потому что знали, что эти различия позволят выставить нас неполноценными». Из-за этого мы загнали себя в угол, согласившись с политикой, рассматривающей мужские тела как стандартные и принижающей роль женского телесного опыта. Мы пали жертвами патриархального рэкета, который обещал нам право считаться чем-то большим, чем ходячие матки, в обмен на отказ считать себя группой, объединенной по половому признаку. Точно так же нам когда-то пообещали сексуальную независимость и репродуктивный выбор в обмен на отказ от претензий к хардкорной порнографии и росту секс-торговли. В обоих случаях мужчины получили что хотели, не выполнив свою часть сделки, – а мы все ждем. Мы не хотим поднимать шум, ведь это лишь в очередной раз докажет, что мы остаемся все теми же женщинами. Равенство полов оказалось вежливой ложью: мужчины соглашаются закрыть глаза на нашу очевидную вторичность, а мы в обмен на это не слишком настаиваем на своих требованиях в отношении реальных половых различий.

Стигматизация всего, что связано с биологической женственностью, – важный инструмент контроля над женщинами. Она отделяет нас от наших тел и других женщин, делает наши особенности – обязанностями, а также разрывает связи между поколениями и лишает нас возможности организовываться по половому признаку в качестве политической силы. Кроме того, она показывает, что истории наших тел, объединяющие опыт всех женщин и помещающие его в политический и личный контексты, теперь не имеют значения. На этом фоне отчетливо выступает фигура стареющей женщины – Матери-природы, которую надо перехитрить. Молодые женщины могут делать вид, что им удалось это сделать, но стоит иметь в виду, что с каждым годом раскусить их все проще. В то же время женщины более старшего возраста, уже знакомые с материнством и менопаузой и имеющие куда больший багаж историй, не хотят притворяться и не могут молчать об этом. Чем дольше вы живете в теле женщины, тем сложнее становится отрицать его влияние на ваше место в мире. Нас убеждают, что любое признание различий между полами и их значимости – особенно качеств, присущих только женщинам, – приведет к обратной реакции, но стоит нам посмотреть на то, через что проходит в течение жизни женщины ее тело – и разница между ее социально сконструированным низким статусом и реальной ценностью становится ясной как день. Старение может быть переходом от мысли «ко мне будут плохо относиться, если я буду слишком сильно отождествлять себя со своим (постыдным) женским телом» к вопросу: «Мое (потрясающее) женское тело совершает такие подвиги, а ко мне еще плохо относятся?»

Посмотрим правде в глаза – на свете нет ни одного человека, который появился бы без помощи женщины, прошедшей через зачатие, беременность и роды. «Материнство, – пишет Сьюзан Мошарт, – устрашает, потому что в нем заключена огромная сила. Это акт созидания, перед которым остальные устремления человечества уходят в тень. Материнство является вершиной созидания, все остальное – искусство, наука, технологии – лишь команда запасных». И все же считается неприличным и регрессивным, если на каждом углу женщина трубит о своих репродуктивных качествах. Потому что беременность – это естественно. Потому что женщины вынашивали детей с начала времен. Потому что не все женщины хотят и/или могут иметь детей. Потому что привлечение внимания к своей матке может довести вас до увольнения или отказа в аборте. Потому что, потому что, потому что… Но главное «потому что» состоит в том, что наши великие осеменители не умеют рожать.

Патриархальные культуры, древние и современные, обожают мифы о творении, в которых мужское божество создает мир и все живое. Афина появляется из головы Зевса, Бог создает Адама и (в дополнение) Еву, Мария покорно вынашивает дитя Бога, помещенное в ее чрево. Ученые и философы во все времена стремились сделать мужское семя, которое в 80 000 раз меньше яйцеклетки, центральным элементом репродуктивного процесса. Аристотель утверждал, что женщина предоставляет материю, которую активное мужское начало превращает в человека. Ученые XVII в. клялись, будто могут разглядеть в человеческой сперме маленького мужчину, который вырастет внутри пассивного сосуда под названием женщина. Фрейд говорил – и ему верили, – что маленькие девочки завидуют пенисам маленьких мальчиков. Обратите внимание, что последний ничего не сказал о зависти мужчин к репродуктивным способностям женщин, которые они пытаются контролировать с помощью брака, стерилизации, запрета абортов, насилия, ограничения доступа к контрацепции и т. д. Современный переход к гендерно-нейтральному языку при описании беременности и деторождения можно назвать инклюзивным. Однако он же позволяет умалчивать о том, кто именно создает новых людей. «Это мне чуждо, а следовательно, не имеет значения», – говорит сторонник патриархата, когда сталкивается с признаком того, что именно недоступный ему опыт женщины может быть определяющим для мира.

Я осознаю риск, связанный с нарушением «табу на упоминание матки». Правые консерваторы придут ко мне темной ночью и украдут мои репродуктивные права, ведь гордиться принадлежностью к полу, создающему новую жизнь, равносильно признанию всех женщин породистыми кобылами. Но я говорю об этом без страха, и не потому, что вероятность повторной беременности у меня невелика. В моем возрасте (более 45 лет) большинство женщин (81 %) уже имеют детей, а те, кто не имеет, вынуждены считать себя неполноценными, поскольку не вписываются в мужские представления о природе репродуктивного цикла. Я не боюсь выглядеть как эти женщины, вечно кричащие о материнстве, будто это так важно. Не боюсь обвинений в «возврате к 50-м годам, возрождении культа материнства, элитизме, этноцентризме. И хуже всего – эссенциализме». Я не боюсь всего этого, потому что я перестала стыдиться. Меня уже не заставят думать, что за свою принадлежность к женщинам я должна извиняться, иначе кто-то примет меня за мою мать, или ее мать, или какую-то домохозяйку из 50-х годов, или кого-то еще, на кого женщина моего возраста предположительно не хочет быть похожа. Я уже слишком стара, я уже скомпрометировала себя и теперь хочу рассказать свою историю. Историю, объединяющую меня с другими, такими же неидеальными и скомпрометированными женщинами, как я.

Обучая молодых женщин не доверять своим телам, мы обучаем их не доверять женщинам старшего возраста. В молодости, в 1990-е и ранние 2000-е, я не сталкивалась с идеями феминисток второй волны относительно материнства, репродуктивности и половых различий, почему-то считая, что они мне и так известны. По моей великодушной оценке, представительницы второй волны были во многом правы, но излишне заостряли внимание на женском теле и детях, потому что большинство из них были скучающими домохозяйками. В общем, я относилась к ним так же, как многие молодые женщины сейчас относятся к посетительницам сайта Mumsnet[22]. Такие женщины кажутся слишком увлеченными своим телом, потому что в остальных сферах жизни они давно оказались где-то на периферии. Они упустили свой шанс перехитрить Мать-природу и теперь тянут нас за собой. Передо мной всплывала эта картина женской эксплуатации, участь ровесниц моей матери. Их судьба казалась не результатом всеобщего угнетения, накапливающегося в течение жизни, а наказанием за то, что все они позволили себе быть слишком женственными, за чрезмерное внимание к женскому телу, а не к универсальному (мужскому) уму.

Отказ от биологических нитей, связывающих молодых женщин со старшими, может казаться освобождением, но ни реальная, ни метафорическая хирургия не работают, потому что проблема не в том, что ты женщина. Проблема в мире, построенном для нужд и тел мужчин. Это заставляет женщин стыдиться своих тел, а девочек – бояться испытывать этот стыд в будущем.

Боязнь перемен

Я нахожусь на презентации, посвященной вопросу пенсий (такая вот у меня интересная жизнь). В какой-то момент между делом упоминается, что зачастую женщины имеют меньший размер пенсий, потому что мы чаще берем долгосрочные отпуска. Никто не возражает, ведь это правда, не так ли? Мы нарушаем важный рабочий процесс, чтобы рожать и воспитывать детей – где-то там, в дикой глуши, за пределами «экономики». И чем мы старше, тем, наверное, больше накапливается таких злостных нарушений. С каждым годом растет разница в ценности между нами и нашими ровесниками-мужчинами, потому что мы, неисполнительные существа, просто не можем выполнять свои обязанности.

Легче верить, что биологический пол не важен, когда ваш пол считается «исполнительным». Легче не видеть связи между телом, стадиями жизни и положением в обществе, если ваша жизнь не является чередой неудобных остановок и стартов, незапланированных перерывов и передышек. Ежемесячные предупреждения, биологические часы, декретный отпуск, приливы в менопаузу – в общем, коммерческая ненадежность находится в постоянной гонке с репродуктивным устареванием. Если тело женщины не может функционировать по той же схеме, что и мужское, это объясняется ошибкой производства, свойственной немужчинам. Варианты по изменению организации процесса образования, работы и отношений с учетом нужд женщин рассматриваются как «особые условия». Первостепенная важность образования и карьеры в период жизни, когда женщина может забеременеть, не подлежит никакой дискуссии. Если ваша пенсия ничтожно мала, то это потому, что вам не повезло принадлежать к категории со штампом «другое». «Работающая женщина, – пишет Катрин Марсал, – привыкает видеть свое тело не как часть человеческого бытия, а как фертильную бомбу замедленного действия. Бомба взорвется в тот самый момент, когда на работе ей вот-вот дадут повышение. Тогда-то все и поймут, кто она на самом деле, – женщина».

Риск беременности – только одна сторона проблемы. Другая – главная предательница женского тела – менопауза. Она разом отнимает у женщин фертильность, женственность и желанность, таким образом изгоняя их с патриархального рынка. Проблема здесь не только в патриархальных практиках, но и в психологии. В отличие от мужского, женское тело непостоянно и ненадежно, если не найти способ «закрепить» его на месте. «Мужчина остается мужчиной всю жизнь, – пишет Роберт Уилсон в книге «Женственная навсегда». – […] Он не сталкивается ни с какими внезапными кризисами. Его жизнь проходит гладко и непрерывно. Его самосознание остается неизменным». Увы, к женщине это не относится: «Хотя диеты, косметика и мода помогают женщине выглядеть даже моложе, чем ее муж, тело все равно ее выдает. В ее лучшие годы оно уничтожает в ней женственность. В тот момент, когда она находится на пике способностей и хочет наслаждаться своими достижениями, само ее основание рушится». Что ж, забавно.

Сегодня среди мужчин нечасто встречаются такие откровенные сексисты, как Уилсон. Однако наше незыблемое смирение с растущим неравенством все еще основано на восприятии пути женщины как отклоняющегося от нормы. Мы продолжаем отдаляться от мужчин в плане социального статуса и доступа к материальным ресурсам, потому что течение нашей жизни не является «гладким и непрерывным». Неизбежная реальность менопаузы усиливает впечатление, что мы не оторваны от мира Экономики Мужчин, а подключены к нему таким образом, что регулярно вызываем короткое замыкание. Тот факт, что мы, в отличие от мужчин, «не в состоянии» оставаться или притворяться неизменными, становится оправданием нашей непригодности.

Современные женщины среднего возраста в 90-х годах столкнулись с собственной «постфеминистической» версией мифа Уилсона о «менопаузе как предательстве тела». Даже если вы не знакомы с «Элли Макбил»[23] или «Дневником Бриджит Джонс», вы наверняка усвоили содержащееся в них послание – или его удешевленную, преувеличенную версию – через то или иное культурное поле. Тех из нас, кто повзрослел уже после второй волны, учили: достижения феминизма – это, конечно, хорошо, но правда женского тела в конечном счете нас догонит, и случится это именно в тот момент, когда у нас будет больше всего возможностей и желания им насладиться. Мы «забудем» родить, а в 35 лет наша фертильность «отвалится». Мы окажемся в одиночестве в очень дорогой квартире в Лондоне или Нью-Йорке. Мы будем заниматься делом, вроде бы не требующим серьезных усилий, но вместе с тем неспособным подарить нам счастье. Основы нашей самоидентичности будут рушиться у нас на глазах. Теперь, когда стало неприлично отрицать наше право на равные карьерные возможности с мужчинами, такие напоминания о «тикающих часиках» служат новым средством социального контроля над женщинами. Конечно, по мере взросления женская фертильность падает, пока совсем не сходит на нет в середине жизни. По сути, такие предупреждения – лишь попытка изменить наши представления о стандартном жизненном цикле, чтобы заставить нас жить в соответствии с его естественными стадиями, а не идти против них. Паника вокруг биологических часов будто определяет для женщины срок годности, вне зависимости от ее личного выбора, и заставляет ее считать себя менее продуктивной, чем мужчины (успешные женщины замораживают свои яйцеклетки, потому что не могут заморозить себя). Это очередная форма шейминга, существующая независимо от ваших личных желаний и того, есть ли у вас уже дети. В любом случае менопауза делает вас воплощением отсутствия выбора. Часики всегда тикали – и вот время вышло. Вышло именно теперь, когда вам уже за 50, когда разница в оплате мужского и женского труда достигает своего пика, «когда семейных обязанностей у женщины становится все больше, а дискриминация на рабочем месте усиливается. Как удобно, что именно в тот момент, когда вас больше всего эксплуатируют, в вас вдруг начинают видеть человека, по глупости упустившего момент максимальной фертильности.

Здесь, как и везде, практическое оправдание игнорирования женского труда сочетается с интуитивным отвращением ко всему, что отличает женщину от мужчины. На этом и зиждется женоненавистничество. Кажется странным относиться к жизненному циклу женщин, существующему в рамках социальных и экономических моделей, созданных мужчинами, ущербным, но все встает на свои места, если вспомнить психологическую потребность мужчин в «исправлении» женщин. Менопауза представляет собой экзистенциальный вызов для мужского типа мышления. Согласно ему, тела и умы достигают зрелого возраста и затем остаются неизменными до очень глубокой старости, а потеря способности к размножению равнозначна смерти.

В «Жизни на менопаузе» Дарси Штайнке сравнивает отношение человеческого общества к менопаузе с поведением косаток. Насколько нам известно, самки косаток – единственные наши соратницы на планете, которые тоже сталкиваются с менопаузой. «Никто не зовет китих дохлыми тушами или иссохшимися дрянями. […] В их матриархальном обществе дети остаются с матерями всю жизнь, а женщины после менопаузы становятся лидерами. Взрослые, пережившие свой репродуктивный возраст самки учат молодых самцов сексуальным техникам. […] Косатки убедили меня в том, в чем не смогла ни одна женщина: проблема не в менопаузе, а в том, как она воспринимается в патриархальном обществе». Хоть мне и любопытно узнать, матерятся ли молодые косатки на своих бабушек, я думаю, что менопауза, равно как и материнство, описанное Рич, существует и как опыт, и как социальная конструкция. Навязанный ей нарратив является выбранным. Нет ничего неизбежного в том, что перерывы, характерные для женского телесного опыта, воспринимаются в негативном ключе и влекут за собой серьезные социальные и финансовые издержки. В самом деле, если бы мы были более изобретательными и непредвзятыми в вопросах биологического пола, мы бы с большей готовностью приняли метафоры изменения, прерывания, трансформации и эволюции в отношении менопаузы.

Невозможно прийти к переменам, не имея представления о том, что можно, а что нельзя изменить. По иронии судьбы одно из наиболее стойких современных убеждений, согласно которому прогресс – это отвержение «старых» идей о биологической реальности, разбивается о само существование менопаузы. Дженис Тернер пишет: «Феминисткам все чаще говорят, что биологический пол – скучный, устаревший и примитивный концепт, а “гендерная идентичность” – современный и прогрессивный». Если это так, то менопауза становится преградой на пути к прогрессу. Разве наши тела – это не то, чем мы сами их делаем? Если это так, то о чем же, черт возьми, думают пожилые женщины? Легко представить, как все «нормальные» люди веселятся на этом празднике свободно избираемой идентичности, в то время как высохшие нефертильные старые ведьмы завистливо прячутся по углам. Но если мы не попытаемся разобраться во взаимоотношениях желания, плоти и движения во времени, если не преодолеем устойчивое представление о себе как об уникальной в конкретный момент времени персоне, мы придем к тому же, что и Уилсон. Мы придем к новой версии нормативного и по умолчанию мужского взгляда на человеческий опыт как на нечто статичное: «никаких внезапных кризисов» – только гладкое постоянство. Так проще. Так спокойнее.

Как писала Марта Нуссбаум более 20 лет назад о Джудит Батлер, феминизм нуждается (и иногда преуспевает) в тонком исследовании взаимодействия телесных различий и культурных конструкций. В чем он не нуждается, так это в громких и многословных попытках отменить или переделать культурные конструкции с помощью отрицания различий между полами. Мне кажется, что, когда женщины моего возраста говорят об этом или даже просто молча существуют в своих телах, все вокруг думают, что этим мы отказываем другим в праве на более гибкое восприятие себя – якобы из-за того, что мы сами не имели или не хотели иметь этого права. Я представляю молодую себя, смотрящую на мое нынешнее тело и отказывающуюся верить, что оно не является результатом очень неудачного и плохого решения. Когда-то я мечтала навсегда застыть во времени, будто в 12, 14 и 16 лет мое тело в полной мере отражало того уникального человека, которым я навсегда останусь. Именно таким было мое весьма странное понимание свободы. Я думала, что никогда не изменюсь, а тот, кто со мной не согласен, просто закостенел в своих взглядах и не желает признать мою истинную сущность. Мне кажется, где-то внутри меня таился страх превратиться в более нестабильную личность, которая на самом деле не знает, что в ней изменится через 20–30 лет.

Это и есть главный урок, который нам дает менопауза: невозможно застыть во времени. При этом вы никогда не знаете, что будет дальше. На какие бы эксперименты вы ни решились, что бы ни делали в поисках настоящей себя, вы всегда пребываете в движении, всегда меняетесь. Вы не можете уловить какую-то идеальную форму и навечно в ней закрепиться. Мужские тела, какими бы грозными они ни казались, не бросают вызов нормам – в отличие от женских, особенно немолодых. «Пожилые женщины, какими они являются, – это не то, чем мы должны быть, – говорит моя подруга Марина. – Мы не соответствуем возвышенному метафизическому представлению общества о женщине. Мы достигаем менопаузы, или нам 45, а у нас нет детей, – и все, мы словно сломанная машина, которая перестала ездить, но зато вдруг начала говорить. Предмет больше не может быть использован по назначению, а программа сверхъестественным образом все еще продолжает работать. Вот почему мы становимся невидимыми – это наш механизм защиты». Мне кажется, это важно. Как было сказано во введении, женщины в возрасте не невидимы. На самом деле нас видят, но игнорируют, ведь люди просто не могут смириться с тем, что стереотипы о женщинах, сложившиеся в их мозге, терпят крах, когда женщины вырастают.

Жизнь после менопаузы, то есть половина всей жизни женщины, считается «сбоем в программе». Чтобы исправить это, необходимо изменить представления о женщинах – признать их в полной мере людьми и в полной мере женщинами на всех стадиях жизни, несмотря на все требования, что им предъявляют мужчины. Иной путь – впасть в отчаяние от самой идеи такого фундаментального сдвига гендерных норм. Большинство идет по второму пути и настолько сильно поддается панике, что отказывается признать само существование противоречащих норме немолодых женских тел. Думая о сверхъестественных телах, нарушающих социальный порядок и выходящих за рамки нормальности, мы не представляем себе достигшую возраста менопаузы леди за обедом, сотрудницу среднего возраста из отдела HR или покупательницу за 50, выбирающую прокладки в супермаркете. Мы представляем сияющие, безупречные тела, нарядные, улучшенные хирургическими вмешательствами и говорящие нам именно то, что мы хотим слышать: «Ты – не такая, как все. Эти грязь, зависимость и старомодная рутинная работа – не для тебя. Твое тело может быть таким, каким ты сама его сделаешь». На самом деле такие мечты – обыкновенная мания величия, продолжение тысячелетних патриархальных претензий на исключительность. Мы не ценим того беспокойства, что даруют нам женщины постарше, одним своим видом напоминающие о первичности плоти и неизбежности упадка. Но если мы поразмыслим о том, как реагируем на немолодых женщин на разных стадиях жизни, мы, возможно, начнем это ценить.

Страх смерти

Как и многих людей среднего возраста, меня периодически терзает осознание собственной смертности. Не то чтобы я раньше о ней не знала, но в том, как ускоряется время после 45 лет, есть что-то, все больше наводящее на вас панику. Охваченная ужасом и неспособная даже помыслить конечность своего существования, я просто не понимаю, что с собой делать. Некоторые люди успокаивают себя, вспоминая о собственной незначительности в масштабах Вселенной. Лично я склонна сбегать в мир фантазий, убеждать себя, что существую непрерывно на всех этапах жизни благодаря каким-нибудь штукам, связанным с квантовой физикой, и это меня успокаивает.

Быть телом – ужасно, если слишком много думать об этом. Наше будущее несет в себе болезни, зависимость, боль и, наконец, небытие. Когда мы не страдаем сами, мы прямо или косвенно причиняем боль окружающим. Мы испытываем потребность в том, чтобы перенести этот ужас на других, низших существ или найти способ преодолеть истинность нашего телесного существования. Традиционные способы включают в себя обращение к религии, сваливание вины на женщин или и то и другое одновременно – для подстраховки. Но в наше время требуется более изощренный подход.

В книге «Мы – животные» (How to Be Animal) Мелани Челленджер говорит, что мы отвечаем на угрозу и смущение, исходящие со стороны нашего телесного воплощения, цепляясь за веру в собственную исключительность. Когда-то религия утешала нас, внушая, что мы – нечто большее, чем низменная, разлагающаяся плоть. Сегодня «технологический и индустриальный прогресс отдалили нас от нашей животной природы и продолжают все больше медикализировать ее, из-за чего некоторые относятся к своему телу как к неисправной детали». Ошибочное убеждение, будто мы представляем собой чистый дух, а наши тела – всего лишь «мясные костюмы», поддерживается слепой верой в силу науки, в возможность остановить процесс старения и дискомфорт, сопряженный с человеческим размножением. Кроме того, важную роль играет переход социальной жизни в онлайн-сферу. «Теперь недостаточно воспринимать тело, в котором мы обитаем, как “некий биологический организм со своими ограничениями”, – пишет Сьюзи Орбах. – Нас приучают к нематериальному существованию, при котором почти все, что мы связываем с жизнью… происходит в пространстве мысли, а не в физическом теле». Онлайн-игры позволяют проводить большую часть времени в качестве аватара, взаимодействующего с другими аватарами, передвигающимися сквозь пространство и время так, как человеческая форма не позволяет. Вполне вероятно, что такая жизнь тоже может быть общественной – возможно, даже в большей степени, чем жизнь в реакционном телесном мире. Однако, как отмечает Челленджер, главные проблемы, с которыми мы сталкиваемся, – голод, болезни, экологические катастрофы – все еще существуют в физическом мире. Отрицание утешает, но оно неустойчиво. Нужно чем-то пожертвовать. Чтобы вам не пришлось быть физическим телом, им должен стать кто-то другой. Обычно это обязанность мамы.

Я серьезно. Этим человеком может быть не сама мама, а кто-то другой, соответствующий образу заботливой пожилой женщины, сохранившемуся еще с вашей юности. Эта женщина олицетворяет те задачи, за которые вам не хотелось бы браться, места, в которых вам не хотелось бы оказаться, дела, которыми вам не хотелось бы себя утруждать. Она напоминает вам о вашей уязвимости и зависимости, а также об ужасе телесных ограничений. Вы сидите и размышляете о будущем, в котором загрузите свою истинную сущность в суперкомпьютер и будете жить вечно, и тут заходит она, с чаем и печеньками на блюдце, подбирает ваши грязные штаны с пола и как будто говорит своим взглядом: нет, до трансгуманистического[24] бессмертия тебе еще далеко. Другими словами, она отказывает вам в праве существовать на своих, трансцендентальных условиях. Думаю, отчасти поэтому немолодые женщины воспринимаются одновременно угрожающими и покорно-жалкими – гарпиями менопаузы, визжащими у полок супермаркета. На их фоне самое страшное, с чем сталкивалось человечество, – телесные потребности и ограничения – кажется до смешного непрогрессивным, повседневным и скучным.

«Быть человеком, – пишет Марсал, – значит подчинять тело интеллекту. […] Женщина стала “телом”, чтобы мужчина мог быть “душой”. Она все теснее и теснее связывает себя с телесной реальностью, чтобы в конечном счете он мог обрести свободу». Мы видим, что взаимосвязь между страхом смерти и страхом перед женщинами зиждется на убеждении, что женщина – тело, ограничивающее мужчину. Это убеждение крепнет и усиливается с каждым днем, с каждой минутой в нашем по умолчанию мужском, псевдонейтральном мире. В книге «Ошибочные представления» (Misconceptions) Наоми Вульф вспоминает занятия по водной аэробике, которые она посещала во время беременности. В один момент она заметила, что ее окружают пожилые и среднего возраста женщины: «Мне казалось, я поскользнулась. Оступилась и рухнула в изначальный бульон женственности, неразборчивой постфертильной массы. […] Я, женщина, впервые испытала ненависть к другим женщинам и поняла, почему страх перед ними рождается из страха смерти».

Реакция на стареющие женские тела – это всегда комбинация высоколобой моральной паники по поводу телесных ограничений и обыденной злости, направленной на плохую старую маму за ее ханжество и отсутствие воображения.

Это чувство стало особенно сильным, когда, по словам журналистки Мэри Хэррингтон, прогрессивная политика взяла курс на преодоление тела как «проблемы гражданских прав и социальной справедливости». «Рост цифровых и биологических технологий, – утверждает Хэррингтон, – от заморозки яйцеклетки и коммерческого суррогатного материнства до секс-работы онлайн и агрессивно расширяющейся “трансгендерной” медицины, встречает активную поддержку сторонников прогрессивных взглядов, таким образом пытающихся отстаивать индивидуальную свободу». Все, кто не разделяет их взглядов, выступают против прогресса, воспринимаются как эквивалент родителя-тирана, не позволяющего быть самими собой. Но вот они мы, женщины. Наши месячные никуда не делись, мы все еще вынашиваем детей, все еще переживаем менопаузу, все еще существуем с четкими линейными жизненными циклами, как будто нам забыли прислать памятку о телесном освобождении.

Челленджер пишет, что в силу своей неотъемлемой роли в процессе размножения женщины служат напоминанием о нашей животной сущности: «Подводя итог неоднократным исследованиям отношения к женщинам, психолог Кристина Ройланс заключает, что хоть вера в уникальность и превосходство людей как вида и придает нам уверенности в себе в экзистенциальном плане, она же приводит к уничижительному отношению к женщинам. […] Чтобы разобраться в происходящем, необходимо помнить, что большинство людей, осознанно или неосознанно, не любят, когда их называют животными, – настолько, что подсознательно бунтуют против всего, что, как им кажется, относит нас к этой категории».

На самом деле, когда пожилым женщинам говорят «обновить» свое понимание биологии, потому что они «застряли в прошлом», между строк читается совершенно другое: не рассказывайте историю своего тела, это подрывает иллюзию того, что мы оставили весь этот бардак позади.

Такой тип мышления особенно опасен тем, что, проповедуя освобождение, он лишь способствует эксплуатации, не говоря уже о том, что воспроизводит религиозную модель, которую стремится преодолеть. Фантазии о бестелесности – роскошь, доступная молодым, здоровым, богатым и – мужчинам. Смерть, как точно заметила Зэди Смит, «совсем не вдохновляет». Такие противопоставления, как «духовное – телесное» и «человеческое – животное», накладываются на совершенно иные: «мужское – женское», «богатые – бедные», «молодые – старые», «здоровые – больные». Если вам, как и большинству людей, претит низкооплачиваемый труд, эта подмена может быть психологически полезной. По крайней мере до того момента, пока вы тоже не станете старой, бедной и/или не напомните миру о том, что вы женщина. Но прежде чем это произойдет, вам понадобится козел отпущения – на каждый раз, когда реальность дает о себе знать и вы вдруг замечаете, что социальное и экономическое неравенство держится на людях – в основном женщинах, – большую часть своего времени убирающих за другими кровь, дерьмо, мочу и блевотину.

Жаклин Н. Зита считает, что экономическое угнетение женщин, переступивших порог менопаузы, «усугубляется из-за идеологии сексистского эйджизма, использующей стареющее женское тело как символ болезни, нестабильности и медицинской зависимости, подвергая сомнению право женщин в возрасте на санкционированную государством общественную власть». Практика перенесения наиболее одиозных идей эйджизма на женское тело связана с поддержанием патриархального статус-кво: демонизация женщин среднего возраста, выполняющих подавляющую часть неоплачиваемой работы по дому, избавляет от необходимости ценить и оплачивать эту работу. В свою очередь, пожилых женщин, за которыми требуется уход, можно классифицировать как «не работавших», а потому не заслуживших нормально функционирующей системы социального обеспечения. В то же время молодых женщин держат на расстоянии от этих групп, используя их страхи перед старением и эксплуатацией, чтобы убедить их, что отказ от своего тела избавит их от подобной судьбы. Как и миф о красоте, отказ от телесности разобщает женщин, не давая понять, что с ними происходит благодаря, а что – вопреки их телам.

Тела женщин среднего возраста и их старания, призванные помочь разобраться со своими телами более молодым женщинам, недооценивают и принижают, ведь иначе последние смогут увидеть, кто они и чем станут. Они также напоминают нам, что Мама, Мать-природа – называйте ее как хотите – никакими жертвами не спасет нас. «Это фундаментальная динамика, – поясняет Люси, пятидесятилетняя университетская преподавательница, считающая женоненавистничество своих коллег и студентов результатом экзистенциальной паники, прежде всего – перед лицом климатических изменений. – Они винят женщин постарше в трудностях, связанных с обеспечением жизни как таковой. Что-то вроде: “Да, мы вас ненавидим, но и вы за нами не присматриваете”. Заметьте, что от мужиков такой заботы никто не ждет».

Старость, немощность и смерть ждут каждого, но козлами отпущения, расплачивающимися за эту неизбежность, становятся именно женщины постарше. В общем, мы в любом случае все умрем, и виноватой будет мама.

Ничего общего? Почему истории тел имеют значение

«У женщины, – пишет Симона де Бовуар, – есть яичники и матка: таковы особые условия, которые замыкают ее в ее субъектности; как говорится, она думает своими железами. Мужчина горделиво забывает, что в его теле тоже есть гормоны. Он воспринимает собственное тело как непосредственную, нормальную связь с миром, полагает, что постигает мир в его объективности, тогда как все особенности женского тела представляются ему бременем».

Вы могли заметить, что в наши дни этот отрывок из книги «Второй пол»[25] цитируется достаточно редко. Людям больше по душе другое место, в начале второй книги, где Бовуар пишет: «Женщиной не рождаются, ею становятся». Если не утруждать себя дальнейшим чтением, а ограничиться этой фразой, можно подумать, будто она не считает, что биологический пол важен, хотя из следующего предложения мы узнаем, что «существо, которое представляет собой женщина […] является продуктом цивилизации в целом». Она понимала, что представление о мужчине как об Одном, а о женщине как о Другом (вторичном) лишает образ женского тела независимости. Представление мужчин о себе как об изначальных, единственно важных телах, а может, и не телах вовсе, остается незыблемо, в то время как женщины вечно мечутся между бегством, отрицанием и извинениями, пока это не становится совершенно невыносимым.

«Невозможно дожить до 40 лет и не столкнуться с довольно неприятной физической реальностью, – пишет журналистка Хелен Джойс. – Трудно сохранить веру в идею человека как души, заточенной в машине, когда смотришь на свое отражение и понимаешь, что ты не больше и не меньше, чем то животное, которым тебя создали». Мужчины тоже стареют, но им помогает идея самодостаточности и «непрерывности». Социальные, экономические и психологические последствия телесности полностью переносятся на женщин. Это и помогает мужскому полу оставаться Одним и не становиться Другим, воспринимать потребность в истории тела как вынужденное ограничение, фетиш и даже хитрость, заставляющую других людей чувствовать себя некомфортно. Мужчины могут, приложив усилие, сочувствовать женщинам в тот или иной момент жизни, но трудно донести до них необходимость увидеть всю картину жизни женщины целиком, выстроив связи между прошлым и настоящим.

Половое созревание – шок для некоторых молодых женщин. Они сопротивляются ему, используя любые нарративы, свойственные их эпохе, и отчаянно ищут способы «отступить, сохранить себя, бороться за свободу от сексуальной и эмоциональной путаницы». Менопауза вызывает шок другого порядка: к ее наступлению вы уже понимаете, что ни в чем не виноваты; вы уже знаете, что эта игра ведется нечестно; следуя ее правилам, вы сначала вынуждены отрицать свое отличие от мужчин, как будто оно порождается самим фактом его признания, а затем подвергаетесь осуждению за это отличие, оставаясь при этом лишенными лингвистических и аналитических инструментов, которые могли бы вас защитить.

Кстати, о лингвистических инструментах. Язык имеет большое значение. Огромное влияние на женщин постарше оказывают случаи, когда женщин низводят до гендерно-нейтральных «вынашивающих», «менструирующих», «рожающих», «кормящих». Но когда вы молоды, вам легче воспринимать дискриминацию как ряд несвязанных эпизодов, просто как «то, что происходит с женщинами». Многие из нас замечают связь между ними только с возрастом.

Дискриминация по половому признаку – это история женского тела или, вернее сказать, множество историй множества женских тел, каждое из которых уникально и с годами наполняется своим весом и содержанием. Она не только про то, кто, что и когда делает с вашим телом, или про то, менструирующая вы, беременная или роженица. Место, отведенное женскому телу, вне зависимости от того, что с ним происходит, происходило или будет происходить, со временем играет все более важную роль, и этот процесс не останавливается, даже когда женщина перестает быть фертильной. Пусть женщины после менопаузы больше не желанны, не фертильны, не способны вынашивать ребенка и не попадают в официальную группу риска, о которой так часто любят говорить представительницы либерального феминизма, они все равно вынуждены расплачиваться за то, что потенциально могли сохранить все эти утерянные качества. Они будут продолжать платить до глубокой старости, какими бы «неженственными» ни становились их тела.

«Все, что определяет ваш пол, – это здесь и сейчас». Это убеждение – роскошь, доступная тем, кому неведомы послеродовый пролапс и катастрофический пенсионный план. «У нас есть только то, чего мы сами добились, – сказала в разговоре со мной одна женщина. – У нас нет потенциала на патриархальном рынке. Все, что осталось у пожилых женщин, – это их чертова женственность». Она права. Женственность – не набор случайных фрагментов жизненного опыта, а непрерывное состояние.

«Я продолжаю возвращаться к взаимосвязи биологии и отношения к женщинам, – пишет Сюзанна Мур. – Я бы очень хотела обладать лекарством, позволяющим мне не быть частью этой взаимосвязи. Да и кто бы не хотел?» Возможно, для кого-то именно менопауза стала таким лекарством, отделяющим женщин нашего возраста от многочисленных травм, нанесенных нашему женскому телу. Мы не сталкиваемся с кошмарами репродуктивного контроля, так на что же нам жаловаться? Все на те же унылые, очевидные вещи, накапливающиеся с годами, капля за каплей: травмы, бедность, растущая домашняя нагрузка, закручивающиеся гайки. Решение этих проблем требует самых невероятных, коренных перемен, но что может быть скучнее? В реальном времени они кажутся незаметными. Трудно объяснить, почему и как насилие или аборт в 20 лет может все еще влиять на вашу жизнь в 50 лет, или как эти события связаны со всем остальным в жизни, когда тело женщины было проигнорировано. Половое неравенство крепнет не из поколения в поколение, а с течением жизненных циклов каждой отдельной женщины, и именно по этой причине молодые женщины так любят противопоставлять себя женщинам в возрасте.

Когда молодые женщины не замечают связи между поколениями, стоящей за историями об эссенциализме, это естественным образом играет на руку другому классу людей, не признающих накопительный процесс полового неравенства. Не так уж мало мужчин (многие из которых считают себя феминистами) поддерживают молодых женщин в желании порвать связь с ведьмами среднего возраста. Энтузиазму, с которым такие мужчины осуждают «биологический эссенциализм» (вместо, например, неравных пенсий, неравного распределения работы по дому или наказания за материнство), можно посвятить отдельную книгу. В ответ на любое упоминание наших тел мы получаем целую гору обвинений в жестокости, неинклюзивности, колониализме, традиционализме, расизме и женоненавистничестве. Мы не виноваты в том, что живем в мире, где нет «свободы создавать свои собственные тела», но нас все равно в этом обвиняют – подобно тому, как когда-то обвиняли в неурожае, прокисшем молоке, изгнании из Рая и смерти как таковой. Есть что-то комичное в этом брачном союзе отрицания важности пола с отвращением к женщинам, биологически не попадающим в категорию «желанных» или «пригодных для деторождения». Мужчины, которые не хотят, чтобы мы говорили о жизненном цикле в контексте пола (не важно, движет ими религия или постмодернистские теории), в то же время безумно обеспокоены стадиями женского биологического цикла. Проблема в том, что в этом беспокойстве мужчин поддерживают и женщины. Кажется, когда-то и я была одной из них.

Приходящие стадии жизни – все, что у нас есть. Это то, что делает нас личностями. Лингвистический и политический отказы от признания женских тел также являются отказом от признания культурной, экономической, социальной, расовой и классовой историй женщин. В то же время наша неспособность увидеть, что нас всех объединяет, заставляет нас отрицать, что между нами есть какие-либо различия. Нам как будто говорят: «У вас нет абсолютно ничего общего». В итоге мы утрачиваем желание бороться с нашим прошлым, понимание, почему мы оказались там, где мы есть, и нашу связь с предшественницами, которые никогда не были и не станут нашим будущим. Я думала, что исключительно благодаря знанию, кем хочу быть, я смогу изменить свою историю до того, как она будет написана. Думала, что так я смогу предотвратить потери, вынужденные карьерные перерывы, скорбь. Я не хотела, чтобы у моего тела была история, потому что, будучи женщиной, понимала – в данной истории я окажусь у разбитого корыта. Я чувствовала, что живу в ловушке, сооруженной не кем иным, как мной самой. Я хотела быть «чистым разумом, ходячим мозгом», но вся шутка в том, что такая жизнь не достигается отказом от плоти. Сейчас я представляю собой тот же разум и мозг, что и раньше. Не в том смысле, что я – голодающий гений, а скорее в том, что мои «чистейшие» мысли возникают из хитросплетений истории моего тела. Разум и тело – едины, но чей-то ограниченный взгляд, неспособный понять плоть, время и наследие, вынужден отбрасывать и то и другое.

Глава 3

Грязная ведьма

На самом деле молодежная культура не могла бы существовать без бессильной старой женщины. Класс бездельничающих потребителей может существовать не иначе как за счет кого-то другого. Женщины постарше хуже молодых, следовательно, обладают меньшей властью и вынуждены им служить.

Барбара Макдональд Посмотри мне в глаза(Look Me in the Eye)

Я всегда стараюсь избежать неловкости при ответе на вопрос, о чем я пишу. «Да так, о женщинах средних лет», – нервно отвечаю я и одновременно ловлю себя на мысли, что только что выдала себя как одну из них. «А что именно?» – продолжают настаивать самые отчаянные. «Ох, ну знаете…» – бормочу я, делая жест своей очевидно немолодой рукой.

И что мне сказать? О красоте я говорить не хочу. О менопаузе – тоже. И уж точно не о сексе, жестокости или борьбе со сторонниками «гендерной идеологии». «Работа по дому, неоплачиваемый труд, кризис здравоохранения, – начинаю перечислять я. – Неравенство в пенсиях, влияние политических кризисов и коронавируса на разницу в оплате труда, в особенности затронувшее женщин…»

Очевидно, к этому моменту взгляд моего собеседника стекленеет. А жаль, ведь это очень интересные темы. И все же они звучат скучно. Ведь есть множество современных нерешенных проблем, стоящих перед феминизмом. Из-за них вам даже могут угрожать расправой в соцсетях!

Но я все равно считаю, что женщины и неоплачиваемая работа остаются наиболее важным вопросом. Он, в свою очередь, тесно переплетается с вопросами разных стадий жизни, конфликтом поколений и идентичностью. Это вопрос политической идеологии, стереотипов, «естественных» ролей и многочисленных способов превратить эксплуатацию в добродетель. В неменьшей степени это вопрос материнства, причем не важно, является ли женщина матерью. Но в первую очередь это вопрос о том, кто выполняет грязную работу, которую никто больше не хочет выполнять, и о том, как мы эту работу оцениваем.

Подобно многим женщинам моего поколения, я не предполагала, что, когда я достигну среднего возраста, работа по дому, а также забота о детях и стариках будут почти целиком взвалены на плечи женщин. Вопрос такого несправедливого распределения обязанностей был поднят еще в 1963 г., когда Бэтти Фридан назвала его «безымянной проблемой». Я уверена, что сопротивление равному распределению домашнего труда было связано с определенной социальной прослойкой. В медиа репрезентация так называемых войн мамочек подавалась как битва стареющих традиционалисток, желающих видеть женщин босыми и беременными, и молодых, прогрессивных женщин, верящих в право выбора наравне с мужчинами. Мне не приходило в голову, что мужчины моего поколения тоже захотят домохозяйку, пусть и под другим названием. Я думала, «безымянная проблема» исчезла, как только ее озвучили. Для меня, представительницы поколения X, политика грязи, пыли, беспорядка, телесных выделений – проблема, с которой должны были справиться женщины из прошлого поколения, чтобы я и мои сестры об этом больше не беспокоились. Я не понимала, что феминизм, как работа по дому или любая другая женская работа, никогда не заканчивается и требует постоянной практики. Я не замечала, что мои собственные предрассудки относительно немолодых женщин, этого вселенского класса мамочек, сформировали нереалистичные ожидания от моего собственного будущего. Я думала, наши предшественницы быстро и тихо решат вопрос бытового неравенства, а мы будем наслаждаться результатом, как чистыми выглаженными трусами, которые сами собой возникли в ящике с нижним бельем. Спасибо мы, конечно, не скажем, но обязательно заметим, если что-то пойдет не так.

И вот я вижу, как мужик, лежащий на диване, пока его жена убирается, показывает пальцем, где она еще не «протерла». Эй! Фридан! Кажется, это не та утопия, на которую ты надеялась! Только Бетти больше нет рядом, и настала очередь моего поколения быть одновременно жертвой и символом «этой» проблемы. И вот мы стали тем типом женщин, который, по нашим прогнозам, уже должен был себя изжить, – сказочными ведьмами, пережившими свою добродетель.

Капля за каплей

Спустя более чем полвека после публикации «Загадки женского»[26] и через сорок лет после кампании за оплату домашнего труда никто не должен притворяться, будто не замечает влияния бытового неравенства на жизнь женщин. Переход свободного времени, возможностей и материальных ресурсов от одного класса к другому – это своего рода воровство. Его эффект заметен не сразу, но именно оно и приводит потом к заголовкам вроде: «Женщинам грозит увеличение рабочего дня и сокращение пенсий на 100 000 фунтов по сравнению с мужчинами», а также «Женщины окажутся беднее, чем мужчины, в течение ближайших 140 лет из-за сокращения пенсий по причине пандемии». Вместо того чтобы возместить нам ущерб, к концу жизни нас наказывают за то, что прежде эксплуатировали на всех ее стадиях. Почему мы продолжаем терпеть такой очевидный обман?

«В среднем женщины выполняют на 60 % больше неоплачиваемой работы, чем мужчины», – утверждается в отчете «Спирали неравноправия», выпущенном в 2020 г. Женской бюджетной группой[27]. «Женщины проводят в два раза больше времени за готовкой, воспитанием детей и работой по дому, чем мужчины. Транспорт – единственная сфера, в которой мужчины выполняют больше неоплачиваемой работы, чем женщины».

Для большинства женщин все становится еще хуже, когда появляется первый ребенок. В итоге разные события жизненного цикла приводят к тому, что к 45–54 годам женщина «вдвое чаще, чем мужчина, бросает работу, и в четыре раза чаще сокращает часы работы ради домашних обязанностей». В своей работе «(Не)женская экономика»[28] Линда Скотт отмечает: «Как правило, именно женщины уходят с работы или переходят на полставки после рождения детей. […] “Обязанности” женщин оборачиваются для них снижением оплаты труда и отсутствием карьерного роста». Важно понимать, что это не просто «традиционализм», сексизм или отдельно взятые случаи. Это история, разворачивающаяся в течение всей жизни женщин, причем, как правило, довольно незаметно. Неравенство имеет накопительный эффект, а это значит, что даже для женщин, которые прежде с ним не сталкивались, риск эксплуатации гораздо выше, чем для мужчин.

Как показали консервативная политика жесткой экономии (Conservative austerity policies)[29], Брексит[30] и пандемия коронавируса, в случае катастрофы мы играем роль запасного ресурса. Одно за другим каждое из этих трех явлений усугубляло положение женщин, оттесняя их все дальше на периферию экономической жизни. В «Невидимых женщинах» Кэролайн Криадо Перес отмечает, что сокращение расходов на социальный сектор после финансового кризиса 2008 г. – «это не столько экономия, сколько смещение расходов в пользу женщин, которые теперь выполняют работу [по уходу] за недееспособными». Институт фискальных исследований, занимающийся изучением удаленной работы в 2020 г., выяснил, что во время локдауна женщины прерывались на домашние дела чаще, чем их партнеры-мужчины.

Если обращаться к истории, то просто ошеломляет, сколько сил готовы тратить мужчины, чтобы убедить нас в том, будто мы биологически/морально запрограммированы на скучную, повторяющуюся, неоплачиваемую работу за закрытыми дверьми (серьезно, им было бы куда легче помыть посуду самим). «Это ваш христианский долг!.. Нет, подождите, это ваш моральный долг перед вашим повелителем и хозяином!.. Нет-нет, постойте, все дело в науке: ученые доказали, что отсутствие матери в жизни ребенка катастрофически сказывается на его ментальном здоровье! Простите, у нас новые данные: женщины нужны дома, потому что разрушение нуклеарной семьи увеличивает уровень наркомании и преступности. Срочные новости: кризис маскулинности! Вам нужно срочно встать за плиту, пока ваш муж не спятил и не ушел жить в лес. А теперь – снова наука: МРТ подтвердила, что женский мозг создан для выполнения работы по дому, хотите вы этого или нет. Ваше сопротивление научным доказательствам лишь показывает отсутствие у вас мужского, научного мышления. Спорить с этим – как бить по выскакивающим хомячкам в игровом автомате – бесконечное занятие, которое совершенно не нужно женщинам, у которых и так много дел».

В 1990–2000-е в моде были книги с названиями вроде: «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», «Важнейшее отличие», «Почему мужчины не умеют гладить, а женщины – ориентироваться по карте» и «Женщины склонны к стирке трусов, а мужчины – к управлению»[31]. Ряд ученых, таких как Корделия Файн и Дебора Кэмерон, опровергли (снова) представление о том, что женщины любят уборку, но мыслят недостаточно научно, чтобы осознать это. Впрочем, на место этого стереотипа обязательно придет какой-то другой. Тот факт, что уровень эксплуатации постепенно растет и достигает пика к середине жизни женщины, когда разница в оплате труда становится наиболее ощутимой, делает демонизацию женщин среднего возраста особенно удобной уловкой. Сэндвич-поколение, частью которого становится современная женщина, не только налагает на нее обязанности по уходу и за детьми, и за родителями, но и заставляет разрываться между старомодным «служением» и просвещенным отторжением идентичности «домохозяйки». В этом смысле разговоры о кризисе в сфере ухода и разнице в оплате труда не так уж важны, поскольку ключевая проблема все еще остается неназванной. Некоторые тренды современной политики, собранные вместе, приводят к тому, что неоплачиваемый труд действительно начинает считаться общественной проблемой, но происходит это только в теории, в то время как сами жертвы проблемы остаются изгоями. Никто не может сказать, что женщины в возрасте не подвергаются эксплуатации, но фигуру «эксплуатируемой женщины в возрасте» довольно легко представить в таком свете, что она не будет заслуживать сочувствия.

Делаем все иначе. Или нет

Феминизм второй волны деконструировал образ домохозяйки, но не избавился от работы по дому. «Когда я была беременна старшим ребенком, – вспоминает Мэри-Энн Стивенсон из Женской бюджетной группы, – мать сказала мне: “Тебе надо понять, что люди не знают заранее, к чему они придут в определенный момент своего жизненного пути. Они принимают индивидуальные решения, которые кажутся верными в момент принятия, но не всегда оказываются правильными в долгосрочной перспективе”». Положение, в котором оказывается женщина в сорок, пятьдесят или шестьдесят лет, не является прямым следствием ее взглядов, желаний, внутреннего мира. Это следствие многочисленных более или менее случайных поворотов ее жизненного пути: работ, беременностей, больных родственников, посуды, грязи. Решающую роль играет череда случайностей, компромиссов и принуждений. Конечно, этот печальный факт не очень приятен с точки зрения феминизма, ценящего самоопределение, автономию и свободу. Перспектива стать женщиной, разрывающейся между стрессующими подростками, больными родителями и симптомами менопаузы, никого не вдохновляет. И пока вы сами не станете такой женщиной, гораздо легче смотреть на тех, кого эта участь уже настигла, и думать, как писала Стивенсон, о том, что «вы никогда не окажетесь в такой ситуации, ведь вы не настолько глупы для этого».

В своей книге Адриенна Рич вспоминает, как смотрела на мать и думала: «Я тоже выйду замуж, рожу детей – но не как она. Я найду способ сделать все иначе». Но со временем эти революционные порывы могут угаснуть: дел будет становиться все больше и больше, и вы под влиянием бессонных ночей наконец утратите способность видеть границу между обязанностями и желаниями. «Знаете, – говорит Эстер Пэрри, 49 лет, – сначала нужно забрать детей из школы, потом покормить, потом убраться в доме. Женщины не ради удовольствия все это делают. Они не испытывают множественных оргазмов, стоя у холодильников в супермаркете. Они это делают, потому что кто-то должен». По мере того как дел становится больше, вы все сильнее погружаетесь в болото просьб и потребностей, неизбежно связывающих вас с ролью и идентичностью, которые вы так настойчиво отвергали.

Многим свойствен поляризованный взгляд на мир, делящий людей на хороших и плохих. Первые выиграли суд истории, а вторые осуждены на вечный позор. Такой подход не дает представления о том, как можно стать пятидесятилетней домохозяйкой, жалующейся на форумах Mumsnet (по крайней мере, если вы не родились таким человеком). Для сторонников такой поляризации старение отождествляется исключительно с потерями, но никак не с накоплением. Им также не хватает широты взглядов, позволяющей понять тонкости отличия соучастия от принуждения. Женщины с возрастом теряют время, статус и экономическую силу, зато накапливают отношения, социальные обязательства и, главное, – компромиссы. С точки зрения идентичности все это уступки «традиционным» ценностям. Теперь как будто бы вскрылась ваша истинная сущность: вы никогда по-настоящему не хотели, чтобы «у вас все было иначе». Из-за этого рождается обманчивое впечатление, будто женщина и домашние обязанности действительно связаны по своей природе. Если то, что мы делаем, – бесконечно повторяющаяся, не единожды обсужденная модель того, кем мы являемся, тогда кто мы такие, чтобы на это жаловаться?

Поколение женщин, повзрослевшее во времена второй волны, было травмировано различием между тем, что заявлял феминизм о потенциале женщин, и тем, через что они проходили в течение жизни. Молодые женщины могут говорить себе, мол, женщины среднего возраста не виноваты, что не видят дальше своего носа, ведь они отупели от повторяющейся, неблагодарной работы; они уже неспособны оценить свое ужасное положение, зато молодое поколение, наделенное ясным и острым умом, никогда не окажется в той же точке. Я уже перестала считать, сколько раз женщинам постарше говорили, что они просто не додумались вовремя «приучить» членов семьи к равному распределению работы по дому. Кажется, эта идея «равного распределения» уже существовала в 90-е, разве нет? Совершенно упускается из виду тот факт, что выбор этих женщин постоянно ограничивался, как прямо (с помощью давления в обществе и семье, а также экономической необходимости и гендерных стереотипов), так и косвенно (через социальные и экономические структуры, ориентированные на мужские жизненные циклы). Как и говорила Стивенсон, нас просто считают глупыми. Мы не подвергаемся структурной дискриминации, как предыдущие поколения женщин, мы просто не умеем делегировать.

И раз неспособность распределить работу – это наша вина (почему-то распределять ее, как и помнить про дни рождения, остается женской задачей), те, чьи руки не запачканы компромиссами в вопросах домашнего хозяйства, назначают себя судьями нашего неумелого феминизма. В 2016 г. в газете Guardian вышла статья под названием «Да, мужчины могут сделать кое-что для феминизма: взять швабру». В ней Хелен Льюис рассказывает, как на одном из феминистических мероприятий мужчины задали ей вопрос, чем бы они могли помочь движению. Она ответила: «Помыть посуду, постирать белье… неважно. Еще можете пойти работать на полставки, чтобы присматривать за детьми, пока они маленькие». Реакцию мужчин она описывает следующим образом: «В этот момент их глаза тускнеют. Оказывается, когда они говорили, что хотят быть вовлеченными в феминизм, они просто хотели поделиться своими замечаниями о том, что феминистки делают не так. Они совсем не планировали заниматься кучей унылой работы абсолютно бесплатно».

Работа по дому также не пользуется популярностью среди тех, кто так яро желает «разрушить гендерную бинарность». Возможно, это происходит еще и потому, что занимающиеся этой работой воспринимаются ими как блюстители гендерных норм, а не их жертвы. Джиа Милинович как-то ответила на пост поп-певца Гарри Стайлза, в котором он заявил о своем желании «разрушить миф о бинарном существовании»: «Знаете, что может сделать мужчина, чтобы разрушить этот миф? Заняться стиркой. Помыть посуду. Приготовить еду. […] Взять на себя часть эмоционального труда в семье… Вот ЭТО будет настоящая революция».

Вот только женщин, отказывающихся заниматься стиркой или требующих от мужа хоть раз забрать из школы детей, редко считают отважными разрушительницами гендерных норм. Такая женщина – просто очередная хозяюшка, еще раз доказывающая, что она помешана на своих тривиальных проблемах и не может увидеть за ними ничего действительно важного. С другой стороны, женщина, которая не жалуется, а тихо делает свою работу, может быть обвинена в привилегии довольствоваться своим положением. Никто при этом не учитывает, что пол и власть существуют в неразрывной связи, крепнущей в течение долгого времени и пронизывающей разные стадии нашей жизни. Признание этой связи грозит разрушить наши представления о консервативности и семейности женщин старшего возраста, а они нам нужны, чтобы не чувствовать вину за эксплуатацию Мамы и избегать мысли о том, что мы – следующие.

Мама, я тебя ненавижу: женщины в возрасте и паника, вызываемая зависимостью

В 2019 г. сайт UnHerd опубликовал колонку Джайлза Фрейзера. В ней он рассказал, как его другу, врачу общей практики, однажды позвонила женщина пятидесяти лет. Ее пожилой, плохо соображающий отец сходил под себя, и она в панике пыталась узнать, может ли кто-то из хирургического отделения помочь ей с уборкой. «У вас есть дети? – спросил мой друг. Она ответила, что есть. Друг продолжил: – Когда они были младенцами, вы просили государство помочь поменять им подгузники?» Она промолчала.

Вот это вопрос! Слава богу, заключает Фрейзер, выход Великобритании из ЕС вынудит этих крикуний лучше заботиться о своих родных, потому что больше будет некому. Зависимость – это хорошо, если это зависимость от женщины средних лет, а не от государства (своего или чужого) и всего, что связано с деньгами и юридическими процессами. В таком случае зависимость – это плохо. Такая вот неприятность.

Аргумент Фрейзера не связан с полом как таковым, но ему это и не нужно. Остроумный ответ доктора связан с принципом преемственности. Человек, отказавшийся от карьеры, чтобы растить детей, скорее всего, сможет сделать это снова ради ухода за старшими родственниками – не в последнюю очередь потому, что зарабатывают они меньше своих мужей и отцов, которым не приходилось увольняться с работы, чтобы присматривать за детьми. Непрямая дискриминация порождает новую непрямую дискриминацию. В любом случае, если женщина, много лет выполнявшая подобную работу, вдруг откажется ее продолжать, не значит ли это, что она просто вредничает?

На первый взгляд это правый/традиционалистский подход к проблемам пола, помогающий продвигать правый/традиционалистский подход в международной политике. Но все не так просто. «Традиционализм» играет роль своеобразного отвлекающего маневра, когда оказывается, что женщина выполняет работу социальных служб на неофициальной и безвозмездной основе. Все люди хотят примерно одного и того же – самопознания, верности, освобождения от пугающей мысли, что мы зависим от других людей, но термины, служащие для описания и оправдания этих желаний, у всех нас разные. Традиционный брак позволяет мужчинам сразу получить полный пакет услуг – выполнение домашней, сексуальной и репродуктивной работы. Мужчины, предпочитающие более индивидуальный подход, платят одной женщине за вынашивание ребенка, другой – за уборку и третьей – за секс. Они могут считать себя антитрадиционалистами и даже феминистами, с их призывами к реформам суррогатного материнства и обеспечению прав секс-работниц, но их взгляды остаются продвинутыми лишь на поверхности. Часто «традиционалист» – это мужчина, который для получения желаемого от женщины использует маркетинговые ходы предыдущего, а не своего поколения.

Аргумент Фрейзера держится не на представлении о женщинах среднего возраста как таковых, а на предположении, что если одни формы социального обмена (например, работа сиделок) социально сконструированы и политически обоснованы, то другие (например, забота женщин среднего возраста о своих пожилых родственниках) являются «естественными». За первое нужно платить, тогда как второе делается из любви, а значит, бесплатно. Такая модель предполагает, что создание более совершенного и доброжелательного общества включает в себя переход к бесплатным услугам, находящийся вне моральных и политических компромиссов. Работа никуда не делась, но ее иначе классифицировали, тем самым очистив совесть бенефициаров системы (которыми являются, на той или иной стадии жизни, все люди).

Говоря о женщинах, продолжающих крутиться как белка в колесе неоплачиваемого труда, иронично и забавно осознавать, что некоторые направления феминизма лишь усугубляют их положение, несмотря на то, что стремятся к обратному. Новая волна энтузиазма, направленная на разрушение института семьи и нашедшая отражение в тексте Софи Льюис «Полное суррогатное материнство прямо сейчас: феминизм против семьи» (Full Surrogacy Now: Feminism Against Family), предлагает все ту же переклассификацию «женского» труда под видом его перераспределения. В данном случае неидеальный институт – это не Европейский союз или тетушка-государство, но сама семья. Как всегда, ожидается, что та же добродетель, пусть и не такая скучная и с более модной стрижкой, опять всех спасет. Надо как-то смягчить углы в этом квадрате самоотверженности, притвориться, что стоит найти правильные условия, – и нам удастся перехитрить человеческую ситуацию[32]. Семья? Несемья? Антисемья? Бесполезно: нашу уязвимость и зависимость от других, равно как и уязвимость других и их зависимость от нас, а также компромиссы, на которые мы вынуждены идти, нельзя изжить до конца. Но кто об этом расскажет? Ну правда, кто объяснит Джайлзу Фрейзеру, мол, «нет, семейные связи не спасут меня от нервного срыва»? Кто скажет Софи Льюис, что «нет, антисемейная революция не освободит меня от необходимости вытирать носы и зады»? Конечно же, Мама! Вероятно, она сделает это в одном из дурацких обсуждений на сайте Mumsnet, где она вынуждена жаловаться на плохие местные школы и живую изгородь соседей.

Напоминание людям о неизбежности зависимости от других – это еще одна скучная, неблагодарная «женская работа». Остальные в это время занимаются веселыми вещами – смотрят Love Island[33], разрывают договоры о правах человека, прикидываются киборгами. Раньше я считала, что это напоминание – аналог каждодневной работы по дому, но теперь уверена, что это две части одного целого. Женщина, делающая работу по дому, – негласное доказательство того, что эта работа существует, а вы просто не сможете определить себя в отрыве от остальных, не предъявляя к ним при этом нереалистичных требований. Но вот в чем загвоздка: скучная, продажная женщина сэндвич-поколения не соглашается принимать участие в активностях, поощряющих чей-то идеализм (например, консервативных мужчин или революционно настроенной молодежи). Все считают ее хуже других за ее постоянные напоминания о существовании всего несовершенного и низменного, за привычку терпеливо решать проблемы – и за напоминание людям о том, что «добродетель», которой они надеются подменить социальные службы, обходится очень дорого.

Мэри-Энн Стивенсон считает, что в основе мизогинии по отношению к женщинам в возрасте лежит чувство вины: «Хоть люди и игнорируют [эксплуатацию], они о ней знают. Знать о ней – значит признавать себя частью несправедливого общества, а это признание, в свою очередь, заставляет искать причину, по которой женщины становятся злыми ведьмами, которых так удобно игнорировать». Это одна из уловок, которой могут восхититься даже самые ярые феминистки: ты поддерживаешь женщин именно за то, что они плохие, а плохие они из-за того, что связаны с домашней сферой.

Я считаю, что именно страх перед зависимостью частично объясняет яростность дебатов о гендере и брексите, особенно в социальных сетях. Людей, которым кажется, будто они достигли некоей важной точки в процессе самореализации, очень сильно задевает внезапное вторжение в их жизнь приземленной реальности в виде скептика, который настаивает на факте вашей зависимости и утверждает, что невозможно игнорировать реальность и одновременно пытаться выстраивать с ней какие-то отношения. Трудно поверить, что скептик говорит это не со злобы, но так и есть. Он как мама, которая кричит на вас, чтобы вы убрали в своей комнате. Нет, скорее – как мама, кричащая, чтобы вы убрали в комнате, несмотря на то что вы даже не видите в ней грязь. Разумеется, мама слишком стара и не знает, что грязь – это всего лишь гибкий социальный конструкт, созданный для укрепления фашистского по сути своей разделения людей на чистых и нечистых и являющийся продуктом изобретения европейских колонистов. Съела, мама?

Переживания о зависимости и то, как они отражаются на немолодых женщинах, – это ответ на всевозрастающее количество «невидимой» работы, ложащейся на плечи женщин по мере старения. Это также ответ на роль женщин в размножении. Опыт беременности уничтожает восприятие себя как отдельной, самодостаточной и самоопределяющейся личности. Можно сколько угодно отрицать свою зависимость, даже свою принадлежность к женщинам, но всех нас кто-то родил. И этот кто-то, когда мы еще растем, а наши взгляды еще формируются, уже достигает среднего возраста. Мы можем ее любить, но вместе с тем презирать то, что она собой воплощает. Как писала Марта Альбертсон Файнман: «Мать воплощает нашу зависимость, но в то же время она сама в ловушке и зависима от других. […] Она нагружена обязательствами во времена, когда личная свобода и самодостаточность считаются признаками зрелости, необходимыми для каждого». К сожалению, она не может рассчитывать на сочувствие со стороны своей дочери-феминистки. Наоборот, все, что она может, – отдавать, отдавать, отдавать.

Ловушка доброты

Согласно цитате, приписываемой Генри Джеймсу, в жизни человека важны три вещи: «Первая – доброта. Вторая – доброта. Третья – доброта». Кто с этим поспорит? Разве что злая ведьма. Сейчас в моде выставлять напоказ свою доброту. Мы встречаем слоган «Будь добрее» на футболках, сумках, даже на женском белье. В социальных сетях, по словам Сюзанны Мур, мы столкнулись с настоящей «эпидемией #БудьДобрее». Казалось бы, все чудесно. Культура доброты выходит за рамки человеческих тел и зависимости. Более того, если люди, может, даже женщины, может, даже средних лет, может, даже (фу!) мамы, предполагают, что жизнь многогранна и что сам характер зависимости людей друг от друга создает противоборство прав и ценностей, им всегда можно сказать: «Просто будь добрее». Для тех, кто не отягощен чем-то устаревшим, вроде обязанностей, очень легко приказывать другим быть добрее и напоминать о сочувствии.

Проблема в том, что, хотя доброта и является общечеловеческой ценностью, «быть доброй» воспринимается именно как долг женщины. В мире, в котором, как пишет Джейн Каро, мы все еще сталкиваемся со «стойким убеждением, будто женщина существует для удобства других людей», мужчины читают лекции о важности доброты несостоявшимся женщинам.

«Говорить другим о важности доброты, – пишет Сара Дитум, – считается само по себе проявлением доброты. Циник может отметить удобство такого положения вещей, ведь в ином случае доброта, как правило, требует более активных действий». Женщины всегда должны быть добрыми, отдавать себя, играть роль вселенской матери и радовать других. Людей особенно возмущает женщина, отказывающаяся быть доброй: есть что-то неестественное и оскорбительное в заявлении о лимите заботы, звучащем из женских уст.

Когда Джоан Роулинг писала о необходимости обеспечения сегрегированных по половому признаку пространств для менее привилегированных женщин – жертв мужского насилия, актер Руперт Гринт (известный тем, что сыграл одного из персонажей Роулинг) присоединился к критике этого высказывания. Он оправдывал свои нападки тем, что «всего лишь хотел привнести в обсуждение немного доброты». То есть предполагается, что Роулинг, отметив неоднозначность в распределении ресурсов, поступила не по-доброму. Но никто не советует быть добрее людям, чей класс создает необходимость в убежищах для жертв домашнего насилия. Об этом могли бы высказаться радикальные феминистки, но это, конечно, тоже будет воспринято как «мужененавистничество» и «отсутствие доброты».

Демонстрация доброты – это вам не работа по уходу за немощными и больными, требующая готовности пойти на компромисс, запачкать руки и «оскорбить» окружающих напоминанием об их уязвимости и зависимости. Такая забота приводит к утрате статуса, а демонстрация доброты повышает его. В демонизации «недоброй» женщины средних лет прослеживается идеальная симбиотическая взаимосвязь: чем больше она теряет статус, тем больше возможностей у окружающих повысить свой. Чем грязнее ее руки, тем чище другие выглядят на ее фоне. Пожертвовать собой – значит заботиться; отвергнуть необходимость идти на жертвы – значит быть добрым.

Доброта на словах всегда выигрышнее, чем реальная забота, требующая времени, денег и, если ее необходимость общепризнана, значительной реорганизации общества и перераспределения ресурсов. Мы знаем, критиковать других гораздо проще, чем убирать блевотину, мотаться от койки к койке и сталкиваться с реальностью страдания, материального мира и смерти. Мы даже можем сказать себе, что, приняв на себя роль критика, мы тоже проявляем о человеке настоящую заботу, в то время как старомодная обиженная мама бегает за мужем (как гетеронормативно!), детьми (биологический эссенциализм!) и стареющими родителями (традиционализм!). Она даже не замечает, что своей суетой только утверждает угнетающие ее нормы!

«Женщину, – писали Барбара Эренрайх и Дейдра Инглиш, – часто рассматривают как более примитивную версию мужчины. Происходит это потому, что их любящая и самоотверженная натура воспринимается как признак низкого интеллекта». Общественные требования, предъявляемые к девочкам с детства, заставляют их постоянно отыгрывать естественную склонность к служению: не умничай, не жалуйся, всегда улыбайся. Но это палка о двух концах – если женщина идеально выполняет все эти требования, то ее считают низшим существом. Хотя женщина все равно не сможет выполнять эти требования идеально. Система предполагает, что любая женщина в любом случае обречена на провал. И даже когда женщины, подверженные крайней степени эксплуатации, отстаивают свои права, их не перестают считать тупыми и злыми, насаждающими нормы степфордскими женами. В то же время сопротивление устоявшимся нормам – первый грех любой женщины, перед которым блекнет все остальное.

Существуют данные, подтверждающие, что женщины около 50 лет более эмпатичны, чем мужчины того же возраста и более молодые и старые представители обоих полов. Учитывая также количество неоплачиваемого труда, выполняемого этой прослойкой женщин, абсурдно утверждать, что они менее заботливы, менее инклюзивны и хуже понимают чужие потребности и отличия, чем молодые женщины. «От женщины средних лет, – пишет Мэри-Энн Стивенсон, – все ожидают доброты и самопожертвования. Она всегда ставит чужие потребности выше своих».

Это приводит к тому, что люди просто не замечают ту заботу и альтруизм, на которые вы идете. Но если вы вдруг остановитесь, они это сразу заметят. На молодых женщин тоже оказывают давление, но другого рода. Для них юность – это время, когда они предоставлены себе, могут наслаждаться жизнью, приключениями и прочими подобными вещами, пока от них не потребуют «пожертвовать всем».

Трудностей только добавляется, когда женщины постарше пытаются заботиться о себе. «Когда маленькие девочки дорастают до роли нянек, – пишет Сьюзан Мошарт, – они усваивают урок о том, что для них “неприлично”, чтобы кто-то нянчился с ними. Таким образом, когда они достигают более старшего возраста, к их потребности в заботе относятся с подозрением». Бэба Коппер считает, что с возрастом ситуация только усугубляется, ведь пожилые женщины – единственные, кого молодым женщинам не стыдно просить о заботе. «Абсолютно все могут забирать энергию и труд пожилой женщины. Мы выслушиваем чужие жалобы, но не жалуемся сами. Мы свалка, на которую остальные сваливают свой груз… […] Наши законы чести не такие, как у других женщин».

В книге «Больше чем женщина» Кэйтлин Моран сравнивает женщин среднего возраста с «Дженет» – шотландкой средних лет, работающей в клиентской поддержке. Она всегда готова решить ваши проблемы, даже если все остальные вас послали: «Вы теперь Дженет. И вы будете Дженет для каждого человека из вашего окружения. Если нужно решить проблему, то именно вы будете ее решать. Больше никаких беспокойных тусовок, веселых поездок и саморазвития. Благодаря вам держится общество. Бесплатно. Это и значит быть женщиной средних лет».

Кто готовил обед джудит батлер?

Как отмечалось в предыдущей главе, мы все умрем. Но сперва нам нужно справиться с кучей неприятных вещей. Нас не ждет прекрасное, бестелесное будущее, полное искусственного интеллекта, киборгов и хэштегов #БудьДобрее. Ни экологический кризис, ни размножающиеся раковые клетки не в курсе наших крутых идей.

Повеселились – и хватит, как я люблю говорить детям перед сном. Что же нам со всем этим делать? В феврале 2021 г. межпартийный аналитический центр «Дэмос» (Demos) опубликовал отчет об обязательствах в социальной сфере. В нем была представлена «новая модель финансирования и функционирования социальной сферы», предполагающая «серьезные изменения в обществе». Эти изменения заключались не в перераспределении ресурсов и смене обязанностей полов, а в «растущем внимании к социальным и экологическим проблемам, признании важности дома, семьи и сообщества соседей, а также уходе от исключительно материальных вопросов экономического роста и личного достатка».

Хмм…

При всех заявлениях о «новизне» что-то в этом отчете напоминает морализаторство 80-х: «материалистки и карьеристки не видят ошибочности своего пути». Нас опять призывают вынуть из пиджаков плечики и подумать о пенсионной бедности как о свидетельстве нежелания быть винтиками в машине капитализма.

Справедливости ради нужно отметить, что в «Дэмосе» предвидели мой цинизм. В том же отчете они пишут: «Можно предположить, что вследствие увеличения количества неоплачиваемой работы по уходу за недееспособными женщины будут вынуждены оставить свои рабочие места и вернуться в сферу работы по дому». «Однако, – продолжают они, – такой аргумент свидетельствует о неправильном понимании сути рынка работы в XXI в. Люди все чаще покидают сферы ручного и канцелярского труда в связи с автоматизацией и глобализацией. Исключительно человеческой сферой остаются креативные отрасли – инновации, исследования и творчество. Конечно, в число этих сфер входит и уход, будь то обязанности по заботе о детях или недееспособных взрослых. Многие выбирают сами заботиться о зависимых членах семьи, а не платить незнакомым людям, поэтому нельзя считать единственно достойным выбором для мужчины или женщины оплачиваемую должность вдали от дома».

Другими словами, рынок оплачиваемого труда не намного лучше (если не обращать внимания на слово «оплачиваемый»), а подтирать задницы – то же самое, что создавать великое произведение искусства, только с какашками вместо красок. При этом одну группу мы считаем исследователями, новаторами и художниками, а другую – их няньками. Конечно, и та и другая имеет дело с «уникальными для человека сферами ответственности», и если в целом все мы занимаемся человеческим трудом, не слишком ли мелочно ворчать о том, в чем этот труд заключается?

Во введении к этому отчету Дэнни Крюгер, член парламента от Консервативной партии, постарался как мог успокоить тех, кто переживает из-за слишком большого предложения помощи извне. Он утверждал, что размер рекомендованной поддержки «соответствует традиционным консервативным представлениям о личной ответственности». Нужно соблюдать определенный баланс в идеализации бескорыстного ухода, чтобы продолжать поощрение эксплуатации тех, кто им занимается. В то же время ценность самоотверженного ухода не должна распространяться на другие сферы: у тех, кто платит более высокие налоги, «уникальные человеческие обязанности» должны быть прежде всего направлены на себя. Кризис заботы о недееспособных стал социальной и экономической реальностью, порожденной экзистенциальной тревогой, но к решению этой задачи не подходят прямо. Вместо этого мы сталкиваемся с постоянными периферийными экономическими манипуляциями, неубедительно прикрытыми навязыванием чувства вины и подменой понятий.

Сфера ухода является человеческой по самой своей природе, а значит, эту работу невозможно ни делегировать искусственному интеллекту, ни выполнять удаленно. Следовательно, решить проблему неравенства в этой сфере можно только с помощью перераспределения ресурсов, вознаграждений и переоценки систем полового, социально-экономического и классового деления. Не стоит недооценивать сопротивление со стороны тех, кто оказался на более «креативной» стороне инновационно-задоподтирательного разделения. Неприязнь к перераспределению «женской работы» оказывается выше всех политических разногласий: во-первых, потому, что все считают себя слишком особенными для грязной работы, пока сами за нее не примутся, а также потому, что каждая группа идет на свои уловки, делая вид, что занимается чем-то большим, чем перекладывание кучи мусора из одного угла комнаты в другой.

В 2020 г. коронавирус показал, что все достижения прогресса в перераспределении труда очень легко обратимы. В Великобритании и за ее пределами закрытие школ и детских садов привело к потере времени, работы и повышений для женщин, но не для мужчин. Анна Зигги Меламед пишет: «Оказывается, с кем бы ты себя ни идентифицировала, с сильными женщинами, с карьеристками или даже вообще не с женщинами, стоит сделать шаг назад, и ты снова остаешься либо с малышом на руках, либо с тинейджером и горой грязной посуды». Если мы не будем называть вещи своими именами, наше положение обязательно станет хуже.

Сегодняшняя женщина средних лет станет пожилой женщиной, и потребность в уходе за ней будет вызывать такое же возмущение (как показала пандемия, мнение о том, что пожилые люди – просто груз, тянущий нас на дно, все еще процветает в нашем добром, заботливом обществе). Одновременно с этим молодые женщины займут место женщин среднего возраста, оказавшись на этой дыбе под названием «сэндвич-поколение».

Мы не сможем ничего изменить, если не откажемся от ожидания, будто перемена произойдет сама собой, естественным путем. Как будто само время сделает нас более приспособленными и деятельными женщинами, не принимающими глупых решений и не соглашающимися быть частью навязанной обществом репродуктивной системы, способными явить собой долгожданный союз самоопределения с «добротой». Требование бесплатного труда от немолодых женщин и, как следствие, их бедность – постыдная реальность, в которой мы существуем. Но сочетание сознательного игнорирования, переживаний о собственной зависимости и тщательно сконструированных предрассудков о злобности женщин постарше заставляют нас не замечать этой проблемы. Последней каплей становится убеждение, с которым сталкиваются женщины, в силу возраста уже неспособные помогать другим. Им говорят, что они меньше трудились на благо системы, чем мужчины, а значит, меньше заслуживают помощи. С точки зрения капитализма мужчины заслуживают большей пенсии, поскольку всегда приносили деньги и вообще были аккуратными, чистыми и предсказуемыми – в отличие от женщин, которые сначала живут как паразиты, а потом становятся откровенной обузой.

В сказках женщины постарше – вдовы, мачехи, ведьмы – хотят заполучить власть. Такие сказки характерны для культур, в которых те, кто лишился сексуального и репродуктивного ресурса, оставлены на милость мужчин. Эти сказки напоминают нам, как давно женщины осознали неравенство, заключенное в экономической системе, выстроенной вокруг потребностей мужчин, а также рассказывают о долгой истории отношений образа старой ведьмы и вины за неоплачиваемую работу. Стыд превращается в гнев и отрицание, которые ведут к прямой демонизации.

Но что же, в конце концов, смогут ведьмы, если достигнут нужного уровня самоорганизации? Что им причитается? Если мы радикальным образом трансформируем наше понимание прогресса, перемен и зависимости, кто в результате окажется с метлой в руке?

Глава 4

Ведьма на «неправильной» стороне истории

Я не могу поверить, что мне все еще приходится протестовать против этой хрени.

Мем, использованный во время протеста против Закона об абортах в Польше, октябрь 2016 г.

Если вы это читаете, есть большая вероятность, что вы неудачник. Возможно, вы этого еще не осознали, но не волнуйтесь, это лишь вопрос времени. Как говорила Глория Стайнем: «Истина вас освободит, но сперва она вас выбесит» (скорее всего, она еще долго будет бесить вас и после освобождения, но ничего не поделаешь).

Я поняла, что я неудачница, где-то в районе тридцати – тогда же, когда осознала, что становлюсь старой ведьмой. До этого я цеплялась за приятную веру в то, что именно мое поколение женщин – особенное. Предыдущее поколение упустило шанс раскрыть свой потенциал в качестве идеальных человеческих существ, а мы жили как раз в подходящую для этого эпоху. Родиться через восемь лет после принятия в 1967 г. Закона об абортах и за пять месяцев до принятия Закона о половой дискриминации в 1975 г. казалось невероятной удачей. Каковы шансы появиться на свет именно в тот момент, когда после многих столетий угнетения женщин они наконец могут подняться с колен?

Конечно, мне было жаль женщин, родившихся не в свое время, то есть всех женщин до меня. Особенно я сочувствовала поколению феминисток, повзрослевших к моменту моего рождения. Мы им стольким были обязаны, а они так и не успели насладиться плодами своих завоеваний. Сексизм, с которым они боролись, продолжал существовать, но это было остаточное явление, как похмелье от прошлого, которое умрет вместе с ними. Откровенные женоненавистники были лишь осколками прошлого, еще более злыми от осознания своего проигрыша. Женщины, вынужденные с ними спорить, не имели достаточной свободы, чтобы относиться к своему полу с более изящной иронией – именно так, как стремилось делать мое поколение. Казалось, будто лучший способ воздать должное достижениям наших предшественниц – быть более доверяющими, открытыми и неконфликтными (в общем, такими, какими не могли быть они).

Все это не кажется полным бредом, когда ты ничего не знаешь о женской истории. Большую часть информации о феминизме я получала из источников массовой культуры. Мне, подростку 90-х, говорили, что я живу даже не в феминистическую, а в постфеминистическую эпоху. Как и все, что состоит из «пост-» и какого-то абстрактного существительного, я считала постфеминизм трудным понятием и думала, что не мне подвергать его сомнению. Я полагала, что кто-то где-то уже подробно изучил эту проблему и пришел к выводу: мы достигли настолько высокого уровня феминизма, что он стал вчерашним днем. Слово «постфеминизм» не могли же выдумать просто так, правда? Всякий раз, когда я начинала оценивать происходящее с более радикальных позиций (то есть думала о насилии со стороны мужчин больше, чем о своем одиноком, бездетном и терпящем домогательства начальника будущем), я упрекала себя за злобность и примитивность мышления. Когда тебе говорят, что ты наконец победила, говорить о невыгодности своей текущей позиции просто невежливо.

Более того, в начале 90-х мужчины как будто действительно считали, что проиграли это сражение под нелепым названием «битва полов». Начали выходить такие книги, как «Больше никаких половых войн» (No More Sex War) и «Невиновен: в защиту современного мужчины» (Not Guilty: In Defence of the Modern Man). Послышались жалобы на «кризис маскулинности» и «маятник, который слишком сильно качнулся в другую сторону». Я помню, как, поступив в университет в 1993 г., сидела в комнате отдыха в общежитии нашего колледжа в компании студентов преимущественно мужского пола, когда мое внимание привлек наплыв статей о разрушенных ложными обвинениями в изнасилованиях жизнях студентов-мужчин в прессе правого толка. Получается, мужчины действительно чувствуют себя в опасности? Разве мы не были близки к тому, чтобы сексизм наконец ушел в прошлое? Даже в репортажах, дискредитирующих жертв изнасилований, признавалось, что время сексизма прошло и все эти вещи уходят в прошлое. «Нет, – говорили они, – мы вам все еще не верим, хоть и близки к этому. Дай вам волю, и скоро мужчины один за другим будут отправляться в тюрьму по щелчку ваших наманикюренных пальчиков». Неистовая мизогиния была подана под видом превентивной меры, призванной зарыть топор войны в преддверии соблюдения прав женщин.

В подростковом возрасте я еще не знала, что через 30 лет мы увидим заголовки о фактической декриминализации изнасилований из-за низкого процента обвинительных приговоров. Хотя, имей я лучшее представление о феминистической истории, я могла бы и догадаться. Я бы понимала, что маскулинность всегда «в кризисе», маятник всегда «не на той стороне», а все эти параноидальные нарративы – способ укрепления власти мужчин. Эволюция, приведшая женщин к вполне человеческому, напоминающему меня виду (по сравнению с моими полусформировавшимися предшественницами), – сама по себе один из мизогинных приемов, а достаточно хорошая с точки зрения интеллекта, морали и внешности женщина – всегда женщина будущего, но никогда не я. Можете искренне верить, что вы представительница золотого поколения (умнее, инклюзивнее, достойнее), но это тоже часть обмана. Это уловка, которая должна отдалить вас от других женщин – уже умерших или более взрослых – и от их знаний. Да, они жертвы, но еще они неудачницы. Такова наша роль. Она закреплена в патриархальных представлениях об истории, прогрессе, успехе, неудаче, креативности, гениальности и о том, что важно, а что нет. Полагать, будто твое поколение сокрушит патриархат, а предыдущее воплощало все его ценности, – тоже часть патриархального подхода.

Я знаю, что вы думаете: «Она говорит как настоящая неудачница». Ну ладно.

Для молодых женщин вера в собственное превосходство, карьерное или моральное, опирается на убежденность, что они ни в коем случае не должны стать такими, как их предшественницы, которые даже не были достойны свалившихся на них привилегий.

Я здесь, чтобы сказать: это все обман. Присоединяйтесь ко мне, переходите на сторону неудачников. Признайтесь, вам все равно не нравилось играть по чужим правилам.

Теща 3.0

Трудно думать об истории притеснения женщин, не поддаваясь чувству отчаяния. Сейчас, пока я пишу эту книгу, передо мной стоит чашка кофе. На чашке перечислены «женщины, изменившие мир». Их всего 35. Вот это да! Я ценю их работу, но отчаиваюсь при мысли, что их так мало. Наверняка существовало гораздо больше замечательных женщин, но, очевидно, быть просто замечательной недостаточно. Иначе нам не пришлось бы до сих пор бороться за такие базовые права, как равная оплата труда и соблюдение наших физических и ментальных границ. Если ты хочешь, чтобы равенство наступило еще при твоей жизни, значит, у тебя есть основания полагать, что женщины твоего поколения в чем-то фундаментально отличаются от предшественниц. Один из нарративов, служащих для формирования этой уверенности, – представление обо всех женщинах постарше и, следовательно, ваших предшественницах как о необразованных и нетерпимых людях. Благодаря этой позиции вы освобождаетесь от обязанности думать об их угнетении столько же, сколько о своем. Вы убеждаете себя, будто ваше продвинутое образование и более комплексное понимание морали поможет вам избежать их судьбы. Такая убежденность вполне укладывается в упрощенную картину мира, опирающуюся на такие понятия, как «суд истории» и «поступательное движение прогресса». Она вселяет уверенность, что, как бы мрачно все ни выглядело, не надо сильно переживать. Просто сиди тихо, не говори ничего, что может быть воспринято как нетерпимость, и все будет хорошо. В качестве дополнительного бонуса такой подход успокаивает по-настоящему мизогинных мужчин, принося им в жертву феминистку – женщину, унижать которую не только можно, но и нужно, ведь другого отношения она не заслуживает. Как мы видим, ненависть к ведьмам полна неисчерпаемых даров.

В мое время и в моей среде собирательным образом женщин в возрасте, служащих той же цели, была «теща». Джейн Каро вспоминает: «Теща в моей юности считалась настоящей горгоной, драконом, кошмаром. Ее представляли уродливой, громкой, раздражающей, толстой, плохо одетой и все же мощной». Любая женщина постарше может вспомнить, что 70–80-е были временем расцвета шуток про тещу. Мы наблюдали, как в своих выступлениях комики-мужчины смеются над этими злобными, нетерпимыми бабами, а потом слушали родственников-мужчин, повторяющих те же остроты, нагоняющие страх на жен и дочерей. Упаси господи когда-нибудь стать одной из них! Это не считалось сексизмом, ведь теща сама была домашним тираном. Она не может стать жертвой угнетения, поскольку она угнетатель.

Позже этот комедийный жанр был признан неполиткорректным, и на смену ему пришли шутки нулевых. В скетч-шоу «Маленькая Британия»[34], транслировавшемся в 2003–2007 гг., зрители могли видеть двух героинь – Мэгги Блэкамор и Джуди Пайк, белых дам среднего возраста из Женского института[35]. Они обсуждали качество еды на благотворительных мероприятиях, и если выяснялось, что блюдо приготовил не белый и/или не гетеросексуальный человек, Мэгги начинало обильно рвать. Видимо, так создатели телешоу пытались высмеивать нетерпимость. Вот вам идеальный пример, в котором женщины постарше становятся козлом отпущения.

Смех над нетерпимостью Мэгги был для зрителя доказательством, что сам он не такой. Не важно, что минутой ранее он хихикал над черным гримом Мэтта Лукаса. Зритель убеждает себя, что его особая утонченность позволяет ему видеть разницу между искусственной нетерпимостью белых мужчин-комиков, получивших частное образование, и реальной нетерпимостью женщин среднего возраста. Первые осознают свою нетерпимость, тем самым оправдывая ее, а вторые, со своим зацикленным на работе по дому мозгом, не заметили бы иронии даже у себя под носом. Те, кто считал, что хорошая комедия должна бить по больному, в данном случае скорее добивали лежачего.

Создатели шоу позже извинились за определенные скетчи, после чего Лукас уточнил, что «с момента съемок общество сильно ушло вперед». Однако нулевые не были пустыней, где никто не знал о вреде предрассудков и о том, кто от них страдает. Доказательством этого служит само шоу «Маленькая Британия», транслирующее предрассудки, сложившиеся вокруг женщин среднего возраста[36]. Главная проблема для них в наши дни – контекст. Убери скетч из контекста всеобщего газлайтинга, и уже не на кого будет свалить вину, ты будешь совсем беззащитен.

Мужчинам очень удобно изображать агрессию и нетерпимость качествами, свойственными только немолодым женщинам. Это помогает оправдать их маргинализацию и убеждать молодых женщин, что с ними такого не произойдет. Предполагается, что, когда эти старые скандалистки вымрут, новое поколение женщин займет свое законное место рядом с мужчинами. Они уверенно и с достоинством расправят плечи. Им больше не придется прятаться по углам с поджатыми губами и скалкой в руке, вынашивая планы возмездия. Но с каждым поколением эти ожидания себя не оправдывают. Поколение Х, которое когда-то присоединилось к нескончаемым шуткам о женщинах после менопаузы, а также о тещах и старухах в целом, в очередной раз проиграло суд истории.

Последняя версия шутки про тещу, продолжающая традицию «Маленькой Британии», начинается с намека на то, что если вы оскорблены, то вы на стороне нетерпимых. Типичный пример можно найти в мультике Pixar «Душа» 2020 г. В нем рассказывается история Джо, который падает в дыру и попадает в Великое До – место, где души готовят к жизни с помощью менторов. Джо принимают за ментора и приставляют к одной сложной, вечно недовольной душе 22, которую озвучивает Тина Фей. Джо спрашивает у души 22, почему она еще не успела родиться, но уже звучит «как белая женщина средних лет». «Я использую этот голос, потому что он неприятен людям», – отвечает она. Джо соглашается, говоря, что это «очень эффективный ход». На первый взгляд это лишь маленькая проходная подколка, а упоминание расы даже добавляет ей налет прогрессивности. Нужно быть достаточно старой и пережить несколько реинкарнаций шутки про тещу, чтобы понимать – это шутка с длиннющей бородой.

В статье про «Душу», опубликованной в Guardian, Хэдли Фриман задается вопросом: «О чем, по мнению режиссеров (двух мужчин) и авторов сценария (трех мужчин), подумают маленькие девочки, у которых мама – белая женщина средних лет и которые сами когда-нибудь ею станут? О чем они подумают, услышав, что это самый неприятный голос в мире?» Получается, детей учат тому, что женщины средних лет – ужасные, и даже их души плохие. Но речь в мультике не просто про «женщину средних лет». Это «белая женщина средних лет». Мы видим смещение акцентов. Сначала символом пугающей власти женщины средних лет была тещина скалка (явный признак агрессии), затем тошнота Мэгги Блэкамор (очевидная демонстрация предрассудков), а теперь – цвет кожи души 22 (привилегии и доминирование). Привилегированный и маргинальный статусы оставляют все меньше шансов защититься от эйджизма и мизогинии. В результате идентификация с одним выглядит как отрицание другого: зритель вынужден не замечать мизогинии и эйджизма, чтобы доказать свою антирасистскую позицию.

В социальных сетях на статью Фриман, упоминающую образ тещи, посыпались гневные комментарии, называющие автора Карен, скандальной белой женщиной, которая отвечает на обвинения в нетерпимости (или в данном случае «неприятности»), прикидываясь жертвой. При этом почти не было отмечено, что, используя антирасизм как прикрытие для древнего стереотипа о высоких неприятных голосах женщин, вы не боретесь с расизмом. Женщины средних лет одновременно и проекция нетерпимости всех остальных групп населения, и отличный повод ничего с этой нетерпимостью не делать. В этом качестве они просто незаменимы для людей, у которых непоколебимая вера в прогресс и свою прогрессивность превосходит потребность в серьезном самоанализе.

Быть символической тещей – еще одна необходимая, неприятная роль, доставшаяся женщинам в возрасте, потому что больше никто не хотел брать ее на себя (как и работу по дому, уход за пожилыми, подтверждение половых различий, установление границ сексуальной революции и утверждение, что мы смертны). Людям нужен собирательный образ для всех плохих, вредных, устаревших взглядов, чтобы расчистить место для будущего без предрассудков. Почему вдруг ты, хороший молодой мужчина, обладатель сложной внутренней жизни, должен серьезнее относиться к самоанализу? Того и гляди, привычки менять придется! Хорошо, что можно просто делегировать этот моральный эквивалент чистки унитаза кому-то еще.

Этот порыв мне знаком. Неуместная вера в исключительность нашего поколения, подогретая искрой надежды, может привести к странному восприятию времени, прогресса и скорости наступления перемен. Прошлое – это другая страна, все жители которой были с предрассудками. Мы убеждаем себя, что опасные и глубоко въевшиеся взгляды, ставшие фундаментом нашего мышления, социального взаимодействия и публичных институтов, могут исчезнуть за одно-два поколения. «Сейчас самое время!», «Победим зло!», «Сожжем ведьму!». Только на этот раз выбери правильную, настоящую ведьму и уж тогда верши над ней свой праведный суд. Оказывается, исторические охотники на ведьм тоже имели свои предрассудки.

Женщина: новое, морально чистое обновление

«Как вы думаете, – спросила Кирсти Уорк Сюзанну Мур на шоу Newsnight в ноябре 2020 г., – бывают ли моменты, когда стоит просто сложить оружие и сказать: “То, что я отстаиваю, скоро уйдет в прошлое, уступив место более просвещенному подходу нового поколения”?» Недавно Мур ушла с поста колумниста газеты Guardian. Причиной этому стали несколько месяцев травли, которой она подверглась из-за текста в защиту права женщин объединяться по признаку биологического пола. За этим сразу последовали встречи и разбирательства, а также открытое письмо (не упоминающее Мур), собравшее более трехсот подписей.

Описывая обстоятельства своего ухода из Guardian в статье для ресурса UnHeard, Мур вспоминает, как еще прежде коллега-мужчина сказал ей, будто ее неуверенность в себе была следствием того, что новое поколение левых уловило настроения в обществе. Уорк, задавая свой вопрос, как будто подталкивала Мур к признанию слов ее коллеги.

Это действительно популярный вопрос, который часто задают женщинам, цепляющимся за веру в важность биологического пола. Может, мы просто отстали от времени? На это можно было бы возразить, что тело и плоть всегда считались чем-то отсталым (и женским), а разум – продвинутым (и мужским). Получается, ничего не изменилось. Но проблема в том, что это подается как некая новая идея, из-за чего Мур и подобные ей выглядят героями бумерских мемов про Симпсонов: старик, кричащий на облако, или директор Скиннер, спрашивающий себя: «Может, я отстал от жизни?» – а потом отвечающий сам себе: «Нет, это опять дети ошибаются». Очень неприятно, когда тебя выставляют в таком свете, независимо от того, во что ты веришь. «Может, вы просто недостаточно крутые?» Уорк вполне могла сформулировать свой вопрос так. Это глупый, примитивный подход к сложной дискуссии, подразумевающей противостояние двух серьезных позиций. И все же, как писала Элисса Меламед в 1983 г., «перемены, молодость и новизна по иронии вполне традиционные ценности». Мы все хотим быть «в теме», что бы это ни означало. Наверное, сегодня мы бы уже выразились иначе, и тем не менее нас привлекает все тот же дурацкий нарратив. Согласно этому нарративу, история всегда движется в правильном направлении, с «более просвещенной» молодежью, ведущей нас вперед. Он предполагает, что взгляды человека, как и чувство моды, застревают в определенном возрасте и перестают развиваться. Вместо этого они ждут, пока их примет и улучшит следующее поколение – те, кто воспринимает знания и опыт как помехи, преграждающие путь идеализму.

В то же время люди в возрасте – это привилегированная, уничтожающая природу, заграбаставшая деньги и собственность толпа, неделимая по признаку расы, пола и класса. Нас хотят оставить в стороне. От нас ждут признания, что наше время в политике подошло к концу. И это, как ни иронично, самое крутое, что мы можем сделать.

Как отметил Оливер Беркман, главная проблема такого типа мышления не в том, что мы ожидаем прогресса исключительно от хода времени. «Прошлое, – отмечает Беркман, – содержит много эпох, когда люди придерживались смешных или даже ужасных для современного человека взглядов, но сами они, очевидно, так не считали». Утверждение, что молодость всегда несет в себе «бóльшую просвещенность», опровергает любую возможность межсекционного анализа разницы мнений у разных поколений.

«Молодые люди – юные и чистые, – говорит Кири Танкс, ветеран профсоюза и основатель активистской группы «Место женщин в Великобритании». – Они как будто родились просвещенными, в то время как остальные люди измучены и испорчены. Они знают, что к чему, и ты думаешь: о’кей, но ведь у них даже нет того опыта, что есть у людей моего возраста, так что остается только гадать, как далеко они зайдут через 30 лет».

В книге 2021 г. «Поколения» (Generations) социолог Бобби Даффи выделяет три причины того, почему любые установки, взгляды и паттерны поведения со временем меняются: эффект периода, эффект жизненного цикла и эффект социальной прослойки. «Любую перемену в общественных отношениях, во взглядах и поведении можно объяснить одним из этих эффектов или, чаще, их комбинацией. Таким образом, мы выявляем основную проблему “анализа поколений”: предположение, что время рождения человека объясняет все его установки и поведение. Данный взгляд опирается исключительно на выявление групповых эффектов и упускает две трети возможностей для более полного понимания общественных изменений».

Я хочу подчеркнуть, что замечание Даффи имеет особое значение в случае женщин, учитывая то, как такие важные события жизненного цикла женщины, как беременность, роды и менопауза, влияют на ее жизненный путь и трансформируют ее социальный и экономический статус по отношению к мужчинам ее возраста. «Важность эффекта жизненного цикла легко недооценить, – пишет Даффи, – особенно на фоне поколенческих нарративов, которыми нас вечно кормят. Однако они имеют необычайное влияние на установки и поведение».

Женщины, предполагающие в начале своего жизненного пути, что биологический пол не имеет значения, будут сильно удивлены, узнав, какую важную роль он на самом деле играет. Даффи говорит о «группах, которые изначально двигаются в противоположном по отношению к предыдущему поколению направлении, но затем возвращаются на все те же протоптанные дорожки». Конечно, для женщин этот процесс имеет несколько иное значение, но мужчинам выгодно притворяться, будто это не так.

Так, в марте 2021 г. Эндрю Биллен в статье «Почему пришло время присоединиться к воук-поколению» в газете Times защищает позицию Джоан Роулинг, его соратницы по поколению, перед лицом поколения своей дочери: «До июня прошлого года никто не любил книги о Гарри Поттере больше, чем моя дочь. Однако внезапно их автор перестала быть для нее героем. Это случилось после того, как Роулинг раскритиковала фразу “люди с менструацией”. “Отрицая реальность биологического пола, – написала она в своем посте, – мы полностью уничтожаем какую-либо значимость повседневного жизненного опыта всех женщин на планете”. Я сказал, что Роулинг в чем-то права, но ее бывшая ярая поклонница, моя дочь, не могла понять, почему я ее защищаю. “Почему ты ненавидишь транслюдей[37]?” – удивленно спросила она».

Реакция дочери мне кажется более чем странной. Это как ответить «почему ты ненавидишь апельсины?», когда тебе говорят, что яблоки существуют. Все же Биллен считает, что уже никогда не переубедит свою дочь. Вместо этого он решил уступить ей от лица всего своего поколения и, хотя он этого не признает, всех женщин. Свою позицию он объясняет так же, как и многие другие мужчины его возраста. «Группы, которые сегодня просят нас прислушаться к их боли, это те, кого мы до недавнего времени игнорировали, и те, чьих голосов мы не слышали, – пишет он. – Их чувства взывают к вниманию, ведь теперь общество готово его дать». Проблема в том, что эти группы не включают женщин среднего возраста, как, например, Роулинг, которые, несмотря на свой опыт домашнего насилия, занимают в его глазах такую же привилегированную позицию, как и он.

Женщины старшего возраста не могут диктовать молодым, каким должно быть их мировоззрение, но и те, в свою очередь, не могут навязывать свою позицию. Отношение молодой женщины к значению биологического пола может отличаться от взгляда женщины старшего возраста – или из-за того, что последняя не знакома с более «новыми» идеями, или из-за того, что первая пока не обладает тем же запасом телесного опыта и находится на той стадии жизни, когда он только начинает накапливаться. Совсем другое дело, когда мнение высказывает мужчина. Мужчины вообще очень любят заявлять, что одна группа женщин права, а другая нет, используя возраст как единственную важную категорию опыта, но при этом отбрасывая ее пересечение с категорией пола. Это лишний раз подчеркивает, что взгляд на молодежь как на неизбежно более прогрессивную группу работает в пользу нарратива, стандартизирующего опыт мужчин.

Белому мужчине средних лет из среднего класса, желающему быть добродетельным и прогрессивным, очень выгодно принимать позицию «мы здесь все вместе», говоря о передаче влияния от одного поколения к другому. Такая позиция позволяет забыть о балансе потерь и приобретений, нарушенном представителями его поколения, и одним махом списать все свои долги. Вы просто передаете бразды правления следующему поколению, так и не позволив своим менее привилегированным современницам к ним приобщиться. В случае с дебатами о биологическом поле и гендере это особенно раздражает. Женщины среднего возраста всю свою жизнь наблюдали за мужчинами, наживающимися на их отставании в экономической сфере, рассматривающей женское тело как неудобство. Теперь же от этих женщин хотят, чтобы они вместе с мужчинами признали незначительность биологического пола, вместо того чтобы, наоборот, предупредить молодых женщин о его важности.

Мужчинам легко заявлять, что их время прошло, ведь они успели забрать достаточно ресурсов у других, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь. И хотя Джоан Роулинг не грозит пенсионная бедность, она определенно ждет других женщин среднего возраста – не в последнюю очередь потому, что общество не берет в расчет репродуктивный труд, работу по дому и заботу о теле, а не об идентичности. Как приятно отбросить свои убеждения, как старую шляпу! От женщин среднего возраста не ждут, что они найдут кого-то, кто будет вместо них вытирать сопли детей и готовить сэндвичи. Им нужно просто отказаться от политического анализа приписанной им «традиционной» роли. Для мужчин постарше очень привлекательно «стать частью прогрессивного поколения», потому что им все равно не придется закатать рукава и взяться за работу, взваленную на плечи их современниц. Можно просто ругать неравное распределение труда и великодушно доверять следующему поколению решение этой проблемы. «Прости, дорогая жена, я не могу помочь тебе с визитом в дом престарелых. Просто у нашего поколения нет комплексного, небинарного взгляда на гендер, так что я даже не знаю, что значит “мы”».

Тот факт, что нарратив прогресса и революции опирается на мужской жизненный цикл, – не очень новое наблюдение. В 1979 г. Глория Стайнем написала для журнала Мs. статью «Почему молодые женщины более консервативны» (оригинальное, но менее провокационное название статьи – «Хорошие новости: это не лучшие годы вашей жизни»). В ней Стайнем выступила против популярного убеждения, будто женщины возраста студенток, как и их мужчины-сверстники, чаще склонны к борьбе за перемены, чем их родители. Она утверждает, что женщины – одна из тех групп, которые с возрастом становятся менее радикальными, и описывает, как ее обманом заставили поверить в мужской стереотип о молодости как «естественной» поре свободы и бунтарства, времени, когда можно «перебеситься», хотя в реальности это убеждение основано на уверенности мужчин в своей силе и безопасности в будущем. Бунтующие инклюзивные мужчины могут сколько угодно говорить о бунтарстве и инклюзивности, ничем при этом не жертвуя, тогда как женщины, изначально находящиеся в уязвимом положении, не могут чувствовать себя так же уверенно. Молодых женщин подталкивают к выбору в пользу поколенческой, а не половой солидарности. Таким образом, совершенно не учитывается, что опыт поколения сформирован в том числе полом. Стайнем говорит, что для молодой женщины самое радикальное действие относительно матери не выглядит так же, как самое радикальное действие мужчины относительно отца. Если для женщины такое действие заключается в том, чтобы увидеть связь поколений и возможность помочь друг другу удержать власть, то для мужчины – в том, чтобы разорвать узы и отделить свою идентичность от родительской, забрав власть в свои руки: «Если поколенческие конфликты отцов и сыновей на национальном уровне часто становятся революционными, то роль женской половины мира столетиями остается неизменной».

Также и когда Биллен говорит о «половине мира», на самом деле он имеет в виду лишь его четверть, поскольку внутри этой половины два поколения женщин также противопоставлены друг другу. Его нарратив – очередное воплощение конфликта отцов и сыновей, в котором женские голоса учитываются только в том случае, когда издают подходящее эхо. Конечно, очень щедро и великодушно отдавать то, что никогда не было твоим, тем более что все преимущества того, что ты отдаешь, уже исчерпаны. Он говорит: «Я не хочу быть частью движения, которое отрицает огромное социальное значение политкорректности в конце XX – начале XXI в., потому что в основе этого подхода лежит доброта. Да, он опирается на доброту и сочувствие».

Однако вспомним извинения Лукаса и Уолльямса за шоу «Маленькая Британия»: вряд ли кто-то видел в сексистских шутках проблему 20–30 лет назад. Женщины моего поколения и старше больше всего пострадали от культуры, воспроизводимой мужчинами нашего возраста, которые теперь пытаются строить из себя ангелов. Нам не повезло родиться до того, как их ныне вышедший из моды тип юмора стал «неприемлемым». Никто перед нами не извинялся и уж тем более не обращался к нашему опыту и знаниям о том, как функционирует сексизм. Они не хотят перестать быть сексистами – они хотят быть с молодежью. Более того, они не просто не признают, что наше поколение больше и дольше страдало от сексизма. Женщин вроде Роулинг бичуют за неспособность отбросить свое собственное, выстраданное понимание сексизма и заменить его чем-то менее неудобным и менее обогащенным личным опытом.

Популярное мнение о том, что чем моложе человек, тем более продвинуты его взгляды на пол и гендер, не подкрепляется достаточным количеством доказательств. Последние исследования отношения молодых мужчин к женщинам и феминизму подтверждают, что не существует простого способа избавиться от мизогинии и ощущения врожденного превосходства. Как отметили Андреа С. Крамер и Алтон Б. Харрис в журнале Harvard Business Review в 2016 г., мужчины-миллениалы, несмотря на репутацию «сторонников просвещенных межчеловеческих отношений новой эпохи», вовсе не так прогрессивны. Так, по результатам исследования Национального института здравоохранения в 2016 г., студенты-биологи постоянно недооценивали интеллект своих однокурсниц. В 2014 г. данные аналитического центра Harris poll показали, что молодые мужчины «с меньшей готовностью принимают женщин в качестве лидеров, чем более взрослые мужчины». Результаты опроса, проведенного в 2013 г. независимым исследовательским центром Pew survey, показали, что именно мужчины-миллениалы чаще всего считают, что для достижения гендерного равенства «уже приняты все необходимые меры» (в то же время почти ни одна из опрошенных женщин не придерживалась этого мнения). Такая особенность мышления характерна не только для США и не только для миллениалов. В 2020 г. в результате опроса, проведенного благотворительным трастом «Надежда, а не страх», выяснилось, что половина мужчин поколения согласны с тем, что «феминизм зашел слишком далеко и мужчинам стало труднее». В 2020 г. доклад ООН «О перспективах человеческого развития» показал, что «в некоторых странах растет предубеждение против равенства полов», а другие исследования показывают, что «молодые мужчины даже в меньшей степени поддерживают идеи равенства, чем более взрослые». «Изображать всех молодых людей борцами за социальную справедливость, – пишет Даффи, – значит упускать тот факт, что среди значительной части меньшинств преобладают менее “прогрессивные” ценности. Проблему создает, в частности, поколенческий анализ, порождающий иллюзию непрерывного движения в сторону либерализма».

На мой взгляд, подобный искаженный нарратив выгоден не только открытым антифеминистам, но и другим молодым мужчинам, которые ими не являются. Вместо того чтобы предлагать новые, более прогрессивные модели поведения, они сидят спокойно, думая, что молодость автоматически делает их лучше их отцов, не говоря уже о необразованных, ничего не знающих матерях. Мнение, что притеснение женщин – это «регрессивная» деятельность, которая все равно рано или поздно изживет себя и исчезнет, позволяет говорить женщинам, что нужно просто набраться терпения и ждать своего часа. Это не новое заблуждение в так называемых «прогрессивных» кругах. Одним из катализаторов второй волны феминизма было раздражение левых женщин, столкнувшихся с их маргинализацией в левом сообществе, а также с ленивыми заверениями в том, будто их освобождение естественным образом наступит после того, как освободятся мужчины. Еще в 1970 г. в книге «Прощай, все это» (Goodbye to All That) Робин Морган выступала с яростным отвержением революции мужчин: «К черту упрощенные представления о свободе женщин, которая придет сразу за социальной революцией. Вздор!» «Прогресс», даже в своей новейшей ипостаси, не обязательно распространяется на женщин. Сегодняшних антикапиталистов, как ни странно, совершенно не волнует превращение женских тел в товар в рамках сексуальной индустрии и коммерческого суррогатного материнства. Их также не волнует, что неоплачиваемый, невидимый труд позволяет женщинам среднего возраста узнать о неравенстве больше, чем знают все остальные. Несмотря на это, нас продолжают считать пассивными, несмышлеными представителями своего статус-кво. Пока любую женщину, достигшую пика своего расцвета, используют как свалку для переживаний о теле и зависимости, женщин более старшего возраста можно списывать со счетов как реакционных. Мы в невыигрышном положении, потому что условный «прогресс» не может быть сексистским, а старение и женское тело не могут быть «прогрессивными». И дело не в том, что они таковыми не являются, а в том, что они просто не могут такими быть.

Но беда не столько в том, что эта «прогрессивная» политика по умолчанию мужская, сколько в том, что эти же взгляды близки многим сторонницам феминизма, выросшим уже после второй волны и ныне присоединившимся к актуальной повестке. В книге «О возрасте» (Agewise) Маргарет Морганрот Галлетт отождествляет подъем эйджизма с восприятием старения как неизбежного упадка, а не морального и политического прогресса. Я думаю, похожий нарратив упадка существует и в отношении женщин, потому что женщины постарше воспринимаются как менее полезные (сексуально, репродуктивно и экономически), чем мужчины. В качестве свидетельства можно привести уилсоновское представление о «гладком и непрерывном» развитии мужчины в противоположность «распадающемуся» женскому. Мейнстримный феминизм, напротив, представляет собой нарратив, связанный с прогрессом. В рамках этого нарратива женщины совершают движение вперед, хотя на деле они движутся в обратном направлении, и чем старше они становятся, тем больше отдаляются от своего идеала развития и свободы. То, что принято называть напряжением между молодым, либеральным феминизмом и старым, радикальным, часто сводится к тому, что само движение признается более достойным, чем его представители. Феминизм – это идея, а не тело. Он не отягчен плотью, отношениями и компромиссами. В конечном счете такой подход формирует отношение к женщинам как к чему-то устаревшему.

Когда Уорк спросила в интервью у Сюзанны Мур, не считает ли та, что «представляет собой нечто, чему вскоре суждено стать историей», она имела в виду, что старые идеи должны уступить место новым. Но реальное положение дел оставалось ею незамеченным: это не старые идеи сменяются новыми, а использованное, скомпрометировавшее себя женское мясо отбрасывается, чтобы уступить место свежему, еще не тронутому. Неизбежность старения связана с идеологической позицией, и с этим ничего не поделаешь. Уверенность в том, что знания немолодых женщин представляют меньшую ценность, и в том, что опыт, который они накапливают, делает их менее «просвещенными», – это ловушка, в которую неизбежно попадают все женщины.

В статье, написанной Мур для Guardian, особое внимание уделялось материальности женского тела, что повлекло за собой неоднозначные обвинения в биологическом эссенциализме. «Угнетение женщин, – писала она, – неразрывно связано с нашей способностью к деторождению». Такая позиция противоречила убеждениям «молодого» поколения, считающегося открытым переменам. Но те, кто объявляет себя сторонниками перемен, часто на деле не так уж им рады. Вернее, они им рады, но лишь в том смысле, что молоденькие девушки сменяют старух, которые «знают слишком многое». А вот перемены, связанные с жизнью женщины на разных ее стадиях, уже совсем не так привлекательны. Конечно, перемены во взглядах в зависимости от положения и опыта человека неизбежны, но они удручают, если вам дороги ваши нынешние взгляды. Так же как признание своей зависимости от других, признание ограниченности, непостоянства и условности своего мировоззрения вызывает в человеке сильную тревожность. Эта тревожность происходит из осознания, что, возможно, твои взгляды неверны и что ты никогда не узнаешь, на какой стадии жизни они были самыми верными[38]. Гораздо проще делить людей на хорошие и плохие поколения и считать, что их мысли сформированы не личным опытом, окрашенным специфическими структурными привилегиями или их отсутствием в каждый конкретный момент времени, а тем, что они читали в новостях, когда им было 20 лет. Колумнист Guardian Оуэн Джонс однажды написал: «Если сжато описать значительную часть британской политической дискуссии, все разговоры сходятся на страхе и ненависти к миллениалам и поколению Z co стороны бумеров правого толка и центристов из поколения X, владеющих всей медиасферой». Если задуматься, это очень странный взгляд на мир. Неужели все становятся центристами, стоит им достичь среднего возраста, и правыми, выходя на пенсию? И неужели миллениалы и поколение Z смогут навсегда остаться белыми и пушистыми?

Подсказку может дать судьба феминисток поколения Х. Сталкиваясь с изложением истории феминизма, делящим ее на волны, можно заметить одну интересную вещь.

Несмотря на постоянные разговоры о четвертой и даже пятой волнах, после третьей волны ситуация перестала меняться. Вместо этого группа женщин, когда-то представлявшая собой третью волну, продолжает двигаться назад, в прошлое, и в один момент им присваивается статус второй волны. Если говорить о строгом хронологическом порядке, то вторая волна активизма зародилась в шестидесятые годы, а третья – в девяностые (Ребекка Уокер опубликовала статью «Становление третьей волны» в 1992 г.), что делает меня и других женщин, приближающихся к пятидесяти годам, представительницами третьей волны. Однако, как отмечает Астрид Генри в своей книге 2004 г. «Не сестра моей матери», «в то время как поколение X стареет, третья волна остается молодой, из-за чего связь между этими двумя понятиями разрывается». Получается, что третья волна – это удел молодых.

Является ли особой честью состариться до зачисления во вторую волну, зависит от того, с какой стороны посмотреть. Меня привлекает эта идея – ничего особенного делать не надо, просто прячешь подальше футболку с надписью «Girl power» и хвалишься тем, что приложила руку к изменениям в законодательстве. Для других – например, для 87 тысяч (на момент написания этого текста) человек, лайкнувших пост, сравнивающий феминизм с коронавирусом по признаку «проблематичных вторых волн», – эта перспектива может быть не такой привлекательной. В любом случае я не феминистка второй волны. Я всего лишь существо, не удостоившееся быть частью третьей волны из-за того, что прожитые годы сделали с моим телом и восприятием.

Почему женская история важна (и почему женщины прошлого все просрали)

В ноябре 2020 г. (в том же месяце, когда Уорк брала интервью у Мур и склоняла ее к признанию ветхости ее взглядов) можно было попасть на стрим с открытием памятника Мэри Уолстонкрафт, спроектированного Мэгги Хэмблинг. После десяти лет кампании, развернутой группой активистов «Мэри в Грин» (Mary on the Green), автор книги «В защиту прав женщин» наконец получила признание, которого заслуживала. Открытие проходило в Ньюингтон-Грин, где и жила Мэри Уолстонкрафт, вот только статуя была совсем на нее не похожа: небольшая обнаженная женская фигура с упругой грудью и накачанным прессом, стоящая на вершине какой-то невнятной кучи. По словам Марины Стринковски, она напоминает куклу Bratz, вылезающую из горы спермы. «Все в порядке! – отвечают на это. – Она и не должна выглядеть как Уолстонкрафт, созданная из плоти и крови. Этот памятник олицетворяет Каждую Женщину, дабы подчеркнуть, что Уолстонкрафт писала от имени всех женщин. Да, она выглядит как голая Барби, но так уж получилось».

Хэмблинг, защищая свою работу, говорила, что было просто необходимо оставить фигуру без одежды. «Она должна быть голой, потому что одежда определяет людей. Все мы знаем, насколько ограничивающей она может быть». Что до стройности, «она в целом воплощает то, чего хотим мы все». А куча, на которой она стоит? «Куча представляет собой все женские формы, сливающиеся воедино и превращающиеся в фигуру освобожденной женщины». Эта фигура – идеальная женщина-воин, поднимающаяся из грязи беспорядочных женских тел, что были до нее (или отдающая им дань, как посмотреть). Она не похожа на кого-то из страшного прошлого, кого-то конкретного, кого можно назвать по имени. Она также не похожа на женщину сорока лет, которая могла бы умереть самой женской смертью – от инфекции после родов. Получается, что в отличие от Уолстонкрафт, которую подвело ее неидеальное, немужское тело, Каждая Женщина совершенна.

Забавно, что женщина во всем своем эмансипированном блеске – женщина без опыта. Ни морщин, ни обвисшей кожи, ни шрамов. Женщина, которую не затронул ни физический упадок, ни политический компромисс. Если не слишком задумываться, можно принять бесформенную массу, вздымающуюся под ней, за альтернативу стандартно мужскому взгляду на историю. Женщины – не рабы застывшего прошлого. Мы стоим не на плечах гигантов, а на дерьме. Можно обмануться, приняв это за свободу. Феминизм давно склонялся к концепции самозарождения, даже если это означало убийство матери, которой мы сами однажды станем. Мэри Уолстонкрафт недостаточно хороша, чтобы воплощать Каждую Женщину, для которой она писала. Она слишком реальная и слишком мертвая (несмотря на то, что умерла она, рожая другую гениальную женщину, Мэри Шелли). Вместо нее в центре внимания оказывается женщина, которой еще нет, которая только рождается, причем из каких-то слипшихся форм, а не из неидеального тела.

Стыд порождает необходимость всегда изображать женщин в процессе становления более совершенными, монументальными, сияющими, чистыми версиями себя. Из-за этого стирается грань между притеснением, отсутствием возможностей и выбора с одной стороны и обычной второсортностью – с другой. Ярким примером этой путаницы служит книга «Быть женщиной» Кэйтлин Моран. В этой книге, в целом поддерживающей женщин, мы встречаем следующее рассуждение: «За последние 100 000 лет женщины [все] просрали. Давайте это признаем и перестанем делать вид, будто есть некая “альтернативная” история женщин, победоносных и творческих, существовавших на равных с мужчинами, и будто бы мужчины решили скрыть от нас эту историю. Это не так. […] Я не думаю, что в основе женской дискриминации лежит ненависть к нам мужчин».

Ее рассуждения можно сравнить со статуей Мэгги Хэмблинг. Нетрудно понять, чем привлекателен такой образ мыслей: стоит нам признать, что мужчинами создано почти все, что у нас есть, и вот мы уже меняем мир, восставая из грязи под ногами статуи. В противном случае, по мнению Морган, «женщины закончат, только начав». Но правда в том, что мы даже не начинали.

Нетрудно заметить, как отражается желание убежать от прошлого в нынешнем поколении. Например, в одном из постов ООН в соцсетях, адресованном женщинам в Международный женский день 2021 г., было сказано: «Женщины больше не будут дожидаться равенства, сидя на галерке». Отлично! Мы ждали этого тысячу лет, как же вышло, что мы не пришли к этому раньше? В том же месяце, когда был запущен сайт Noon для женщин среднего возраста, журналистка Элеанор Миллс восхваляла поколение женщин, чье взросление пришлось на 90-е годы: «Мы были неистовы: ломали границы, боролись с сексизмом, расизмом и предрассудками на рабочих местах, самостоятельно прокладывая свой путь. Мы не хотим, чтобы все закончилось средним возрастом и менопаузой, как у наших матерей. Мы отказываемся вежливо отходить в сторону». Все это отлично, но я почему-то уверена, что наши матери в свое время тоже не хотели «вежливо отходить в сторону». Наступает момент, когда уже сложно с прежней наивностью утверждать, будто современные женщины достойны равенства больше, чем те, что были до них. Однажды и вы станете женщиной, сидящей на галерке, ждущей равенства и покорно угасающей, пока подрастающее поколение все просирает. Вы знаете, что это не про вас, но успех человечества, о котором вы так мечтаете, зависит от того, насколько хорошо вы прикидываетесь дурочкой. В истории великого преображения женщины вы, по сути, остались фотографией «до», хотя вам всегда обещали, что вы будете фотографией «после» (настоящее «после» – это атлетичная Каждая Женщина Мэгги Хэмблинг. Как могла простая смертная подумать, что может с ней соревноваться?!). До тех пор, пока статус неудачницы у женщины соответствует ее вторичности, остаются два равно ненавистных варианта действий: или отыскивать в пыли прошлого доказательства, опровергающие наш проигрыш, или продолжать испытывать стыд, который можно победить, только перестав идентифицировать себя с другими женщинами. В «Быть женщиной» попытки воспринимать женскую историю так же серьезно, как мужскую, представлены в виде своеобразной мольбы. Будто историки-феминистки запросили расширенную проверку прошлого с помощью системы VAR[39], тщетно надеясь, что правила были нарушены, а значит, можно показать красную карточку, назначить пенальти, и матч «Мужчины против Женщин» закончится ничьей. Но нам стоит думать об этом иначе. Правильное изучение женской истории формирует классовое сознание. Так мы противодействуем политической и психологической неуверенности – глубоко въевшемуся чувству дискомфорта, который появляется, когда мы настолько стыдимся женского наследия, что нам легче признать его отсутствие.

«Мы должны понимать, как работает патриархат», – писала Дейл Спендер в 1982 г. в книге «Женщины с идеями» (Women of Ideas and What Men Have Done to Them). «Необходимо знать, как исчезают женщины, почему в нашей культуре у них нет заметного прошлого и что случится, если мы сделаем это прошлое видимым и реальным». Впервые наткнувшись на книгу Спендер, я поразилась ее размерам. 800 страниц – это слишком много, чтобы вкратце объяснить, почему женщинам необходима своя история. Я боялась, что это окажется скорее попыткой рассказать истории всех женщин, когда-либо сделавших что-то важное. В таком случае 800 страниц – действительно довольно сжатый пересказ. К счастью, мои опасения не подтвердились. Спендер подробно рассказывает истории женщин для иллюстрации своей мысли. Выходит, каждая отдельно взятая женщина может быть достаточно важной, чтобы наравне с мужчинами воплощать великие общечеловеческие истины! Одна из них – американская суфражистка, активистка, выступавшая за права коренных народов Северной Америки, и аболиционистка Матильда Джослин Гейдж. Ее история кажется мне особенно захватывающей из-за того, как ясно она, женщина XIX в., видела все ту же закономерность: история женщин всегда будет принадлежать женщинам будущего, и поэтому она так и не будет написана, если только вы не отдадите ее женщинам прошлого.

В 1852 г. на Национальной конвенции в Сиракузах Гейдж произнесла речь, в которой перечислила женщин, «чья гениальность в сочетании с трудом, энергией и упорством становится настоящим лучом надежды». Она не собирает по крупицам примеры из истории и не пытается изобразить женщин более важными, чем они были на самом деле. «Задача Гейдж, – пишет Спендер, – опровергнуть мнение, будто “история – это процесс, постепенно идущий к достижению более высоких и гуманных целей”. Она утверждает, что наконец пришло время, когда женщины должны сделать определенные шаги, чтобы стать полноценными членами цивилизованного общества». Другими словами, Гейдж боролась с мифом о Каждой Женщине, возникающей из слипшейся, единой массы женских форм: «Многие женщины считают, что сперва нужно уничтожить преграды, которые ставит перед нами общество, возглавляемое мужчинами, и только после этого они смогут участвовать в его организации и культурной жизни. До сих пор есть женщины, соглашающиеся с тем, что их пол “мало чего добился”, но сможет больше, как только дискриминация будет полностью побеждена. Для этих женщин слова Гейдж стали откровением. […] Ее речь была источником силы, гордости, уверенности, она опровергла представления о “неполноценности” женщины и поставила вопрос о том, как женщины узнали, чего им удалось добиться».

Прочитав этот текст первый раз, я не почувствовала ни силы, ни гордости, ни уверенности. Наоборот, меня опечалило, что Гейдж говорила об этом за 123 года до моего рождения, а Спендер писала, когда мне было семь лет. Если время женщин – это не магическое «сейчас», то с таким же успехом оно может не наступить «никогда». Но стоит отойти от первичного впечатления, как сразу видишь обнадеживающий посыл. Женщины не ждут собственной эволюции. И мы не испытываем давления, вынуждающего нас прямо сейчас становиться лучше, чем все женщины до нас, включая наших матерей. А значит, нет необходимости стыдиться наших тел, этого ужасного груза, якобы ставшего причиной нашего исключения из мира разума. Мы – достаточно хороши, и всегда были такими. Нас не нужно делать меньше и отливать в серебре. Считать, что лучшая женщина, единственно хорошая женщина – та, которая еще не родилась, верх мизогинии и эйджизма.

«Многие женщины сопротивляются феминизму, – считает Андреа Дворкин, – потому что им очень страшно осознавать жестокую мизогинию, пропитывающую культуру, общество и личные отношения». Я думаю, по этой же причине многих женщин привлекает феминизм, забывающий свою собственную неоднозначную историю. Больно осознавать, что твой статус проигравшего не сводится к тому, кем были другие женщины, что они делали или не делали. Но без этой боли мы будем вечно избегать самих себя. Избегать принятия своего тела, своего будущего и себя в этом будущем. Именно принятие себя принесет понимание того, что мы ни в чем не уступаем мужчинам. Большинство женщин скрывают, что они считают себя хуже мужчин, но я уверена, в глубине души они в это верят. Те же, кто по-настоящему считает себя равными мужчинам, не стыдятся своей связи ни с женщинами постарше, ни с теми, кто уже давно умер.

Глава 5

Фригидная ведьма

Женщины слишком много знают. Я больше люблю девочек, которые знают еще не слишком много.

Джимми Сэвил[40]

Представляете, были времена, когда еще не было сайта Pornhub. Ни сайта OnlyFans, ни порномести, ни мегаборделей[41], ни нормализации проституции как способа для студенток оплатить учебу в университете. Ни удушения и битья как части стандартного секса, ни оправдания грубого секса, ни секс-кукол с телами детей на Amazon, ни стремительного роста сексуальных преступлений в школах. Не было отождествления женщины с «открытым ротиком, всегда готовой к работе задницей и пустыми-пустыми глазами». А теперь представьте, что все это происходит не сейчас, а в 90-е.

Посмотрели бы вы назад с ностальгией, думая, что это был золотой век сексуальной свободы, испорченный злыми ханжами? Или вы подумаете: «Ах! Это настоящий гетеропатриархальный капиталистический ад! Как жаль женщин того времени, не умевших отстаивать свои права!» Что ж, когда сексуальная эксплуатация нормализована и меняется только форма, которую она принимает, это можно понять только постфактум.

Девяностые вряд ли можно назвать феминистической утопией, но в них были свои плюсы. Было законно иметь волосы на лобке. Еще можно было упоминать клитор, пусть даже только в качестве шутки. Двойные стандарты в сексе уже процветали, но у мужчин хватало приличия притворяться, что они называют тебя подстилкой иронично. Быть задушенной во время секса еще не считалось жизненным выбором. Конечно, секс того времени не был идеальным, но многим из нас казалось, что все может стать лучше. Освобождение казалось неостановимым и несущим с собой только благо. Секс-войны 80-х и внутренние конфликты феминисток второй волны, выступающих за и против порно, остались позади. Секс (или порно, как посмотреть) вышел из этого противостояния победителем.

Как и большинство женщин, повзрослевших в это время, я не слишком разбиралась в политических или философских тонкостях этих дискуссий, обсуждавших все за и против порнографии и проституции. Я знала только, что если феминизм – это будущее (как политики, так и морали), не может быть такого, чтобы победила не та сторона. Я рассматривала феминисток, выступавших против порно и проигравших в секс-войнах, в одном ключе с консервативными домохозяйками: обычные брюзги из морального большинства, фундаменталисты, хватающиеся за сердце и запрещающие секс до свадьбы. Они просто не понимают, что единственный способ прекратить объективацию женщин – поднять их статус как сексуальных агентов, а для этого необходимо, не стесняясь, показать парням сиськи в качестве ироничной самообъективации.

Тогда мне казалось, что в этом есть смысл. Тридцать лет спустя я уже не так в этом уверена (и не потому, что моя грудь стала хуже). Есть разные способы отказать женщине в сексуальной свободе. Один – сказать, что у нее нет сексуальной идентичности, что все ее желания постыдны и что ее роль в сексе – пассивная и репродуктивная. Другой – заставить ее считать себя негативным образом, очередным демоном из фольклора – фригидной, кастрирующей ханжой. «Никто не хочет быть бесполой каргой, неряхой, призраком женщины прошлого, затаившимся в углу комнаты», – пишет Ариэль Леви в книге 2005 г. «Женщины – шовинистские свиньи» (Female Chauvinist Pigs: Women and the Rise of Raunch Culture). В результате женщина формирует сексуальную идентичность, исходя не из своих желаний, а из тех запретов, что налагают на нее другие женщины. Эти запреты перекликаются с теми, что налагали на тебя мужчины? Не обращай внимания, это просто совпадение.

Эта книга о том, как женщин подталкивают к противопоставлению себя своей версии в будущем – и о том, как это позволяет их эксплуатировать. Возможно, наиболее очевидно этот процесс проявляется в обсуждении мужских сексуальных потребностей и женских желаний. Представление о женщинах постарше как о нежелающих и нежеланных, завистливых и питающих отвращение к свободной, нескованной сексуальности тесно связано с мифом, что вся отвратительность и жестокость культуры насилия и абьюза просто исчезнет, если мужчины поймут, что женщины тоже могут испытывать позитивное сексуальное влечение, что мы не просто сосуды (или, раз уж мы сосуды с пустыми глазами и готовой к любым испытаниям задницей, значит, мы сами этого желаем). Против этого представления часто выступают не сами мужчины (это было бы ужасно), а женщины поколения наших матерей (что не так страшно). Это не мужчинам нужно меняться – это женщинам нужно иначе себя преподносить, чтобы мужчины могли как-то по-другому желать их. И вновь женщины до нас виноваты в том, что этого пока не произошло.

В книге 1985 г. «Старая дева и ее враги» (The Spinster and Her Enemies) Шейла Джеффрис рассказывает, как активисты сексуальных реформ 20-х годов смогли преодолеть угрозу мужскому удовольствию, порожденную критикой мужского сексуального поведения: «Хваленые изменения нравов и отношения к сексу были связаны не с поведением мужчин, а с их ожиданиями от поведения женщин. Проводилась мощная кампания, побуждающая женщин к большему энтузиазму в половом акте с мужчинами». Я ничего не знала о работах Джеффрис в своей молодости в 90-е. Но даже если бы мне про них рассказали, я бы не захотела читать что-либо, написанное секс-негативной феминисткой, проигравшей в споре поколений. Я была готова читать такие книги, как «Новый феминизм» Наташи Уолтер. Написанная в 1999 г. и ставшая трубным гласом третьей волны, книга ставила разные вопросы. «Может ли женщина одеваться как манекен и быть феминисткой? Может ли женщина иметь фантазии об изнасиловании и быть феминисткой? Может ли женщина хотеть традиционной свадьбы и быть феминисткой? Может ли женщина покупать порнографию и быть феминисткой? Может ли женщина быть проституткой и феминисткой? Может ли женщина голосовать за консерваторов и быть феминисткой? Может ли женщина быть миллионершей и феминисткой?» Ответом на все эти вопросы было – «конечно да»! Всегда – восторженное «да, да, да». Потому что пока ты можешь изменить свои ожидания и не говорить «нет», кто способен навредить тебе? Только женщины, чье прошлое может пролить свет на ложь в твоем настоящем.

Большая расплата и маленькие революции

Каждое поколение предпочитает думать, что это они придумали секс, и никому не нравится представлять, что их родители тоже им занимались. Это скучная, очевидная истина, но для женщин постарше она особенно актуальна. Если были времена, когда женщины еще не воспринимались сексуальными существами, и если мы знаем возраст, при котором женщина перестает восприниматься как сексуальное существо, возможно, имеет смысл объединить эти два периода.

Искажать историю и поведение женщин, или и то и другое, чтобы настоящее казалось более революционным, гораздо проще, чем влиять на поведение мужчин и/или отказывать мужчинам в праве на порно и чужие тела. Я пишу об этом в «эпоху #MeToo» – или даже «эпоху пост-#MeToo». История этого движения началась в 2006 г. с активистки Тараны Берк, которая решила рассказать людям о сексуализированном насилии, абьюзе и отсутствии поддержки на примере своего детского опыта. В 2017 г. движение было подхвачено выдающимися женщинами-знаменитостями, призвавшими всех женщин делиться своим опытом пережитого сексуализированного насилия и преследования, используя хэштег #MeToo. Конечно, очень важно, чтобы женщины могли говорить о насилии, не испытывая стыда. Но есть что-то неоднозначное в том, как изначальные действия Берк переросли в модель, легшую в основу «эпохи», о которой мы сейчас говорим. Джули Биндел отмечает: «Когда истории #MeToo о голливудских актерах и влиятельных мужчинах перешли из социальных сетей в мейнстримные медиа, контроль женщин над этими историями стал ограниченным и аполитичным. […] Движение #MeToo, как и другие хэштеговые кампании, – это не замена действию».

Когда я вижу заголовки «#MeToo – вы будете вспоминать это как революцию!» и «Движение #MeToo изменило все», часть меня сопротивляется мысли об очередной великой победе над сексуальными привилегиями мужчин. Каждые несколько лет женщины и девочки сталкиваются с чем-то подобным – и всякий раз нам говорят, что теперь все изменится. Все покровы сброшены, и теперь уже никто не посмеет отрицать повсеместность культуры насилия и абьюза в отношении женщин и детей! Подозрения остаются только у тех, кто уже повидал на своем веку несколько таких «великих побед». Все идет как по накатанной: люди начинают скандировать лозунги и постить хэштеги, приносятся несколько ритуальных жертв. Кто-то беспокоится, не зашло ли все слишком далеко (иногда все действительно заходит слишком далеко; как правило, такие инциденты сразу же получают широкую огласку и считаются даже более трагичными, чем если бы женщина так и не добилась правосудия). Затем люди начинают говорить о начале эры «пост-#MeToo», как будто произошел необратимый культурный переворот. Все укорительно качают головами: как же это раньше «никто» не замечал проблемы. Но на практике мало что меняется. Мужчины продолжают смотреть порно с изнасилованиями, но только ханжа будет думать о секс-торговле как о фундаментальной части секс-индустрии.

Дело не в том, что нравы людей остаются прежними, просто отношение к сексу меняется медленно и постепенно. Требуется постоянно следить за тем, чтобы не началось движение назад. Смотреть на проблемы сексуальных прав мужчин с точки зрения Великой Расплаты рискованно по многим причинам: во-первых, одержав несколько больших побед (Сэвил, Вайнштейн[42], Эпштейн[43]), мы начинаем отдавать предпочтение качеству перед количеством; во-вторых, как и в «прогрессивном» подходе к феминизму, Великая Расплата порождает ложное чувство безопасности (а те, кто не чувствует себя в безопасности, должно быть, являются злостными противниками прогресса и всего, что уже было достигнуто). Но самое главное – все это поощряет миф о том, что мужчины прошлого – и насильники, и свидетели насилия – не до конца понимали, какой вред они наносили своим поведением, ведь до недавних пор никто просто не знал и не говорил о подобных проблемах.

Забывать прошлое – известный способ справляться с настоящим. Можно говорить себе: «Все были сексистами; жертвы меньше сопротивлялись; с нами такого не случится; насильники больше не прячутся на виду у всех, иначе мы бы их заметили». Так же, как и «настало время женщин!», это утверждение – палка о двух концах. С одной стороны, оно освобождает женщин от стыда за свой пол, с другой – отказывает им в наследии и готовит к будущему забвению. Великая Расплата подразумевает, что мы наконец начали осознавать мужскую склонность к насилию, но нарратив, который она предлагает, не учитывает историй, рассказанных женщинами прошлого.

Сейчас, в 2020-х годах, намного легче говорить о случаях сексуальной эксплуатации и объективации, произошедших 20–30 лет назад. Виновные ослабели, утратили популярность или даже умерли. Жертвы в безопасности, они чувствуют себя более уверенно и, поскольку власть обвиняемых уже не так велика, могут рассчитывать на большее доверие со стороны общественности. В целом определенные выражения и манифестации сексистского поведения вышли из моды. Это естественный процесс, который ничего не сообщает о том, были ли культурные элементы прошлого объективно более сексистскими.

Статьи, в которых 90-е и нулевые рассматриваются как время, забытое феминизмом, справедливо отмечают, что сексуальная эксплуатация девочек и женщин часто преуменьшалась или игнорировалась. Из-за этого создается впечатление, будто современному обществу свойственны меньшая мизогинность и большее сочувствие к жертве, чем на самом деле. «Двухтысячные давно позади, – пишет Сирин Кейл в статье для Guardian, посвященной причинам, по которым эта эпоха была такой токсичной для женщин. – Прошлое – это другая страна. Надеюсь, мы никогда в нее не вернемся». Чтобы показать, как далеко мы от него ушли, она отмечает: «Две трети молодых женщин в наше время называют себя феминистками. Во времена моей молодости такое было невозможно». Но я, например, могу вспомнить очень много того, что могла сказать в подростковом возрасте, но чего не могут сказать молодые женщины сегодня, иначе их назовут нетерпимыми. Теперь молодые женщины могут смело называть себя феминистками, потому что тех, кто называл себя этим словом прежде, теперь называют разными ужасными прозвищами.

Как писала Рич в 1976 г., «многие дочери ненавидят своих матерей за то, что те слишком легко и пассивно приняли перемены». Я понимаю, какие вопросы могли возникнуть у зумеров к поколению Х. Почему мы не замечали, что Росс из «Друзей» отвратительный сексист? Почему позволили называть группу Spice Girls лучшим, что мог предложить феминизм? И что, черт возьми, за культура пацанок? В результате они думают, что нынешние женщины среднего возраста слишком наивны и не могут участвовать в дебатах о феминизме. Конечно, часто упускается из виду тот факт, что позиции, с которых молодые женщины критикуют пережитки и тренды более ранней культуры, являются безопасными, но при этом не отягощенными вниманием к деталям и политической мудростью. Равно как и факт, что женщины, которые провели девяностые, смеясь над плохими шутками и лениво попинывая либеральных феминисток, могут многое рассказать о самоцензуре, а также сходствах и различиях между старым и новым сексизмом.

Оперируя терминами Великой Расплаты, мы отдаем предпочтение упрощенному нарративу, рассматривающему происходящее только с точки зрения социальной прослойки. При этом мы упускаем важность фактора жизненного цикла (как вместе с положением женщины на патриархальном рынке мяса меняется ее реакция на мужское поведение – и что может ее защитить). Мы недооцениваем влияние того, что делает сексуализированное насилие, изнасилования и растление детей неискоренимыми проблемами. Меняющиеся тренды в языке и самовыражении кажутся нам более важными, чем огромные культурные и экономические институты, поддерживающие привилегированный статус мужчин. Эти институты могут меняться в соответствии с модой, но их основные принципы остаются нетронутыми. Наконец, мы игнорируем более скромные по масштабу отдельные ситуации, в которых женщине удается добиться справедливости, хотя, взятые вместе, они влияют на статус-кво сильнее, чем громкие истории с падением той или иной знаменитости.

Революция, происходящая в женщине, которая в силу своего возраста отказывается идти на компромиссы, разглагольствовать о рисках или притворяться, что проблема кроется в другом месте и другом времени, гораздо опасней, чем ложная революция, представители которой лишь делают вид, что им удается бороться с насильниками лучше, чем их предшественникам. Разница в том, чтобы использовать прошлое не для оправдания настоящего, а для того, чтобы понять, что с настоящим не так.

Что вы делали в секс-войны?

Если бы достижение феминистической утопии требовало от женщин раздвинуть ноги и показать всем, что между ними, молодые женщины получили бы эту ачивку еще в 90-е. Когда-то мы стояли в авангарде третьей волны – были секс-позитивными активистками, противостоящими ханжеству. Нас убедили, что стигма и фобии – абстрактные, условные, непродуманные реакции, никак не связанные с материалистической политикой, – способствовали насилию и контролю над женщинами как участницами полового акта. Ответственность за это возлагалась не на мужчин, получающих удовольствие от женской боли, а на старших феминисток, проповедующих нарратив жертвы. На это купились не все, но многие, включая меня. Может, это был и не самый убедительный аргумент, но точно самый привлекательный, ведь он делал тебя победительницей, по крайней мере до тех пор, пока ты имеешь ценность на рынке секса. Секс-позитивный феминизм, вульгарный феминизм, феминизм силы… Называйте как хотите, вариантов масса, но если внимательно приглядеться, вы заметите, что в основе его лежал «если бы феминизм». Веди себя, как если бы ты была уже свободна и дисбаланс власти между мужчинами и женщинами был только игрой ради оргазмов, и тогда свобода из воображаемой станет реальной. Притворяйся, пока не получится, и всегда выгляди так, будто тебе очень весело.

Сложно переоценить фиксацию концепций освобожденной феминистической сексуальности из 90-х на карикатурном образе недавнего, гораздо более сексуально-подавляемого феминистического прошлого. Очень быстро забылись яростные споры между феминистками второй волны относительно порнографии и секс-торговли, а также то, что именно эти споры и называли «секс-войнами». Прошлое и женщины, которые его создали, стали для нас тем, чем мы хотели их видеть. Мы тоже однажды станем вечными ханжами, в противовес которым современный секс-позитивный феминизм будет выстраивать свою (наверное) повестку.

В немецком языке есть глагол «verschlimmbessern», означающий «делать что-то хуже, пытаясь это улучшить». Мне сложно придумать слово, которое более удачно опишет «прогресс», которого так называемый секс-позитивный феминизм добился за последние 40 лет. Утверждение, будто сексуальная автономия женщины может зависеть от выполнения мужских требований, абсурдно. Но когда либеральные феминистки заявляют, что подчинение этим требованиям – сознательный выбор женщины, они не только потворствуют им, но и позволяют стать еще более экстремальными, прежде чем женщине будет предоставлена какая-либо реальная автономия. В середине 80-х Андреа Дворкин отмечала, что в политических дебатах левого толка (в которых преобладали мужчины) главным козырем были аборты. Другими словами, имела место убежденность в том, что женское сексуальное согласие («доступность») неотделимо от права на прерывание беременности. Можно заметить, что и в наши дни левые используют те же аргументы, утверждая, что женщины, стремящиеся к политической самоорганизации по признаку пола, рискуют своими репродуктивными правами. Но, несмотря на расширение сферы секс-торговли и уменьшение количества женщин, признающих себя классом людей, способным забеременеть, аборты так и не стали доступнее. Можно даже сказать, что прогресс во многом работает в обратную сторону. Точно так же, согласно свидетельству Джули Биндел, мы делаем шаг назад в вопросах, касающихся насилия над женщинами в сексе, количества осужденных насильников, широкой доступности жестокой порнографии и отсутствия доверия к женщинам – жертвам изнасилований.

Так, женщины поколения Х, снова начавшие ходить на свидания в 40–50 лет, обнаруживают, что мужчины стали жестче, холоднее и равнодушнее к пожеланиям и удовольствию женщин. «Когда я была подростком, – рассказывает одна из них репортеру газеты Independent Виктории Ричардс, – девушек, не желавших заниматься сексом, называли фригидными. Сейчас таких девушек называют ванильными. Девушек, не желающих вдохновляться порно, стыдят за их “комплексы”». Другая женщина рассказывает: «Я веду половую жизнь с 1987 г. и могу сказать, что до недавних пор плевки, пощечины и удушение в нее не входили. […] Порнография эротизирует насилие над женщинами». Хардкорная порнография оправдывает мужчин, проявивших жестокость по отношению к женщине. Появляются все новые разновидности «преступлений на почве страсти». Майкл Шит, изучающий насилие над детьми, отмечает, что сайты с мейнстримной порнографией меняют норму в наших представлениях о сексе. «До появления интернета количество порно, которое ты мог посмотреть, было ограничено. […] Но в случае с молодыми людьми, повзрослевшими после 2000 г., или мужчинами до 40 лет количество порнографии, которое они успели посмотреть до секса с реальным человеком, просто огромно». Шит считает, что для многих экстремальная порнография стала стартовым наркотиком, повлекшим за собой не только насилие над женщинами, но и сексуализированное насилие над детьми.

Если бы дестигматизация работала так, как нам обещали, ситуация бы улучшалась, а не ухудшалась. Лично я считаю, что настало время прийти к одному из трех возможных заключений.

• Первое – женщины поколения Х были ханжами среднего возраста с самого своего рождения, и все, что сейчас происходит, – результат их объединения с консервативными, стигматизирующими и выступающими против секса силами.

• Второе – в середине 90-х и начале нулевых была такая штука, как секс-позитивный феминизм, но, как и с коммунизмом, что-то пошло не так.

• Третье – секс-позитивный феминизм – один сплошной обман, созданный, чтобы отрицать желания женщин и заставлять их обслуживать желания мужчин.

Первые два варианта кажутся маловероятными, а последний не подходит для феминистических организаций, институтов и отдельных активисток, которые потратили слишком много сил, доказывая, что любая критика необузданной сексуальной свободы связана с ханжеством консерваторов и стигматизацией. Он также не подходит для мужчин, желающих быть «хорошими парнями», но не желающих отказываться от своих предпочтений на Pornhub. И главное, он не подходит женщинам, которые ни эмоционально, ни физически не чувствуют себя безопасно в достаточной мере, чтобы начать подвергать сомнению условия и действия, на которые они номинально дали согласие. Последний вариант больше устроит женщину, которой уже нечего терять: она уже утратила качества, делавшие ее интересной для мужчин, и теперь вспоминает годы своей эксплуатации. В общем, это женщина средних лет, в очередной раз исполняющая роль ребенка в сказке про голого короля. А остальным будет легче обвинить старую ведьму.

Если мы сможем на минутку отвлечься от физических увечий, психологических травм и смертей, вызванных глобальной секс-индустрией, то увидим, что состояние, в котором сегодня пребывает секс-позитивный феминизм, вызывает смех сквозь слезы. Это трагедия победителя, ожидавшего огромного приза и теперь осознавшего, что его попросту ограбили. Как это возможно? Вы столько сделали ради поддержки свободного секса, а мужчины, с которыми вы спите, все так же вас ненавидят! Не может быть, чтобы секс и ненависть были изначально не связаны! Правила игры меняются до смешного часто. Помните, мы говорили: чем больше тройничков, тем больше свободы? Оказывается, речь шла о таких тройничках, где на вас плюют и, возможно, бьют по лицу. Никакие аргументы не кажутся дурацкими, если они отрицают необходимость ограничивать мужские желания. Это смешно, если не задумываться о словах, телах и реальной боли.

Женщины постарше сегодня как никогда подрывают нарратив тех, кто радостно хлопает в ладоши, наблюдая за разрушением границ во имя освобождения. Более того, они подрывают нарратив тех, кто не может остановить это разрушение и отчаянно пытается убедить себя, что им угрожает не культура, выдающая боль женщин за наслаждение, а женщины среднего возраста, посмевшие заговорить об этом. Необходимо исказить наши личные истории, чтобы защитить сбившийся с пути феминизм (это вполне соответствует тому, что и мое поколение делало в свое время). Ирония в том, что, будучи взрослыми женщинами, умеющими говорить «нет», мы представляем более серьезную угрозу консервативным сексуальным нормам, чем когда-либо.

Ханжи: старая и новая мораль

«Знаешь, – говорит Кэти, 52 года, – это правда, что, как только женщины утрачивают способность рожать детей, все меняется и они перестают быть частью экономики секса». Женщинам действительно очень сложно бывает это пережить, по самым разным причинам. Но есть один вопрос, на который нужно ответить отдельно, – как так вышло, что ты вообще была частью этой экономики? Теперь-то ты видишь, что эта экономика – настоящий бред? Осознание того, что все мы только и делали, что продолжали ее поддерживать, были ее частью и защищали ее, не замечая очевидных проблем и упрощая сложившуюся ситуацию, по-настоящему разрывает сердце. И как нам с этим справляться?

Когда женщины среднего возраста «начинают брюзжать» (то есть когда мы задаем вопросы об иерархии и балансе власти, подрывающих идею «свободного секса»), обычно это воспринимается не как результат жизненного опыта, а как особенность социальной группы. Мы изменили точку зрения не из-за возраста, позволившего нам увидеть то, чего мы не видели раньше. Нет, мы просто родились в неподходящее время, и нам выпало состариться задолго до того, как стало известно, что секс не обязан быть ванильным, в миссионерской позе и с целью размножения. Как и «суд истории», секс-позитивный феминизм – это нарратив прогресса, движения, направленного только вперед, оставляющего позади женские тела и травмы. Нет смысла возвращаться к прошлому, когда твое время вышло.

Джеффрис пишет: «Я всегда считала себя слишком современной, слишком умной, слишком открытой всему новому, чтобы меня можно было приписать к этим ханжам, пуританам и потенциальным союзникам морального большинства, выступающего против секса. Их точка зрения казалась такой грубой, лишенной нюансов. Я говорила себе, что все немного сложнее, чем они думают. Эти женщины ничего не понимают, потому что выросли в сексистские времена, были лишены свободного секса и вообще не видели в жизни ничего хорошего». Годы спустя я даже оскорблена, что мое беспорядочное прошлое не помогло мне избежать попадания в касту, о которой Дворкин писала, что это «лагерь пуритан, воображаемое место, служащее местом изгнания для женщин с жалобами». Иногда я чувствую потребность уподобиться забытой знаменитости и спросить у молодых женщин: «Разве вы не знаете, кто я такая? Я не для того столько времени в 90-е провела на коленях, чтобы теперь вы распекали меня за “критическое мышление” и “глубокие чувства”, как и предсказывала Дворкин!» Сложно не надеяться, что, если ты расскажешь больше про свое прошлое и объяснишь, за что боролась, к твоему мнению прислушаются чуть больше. К сожалению, с ханжой это не работает. В эссе «Быть стареющей женщиной – это не самое страшное» Лори Дэй язвительно замечает, что если она будет осуждать порнографию за систематическое причинение вреда женщинам, ее возраст обязательно послужит причиной навесить на нее ярлык читающей нравоучения ханжи: «Нельзя допустить и мысли, что мое мнение подкреплено исследованиями и статистикой и что феминизм в моем понимании – движение, стремящееся к освобождению всех женщин, а не только отдельных представительниц, решивших строить свою идентичность вокруг различных способов сексуальной эксплуатации своих тел и называющих это расширением своих прав и возможностей. […] Мудрость, приходящая с возрастом, мало кому помогает, кроме ее обладателя, потому что “мудрость” означает “старость”, а быть старым никто не хочет».

В этом состоит половина проблемы переоценки освобожденного прошлого: то, что ты уже не молодая, подрывает веру в твои слова. Другая – в том, что критика сама по себе воспринимается как атрибут немолодой женщины, которая не идет в ногу со временем (в случае женщин старение по умолчанию приравнивается к отставанию).

Немолодую женщину называют ханжой не только чтобы разозлить или оскорбить ее. Как полагает Дэй, это позволяет защитить сексуальную эксплуатацию через демонизацию тех, кто пытается выявить ее причину, а не спорить с ее аргументами. Так как негативное влияние по умолчанию мужского сексуального либерализма становится все более очевидным, для его сторонников становится все важнее делать карикатуры на его критиков. В 2021 г. на лекции, проведенной для Комитета женщин-писательниц шотландского ПЕН[44], поэт Дженни Линдси выразила свои опасения: «Наше сексуальное освобождение, точно так же как социальное и культурное освобождение, было заново оформлено, переупаковано и продано нам же в качестве ложной автономии – теми, для кого наши тела, удовольствие и пол являются рыночными активами. Тех же, кто посмел бросить вызов повсеместному засилью порно “без согласия”, зовут ханжами и выступающими против секса карикатурами прошлого». В «Феминизме для женщин» Джули Биндел утверждает, что «прогрессисты» переписали нарратив феминисток, выступающих против порно, и получили карт-бланш на то, чтобы называть всех, кто придерживается такого же мнения, бесполыми каргами. Любую критику порнографии и секс-услуг можно представить в подобном свете, связав ее с запретом абортов и религиозным экстремизмом. Связь между этими взглядами может существовать, но она не обязательна. Более того, многие отказываются признать, что в вопросах установления границ и критики социальных норм мотивация женщин старшего возраста может отличаться от мотивации мужчин и молодых женщин. «Пуритан» можно обвинить абсолютно во всем, и поскольку такие женщины – бесполые существа, для этого не нужно учитывать ни их пол, ни их мотивацию.

Есть особая ирония в том, что немолодых женщин обвиняют в ханжестве, якобы руководствуясь соображениями прогресса, хотя в реальности это делается для поддержания и укрепления традиционных социальных норм, приносящих пользу мужчинам. И Джеффрис, и Сьюзан Фалуди с ее статьей 2010 г. «Американская Электра» описывают ритуальный шейминг, с которым столкнулись феминистки первой волны и первые борцы с насилием над детьми и детской порнографией (именно их в результате стали считать настоящими врагами женщин и девочек). Образ отказывающей другим женщинам в дееспособности сексфобки очень выгоден тем, кто хотел бы отвлечь внимание от насилия мужчин и стигматизировать женщин, устанавливающих границы. Опираясь на мужское (по умолчанию) понимание прогресса в отношении личного опыта, психологии и жизненного цикла, те, кто хочет выставить в выгодном свете расширение привилегий мужчин, объединяют всех своих оппонентов под условным флагом «консерватизма».

Говоря о кампаниях «за чистоту», проводившихся женщинами-республиканками в XIX в., Фалуди признает, что «проблематичными сторонами викторианского материнского протекционизма были его избыточная сентиментальность, почитание «женственной» чистоты и набожности […] а также его риторика защиты, часто изображавшая женщин слабыми». Однако далее она отмечает: «Мы часто упускаем из виду то, насколько важным для всего движения было все более непреклонное желание матерей защитить своих дочерей от мужского контроля, особенно сексуального». Конечно, в активизме, описываемом Фалуди, присутствует доля гендерного эссенциализма, но его целью в конечном счете было подорвать доминирование мужчин, которое тогда считалось «естественным». С одной стороны, участницы кампании опирались на регрессивный стереотип о женской невинности, чтобы доказать свою точку зрения; с другой стороны, использование этих стереотипов для борьбы с мужским влиянием имеет мощный подрывной потенциал. По-настоящему покорная, подчиняющаяся мужчинам женщина просто приняла бы свою роль на существующем сексуальном рынке.

Современную иллюстрацию отказа видеть разницу между мужской и женской критикой сексуального освобождения можно найти в «Симпсонах», в лице персонажа Хелен Лавджой. Она часто фигурирует в мемах с подписью «Может, кто-то подумает о детях?». Будучи женой священника, она воплощает собой образ нетерпимой ханжи, использующей охрану детей в качестве оправдания для контроля над чужими жизнями. Отсылки к ней встречаются всякий раз, когда кто-то осторожно намекает, что не любое действие, происходящее будто бы по взаимному согласию, не приносит вреда. Конечно, фраза «подумать о детях» может быть риторическим приемом, взывающим к эмоциям, дабы отвлечь внимание от нехватки аргументов, но в рамках мема она давно стала способом уйти от дискуссии. Это подмена понятий, высмеивающая подмену понятий. Критика мужских эротических журналов – это «немного в стиле Хелен Лавджой»; обсуждение того, какие видео допустимо выкладывать на Pornhub, – это бред «оказавшихся в меньшинстве морализаторов, подражающих Хелен Лавджой»; дискуссия о гендере на Mumsnet – это «визги в стиле “Подумайте о детях!” Хелен Лавджой»; вопрос о том, можно ли показывать шоу трансвеститов в начальной школе, – это то самое лицемерие, которое высмеивается в «Симпсонах» еще «с девяностых годов». Образ Лавджой – это еще один аналог образа тещи или женщин из «Маленькой Британии». Именно на него люди взваливают все страхи и грехи мира.

Обвинять женщин постарше куда легче, чем признавать собственную роль в происходящей несправедливости. В 2015 г. я посетила встречу феминисток, организованную одной молодой женщиной из элитной частной школы. В один момент она встала и объявила, что «работа в сфере секс-услуг – это тоже работа», осудив при этом всех регрессивных, старых феминисток, которые с ней не согласны. Она не стала цитировать несуществующий абзац из «Обозначая границы» (Mapping the Margins) Кимберли Креншоу, в котором утверждается право мужчин арендовать тела уязвимых женщин, и не упомянула, планирует ли сама строить карьеру в обозначенной сфере. Она просто противопоставила себя «плохим женщинам», присвоив идентичность «хорошей молодой девчонки» и не вдаваясь в размышления о расе, благосостоянии и сексуальной эксплуатации.

Даже молодые женщины, которые видят, в чем проблема современной, пронизанной пошлостью культуры, вынуждены принимать участие в актах ритуальной дезидентификации. В статье для журнала New Statesman 2021 г. тридцатилетняя Меган Нолан злится на то, что из-за своих возражений против жестоких сексуальных практик, популяризированных порноиндустрией, она становится в глазах друзей одной из столь ненавистных «догматичных» и «неинклюзивных» феминисток. Из-за этих женщин всем остальным – предположительно «нормальным» людям «нормального» возраста – становится все сложнее критиковать явления, потенциально способные нанести вред. Однако Нолан упускает причину, по которой этих женщин называют «догматичными» и «неинклюзивными», – они отстаивают ту же точку зрения, что и она. Немолодые женщины всегда виноваты, когда происходит что-то плохое, о чем они предупреждали. Кто еще будет возражать против сомнительных практик, кроме ненавидящих секс старух со стиснутыми от злости зубами? Феминизм бы давно победил, если бы не эти раздражающие феминистки, считающие всех мужчин «потенциальными насильниками», а всех женщин «сестрами в борьбе». Из-за них разумные женщины теряют авторитет! «Я не феминистка, но…» – эта старая фраза, за которой обычно следовало высказывание, демонстрирующее феминистические взгляды говорящей, переродилась в «не хочу показаться неинклюзивной, сексфобной противницей порно, но…». К сожалению, еще в 90-е женщины поколения Х со своим «я не феминистка, но…» поняли, что не выйдет подсластить мизогинией пилюлю феминизма. Сколько бы мы ни кормили патриархального монстра старой плотью, его аппетиты будут только расти.

Нет смысла разделять мнения «плохих женщин» наполовину. Феминистический анализ уровня жестокости мужчин, а также ее связи с репродуктивной эксплуатацией и социальным контролем уступают место взглядам, презирающим как ограничения в сексе, так и всяческие запреты маргинализированным людям получать от него наслаждение. Грубый, по умолчанию мужской подход, видящий во всем лишь противостояние «правых и левых», «либерализма и консерватизма», слепляет в одно борьбу за право на аборт с защитой порно с изнасилованиями и правом на аренду тела секс-работницы. Если задуматься, это оскорбительно, и многие стараются просто об этом не думать. В конце концов, что ты выберешь: многомиллионную порноиндустрию, просачивающуюся в каждую сферу жизни многочисленными и неподвластными тебе способами, или несексуальную мультяшную женщину, вроде вечно хватающейся за сердце христианки из «Симпсонов»? Я не хочу сказать, что эти героини совсем не смешные, просто мне кажется, что их подчеркнутая позиция противников секса по меньшей мере бывает удобной.

Подумаем о детях

Чем старше я становлюсь, тем ближе я к этим отвратительным существам, мамашам средних лет, переживающим из-за сбоев системы безопасности, сексуализации несовершеннолетних и насилия взрослых над детьми. Это происшествия Шредингера: мы знаем, что они случаются (может, они даже случались с нами), но продолжаем отмахиваться от них как от теорий заговора, порожденных моральной паникой. Вся эта чушь нужна только консервативным борцам за семейные ценности и скучающим домохозяйкам с Mumsnet – так им легче демонизировать окружающих. Но в 40 лет я начала по-настоящему переживать из-за всего этого. Я проиграла борьбу за приятные мысли, вместо них меня начали посещать страшные знания и воспоминания.

Сексуальное насилие над детьми – проблема «суда истории», показывающая бессмысленность самого представления о суде истории. Смысла нет потому, что через 10–20–30 лет твои критики все равно признают, что ты была права, а они ошибались. Точно так же борцы с насилием над детьми почти всегда кажутся проигравшими суд истории в момент, когда это насилие совершается, а потом, через 10–20–30 лет, – ах! – оказывается, что они были в чем-то правы. Все же от этого они не перестают выглядеть хватающимися за сердце ханжами, проигравшими суд истории, ведь это не они, а само время и относительное усложнение настоящего в сравнении с прошлым открыли истину. Все происходит в стиле Великой Расплаты. Если ведьмы, хватающиеся за сердце, и правы, то лишь как остановившиеся часы, верно показывающие время два раза в день. Если «выигравшие суд истории» ошибаются, то объясняется это тем, что в стремлении избежать моральной паники и не ошибиться глобально они упустили некоторые детали.

Описывая отношения между «моральной паникой» и поколенческими отличиями, Бобби Даффи утверждает, что новые поколения лучше адаптируются к инновациям, вследствие чего старшие поколения начинают думать, будто теряют контроль над культурой, которую они помогали сформировать. В качестве примера он приводит высказывание генерального хирурга США, заявившего, что такие аркадные игры, как Asteroids, Space Invaders и Centipede, являются главными причинами домашнего насилия. По мнению Даффи, главная причина, по которой эти старые примеры моральной паники кажутся нам смешными, не в том, что мир стал хуже, а в том, что мы постарели. С другой стороны, эти примеры моральной паники могут казаться смешными из-за того, что ситуации, приведенные Даффи, смешны сами по себе. Мало кто назовет разговоры о Джимми Сэвиле или Ротереме[45] моральной паникой сейчас. Наоборот, моральная паника, оказавшаяся правомерной, перестает быть моральной паникой и превращается в очередное свидетельство того, что прошлое – это далекая страна, и его нельзя использовать для вынесения адекватного суждения о настоящем.

В 2001 г. был показан выпуск сатирической телепередачи Brass Eye, посвященный педофилии, эдакая «пародия на истерию и подливающие масла в огонь британские медиа». Многих представителей моего поколения в Великобритании она убедила в том, что беспокойство о сексуализированном насилии над детьми – не свидетельство чуткости и заботы, что оно свойственно только слишком глупым и необразованным людям, не пытающимся анализировать информацию, поступающую из газет и телевизора. Как и многие молодые либеральные выпускники университетов, принадлежащие к среднему классу, я была согласна с этим мнением. За десять лет до скандала с Джимми Сэвилом я не задумывалась о детях, подвергающихся сексуализированному насилию в современном мире. Я не задумывалась ни о своем прошлом, ни о прошлом людей, с которыми я знакома. Как писала Джудит Герман: «Желание встать на сторону преступника может быть очень сильным. Все, чего хочет преступник, – чтобы наблюдатель ничего не делал, и поэтому взывает к вечному принципу: не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла. Жертва, напротив, взывает к сочувствию наблюдателя, просит разделить ее боль». Жертва выглядит требовательной и скучной. Преступник – крутым и остроумным.

К этому добавляется ощущение, будто происходящее является единичным случаем. «Мы не хотим знать, – пишет Бессел ван дер Колк, – сколько детей растлевается и подвергается насилию в нашем обществе. […] Мы хотим считать нашу семью безопасной гаванью в этом бездушном мире, а нашу страну – просвещенной и цивилизованной». Как известно, Фрейд сказал, что причиной истерии является сексуальное насилие в семье, но потом отказался от этого утверждения – исключительно потому, что если бы это было правдой, уровень насилия был бы просто чудовищен. Благодаря нарративу «моральной паники» сексуальное насилие над детьми начинает выглядеть чем-то вроде ядерной войны: то, о чем переживали в прошлом, но почти не переживают сейчас. Что-то вроде ночного кошмара. Вот только оружие массового поражения все еще существует, а насилие над детьми никуда не исчезло.

Но вместо того чтобы задаться вопросом, способствует ли происходящее сексуальной эксплуатации детей, мы казним гонца, принесшего весть, – женщину, которую считают противницей секса просто потому, что она посмела постареть. Тот факт, что очень молодые люди могут испытывать сексуальное влечение, очень ловко и коварно подменяется уверенностью в том, что молодые люди могут давать согласие на сексуальные действия так же, как и взрослые. Подобная логика используется для критики пожилых женщин (да-да, этих фригидных ханжей, которые каким-то образом миновали нормальный этап своего юношеского сексуального развития), а не тех, кто хочет насиловать детей, ведь таких людей в любом случае на самом деле просто не существует.

Когда, например, в 2022 г. немолодые женщины протестовали против выхода «Семейного шоу о сексе» – шоу, в котором дети пяти лет должны были петь вместе с родителями о мастурбации, – их называли ханжами из правого крыла, которые уже слишком стары, чтобы понять суть программы. «Дети не против идеи шоу, – заявлял один из организаторов. – Это взрослым некомфортно, когда что-то не соответствует их предубеждениям». Как будто взрослая женщина, отвоевавшая свои личные границы с таким трудом, готова принять незнание своего шестилетнего ребенка за «отсутствие предубеждений». Когда само понятие опыта ассоциируется с узостью мышления, жертвами оказываются те, кто более всего уязвим.

«Женщины слишком много знают. Я больше люблю девочек, которые знают еще не слишком много», – так сказал Джимми Сэвил, но почему-то никто не счел его слова красным флажком. Серийный насильник, прячущийся у всех на виду, Сэвил мог использовать образ старой мудрой ведьмы и быть уверенным, что слушатели не примут ее сторону. Ведь, как отмечает Хелен Джойс, «в сексистском обществе самый ненавистный и ненужный человек – немолодая женщина. Она не имеет никакой ценности для мужчин, и она пытается остановить насильников, чтобы защитить молодых женщин и детей». Луиза Перри отмечает, что, когда все встали на сторону Сэвила, именно немолодые женщины, матери, бабушки и медсестры, начали присоединяться к кампании против него: «Мизогинные мужчины всегда питали особую ненависть к таким существам с толстыми лодыжками и обвисшей шеей, ведь они утратили свою красоту, но все еще раздражают своей привычкой говорить “нет”».

От их протестов против насилия над детьми отмахнулись как от истерии, но даже спустя годы, когда оказалось, что все это было правдой (сейчас такого не могло бы случиться), их не только не похвалили, но даже не извинились перед ними. Наоборот, то, что этому «позволяли» происходить, лишний раз подтверждает сексуальную двуличность прошлого и людей, живших в то время.

В новой редакции «Почему молодые женщины более консервативны», вышедшей в 1995 г., Стайнем пишет, что проработка пережитого опыта сексуализированного насилия и безопасность, в которой можно о нем поговорить, – факторы, склоняющие немолодых женщин к радикализму. Как сказала Карен Уорд, пятидесятивосьмилетняя жертва Джимми Сэвила, «тогда я не знала, что я жертва, но теперь знаю». Сейчас и я вспоминаю прошлое с позиции большей власти и не думаю, что проблемы мужских сексуальных привилегий, насилия и замалчивания со стороны женщин остались позади. Мое понимание собственной истории изменилось отчасти из-за того, что я нахожусь в безопасной позиции, отчасти из-за последовавшего за ней опыта, в том числе опыта материнства, якобы неизбежно приводящего к рефлекторному консерватизму.

Я – карикатура, но я также и правда. Я – убивающая всякое возбуждение женушка, когда-то верившая, что единственный верный ответ – «да», но теперь имеющая пару вопросиков насчет секса. Да, я причиняю неудобства себе и другим. Но что уж поделать.

Рвотный рефлекс

В романе Эммы Клайн «Девочки»[46] есть потрясающая сцена, изображающая возникающую и обрывающуюся связь между молодой девушкой и женщиной средних лет. Рассказчица Эви, женщина средних лет с тревожным прошлым, присматривает за детьми подруги. Сын подруги, подросток Джулиан приводит домой свою девушку Сашу. Позже к ним присоединяется друг Джулиана Зав. Эви чувствует, что маскулинные грубые выходки Джулиана и Зава давят на Сашу, но также она ощущает свой низкий статус нежеланной, невостребованной и немолодой женщины.

Эви слышит разговор подростков: Джулиан рассказывает Заву, что Саша «недовольна своей грудью», и предлагает Саше раздеться, чтобы Зав ее оценил.

«Саша покраснела.

– Давай, детка, – сказал Джулиан так резко, что я оглянулась. Я поймала взгляд Саши – я была уверена, что она посмотрела на меня с мольбой.

– Хватит, парни, – сказала я.

Парни обернулись с насмешливым удивлением, хотя, думаю, они ни на секунду не забывали, что я здесь. Просто мое присутствие было частью игры.

– Что случилось? – спросил Джулиан, мигом сделав невинное лицо.

– Остыньте.

– Все нормально, – вмешалась Саша.

Она хихикнула, не спуская глаз с Джулиана.

– А что мы такого делаем? – спросил Джулиан. – Что именно у нас должно “поостыть”?

Они с Завом зафыркали. До чего же быстро нахлынули старинные чувства, унизительный внутренний лепет. Я скрестила руки, поглядела на Сашу:

– Ей не по себе.

– Все с Сашей хорошо, – ответил Джулиан. Он откинул прядь волос ей за ухо – она слабо, с усилием улыбнулась».

Это замечательное наблюдение за очень болезненной сценой, которую мы видим исключительно глазами Эви. Правильно ли она поняла ситуацию? Может, она проектирует на Сашу свои собственные подростковые чувства, связанные с сексуальной эксплуатацией? Кого она пытается защитить: Сашу или юную версию себя?

Немолодые женщины сражаются сразу на нескольких фронтах: с одной стороны, наши воспоминания о собственном сексуальном опыте окрашены и испорчены течением времени, c другой – приобретенным знанием. Мы часто видим в молодых женщинах себя в прошлом, ту версию, которую хотим спасти, даже если сами на ее месте не хотели бы быть спасенными. Коммуникацию с молодыми женщинами затрудняет наш низкий статус на сексуальном рынке. Мы знаем вещи, о которых они и не подозревают, но как о них рассказать, чтобы не выглядеть назойливыми воспитательницами? Невозможно достаточно вежливо сформулировать фразу «однажды ты поймешь, что это не то, чего ты хочешь». Особенно если ты известная неудачница.

Решение Саши пойти на поводу у Джулиана, какими бы ни были ее собственные желания, вполне понятно. Джулиан и Зав – молодые мужчины, а значит, они имеют власть. Исходя из описания Эви, Джулиан знает о своей способности манипулировать не только Сашей и Эви, но и их отношениями. Единственный способ для Эви сохранить свой статус – взять на себя роль насадителя, а не разрушителя норм и призвать молодую женщину к подчинению. Вместо этого она попыталась наладить связь с Сашей, рассказав ей о своем прошлом. Но Саша использовала этот опыт, чтобы поднять свой статус в глазах мужчин, – она рассказала Джулиану, что еще в подростковом возрасте Эви участвовала в убийстве.

«– Саша говорит, вы сами ей и сказали, – продолжал Джулиан. – Типа, вы тогда тоже могли кого-то убить.

Я резко втянула воздух. Какое жалкое предательство: Саша пересказала Джулиану все, что я говорила ей ранее.

– Так что давай, показывай. – Зав повернулся к Саше.

Я снова стала невидимой.

– Покажи нам свои знаменитые сиськи.

– Ты не обязана этого делать, – сказала я ей.

Саша стрельнула глазами в мою сторону.

– Да ладно, это фигня. – Ее голос сочился холодным, очевидным презрением.

Она оттянула футболку, задумчиво поглядела на грудь.

– Видите? – неприятно улыбнулся мне Джулиан. – Слушайте Сашу».

В этом сценарии Эви, которая тоже когда-то была Сашей, знает, как мало у нее шансов что-то доказать, знает, что, даже если на каком-то уровне они и понимают друг друга, нет ничего вдохновляющего в попытках поспорить с женщиной, которой еще есть что продать на патриархальном рынке. История Эви – это история каждой стареющей женщины, которая отчаянно старается взвесить свои слова, чтобы не показалось, будто она воспитывает, жалеет, завидует. Она только пытается сказать: да, я знаю, как много может потерять молодая женщина.

В «Американской Электре» Сьюзан Фалуди описывает американский феминизм начала XX в. как битву за право опеки: «С кем же останется дочь? Будут ли это матери-реформаторы из старой Викторианской эпохи, в прошлом главные борцы за права дочерей, а теперь всеми презираемые истерички, ведьмы и ханжи, или это будет мужчина-эксперт, подающий свой авторитетный голос из-за занавески растущей коммерческой культуры, словно волшебник из страны Оз? Стоит лишь мельком пролистать современный журнал Teen Vogue, и победитель в этой битве становится очевиден. Продолжать борьбу кажется уже недостойным, особенно если учесть, что она принесет больше вреда, чем пользы. Если молодая женщина пытается справиться с двойными стандартами, принуждением и откровенным насилием, выдавая их за нечто иное, она, конечно, будет злиться на женщину, разрушающую этот механизм преодоления, дергающую за ниточку, на которой все держится. Если ниточка лопнет, молодой женщине придется признать, что ей причинили боль и она страдает. Ей кажется, что взрослая женщина ругает ее, травит и пытается убедить, что она не может распоряжаться своим телом. «Тебе хочется верить, что ты свободна, – пишет философ Джейн Клэр Джонс, – и что мужчины воспринимают тебя как человека. Ты веришь в исполнение своих желаний и возможность делать все, что захочешь; веришь в отсутствие последствий, в то, что все будет в порядке, и в то, что тебя не эксплуатируют и не объективируют. И я не говорю, что не существует потенциального мира, в котором все это будет правдой. Но ты не можешь жить в этом воображаемом мире, иначе молодые женщины окажутся уязвимыми к огромной массе ужасных вещей».

Очень важно не терять коммуникацию. Вопрос, который мне часто задают относительно феминизма и сексуальной эксплуатации: «А вам-то какое дело?» Почему меня, женщину, у которой уже более 20 лет не меняется партнер, должно заботить, что происходит с девушками в этом огромном и страшном мире? Бывает сложно начать что-то делать, если знаешь, что твое стремление защитить может быть не так понято. Его могут принять за непрошеное вмешательство или навязчивое любопытство, возникшее от зависти и скуки. Эмпатия и классовое сознание не являются такими уж абсурдными причинами для помощи только из-за того, что мы не можем связать два поколения единой нитью.

«Люди не всегда понимают, что для них лучше, – говорит мне Анна-Луиза Адамс, радикальная феминистка двадцати с лишним лет, – поэтому феминистки всегда стремились создать хотя бы систему поддержки для женщин, оказавшихся в ситуациях, которые выглядели контролируемыми, но на самом деле таковыми не являлись. И если эти системы поддержки не переходят от одного поколения к другому, то это тревожный знак».

Я в ее возрасте не была такой мудрой. Для меня, как и для многих других, узнавание своих истинных желаний было длинным болезненным процессом. Сперва нужно было понять, какие из этих желаний не истинные (желания сделать выбор ради выбора, позволить другому нарушить свои границы в надежде доказать себе, что эти границы у меня есть). Необходимо было признать, что мое тело – не конечная точка в борьбе, которая длится много поколений, которая съедает многие другие тела и всегда обходится в разную цену. Также важно было понять, что есть вещи похуже, чем быть нежеланной, например когда о твоих желаниях вообще никто не спрашивает. Самое сложное в данный момент – говорить с позиции, которая уже была дискредитирована, потому что я сама когда-то принимала участие в ее дискредитации. Я чувствую, как мои слова переводят с нормального языка на язык сексфобной ведьмы-ханжи в тот самый момент, когда я их произношу. И все же я говорю. Есть разница между тем, чтобы бороться с карикатурой, и тем, чтобы быть карикатурой, которая борется с чем-то настоящим.

Глава 6

Ведьма-интриганка

Феминизм – разрушающее семью социалистическое политическое движение, сподвигающее женщин бросать мужей, убивать детей, занимать-ся колдовством и уничтожать капитализм.

Пэт Робинсон, письмо для сбора средств против поправки о равных правах, 1992 г.

Женщин убеждают, что мы сами себе враги. В отличие от мужчин, которые решают свои проблемы спокойно и рационально (например, дракой или даже войной), женщины подрывают авторитет друг друга серьезными научными исследованиями, показывающими, что «поведение противных девчонок – это неотъемлемая часть женского сознания». Это результат своего рода эволюции, начавшейся еще со времен пещерных людей, когда женщинам приходилось соревноваться за подходящего для продолжения рода самца. Возможно, мы добивались своего положения, показывая пещерным парням свои пещерные сиськи.

Учитывая, как легко мы сами начинаем друг друга ненавидеть, я удивлена тому, сколько стараний прилагает для этого современная культура. Нескончаемый поток фильмов, газетных статей и научных исследований, посвященных нашему противному поведению, заставляет чувствовать, будто находишься в отношениях с абьюзивным партнером, который постоянно шепчет тебе на ухо: «Видишь всех этих женщин? Все они тебя ненавидят. Тебя любят только мужчины». Для тех, у кого есть дети, этот шепоток становится еще громче, потому что рождение ребенка – важный, переломный момент, представляющий собой исключительно женский опыт, который не может не сплотить нас. Это опыт, заставляющий нас делиться друг с другом всеми нашими ведьминскими штучками. Что же, черт возьми, будет, если благодаря ему мы начнем собираться в банды? Чтобы не допустить этого, нас кормят байками о том, как важны мельчайшие различия между нами и как нас осуждают все остальные молодые матери.

Это происходит именно в тот момент, когда мы наиболее уязвимы. Вам только-только отдали новорожденного и позволили забрать это маленькое хрупкое существо домой. Тут-то и начинается эта невнятная пора бессонных ночей и тревожных мыслей о том, как вы можете ей или ему навредить. Вы больше не работаете, вы одна, целый день с ребенком. Вы хотели бы быть хорошей матерью, но не можете. Вы думаете о том, что стоит подыскать материнскую группу. Для этого нужно лишь набраться смелости и покинуть дом. Но вдруг у вас нет ничего общего с другими матерями? Ну, кроме того, что связано с ребенком, но разве это считается? Разве этого достаточно?

Итак, вы начинаете искать группу, но вдруг вспоминаете: у вас было кесарево. Или не было? Не важно, какой из вариантов в вашем случае верный, все женщины, чей опыт отличен от вашего, будут вас ненавидеть. К тому же вы кормите грудью. Или нет? Ваш ребенок носит одноразовые подгузники. Или многоразовые? Вы читали книгу Джины Форд. Или не читали? В конце концов накапливается огромный список вещей, которые вы делали или не делали и которые другие мамы делали или не делали. Вы понимаете, что вряд ли на свете найдется еще одна мать, чей опыт полностью соответствует вашему. Следовательно, все остальные матери будут считать вас ужасной матерью. Ну и черт с ними. Я уверена, что они тоже ужасные матери (и не говорите мне о чайлдфри, они, наверное, сейчас сжигают ваши чучела).

Женское взаимное недоверие – важнейший инструмент поддержания власти мужчин. Его используют так тонко, так осторожно, что мы верим – это наша вина. Если бы мы только были лучше! Если бы только остальные женщины были лучше! Если бы мы умели лучше ладить друг с другом! Это одна из тех сфер, где принуждение стало настолько незаметным, что покажется абсурдом, если кто-то о нем заикнется. В конце концов, вряд ли группа мужчин будет биться в припадках жестокого нарциссического гнева, если женщины начнут вместе обсуждать проблемы, связанные с их телом, опытом и приоритетами. Вряд ли с их стороны последует такая уж сильная отрицательная реакция на объединение женщин. В наше время такого не бывает, не так ли?

И тут появляется Mumsnet.

От освобождения к изоляции. От изоляции – к mumsnet

В стародавние времена, когда люди делали всякие нехорошие вещи (например, сжигали ведьм на кострах), существовало табу на собрания женщин, особенно женщин постарше. Если верить «Молоту ведьм»[47], популярной книге о ведьмах XV в. Якова Шпренгера и Генриха Крамера, «где много женщин – там много ведьм». Не в последнюю очередь потому, что «язык женщин не знает меры» и «все, что они узнают из слухов и с помощью чар, они тут же передают подругам, а те, в свою очередь, – своим подругам».

Единственным спасением было держать женщин подальше друг от друга. Если этого не удавалось, приходилось всякий раз проверять, насколько строго регулируются все их собрания.

Энн Ллевеллин Барстоу пишет: «Считалось, что без мужчин женщины особенно подвержены влиянию Дьявола». Очевидно, что это сексистская чушь, и сейчас уже никто в нее не поверит. И все же в молодости я придерживалась очень нелестного мнения о многих традиционных женских сообществах – профсоюзe матерей, Женском институте, даже встречах матерей у дверей моей школы. Они мне казались прогнившими и деспотичными: консервативные белые женщины из среднего класса, формально религиозные и поклоняющиеся ужасному демону «биология-это-судьба». Даже когда женщины среднего возраста из Райлстона и районного Женского института разделись ради календаря, увековеченного в фильме «Девочки из календаря», я была огорчена настолько посредственным, нереволюционным активизмом[48]. В то же время более радикальные, откровенно феминистические сообщества, например «лагеря мира» Гринэм-Коммон, тоже не сильно меня вдохновляли – тогда мне казалось, что все они направлены против мужчин и против секса. Кроме того, они требовали проводить слишком много времени на холоде и в дискомфорте. Для меня новый феминизм девяностых и ранних нулевых был способом уйти от тривиальности культуры мамочек из церковного прихода, холодного пуританизма и старого феминизма. Мне не хотелось быть с ведьмами (хотя я их так не называла, это было бы антифеминистично), и все же я считала себя хорошей феминисткой.

Откат, пришедший после второй волны феминизма, породил делегирование мизогинии. Теперь мужчинам можно себя не утруждать. Особенно эффективно такое делегирование работает в управлении женскими сообществами, в первую очередь созданными вокруг семьи и материнства. Работает оно довольно просто: нужно лишь убедить молодых женщин, говоря на языке феминизма, в том, что низкий статус женщин, принадлежащих к определенным сообществам, – это результат их принадлежности к сообществам, а не притеснения; затем заменяем старую сексистскую тактику, отрицающую наличие у женщин коллективной памяти и общих целей, утверждением, будто существование этой памяти и этих целей не может нести в себе ничего, кроме ограничений и эссенциализма. Если все сделать правильно, то отчуждение одних женщин от других и/или включение мужчин в женские пространства превращаются из актов подчинения в освобождение и инклюзивность.

«Важная составляющая борьбы с властью мужчин, – пишет Андреа Дворкин, – это подключение к базе сопротивления других женщин. Женщин, с которыми у нас мало или даже ничего общего. Это требует активного, прозелитического диалога с женщинами самых разных взглядов, потому что их жизни стоят не меньше наших». И наоборот, препятствуя освобождению женщин, необходимо стараться изолировать их друг от друга, убедив в том, что между ними существуют непреодолимые различия. Это заставит каждую отдельную женщину считать, что ее жизнь важнее жизни других женщин. Так и случилось с теми матерями, которые верили, что могут родить ребенка и не попасть в эту ловушку. Мы приняли уничтожение сетей материнства за свободу. Мы не видели серьезной политической силы в женских организациях, ведь нам казалось, что они не представляют опасности для власти мужчин. Все, что мы видели, – чай с пирожными, вытирание соплей и характерный гул женской болтовни. Мы продолжали думать, что для нас, женщин, знавших гораздо больше, чем наши предшественницы, такие объединения бесполезны. И когда люди наговаривали на глупых мамочек, мы были уверены, что речь идет не о нас.

Для женщины из среднего класса особенно привлекательна вера в то, что ее «не изменит материнство», что она останется той же уникальной личностью, но с детьми. Отречься от класса мамаш – очень удобный способ убедить себя, что материнство не отнимет твою свободу и индивидуальность, потому что ты не такая, как все эти несвободные женщины-клоны. Если в период взросления отрицание того, что наша личность постоянно меняется под давлением внешних факторов, проявлялось в избегании женственности, то теперь оно воплощается в отрицании того, что материнство покушается на нашу личность. Особенно соблазнителен такой образ мысли в эпоху индивидуализма и боязни зависимости, когда так легко перепутать неизбежное влияние материнства с бессилием, которым общество одаривает матерей, одновременно присваивая и обесценивая их труд. Конечно, материнство изменит тебя, равно как и все важные события жизненного цикла. Но мы предпочитаем принимать за свободу отрицание того, что у всех матерей есть что-то общее. Мы склонны считать, что остаемся теми же, что и раньше, просто теперь где-то рядом ползают другие маленькие люди. Насколько проще бы все было, если бы мы могли избавить материнство от социального, экономического и эмоционального давления не при помощи групп по интересам для матерей, а через отказ от всякой групповой идентичности!

В романе Элизы Альберт «После рождения» (After Birth), написанном в 2015 г., рассказчица Ари сравнивает свой опыт материнства с более ранними представлениями о нем. Она – женщина среднего класса в постиндустриальном обществе, ставшая матерью после жизни в мужском «реальном мире»: «Двести лет назад… Черт, да даже сто лет назад твой ребенок был бы окружен женщинами: твоя мать, мать твоей матери, сестры, кузины, свекровь, золовки. В то же время ты сама была бы еще подростком, слишком молодой, чтобы иметь собственную жизнь. […] Сейчас, возможно, ты зарабатываешь, возможно, ты успела найти себя, ведь тебе так этого хотелось. […] Но тебя бесцеремонно режут пополам, вручают новорожденного – и вперед, в свою маленькую изоляционную камеру. Просто смирись с этим и не смей постить слишком много фоток, ведь ты же не одна из них».

Проблема не в том, что женщины не должны «иметь свою жизнь». Она в том, что «освобожденные» женщины могут иметь «свою» жизнь, только если их не определяют обязанности по отношению к тем, кто от них зависит. Если же обязанности оказываются сильнее, они не могут рассчитывать на поддержку, потому что поддержка принадлежит реакционному, дофеминистическому времени. И все же то, что человеческая раса еще не вымерла, – заслуга миллионов женщин, ставших матерями, сколь бы «реакционной» и «эссенциалистской» эту роль сейчас не считали. Очень неудобно, когда такое количество женщин живет с ощущением, что нужно выбирать между поддержкой и личной жизнью. Как и в случае с секс-позитивным феминизмом, мы стараемся притворяться, будто нас не сковывают старые нормы, вместо того чтобы просто уничтожить их. Еще хуже то, что, если мы признаем существование этих норм (например, предлагая политическую самоорганизацию вокруг репродуктивного труда, чтобы бороться с мужским контролем над ним), нас тут же обвиняют в том, что из-за нас эти нормы и существуют. Хотите создавать материнские сообщества? Пожалуйста! Но не обижайтесь потом, что вас не воспринимают иначе как мамочек.

В этом контексте материнской изоляции в начале нулевых, последовавшей за второй волной, начали появляться онлайн-форумы для матерей. Используя онлайн-пространство как новый способ формировать связи, женщины могли заполнять прорехи, оставленные феминизмом, даже изнутри своей «изоляционной камеры». Туда сразу же хлынули толпы изголодавшихся матерей из среднего класса. Эти форумы не являлись низовыми организациями. Эта деталь важна потому, что современные нарративы склонны говорить о них как о невинных местах времяпрепровождения мамочек, позднее развращенных силами тьмы, стремящимися «радикализировать» безмозглые массы. Но дело в том, что с самого начала это были строго регламентированные пространства, предлагающие капиталистическую симуляцию материнского сообщества в обмен на лайфхаки, халяву и рейтинг блогеров. В свои ранние годы явление материнских онлайн-сообществ с их рангами инфлюэнсеров и бесконечными специальными предложениями для тех, кто оставляет отзывы на продукты, было похоже на подъем консюмеризма среди домохозяек 50-х, подробно описанный Бэтти Фридан, рассказывавшей об одинокой женщине, заключенной в собственном доме и вынужденной покупать как можно больше вещей, чтобы поймать «чувство идентичности, цели, креативности, самореализации и даже сексуального наслаждения, которого ей так не хватало». Спустя 50 лет культура мамочек-блогерш убедительно доказывает, что и мы способны делать карьеру (ведь мы не только покупали, но и продавали[49]).

Проблемы начались, когда мы стали говорить и планировать (как писала Дворкин про «секс-позитивных» мужчин с левыми взглядами, «им перестало быть весело, когда мы начали объединяться»). В нулевые посетительниц таких сайтов высмеивали, даже когда на Mumsnet начали обращать внимание политики. Эти женщины всегда могли быть списаны со счетов как скучающие мамочки, продающие приватность своих детей в обмен на трехмесячный запас печенек «Поп-тартс» и ваучер в парк развлечений Alton Towers. Их еще не демонизировали, но уже высмеивали как глупых фантазерок, потерявших смысл жизни. Предполагалось, что все, о чем могут говорить эти мамочки, должно быть чем-то мягким, пушистым, несерьезным. Но потом все пошло не по плану.

С Mumsnet произошло кое-что потрясающее. Мы привыкли видеть прирученный, упакованный, корпоративный феминизм. Но мы не привыкли к тому, что он может быть настолько массовым. Mumsnet эволюционировал изнутри, полностью меняя представления о том, каким должен быть современный материнский форум и какими должны быть сами матери. В материнских онлайн-сообществах на стадии их возникновения нам приходилось играть на стереотипах, слегка им изменяя, чтобы показать, что мы не просто «какие-то мамочки», но при этом мы боялись, что игра зайдет слишком далеко. Но с Mumsnet все было иначе.

Последние пять лет Mumsnet ассоциируется в первую очередь с политическим радикализмом и неприятием «гендерной идеологии». Милые, вечно высмеиваемые мамочки, как оказалось, были сбиты с истинного пути фанатичными, крайне правыми силами, в результате чего критики стали называть сайт «4chan с просекко» и убеждать рекламодателей прекратить с ним сотрудничество. Есть много теорий относительно того, что привело к столь ужасному грехопадению Mumsnet. Левые активисты винят во всем плохую модерацию и экстремизм в соцсетях. Я виню две вещи: печеньки (об этом позже) и, конечно, женщин постарше.

Важное отличие Mumsnet от других подобных сайтов – высокий коэффициент ведьм среднего возраста. Как пишет Сара Педерсен, автор книги «Политизация Mumsnet» (The Politicisation of Mumsnet), демография сайта отличается от демографии других родительских форумов: «Лишь некоторые из [посетительниц сайта] еще не успели родить, недавно родивших там тоже не так много. Как правило, это женщины 30, 40, 50 лет. Все они матери с соответствующими проблемами, но их дети уже достигли школьного или подросткового возраста».

Мы видим, что это не просто сайт, на котором доминируют женщины, – это сайт, на котором доминируют женщины среднего возраста. Сайт, открывающий доступ к межпоколенческой коммуникации, позволяющей женщинам делиться своим опытом на всех стадиях жизни, включая раннее и позднее материнство, вплоть до менопаузы. Существование такой мощной связи становится красным флажком для тех, кто хочет управлять матерями с помощью тактики «разделяй и властвуй».

Я поговорила с Кейт Уильямс, бывшим редактором Mumsnet. Она призналась, что на сайте действительно происходило развращение. Только это не демоны из правого сектора развращали глупых и скучающих мамочек, это опытные и взрослые женщины искушали тех, что были едва знакомы с материнством и еще не успели оправиться от связанного с ним шока: «Понимаете, на этой стадии материнства женщина как будто бьется об стену, думая: “Черт, мне казалось, что он хороший парень, да он и есть хороший парень, но почему-то именно я выполняю всю грязную работу, а вместо благодарности получаю от него лишь презрение”. Конечно, откуда-то из недр Mumsnet выползают старые ведьмы, помогающие этим женщинам осознать всю суть их угнетения – все в том же радикальном духе, что и всегда. Так молодые женщины и начинают стареть».

В этом, мне кажется, и заключается проблема. Если вы создаете пространство, в котором процветает «позиция мамочек», вы неизбежно получите пространство, где женщины, которых учили, что пол больше не имеет политической силы, сами смогут додуматься, почему это не так. И поймут они это благодаря помощи других женщин, этих развращающих ведьм.

История знает множество примеров, когда напуганные, часто ожесточившиеся мужчины стремились демонизировать женские сообщества и обесценить женский опыт. Кроме того, они и эту задачу умудрялись перекладывать на женщин. Высмеивание «мамочек» – один из способов пристыдить женщин и заставить их разорвать все связи друг с другом. Но даже в искусственно созданном сообществе женщины могут вновь обнаружить связующую их нить и прийти к тому, что и биология, и события жизненного цикла имеют значение. Если вы хотите, чтобы вместо этого женщины обсуждали «детское питание и школы», то вы хотите слишком многого. Недостаточно просто зайти на форум и пожаловаться на несправедливость в семье, хотя бы потому, что просто жаловаться – это скучно. А вот объяснять, доказывать и бороться с несправедливостью стимулирует интеллектуальную деятельность, поскольку, как пишет Педерсен, «вопреки популярному среди определенного сегмента интернета мнению, женщины не теряют способности мыслить после того, как у них рождается ребенок».

Я думаю, люди ненавидят Mumsnet по той же причине, по которой Шпренгер и Крамер ненавидели ведьм. Они считают, что женская речь полна злобы; что ей нельзя доверять; что женское знание одновременно бесполезно и опасно; что собрания без мужчин – это собрания, на которых Дьявол (в виде самоорганизации и политической дискуссии) развращает женщин. И, конечно, они считают, что некогда скромные мамочки совсем отбились от рук (ведь им было дозволено обсуждать все что угодно, кроме истоков их угнетения).

Многие люди могут возразить, что на этот раз все иначе. Но именно на это и полагается каждый охотник на ведьм.

Возвращение сплетниц

Женщины

Болтают, трещат и тараторят,

Судачат и хихикают,

Лепечут,

треплются и разглагольствуют.

А мужчины говорят. Мужчины говорят.

Лиз Локхэд.

Мужчины говорят

(Men Talk)

Как сообщает нам «Молот ведьм», женщины обладают «длинными языками» и сведущи в «темных искусствах». Вместе с тем они довольно глупые («У женщины рассудок легок, почти как у мальчика»). Из-за этого может показаться, что они вообще ни на что не годны.

Со времен «Молота ведьм» об это утверждение было сломано много копий. Статьи, критикующие злобный Mumsnet, не могут объяснить, каким образом форум, созданный для обсуждения присыпок для подгузников или того, как очистить от накипи посудомоечную машину, был захвачен политическими заговорщиками, которых легче выслушать, чем не заметить. Одна из посетительниц Mumsnet, женщина среднего возраста, с заметной тоской задавалась вопросом: «Кто же мы? Может, дойные коровы, треплющиеся о том, как прошел урок музыки у ребенка? Или, может, мы экстремистское движение? Мы не можем быть и тем и другим, хотя именно такими нас и изображают: с одной стороны, мы маленькие дети, с другой стороны, мы злые и чокнутые».

Олицетворением женской злобы, соединенной с материнской глупостью, выступает фигура сплетницы. Сильвия Федеричи, соосновательница движения «Зарплаты за работу по дому» (Wages for Housework), исследующая феминизм, пишет: «Сплетницам, скорее всего, больше нечем заняться. У них нет доступа к настоящему знанию и информации, равно как и способности вести основанную на фактах, рациональную беседу». Интересно, что к женщинам с Mumsnet относятся как к классическим сплетницам: «Этим дамам нечем заняться, кроме как троллить, рыская по интернету в поисках кровавых распрей», – пишет один из критиков сайта, которого цитирует Педерсен. Присутствие женщины в домашней сфере оправдывает отношение к ней как к интеллектуально неполноценной и едва ли способной принять участие в дебатах о важных вещах, которые по определению находятся за гранью ее понимания. Этот предрассудок никуда не ушел даже после того, как женщинам разрешили посещать места, в которые они раньше не допускались, и быть частью институтов, из которых они прежде были исключены. Не важно, есть ли у тебя ученая степень (у посетительницы Mumsnet, которую я цитировала выше, она есть), ты в любом случае становишься опасной, ознакомившись с идеями, которые не можешь понять из-за отсутствия «способности вести основанную на фактах, рациональную беседу».

Адриенна Рич писала, что «только желание делиться личным и иногда болезненным опытом может заставить женщин выстроить коллективную картину мира, принадлежащую только им». Инициатива по созданию женских собраний и форумов, повышающих осознанность (таких, как феминистическая секция Mumsnet), часто поглощается стандартно-мужскими нарративами, зацикленными на культуре отмены и борьбе левой и правой повесток. Из-за этого стирается многовековая история угнетения свободы слова женщин, а старые как мир возражения против связей женщин получают оправдание через ложные исторические аналогии, вроде отрицания Холокоста или криков «пожар!» в переполненном театре. Можно проследить четкую преемственность, объединяющую изображение «добродетельной женщины» XVI в., у которой нет головы, через которую она могла бы говорить, пропаганду против суфражисток, изображающую женщину с замком на губах, и современные мемы, состоящие из изображения суперклея и подписи: «Помада для тех, кто отрицает гендерную идеологию».

Мы видим, что для женщин и мужчин свобода слова значит далеко не одно и то же. Вы не найдете ни мужского эквивалента маски позора[50], ни свидетельств того, что женщины убивали мужей за «ворчливость», ни историй о великих цивилизациях, зародившихся благодаря тому, что женщины запретили мужчинам говорить на политических собраниях. Никуда не исчезли и опасения по поводу сплетниц: их по-прежнему хотят контролировать, даже в рамках политики, имеющей претензию на прогрессивность. Я не замечала всего этого в 80-е, когда моим главным феминистическим чаянием было не стать домохозяйкой из Женского института. По своей неразумности я стала примером мизогинии, которую так ненавидела. Я переняла взгляды на женщин, политику и «неестественный» активизм, описанные Дейл Спендер в 1982 г.: «Мужчины могут обсуждать политику в пабе, но когда женщины бойкотируют работу определенного супермаркета, это всего лишь “развлечение домохозяек”. Поскольку в патриархальном обществе основополагающим является представление о мужчинах как о политических существах, политических деятелях и теоретиках, политическая активность, исходящая от женщин, считается неестественной, и ее классифицируют совсем не так, как аналогичную деятельность мужчин. В итоге общество либо отрицает, что женщины по-настоящему заинтересованы во власти (поскольку они в корне неправильно понимают ее природу), либо утверждает, что перед нами ненастоящие (неправильные) женщины. Главное, чтобы суть проблемы заключалась в женщинах, а не в способах интерпретации мира».

Другими словами, если сама фигура женщины в политике (точно так же, как фигура неженственной или недоступной женщины) противоречит общепринятой логике, то это ее вина. Кэролайн Блэквуд в своей книге 1984 г. «По периметру» (On the Perimeter), посвященной восприятию обществом женских лагерей мира в Гринэм-Коммон, ужасается разнообразию и противоречивости характеристик, которыми наделяли протестующих: «Их называли “воинственными гарпиями”, “сбродом”, “орущими и крушащими все ведьмами из Гринэма”, а также “толпой глупых женщин, которым больше нечем заняться”. Их обвиняли в “неудовлетворенности”, и это было страшно, потому что так они выглядели еще опаснее. Также говорили, что они получали деньги от Советского Союза и что многие из них на самом деле были русскими шпионками. При таком обилии нелестных описаний невольно задаешься вопросом, что хуже: быть “неудовлетворенной” или получать деньги от Советского Союза?»

В описаниях, приведенных Спендер и Блэквуд, меня поражают сразу несколько вещей: во-первых, фрустрация из-за невозможности отнести женщину, занимающуюся «мужским» делом, ни к одной категории. Вместо этого продолжаются попытки тривиализации, призванные подогнать женский политический активизм под имеющийся шаблон – любой, который «доказывает», что женщины интеллектуально и морально не способны участвовать в политике. «Глупые женщины, которым больше нечем заняться» в описании Блэквуд соответствуют «дамам, которым нечем заняться» в описании посетительниц Mumsnet. Конечно, лагеря протестов против ядерного оружия, существовавшие в 1980-е, это не то же самое, что онлайн-дебаты по поводу так называемой «гендерной идеологии», но заметьте, что мизогинные реакции в обоих случаях не меняются. Выберите любой отрезок истории, и вы обнаружите жалобы на «дам, которым больше нечем заняться», плетущих интриги вместо того, чтобы готовить ужин на плите / в котле.

В «Женственной навсегда» Роберт Уилсон жалуется на то, что женщины, переступившие порог менопаузы, «собираются в группы по три-четыре человека»: «Им же нечем делиться, кроме скуки и сплетен. […] Тем более что обычно такие женщины не умеют шутить. Им вообще неизвестен веселый смех, они способны только злобно хихикать».

Этот текст, появившийся еще в 1966 г., идеально описывает посетительниц Mumsnet. Стоит копнуть немного глубже, и мы увидим, как в книге «От чудовища к блондинке» (From the Beast to the Blonde) Марины Уорнер описывается сатирическая гравюра XVII в. «Болтовня, или Семь ветвей сплетни» (Tittle Tattle, or The Several Branches of Gossiping), изображающая по-настоящему ужасные места, где женщины могут молоть языками и свободно общаться.

«Места, где женщины могут собираться для обмена новостями и слухами без какого-либо присмотра, несут в себе опасную свободу, – предупреждал текст под изображением. – Их повседневные дела и развлечения находят место в опочивальне роженицы, в бане, а также у пекаря, возле колодца, в пивной, на берегу реки, на рынке и в церкви. И везде в результате начинаются склоки и другие неприятности».

И снова точное описание Mumsnet! И нет, я не считаю случайностью, что автор упоминает женщин, «сплетничающих в опочивальне роженицы». Это такой старый способ намекнуть на биологический эссенциализм женщин, этих неинклюзивных фанатиков, объединяющихся вокруг всего, что связано с женским телом.

Конечно, многие места, которые, если верить гравюре, женщины посещали в XVII в., сегодня не так популярны. Мы ходим в магазин и убираемся в одиночестве, поклоняемся разным богам за закрытыми дверями и все же находим способы налаживать связи, а также делиться воспоминаниями, знаниями и опытом. Это неизбежно, и это порицается. В 1995 г. в книге с причудливым названием «Щебет в сети» (Nattering on the Net) Дейл Спендер предсказала, что онлайн-форумы для женщин (тогда только-только начавшие появляться) станут новым пространством, вызывающим гнев мужчин: «Чувствуя, что они не могут говорить свободно в присутствии мужчин, многие женщины основали женские форумы. […] Реакция на подобные безопасные места со стороны определенных групп людей предсказуема. Есть мужчины, которые выражают открытый и яростный протест против этих форумов, утверждая, что они ущемляют их свободу слова, так как предназначены только для женщин. Такие мужчины пытаются захватить, разрушить или дискредитировать женские форумы».

И вновь описание Mumsnet – сайта, который даже не может рекламировать маргарин Flora из-за давления со стороны рекламщиков, не желающих ассоциироваться с ведьмами. Глупо верить, что Mumsnet оставили бы в покое, если бы женщины воздержались от таких неслыханных утверждений, как «когда я была беременной, а затем рожала и кормила грудью, я первый раз по-настоящему чувствовала себя женщиной». Очевидно, что судьба Mumsnet была ясна еще с самого начала.

Могут ли женщины решать сами за себя?

В конце 2021 г., отвечая в одной из соцсетей мужчине-журналисту, ругающему Джоан Роулинг за то, что та «разрушила свою репутацию, чтобы понравиться посетительницам Mumsnet», одна женщина вспоминала довольно известную всем картину. «Когда я только начинала работать, – пишет она, – мужчины, видя группу более чем из двух женщин, разговаривающих между собой в офисе, любили повторять фразу: ой, а это что за собрание мамаш? Так они намекали: все, что мы, женщины, обсуждаем, не имеет никакого значения». Эта тактика нам давно и хорошо известна. Одна из вещей, которые действительно потрясают меня в Mumsnet, – это то, что умные женщины с хорошим чувством юмора, которые там собираются, наконец нашли способ высмеивать и разрушать убеждение, будто они слишком легкомысленны и поверхностны для участия в настоящих дебатах без наставлений мужчин. Когда Джудит Батлер спрашивает: «Какое повторяющееся действие может поставить под вопрос нормативную практику идентичности?», она на самом деле и так знает ответ: это, конечно, вопрос про печеньки, который задают на Mumsnet.

Речь идет о традиции. Когда политики посещают сессию вопросов и ответов на Mumsnet, их всегда спрашивают, какие печеньки они любят больше всего, и оценивают их в зависимости от ответа. Это смешно сразу по нескольким причинам. Во-первых, те, кому задают этот вопрос, притворяются, будто он ничего под собой не скрывает, хотя очевидно, что это не так (их выбор может рассказать и об их маскулинности, и о патриотизме, и о понимании простого народа).

Во-вторых, те, кто задает вопрос про печеньки, притворяются, что им интересна только выпечка (как и всем мамам), а не серьезные политические вопросы. Таким образом, они одновременно отыгрывают и подрывают существующие нормы вместо того, чтобы покорно воспроизводить взаимоотношения, построенные на доминировании.

В-третьих, критики Mumsnet считают вопрос про печеньки напоминанием о том, чем был сайт до того, как стал обителью зла (солнечным местом, где «мамы могут обсуждать вопросы кормления, спрашивать у политиков про их любимые печеньки и спорить, кто горячее: Ант или Дэк[51]»). То, что в этом вопросе заложено представление о мамочках как о женщинах, проявляющих интерес лишь к тривиальным вещам (в этом и есть весь его юмор), ускользает от критиков, уверенных, что мамочки слишком глупы, чтобы понимать свои же шутки (и это, в свою очередь, тоже часть шутки). В общем, это одна из тех шуток, которые работают только потому, что шутник притворяется идиотом.

Стереотип о глупости женщин стар как мир, но от современных мамаш ожидают, что они останутся в своем амплуа, продолжая обсуждать кормление грудью и Анта с Дэком. Это агрессивное принижение женского интеллекта (или интеллекта определенной группы женщин) всегда чревато. Рано или поздно кто-то из них начнет слишком много думать. В своей книге «В защиту прав женщин» Мэри Уолстонкрафт пишет: «По моим наблюдениям, большинству женщин, действовавших рационально или в достаточной мере продемонстрировавших свой интеллект, по чистой случайности позволяли действовать с большей свободой». Больше двух столетий спустя Mumsnet становится местом, где происходит такая же «случайность». Но, как всегда, мужчины настаивают на том, что ни рациональности, ни силы интеллекта у этих женщин не наблюдается.

Женщин, часто посещающих Mumsnet (несмотря на то, что они тоже могут обладать знаниями и опытом), называют кузинами «тетушек из соцсетей» – еще одной группы, которую обвиняют в перенимании политических взглядов при неспособности их понять. Считается, что они бы не были знакомы с этими взглядами, если бы не имели такой свободы в онлайн-пространстве. При этом никто не утверждает, что нельзя допускать женщин до публичных дискуссий и дебатов. Просто некоторые из них, например те, кому больше 35 лет, слишком невежественны и слишком шаблонно мыслят, чтобы участвовать в каких-либо публичных обсуждениях. Миф о второсортности женщин, бытовавший во времена Уолстонкрафт, заменяется мифом «мы еще не оказались в нужной точке», описанным в четвертой главе. На нас смотрят так же, как и раньше, заставляя нас думать, что все изменится, как только женщины научатся правильно использовать свои новоприобретенные права.

Утверждения из разряда «немолодые женщины не могут думать самостоятельно, а значит, их взгляды на самом деле не принадлежат им», а также «образование женщин – просто промывка мозгов» и «женщины тратят деньги, которые не были ими заработаны» – это интересный аккомпанемент к реакциям, которые можно услышать как на онлайн-форумах, вроде Mumsnet, так и на живых собраниях, вроде «Место женщин в Великобритании» (Women’s Place UK). Возникает подозрение, что за последние 50 лет в положении женщин либо вообще не произошло серьезных изменений, либо они были, но не затронули женщин постарше и матерей. Значит, именно женщинам постарше и матерям посчастливилось стать теми, кому нельзя строить карьеру наравне с мужчинами, получать квалификацию наравне с мужчинами и самостоятельно заниматься своими финансами. Мы вроде бы выиграли спор о том, должны ли женщины получить экономическую, интеллектуальную и политическую автономию, но на практике структурные барьеры все еще мешают многим из нас получить к ним полный доступ. Тем не менее, когда женщины начинают использовать преимущества, которые дают им образование, деньги и политическая власть, становится ясно, что мужчины ждали совсем не этого, когда великодушно «подарили» нам наши права. Мне кажется, что, кроме вечного сексизма, важную роль здесь также играет принадлежность к конкретной группе женщин.

Чтобы понять возмущение мужчин, необходимо учесть два фактора. С одной стороны, вечная паника, окружающая в патриархальном обществе женщин, переживших возраст, в котором они могли быть полезны мужчинам и/или были готовы им потакать. С другой стороны, паника в отношении прослойки женщин, выросших в обществе, не знавшем тех ограничений, к которым привыкли их матери. Это особенно актуально для женщин поколения Х, учитывая, как влиятельна была вторая волна феминизма во многих сферах. Женщины поколения бумеров многого добились в политике, образовании, карьере и финансах, но все выгоды от их завоеваний достались нам (хотя мы и ворчали, что сделали бы все то же самое, но гораздо лучше). К моменту нашего созревания мы, хотя бы номинально, уже жили на равных с мужчинами. Нам не нужно было устраивать юридические баталии, чтобы формализовать получение образования, трудоустройство, участие в политике и права на личное пространство. Современным женщинам не пришлось ругаться с мужчинами ни из-за Акта о собственности замужней женщины 1964 г., ни из-за Акта о половой дискриминации 1975 г., ни из-за убежищ для женщин. Когда мы достигли совершеннолетия, все бумаги были уже подписаны. Но эти сражения отгремели совсем недавно, и отпечаток, оставшийся на нашем воспитании, отношениях и представлениях о балансе власти, все еще очень заметен. Мужчины моего возраста часто уверены, будто наше поколение женщин не понимает, что они получили травму, лишившись привилегий, принадлежавших предыдущим поколениям мужчин. Поколение Х просто получило права без необходимости за них бороться. А теперь еще и осмеливается пользоваться этими правами вместо того, чтобы просто любоваться ими со стороны!

Женщине не доверяют действовать самостоятельно, а если она и пытается, сразу же возникают подозрения, что за ней кто-то стоит. И как тогда ее остановить? В книге 1983 г. «Как подавлять пишущих женщин» (How to Suppress Women’s Writing) феминистка-академик Джоанна Расс исследует тактики уничтожения и компрометирования женской работы, отмечая, что «нормальное эгалитарное общество обязано давать членам “неправильных” групп […] свободу заниматься литературной работой и другой важной деятельностью». По ее словам, одной из тактик подавления является отрицание агентности: «Она не могла сама это написать (или нарисовать, не важно), а значит, она либо украла эту работу, либо прикидывается женщиной, хотя на самом деле является мужчиной, либо все-таки пишет сама, но это настолько смешно, нетипично и непристойно, что вряд ли она такая кому-то нужна». Я думаю, эти реакции тоже перекликаются с тем, как реагируют на женщин, обсуждающих политику на Mumsnet или собирающихся где-либо офлайн, чтобы продвигать свои не одобренные мужчинами цели.

Неоднократно доказывалась ошибочность представления о женщинах, испорченных деторождением и менопаузой, неспособных думать своей головой и ожидающих, что кто-то в итоге переманит их на свою сторону. В частности, это стало ясно на примере пола и гендера – тем, которые старее, чем мы думаем. Если предложить женщинам провести политические дебаты, выстраивая свою позицию на основании личного опыта, то совершенно логично, что многие женщины постарше и матери будут отстаивать важность биологического пола для их социального и экономического статуса. Причина не в том, что им хочется наброситься на кого-нибудь «из-за чувства изолированности, появляющегося в период наибольшей уязвимости» (другими словами, после беременности и родов, играющих важную роль в социальном конструкте притеснения женщин, они настолько спятили, что дошли до иррациональной идеи, будто беременность и роды играют важную роль в социальном конструкте притеснения женщин). «Неинклюзивность» Mumsnet – не недостаток, а достоинство самоорганизации женщин как репродуктивного класса. Те, кто был против собраний новоиспеченных мам и старых ведьм – за пряжей, в комнатах рожениц, во время стирки, – тоже возмущались «неинклюзивностью» этих женщин, просто облекали свое возмущение в другие слова. Вы можете при желании представить актуальные споры как неспособность «отставшего от времени» поколения женщин понять важность инклюзивности, но это будет еще один способ обвинить во всех грехах все тот же класс людей.

Нет ничего странного в том, что матерей и женщин после менопаузы (не важно, собирающихся онлайн или в реальном мире) злит отрицание того, что их принадлежность к классу женщин имеет политическую важность, и то, что им нельзя заниматься политической самоорганизацией на базе их собственных интересов. Было бы намного более странно, если бы они этого не делали. Поэтому они и продолжают – век за веком.

Современный шабаш

В книге «Больше чем женщина» Кэйтлин Моран описывает солидарность женщин среднего возраста, возникающую благодаря общему социальному и телесному опыту, через метафору шабаша: «Шабаш – это место, куда женщины среднего возраста убегают от внешнего мира, чтобы быть с такими же, как они, – пережившими аборты, смерти, выкидыши, нервные срывы, похороны, безработицу, бедность, страх, походы в поликлинику и разбитое сердце. Иногда они плачут, утешают друг друга, но чаще всего травят настолько мрачные шутки, что смеяться над ними могут только такие же ведьмы. Во время шабаша ты занимаешься необходимой для всех ведьм работой: составляешь списки идиотов, которых нужно проклясть, и героев, нуждающихся в благословении, а потом переходишь к разработке планов сражений. Затем ты плетешь интриги, чтобы подонки получили по заслугам, а праведники были вознаграждены. Ты делаешь это там, где неведьмы не могут тебя услышать, ведь, чтобы стать частью Клуба ведьм, необходимо прожить достаточно большую часть жизни».

Это довольно миролюбивое описание, но в нем содержится кое-что, с чем многие не могут смириться. Старение женщин подразумевает накопление опыта, который недоступен мужчинам, и поскольку оно неизбежно связано с представлениями об их «неинклюзивности», игнорирование, которому подвергаются немолодые женщины, выдается за сознательный выбор отстраниться.

Можно попытаться проникнуть в Клуб ведьм, но нельзя взять историю жизни женщины и выдать ее за свою. Точно так же нельзя быть уверенным, что женщины, которых вы выгоняете из публичного пространства, потому что они вам уже бесполезны, не будут искать себе места, куда вы не будете допущены. В конце концов, нам же надо куда-то идти.

Если бы у женщин не было внутренней жизни, если бы мы могли просто соответствовать чужим ожиданиям на каждой стадии своего существования, не подвергаясь при этом влиянию собственного прошлого, все было бы гораздо проще. Женщины постарше говорили бы о способах удовлетворить чужие нужды, а не накапливали свои истории силы, любви и травм, истории, которыми, возможно, они захотят поделиться со следующим поколением. Как отмечает Кейт Уильямс, мы – полноценные люди, сформированные своим опытом, а не списанные сосуды для вынашивания мужского потомства или куклы для воспроизведения мужских фантазий: «На Mumsnet всегда нападали и с позиции “посмотрите на этих презренных глупых женщин, обсуждающих коляски”, и с позиции “посмотрите, как они ненавидят мужчин и провоцируют мужененавистничество”. Конечно, и то и другое – правда. Потому что таков путь женщины. Вы сами такими нас сделали. Нас все время игнорировали, а теперь перестали – и патриархат не зря считает это источником проблем. […] Вместо того чтобы стать надзирательницами, уйдя с рынка (как и принято в патриархальном обществе), мы выплескиваем все, что в нас накопилось, и нас не остановить».

Женщинам постарше говорят, что они бесполезны, что история их тела утрачена, а значит, их прошлое ничего не стоит. Но именно в тот момент, когда патриархат делает из нас группу аутсайдеров, он тем самым создает группу, которая исключает молодых женщин и неженщин. Исключение из общества должно было обессилить и изолировать нас, а не способствовать созданию новых связей через обостренное представление об общем опыте. Рассказывая о Mumsnet, Педерсен ссылается на концепцию Нэнси Фрейзер о подчиненных контрпубликах – «пространствах, формирующихся параллельно и в качестве ответа исключению группы лиц из доминирующей публичной сферы», «местах, где участники могут изобретать и запускать циркуляцию контрдискурсов, позволяющую сформулировать оппозиционные интерпретации своих идентичностей, интересов и потребностей». Ненависть к современным шабашам рождается оттого, что их участницы ведут себя не так, как должны вести себя «не-люди». Это не озлобленность кого-то еще более маргинализированного, оставленного в стороне, это ярость, порожденная тем, что оставленные в стороне сами пишут свою историю, а те, кто их изгнал, не имеют над ней власти.

Мэрилин Фрай, философ и автор книги «Рассуждения о сепаратизме и власти» (Some Reflections on Separatism and Power), утверждает, что различия во власти всегда проявляются в асимметричном доступе к ней: «Иметь тотальную власть – значит иметь безграничный доступ к власти, быть тотально безвластным – значит быть безгранично доступным. Установление власти и манипуляции с ней конструируются через установление контроля доступа и манипуляции с контролем доступа».

Паника вокруг Mumsnet и таких низовых организаций, как «Честная оплата труда для женщин» (Fair Pay for Women) и «Шотландия за женщин» (For Women Scotland), – это попытка изобразить отказ женщин от своей «безграничной доступности» как акт доминирования, хотя в действительности это вызов безграничному доступу.

В 2019 г. я выступала на конференции Бристольского университета, устроенной студенческой организацией «Отвечают женщины» (Women Talk Back). Речь шла о контроле женской свободы слова и письма. Большинство посетительниц были женщинами среднего возраста. Событие привлекло внимание мужчин. Начались протесты, и на конференции потребовалась дополнительная охрана. С одной стороны, забавно отбиваться от критики тех, кто стремится продемонстрировать свои прогрессивные взгляды, раздувая паранойю, какой мы не видали со времен ремейка фильма «Плетеный человек» с Николасом Кейджем. С другой стороны, в этом есть что-то антиутопическое. Молодые люди считали, что имеют право вторгаться на феминистическую конференцию и угрожать женщинам насилием, но делали они это, конечно, не во имя мужских прав, а ради «инклюзивности». Я сразу поняла, что это именно то, чем кажется. Ни больше ни меньше. То же самое могло происходить в 1999, 1979, 1959-м… Меняются только прически и оскорбления.

Жермен Грир, как известно, утверждала, что «женщины даже не представляют, как сильно их ненавидят мужчины». Хотя я не уверена в абсолютной правдивости этих слов (я тешу себя надеждой, что муж и дети хорошо обо мне думают), я все-таки полагаю, что далеко не все женщины понимают, каким жестоким будет ответ мужчин, если мы выйдем за рамки дозволенного. Можно сколько угодно гадать, каким именно он будет, и постоянно откладывать запланированный выход за рамки. Можно говорить себе, что мы себя не ограничиваем, а просто пытаемся быть милыми и добрыми. Как писала Дворкин, «женщины шепчут, женщины извиняются, женщины затыкаются, женщины тривиализируют то, что знают». Можно жить в состоянии фонового, никогда полностью не проговариваемого страха, невнятно и неосознанно ограничивая то, что мы говорим, куда мы ходим и с кем общаемся. Материнство, старение и уход с патриархального рынка помогают покончить с колебаниями. Наше время не бесконечно, и никто не собирается просто так позволить нам занять свое место ни интеллектуально, ни физически. Его нужно отстаивать, но стоит нам начать, как мы сталкиваемся с агрессией и недоверием. «Быть женщиной, – пишет Марина Стринковски, – значит быть прозрачной, удобной, открытой, инклюзивной».

«Быть женщиной – значит быть инклюзивной. Рука, поднятая в агрессивном запрещающем жесте, – антитеза женственности. Поэтому, когда кто-то вроде меня, кто по всем остальным параметрам выглядит и ведет себя как женщина, нарушает эту норму, это может сбить с толку и даже напугать. Еще страшнее, когда целые группы и сообщества женщин встают и говорят: хватит. Мы не будем сдерживаться. Это наше пространство, и мы решаем, кого сюда допускать».

«Надеюсь, ты не отвергла их всех»

Если бы десять лет назад вы спросили меня, что я думаю про хостелы «только для женщин», я бы ответила, что, может, кому-то они и нужны, но точно не мне. Недавно я с удивлением поняла, что это не так. Когда мне было лет 20, я какое-то время жила в таком месте и уже тогда твердо решила, что даже вспоминать об этом будет слишком неловко. Я училась в Оксфорде, в колледже, который лишь за 14 лет до моего поступления начал принимать женщин. Когда тебе 18, 14 лет кажутся тебе целой жизнью, но, конечно, в действительности это ничтожно мало. Я не ожидала, что столкнусь с таким количеством мужчин, по инерции доминирующих в колледже. Все же я верила, что через отречение от тела и многие часы непрерывной учебы тоже завоюю свое место в этом эксклюзивном храме мысли. Но безуспешно. Студенты-мужчины знали, кому принадлежит колледж и кем являемся мы, женщины, вторгшиеся в его стены. Просто тела, мясо. В середине второго года я расклеилась, взяла академ и покинула колледж. Сперва я оказалась в психиатрической лечебнице, потом какое-то время жила у разных друзей и наконец попала в хостел YWСA[52].

Место для меня зарезервировал кто-то из отдела по работе со студентами. Сам процесс мне не особо запомнился, потому что в тот момент я по глупости поддалась старому рок-н-ролльному клише: ничего не есть и выживать только на водке. В любом случае я бы не согласилась жить в пространстве только для женщин добровольно. Такие места, как школы для девочек, колледжи для женщин и это, казались мне неестественными. Кем ты станешь без присутствия мужчин? Как можно расти и учиться без твердыни, в зависимости от которой определяется твоя гибкая и плавучая идентичность? Оказалось, что это довольно легко, хотя в тот момент я была не готова это принять. Вернувшись к обучению, я продолжила жить в YWCA, с женщинами, которые в большинстве своем приехали из-за границы, чтобы учиться в языковых школах Оксфорда. В компании других студентов я шутила над этим местом, как будто в нем было что-то ненормальное, забавное, параноидальное, старомодное и глубоко неприятное из-за необходимости жить только с женщинами. Хотя про это можно было откалывать шуточки с сексуальным подтекстом, чтобы понравиться парням (учитывая, что на дворе были 90-е, без этого бы точно не обошлось). Я могла вернуться туда, где произошел мой нервный срыв, если бы захотела. Через два года я полностью восстановилась и, уверенная в том, что пора снова стать «нормальной» и «доступной», так и поступила.

Сейчас я считаю, что мне стоило пожить в YWCA подольше. Это был «сейфспейс», безопасное место, хотя мы никогда так его не называли. В нем не было ничего откровенно феминистского, но дело даже не в этом. Оказавшись в зоне вне мужского взгляда, я ощутила свободу от игры. Мои границы нарушали только другие женщины – их музыка, их голоса, их споры, их беспорядок. Я стояла на твердой почве и ничего не боялась. Иногда происходили ссоры и конфликты, ведь не все мы были подругами. И все же именно там, среди женщин, которые готовили для себя, я начала есть тогда, когда я этого хочу. Я наконец поняла, что мое тело принадлежит мне, а не другим людям.

Мое чувство безопасности не сводилось к отсутствию страха оказаться жертвой физического или сексуального насилия (хотя это всегда большой плюс). Оно скорее произрастало из возможности не принадлежать к определенному разделу, определенной категории, чему-то конкретному. Я поняла, что я больше чем обертка для стандартного человека. Еще в 19 лет, когда я стремилась определять себя с позиций того, как мало места я занимаю в отношении других, это казалось невероятным предположением. Как будто женщина без мужчины – это полуженщина, недорисованная картинка, слабая репродукция, не похожая на оригинал. Мне будто казалось, что без мужчин, даже тех, что причинили мне боль, я совсем перестану существовать. Но ты не узнаешь этого, пока тебе не дадут возможности попробовать. Многие мужчины не хотят, чтобы у молодых женщин был шанс понять это. Заученная мизогиния заставляет нас верить, что ассоциироваться с женщинами унизительно, как будто без мужчин в группе не будет хватать каких-то человеческих качеств. Теперь мне кажется, что у многих женщин страх старения вырастает отчасти из страха быть оторванной от контекста, в котором как женщина ты «что-то значишь». Потом старость все-таки приходит – с этим ничего не поделать, – но оказывается не тем, чего мы боялись. То, что мы утрачиваем в отношении мужчин из-за накопительного эффекта кумулятивного неравенства, мы обретаем благодаря самодостаточности и независимости от тех, кто обещал много, а выполнил мало. Стоит тебе выйти из игры, по крайней мере той ее части, что распространяется на сексуальный и репродуктивный рынки, или понять, что игра в любом случае ведется нечестно, и ты вдруг осознаешь, что не так уж много теряешь, ведь ты и тебе подобные теперь по одну сторону баррикад. Отвержение метафорической матери уже не кажется необходимой частью взросления. Твои приоритеты, как и сама природа женской дружбы, изменились, не в последнюю очередь благодаря пониманию: твое время не бесконечно. Отношения, построенные на схожем социальном и телесном опыте, уже не кажутся унизительными льготами, приоритизирующими то, что с тобой сделали, ведь ты являешься женщиной именно за счет уникальности и самодостаточности, которыми наделена твоя личность.

«Когда ты как женщина не несешь в себе социальной ценности для мужчин, ты понимаешь, что лучшие люди в твоей жизни – другие женщины, и так было всегда, – говорит мне одна из пользовательниц соцсетей. – Надеюсь, ты не растеряла их всех, потому что для дружбы и взаимопомощи нет ничего лучше сестринства». Танкс, в свое время тоже столкнувшаяся с пренебрежительными реакциями людей, которые в течение всей жизни были ее коллегами, а потом заявили, что она занимается «неправильным» делом, вспоминает: «Ты вдруг понимаешь, что уважение, которое люди к тебе испытывали, было ненадежным […] но есть и кое-что хорошее – когда работаешь с сестрами, у вас развивается высокий уровень солидарности […] и такие подруги, как у меня сейчас, на вес золота».

Так что, переиначивая цитату Грир, женщины не представляют, насколько другие женщины их НЕ ненавидят. И в этом главный секрет.

Расскажите его остальным.

Глава 7

Привилегии ведьмы

Господство женщин над мужчинами воспринимается мужчинами как реальное – эмоционально реальное, сексуально реальное, психологически реальное. Оно становится причиной гнева женоненавистника.

Андреа Дворкин Соитие(Intercourse)

Разногласия между поколениями феминисток напоминают сюжеты сказок: злобные ведьмы против находчивых сирот, злые мачехи против потерянных принцесс и их помощниц – фей-крестных. Но если меня попросят сравнить разногласия с одной конкретной сказкой, я выберу ту, где не будет ни женщин, ни ведьм, ни фей. Это сказка про трех козлов отпущения (The Three Billy Goats Gruff).

Сейчас мы в Поле Патриархата, но собираемся перейти по мосту в Поле Равенства. Но под этим мостом живет страшный тролль! И вот, одна за другой, мы осторожно ступаем на мост, но каждый раз при виде опасности теряем самообладание. «Не ешь меня! – кричим мы троллю. – Лучше съешь мою сестру: она больше, старше, привилегированнее и скандальнее меня! Эта коза – настоящая Карен!» Первые два раза это работает – тролль пропускает нас. На третий раз, уже сильные, зрелые и опытные, мы его побеждаем. Но есть одна маленькая деталь: когда вы становитесь слишком большой и старой, все решают, что тролль – это вы. И все, никакого вам Поля Равенства!

В центре внимания этой главы – привилегированность и ее связь с эйджизмом и женоненавистничеством. С одной стороны, эта тема заставляет меня нервничать. Говоря о привилегиях, я не могу не чувствовать, как моя собственная привилегированность оказывается под пристальным вниманием, вызывая острое желание самой блеять и извиняться, прежде чем указывать на других коз и козлов. Это по-настоящему сложная и неприятная тема, вынуждающая нас выставлять на всеобщее обозрение свое лицемерие[53]. С другой стороны, меня многое возмущает в той форме, которую приобрели дебаты о привилегиях в наше время. Во-первых, они создают очередную лазейку для мужчин, которым нравится затыкать рот женщинам, напоминающим их мам. Во-вторых, для некоторых феминисток приоритетным становится смягчение последствий собственных привилегий, а не разработка политики, поддерживающей наиболее маргинализированных женщин и девочек. Мной уже были упомянуты некоторые тенденции, способствующие демонизации Привилегированной Женщины Среднего Возраста, например: фетишизация «женщины завтрашнего дня» в ущерб сегодняшней; желание быть «на правильной стороне истории», благодаря которому нетерпимость и предрассудки переносятся на престарелых женщин; нарратив Великой Расплаты, демонизирующий недавнее прошлое в попытке очистить настоящее.

Популяризация образа Карен, а также невнятное использование таких терминов, как «белый феминизм», для обозначения более старой и менее инклюзивной феминистической мысли, только помогли развитию этой демонизации. Как белая женщина среднего возраста и среднего класса, я и сама нахожусь в невыгодном положении, чтобы говорить об этой проблеме. Для меня обсуждать тему «Карен» в любом ее виде – все равно что соорудить собственного плетеного человека[54], забраться в него, а факел вручить вопящей разъяренной толпе. Но мне кажется, что невозможно говорить о среднем возрасте и мизогинии, не столкнувшись с ними лицом к лицу. Альтернативный подход – писать об абстрактных женщинах среднего возраста, которых обвиняют в привилегированности и скандальности, но не уточнять, какие именно это женщины. Такой подход подразумевает, что белая женщина среднего класса – это женщина по умолчанию. Женщинам вроде меня он принес уже достаточно пользы.

Я понимаю, что подступиться к этому вопросу может быть нелегко, и заранее извиняюсь за ограниченность и субъективность своего взгляда. Я понимаю, что многое относительно. Что, например, может значить для пожилой белой женщины среднего класса известная фраза «когда вы привыкли к привилегиям, равенство кажется притеснением»? Читая это, думает ли она, что ее притесняют, хотя это неправда? Или она думает о том, что, с точки зрения других людей, привыкших к ее подчинению, неполноценности и отказу от собственных интересов, сам факт независимости женщины ее лет становится угнетающим? Как часто поведение, расцениваемое как «скандальное», на самом деле является просто неженственным? Будут ли считать отвратительным мужчину, который ведет себя так же, или просто назовут прямолинейным? Несмотря на то что образ «привилегированной женщины в возрасте» может казаться оппортунистам-женоненавистникам настоящим подарком, он все же имеет под собой реальную основу. Такая женщина одновременно и жертва, и соучастник. Чем она не должна стать, так это общепризнанным козлом отпущения.

Избалованные дамочки, скандальные карен

К концу 2013 г. в интернете завирусилась серия постов писателя и телевизионного продюсера Элана Гейла. Во время задержки внутреннего рейса в США Гейл устроил «записочную войну» с одной из пассажирок, о чем потом и написал на своей странице в соцсетях. Эта история стала одной из первых иллюстраций получившего широкое распространение явления: мужчины пытаются приструнить скандальных, горластых женщин среднего возраста, которые якобы грубят обслуживающему персоналу. Это интересный тренд, являющий собой своего рода активизм, призванный обуздать власть злобных мамаш, отстаивая права низкооплачиваемых и маргинализированных работников. Нужно признать, что такая борьба носит эпизодический характер и остается совершенно неэффективной. Вы не хотите, например, отказаться от доставки из Amazon или больше платить за пиццу. Вместо этого вся ваша борьба за права рабочих ограничивается тем, что вы называете женщину, стоящую впереди вас в очереди, «дурой».

В случае Гейла (который, кстати, в лучших традициях «белой лжи», имеющей место на судах над ведьмами, оказался фейком) автор поста пишет, как послал бокал вина женщине, нагрубившей стюарду. Вместе с бокалом он отправляет записку: «Это мой тебе подарок. Надеюсь, ты его примешь, и твой рот будет слишком занят, чтобы кричать». Ха! Как изящно он просит эту сварливую бабу заткнуться, заступаясь за тех, над кем она имеет власть! Когда оказывается, что эта тактика не работает, Гейл обостряет ситуацию, оставляя на ее столике бутылку водки и пытаясь подкупить авиакомпанию United Airlines, чтобы ее выкинули из самолета. Когда женщина отвечает, что ему не мешало бы проявить больше сочувствия, он посылает ей еще одну записку: «Это тебе нужно проявить больше сочувствия. Мы все хотим домой, особенно те милые люди, что вынуждены перевозить твою ленивую задницу и подавать тебе еду и напитки». Действительно. Как посмела эта воображаемая карга надеяться, что кто-то будет перемещать ее по стране и прислуживать ей, как будто она реальный пассажир! Кульминацией этой истории, конечно же, стало повеление Гейла, чтобы женщина у него «отсосала». Ведь такие женщины, как она, просто не заслуживают иметь личные границы (ну и в целом «отсоси» – довольно расхожий боевой клич на войне против ведьм).

Когда во время интервью у него спросили, зачем он придумал эту историю, Гейл начал рассказывать, будто действительно встретил в самолете женщину, грубившую мужчине-стюарду (непонятно, зачем он здесь уточняет, что это мужчина, разве что хочет подчеркнуть неестественность и возмутительность картины: мужчина предлагает женщине сэндвичи и напитки). Он не уточнил, была ли эта реальная женщина похожа на Диану – героиню его твита (на вид 40–50 лет […] в джинсах с завышенной талией, ремне с заклепками […] и медицинской маске на идиотском лице». Тем не менее именно эту детально продуманную карикатуру немодной женщины среднего возраста он выбирает, чтобы «с помощью гиперболы объяснить свою точку зрения». «Диана – это поучительная история для всех подобных ей людей». Но кто эти «подобные люди»? И почему такие, как Гейл – белые богатые мужчины, – имеют право их судить?

Кто-то может сказать, что как феминистка я сама виновата, если обвинения в привилегированности будут сыпаться на мою задницу среднего класса. Если почитать правую прессу, можно подумать, что такое внимание к привилегиям – недавний феномен, свойственный ответвлению феминизма, сосредоточенному на жертвенности и считающему всех мужчин тиранами. Я не согласна. Мне иногда кажется, что всю жизнь я только и выслушиваю от мужчин речи о привилегиях некоторых женщин. Имена меняются – жена, Карен, Диана, – но суть остается та же.

В детстве я слышала от мужчин среднего класса (в основном от тех, кто читал правую прессу и, как правило, не имел ничего против привилегий), что «их» женщинам не нужен феминизм, потому что быть женщиной среднего класса – значит жить как бы на низком уровне сложности. Эти женщины не работали, ведь работа по дому не считается работой. А если они все-таки занимали оплачиваемую должность, разница между их заработком и заработком мужчин доказывала, что от них ожидают меньшего. Их недостаточная представленность на руководящих постах говорит о том, что они не несут на себе бремени решений, касающихся жизни и смерти. Соблюдение ритуалов моды и красоты – свидетельство их поверхностности, а неспособность удовлетворить мужчину – признак лени. В рамках такого взгляда на мир феминизм – это невежественное вмешательство в естественный порядок вещей. Феминистки воспринимаются как испорченные дети, желающие «делать ту же работу, что и папочка», потому что кто-то в телевизоре убедил их, будто это интереснее, чем ходить в школу. Мужчинам среднего класса приходилось самим добиваться своих привилегий, а плоды этих привилегий получали их жены – слишком глупые, чтобы понять, как им повезло (домашнее насилие, принудительный контроль, финансовый и сексуальный абьюз – все это, слава богу, было бедой рабочего класса, в то время как мужчины среднего класса наказывали своих женщин с умом). Я вспомнила об этом, когда прочитала статью Пэрис Лис 2015 г., в которой описываются феминистки, усомнившиеся в этичности торговли сексуальными услугами. Согласно ее описанию, это «леди, обижающиеся, что мужчина придержал для них дверь в отеле Four Seasons». Похожие слова мог произнести один из моих родственников-мужчин году эдак в 1982-м, во время просмотра новостей о протестах в Гринэм-Коммон. Свое замечание он даже мог бы приправить классическим «все то же самое не считается домогательством, если исходит от какого-нибудь красавчика». То же мнение разделяет и Лис в своей колонке для Vice 2014 г.: «Я люблю, когда мне свистят и отпускают комментарии вслед, – и что, это делает меня плохой феминисткой?» Разница только в том, что Лис считает себя феминисткой.

Традиционное мужское шовинистическое восприятие феминисток среднего класса как слишком чувствительных паразиток, вечно старающихся встать в позицию жертвы, теперь подается как более просвещенная форма феминизма, не включающая в себя определенные группы женщин. В любую эпоху наибольшего успеха добиваются женоненавистники с лучшей командой по связям с общественностью. Существуют особые, вечно изменяющиеся формулы, позволяющие придать женоненавистничеству праведность, – и в основании своем они все одинаковы. Во-первых, постарайтесь не выглядеть противником абсолютно всех женщин (ваша цель – контролировать большинство женщин, уверяя их, что они могут быть «хорошими»). Во-вторых, настаивайте на том, что вы нападаете только на самых незаслуженно сильных и опасных женщин. В-третьих, постарайтесь изобразить плохих (влиятельных) женщин как можно менее привлекательными, подчеркнув, что своей властью они обязаны преклонению перед высшими, «мужскими» авторитетами. Этим отлично умели пользоваться и охотники на ведьм, и старые противники феминизма, и те, кто считает, что называть женщин, которые им не нравятся (или чьи жалобы им кажутся неудобными), избалованными дамочками – это интерсекциональная феминистическая практика.

Джули Биндел пишет: «Некоторые мужчины не могут не заметить, что женщины из рабочего класса и небелые женщины страдают от нескольких типов угнетения сразу. Вместе с тем эти мужчины или намекают, или даже утверждают прямо, что жизнь белых женщин среднего класса полна привилегий и роскоши». Это скрытый антифеминизм, который, как пишет Соня Содха в колонке для Observer, дает мужчинам возможность «воспользоваться тем, что все белые женщины предположительно занимают более высокое положение в иерархии привилегий, чтобы затыкать женщин среднего возраста или, еще хуже, обвинять их в том, что они используют свои травмы в качестве оружия». (Вы заметили этот переход от «белых» к «среднего возраста»? Постарайтесь про него не забыть.)

Феминизм должен учитывать то, как пересекающиеся угнетения (например, по признаку пола и возраста) влияют на индивидуальный и общий опыт женоненавистничества, поскольку решения, которые будут правильными для одного человека или группы, могут совершенно не подходить для всех остальных. К сожалению, вместо этого мы привыкли выбирать козлов отпущения, ответственных не только за плохой и ограниченный феминизм, но и за притеснение как таковое. В последние годы такой нарратив сложился вокруг фигуры «Карен», и, несмотря на то, что ее упоминание стараются выдать за честную политическую критику, чаще всего оскорбление «Карен» нужно для того, чтобы осадить людей, которых прежде называли совсем другими словами: карга, ведьма, язва.

Использование нарратива привилегий для оправдания женоненавистничества тоже не является чем-то новым. «Стереотип Плохой Женщины, предстающей в образе современной дьяволицы, управляющей силами зла, снова в моде», – пишет газета Washington Post в статье 1994 г., используя термин «чудо-ведьма» для описания этой новой угрозы. В 2003 г. Барбара Ганнелл пишет в своей статье для New Statesman о том, что женщин среднего класса (или MCW[55]) изображают злодейками как феминистки и сторонники прогресса, так и те, кто, наоборот, враждебно относится к женщинам рабочего класса. При этом мужчины среднего класса, утверждает Ганнелл, избегают аналогичного порицания, поскольку греются в лучах новолейбористского мальчишества: «Мы должны увидеть это расхожее и неоспоримое женоненавистничество по отношению к женщинам среднего класса таким, какое оно есть. Это насмешка, которую более вдумчивые люди, формирующие общественное мнение, и не подумали бы адресовать какой-либо другой группе».

Обе статьи демонстрируют связь, возникшую в данный момент между фигурой Карен и белой женщиной среднего возраста и среднего класса. Как и «чудо-ведьма» или MCW, Карен способствует антипатии в отношении всех женщин. «Для общества, беспокоящегося о будущем, обвинения в сторону женщин – легкий способ расслабиться. Да и в целом жить намного проще, когда все время думаешь, что вокруг так много плохих женщин», – пишет анонимный автор «чудо-ведьмы».

Разговор с тем, кто использует имя Карен для выражения своего женоненавистничества или эйджизма, – это разговор с глухим. Все, что услышит ваш оппонент в ваших аргументах, – это что вам нет дела до белых женщин-расисток, перебивающих черных женщин и ложно обвиняющих черных мужчин, подвергая этим их жизнь опасности. Как и с обсуждением «гендерной идентичности», все может дойти до точки, когда замалчивание эйджизма и женоненавистничества будет единственным способом доказать, что вы никому не желаете смерти. Не потому, что в этом есть логика, а потому, что таковы правила игры. Иногда мне кажется, что для победы в этой игре нужно использовать (как это делают белые мужчины) тактику «мотта и бейли»[56]. В качестве «мотта» выступают такие стандартные аргументы, как «белые женщины не должны быть расистками», а в качестве «бейли» – «белые женщины среднего возраста хотят вашей смерти, поэтому им пора навсегда заткнуться». На фоне таких замечаний легко упустить из виду, насколько откровенно, болезненно, традиционно сексистскими по своей сути являются высказывания о Карен.

В один момент стало принято считать, что все мы хоть раз в жизни встречали Карен, просто не знали об этом: «Карен зовет менеджера, чтобы поскандалить, рассказывает, насколько ей труднее живется, чем вам, а в интернете обязательно делится какими-то сомнительными постами». Так «Карен» стало именем нарицательным для всех грубых женщин среднего возраста. Или, возможно, если вы – белый представитель среднего класса 19–20 лет, это имя нарицательное для всех немолодых родственниц, с которыми вы не хотите ассоциироваться в социальных сетях. Айя Романо пишет на сайте Vox: «Архетипичная “Карен” – блондинка с несколькими маленькими детьми, обычно выступающая против вакцинирования. Она носит стрижку в стиле “позовите менеджера”, любит все контролировать и смотрит на окружающих сверху вниз». В общем, Карен – настоящий кладезь неотрефлексированных типично сексистских стереотипов: дурацкая прическа, непонимание науки, высокомерие, любовь к контролю. Во всем этом чувствуется панический страх перед Всесильной Матерью и перед женой рыбака со скалкой. Но теперь на смену замученному мужу пришел работник из сферы обслуживания с низкой зарплатой, чьи условия труда улучшатся (неизвестно как) благодаря праведному онлайн-женоненавистничеству.

Немолодым женщинам дают советы, «как не стать Карен», причем эти советы не отличаются от традиционных требований: занимать как можно меньше места, быть женственной, самоотверженной, воспитанной. Чтобы избежать ярлыка Карен, нам советуют «выплескивать свой гнев в другом месте», «позволять другим брать на себя ответственность», «проявлять эмпатию» и сделать наконец нормальную стрижку. Конечно, представление о том, что определенная группа женщин становится концентрацией всей женской сути, состоящей в «скандальности, эгоистичности и капризности», поддерживается идеей о том, что женщины, соответствующие этому описанию, должны быть маленькими, самоотверженными и тихими. Любой намек на уверенность в себе – красный флажок. Например, в статье про загрязнение воздуха автомобилями, написанной для Independent, Рейчел Ревес старается смягчить свою вполне оправданную критику фразой «Я знаю, что говорю как злая Карен». Не менее страшно стать Ковидной Карен, следящей за чужим поведением. Остается только надеяться, что в будущем о глобальном потеплении или о новых вирусах будут рассказывать не белые женщины среднего возраста, ведь тогда они не скажут ни слова, потому что будут бояться выглядеть как «злая Карен».

Самое тревожное в критике Карен – стигматизация жалоб белой женщины среднего возраста, независимо от того, на что именно она жалуется. Это может быть разозливший ее официант, опасное вождение, некролог серийному убийце в газете Guardian, личный опыт сексуализированного насилия. Как только наши жалобы слышат – не важно, происходит это в парламенте, в полицейском участке или в очереди на почту, – мы оказываемся в еще одной ловушке. Зная обо всех социальных и политических ограничениях, с которыми сталкиваются женщины, все начинают думать: если у этой женщины есть привилегия говорить, значит, у нее точно есть и другие привилегии. Это еще одна патриархальная уловка, надежно лишающая женщину права жаловаться и несомненно связанная с ошибочной позицией «если женщинам действительно не позволяют говорить, то почему я слышу женщин, которые говорят?» Мы не можем жаловаться даже на невозможность жаловаться, потому что это «воспроизведение поведения Карен». Как писал в 1599 г. охотник на ведьм Мартин Дельрио в Disquisitionum Magicarum Libri Sex[57], «защита ведьмы – свидетельство колдовства».

Описывая исторические суды над ведьмами и атмосферу страха, в которой они проходили, Энн Ллевеллин Барстоу утверждает: «Женщины стали в целом меньше протестовать. В Средние века у них была репутация строптивых, вульгарных и агрессивных язв, но с тех пор женщины все больше превращаются в пассивных и смиренных скромниц – образ, закрепившийся за ними к середине XIX века». Таким образом, пытки и сожжения женщин (в основном немолодых) за воображаемые преступления против человечества сделали их менее похожими на Карен (но раздражающе жертвенными). Хотя большая часть мира еще не достигла этой стадии, я думаю, что любой культурный мем или движение, стигматизирующие образ жалующейся немолодой женщины (даже если он отталкивается от представления о белых женщинах), в конечном счете опирается именно на это наследие. Как только жалоба становится не важна, остается только лицо той, кто жалуется, – морщинистое, сварливое, как маска, описанная в первой главе, – и мы возвращаемся к усилению сексистских и эйджистских норм.

Эймир Макбрайд, рассуждая о движении #MeToo, задается вопросом: «Может ли введение табу стать первичным инструментом отпора в условиях среды, где открытая агрессия больше не может использоваться как основное средство защиты?» Макбрайд считает, что табу «позволяет перенести предмет спора с вопроса “что?” на “кто?”, и это пресекает возможность коллективного и окончательного опровержения». Аспект привилегированности, связанный со стыдом/запятнанностью, работает в тандеме с более общим отвращением к старым женским телам (Карен, если вы помните, достаточно уродлива для хэллоуинской маски). С этим аспектом очень трудно спорить, особенно учитывая, что наши собственные привилегии – не пятна, которые можно выскоблить, а реальность, с которой можно разобраться, только признав ее. Если мы позволим «пятну» привилегированности смешаться с «пятном» не молодой и не тихой белой женщины, мы перестанем понимать, какая проблема требует решения, и требует ли вообще.

«Теперь меня никто не тронет» – как независимость выдается за привилегию

«Я люблю балет, – говорит журналистка Хелен Джойс. – В балете все понятно. Вы заранее знаете, что увидите около 16 человек в простых костюмах и одного – в роскошном, при этом все на сцене знают, что он – звезда. Именно он, а не все 16 человек, каждый из которых считает своих коллег второстепенными персонажами. Это договоренность, о которой вы даже не думаете во время просмотра, и она кажется частью естественного порядка вещей».

Но что произойдет, если «девушка из кордебалета по какой-то причине выбежит на авансцену, отплясывая и отпихивая всех вокруг, даже несмотря на то, что она в обычном костюме»? Джойс сравнивает это затруднение с тем, когда женщины самоутверждаются, отказываясь выполнять предписанную им роль. Они нарушают негласное правило, которое, по ее словам, «пронизывает собой все, абсолютно все мужские договоренности. Фамилия отца в свидетельстве о рождении, жена, берущая фамилию мужа, идея главы семьи… Все это не просто дополнительные права мужчин – это понимание жизни как драмы, которую разыгрывают мужчины, с женщинами, играющими второстепенную роль».

Метафора драмы не нова. Герда Лернер использует ее в книге «Происхождение патриархата» (The Creation of Patriarchy), говоря, что мужчины и женщины существуют как бы на сцене, где они играют свои одинаково важные роли: «Никто из них не привносит больше или меньше ради целого, никто не маргинализирован, и никого нельзя заменить. Но декорации придуманы, нарисованы и построены мужчинами. Мужчины написали пьесу, мужчины срежиссировали постановку, и именно мужчины определяют смысл каждого поступка. Себе они разобрали самые интересные, героические роли, а женщинам оставили второстепенные. Женщины это замечают, но им сложно получить другую роль: мужчины подвергают осмеянию, исключению из коллектива и остракизму любую женщину, которая посмеет самостоятельно трактовать свою роль или решится на худший из грехов – переписать сценарий». Такую женщину могут называть разными именами. Укажите на это – и сами узнаете, какими именно.

Средний возраст – это время, когда женщины чувствуют себя невидимыми или игнорируемыми. Но это также время, когда определенных женщин (белых женщин среднего класса, женщин в политике или в медиа – любых женщин, наделенных структурными привилегиями) обвиняют в том, что они слишком крикливые, слишком громкие и занимают слишком много места, когда надо пойти на уступки. Мне это кажется очень подозрительным. Если старение запускает механизм, превращающий женщину во что-то, что патриархат не хочет в ней видеть, то, конечно, лучшее, чем он может ответить на это, – не видеть и не слышать ее вовсе. Однако отдельным женщинам, особенно тем, что наделены властью, лучше остальных удается оставаться видимыми и слышимыми (другим для этого приходится повышать голос). И как тогда отличить таких женщин от «привилегированных скандалисток»? Всегда ли можно провести четкую линию между справедливым возмущением, которое возникает, когда стареющая женщина преступает границы в отношении того, кто наделен меньшей властью, и дискомфортом, который вы испытываете, когда любая женщина выходит за рамки своей второстепенной роли? «Быть женщиной – по определению значит отклоняться от доминирующей культуры», – пишет Мэри Дейли. Жаль, что она не уточнила: «быть дерзкой женщиной старше 40 лет». В этом случае, полагаю, степень вашего отклонения зашкаливает.

У женщины средних лет не так много способов привлечь к себе внимание. Задолго до того, как я сама пополнила их ряды, мне уже была знакома тенденция восхвалять громких женщин среднего возраста, которым «уже все равно». Одобренная культурой женщина средних лет – это клише, как старуха из известного стихотворения Дженни Джозеф, которая носит «бордовое платье, что [ей] не к лицу, и плачется, отыгрываясь за сдержанность прожитых лет». Это клише, основанное на стереотипах о раздражительности и инфантильности взрослых женщин, которым нечего делать, кроме как собираться с «девчонками» и издеваться над несчастным обслуживающим персоналом. Оно является частью коварного маркетингового послания о «времени, которое нужно найти для себя», и расширении своих прав и возможностей – послания, которое впихивают женщинам на каждом этапе их жизни вместе с масками для лица, упражнениями на осознанность и миниатюрными бутылочками шампанского. Оно падает, словно крошки с патриархального стола, выставляя растущую экономическую и эмоциональную эксплуатацию половины человечества как «небольшое неудобство», от которого «мамочка» должна иногда отдыхать. Это также способ высмеивать женщин постарше, притворяясь, что мы их поддерживаем. В «Незнакомке в зеркале» Джейн Шиллинг идеально подметила эту динамику, описывая телевидение нулевых, изображающее женщин средних лет «сварливыми старухами», а их «успокаивающих» кузин – смущенно сплетничающими за чашечкой кофе «свободными женщинами». Шиллинг отмечает, что, хотя эти программы и претендуют на то, чтобы показать женщину среднего возраста такой, какой она является на самом деле, – «неряшливой, угрюмой, унылой, побежденной», – они делают это так, что в итоге женщины благодарны за такую репрезентацию, а остальные зрители «все так же не изменяют своим предрассудкам о глупости женщин определенного возраста». Для многих из нас этого недостаточно.

Нет, женщина среднего возраста, «сорвавшаяся с цепи», – это не миф. Я как-то написала на своей странице в соцсети, что попытки оклеветать «скандальных» немолодых женщин связаны с попытками противостоять тому, что к достижению среднего возраста эффект социализации сходит на нет. Вот некоторые из полученных мной ответов: «Все знают: процент твоего пофигизма увеличивается пропорционально прожитому времени»; «За последние 30 лет мы слишком устали быть недостаточно худыми, симпатичными или милыми. Устали жонглировать детьми, работой и уборкой. В конце концов, мы так измотаны, что нам уже все равно»; «Я благодарна пременопаузной фее. Почти уверена, что падение уровня эстрогена сыграло свою роль. Это как второй пубертат, заставляющий нас двигаться вперед, не нуждаясь в одобрении окружающих»; «Наша шкура стала гораздо толще, и вместо того, чтобы пронзить сердце, их шипы от нее отскакивают».

Меня поражает это противоречие. Модель «времени для себя» предлагает женщинам временный уход от своего низкого положения в гендерной иерархии и несколько часов отпуска от неполноценности (желательно включающих в себя процедуры по усилению женственности/желанности, в то время как образ «пофигистки», сопровождающий таких женщин, как я, являет собой скорее не уход, а даже наоборот – вовлеченность.

«Причина, по которой женщины среднего и пожилого возраста так бесят людей, – пишет Сара Дитум, – в том, что они больше не готовы терпеть все то, что терпели раньше. […] Добавьте к этому опыт, накопленный ими за последние 50 лет, и вы получите силу, с которой придется считаться». Советы женщинам на этой стадии жизни быть тихими, ждать своей очереди, не жаловаться и не говорить о своей боли (потому что поступать иначе – значит «поступать как Карен») – это самопровозглашенные нарративы социальной справедливости, пытающиеся ограничить самодостаточность и активизм женщин. Это своеобразная попытка заменить стигму отсутствия женственности стигмой привилегий. Может, вы думаете, что это смешно, но такой подход вполне соответствует привычке покорно ждать, пока феминизм наконец победит. Сила, уверенность и независимость воспринимаются и как блестящие идеалы женщины будущего, и как позорные маркеры ее скандальности в настоящем. Женщин, посмевших самоутверждаться, ждут суровые наказания. Поэтому неудивительно, что именно женщины постарше и/или имеющие больше связей и возможностей найти поддержку готовы пойти на риск.

Есть несколько версий, почему жизненный цикл используется для конструирования образа «скандальной» немолодой женщины. Первая состоит в том, что в силу жизненного опыта и пофигизма именно немолодые женщины высказывают более «неоднозначные» и менее покорно-женственные взгляды. Другая – в том, что взгляды у них на самом деле относительно нейтральные, но воспринимаются как агрессивные, потому что все ждут, пока женщины среднего возраста уйдут в тень. И третий вариант: возможно, женщины постарше говорят и делают то, что молодые тоже хотели бы говорить и делать, если бы у них был такой же уровень защиты и отсутствовало давление со стороны сверстников. Я подозреваю, что все три варианта верны. Сара Педерсен, которая изучает опыт женщин, критикующих «гендерную идеологию» в Шотландии, пишет: «Женщины постарше готовы больше высказываться, потому что могут себе это позволить и не имеют особых поводов для переживаний». Среди важных причин, по которым молодые женщины не желают участвовать в дебатах, Педерсен называет временные контракты по трудоустройству и давление сверстников. В то же время женщины на пенсии или те, что имеют постоянную работу, меньше зависят от одобрения сверстников и мужчин, потому что не боятся увольнения. У этих женщин также другое отношение к одобрению. «Многих из нас оно больше не волнует, – говорит одна из них, – ведь и в 30, и в 40, и в 50 лет мы теряли друзей и приобретали новых. Одобрение других – цена, которую мы готовы платить».

Страх перед ведьмами – это страх перед немолодыми женщинами, слишком независимыми и не поддающимися контролю.

Ведьма – это женщина, которая якобы заняла не ту сторону, но не потому, что собирает все привилегии, находясь на вершине социальной иерархии, а потому, что не придавлена сапогом патриархата. «Взрослые мужчины, – пишет Андреа Дворкин, – в ужасе перед образом злой ведьмы, глубоко запечатленным в их памяти. Но ее боятся и женщины, потому что, как мы знаем, не быть невинной, пассивной и беспомощной означает быть настоящей злодейкой». Историк Роланд Хаттон описывает ведьму как «один из редких образов независимой женщины, которые нам предлагает традиционное общество», – «злая, своенравная старая карга, которая просто хочет власти».

В книге «Случайные феминистки» (Accidental Feminists), в главе под названием «Старухи, карги, ведьмы и тещи» (Hags, crones, witches and mothers-in-law), Джейн Каро рассказывает, что женщин определенного возраста обзывают подобными прозвищами в попытке застыдить и заставить заткнуться. Мы просто не можем принять требования, которые позволили бы стать видимыми без лишних жалоб. «Скандальность» – это отказ принимать собственную незаметность, вместо того чтобы по праву существовать как самодостаточная личность и иметь собственный сложный внутренний мир, воспоминания и травмы. Чем большую независимость может получить женщина (благодаря индивидуальному структурному преимуществу или расширению возможностей для женщин в целом), тем больше риск, что ее будут считать «скандалисткой». Я бы сказала, что это все еще лучше возможных альтернатив, но давайте не забывать и о другой привилегии, поставляемой в одной упаковке с правами: привилегии боли.

Изображая жертву

Много лет назад я вступила в пьяный спор с аспирантом-историком о том, не «заблуждается» ли феминизм и не имеют ли женщины «слишком много прав». Как дополнение к главному своему аргументу (который, кажется, сводился к тому, что он аспирант-историк) студент изрек потрясающую фразу: «Женщинам повезло, что, в отличие от мужчин, они могут имитировать оргазмы». Признаться, я как-то и не задумывалась об этой своей привилегии. Блефовать в сексе! Что еще придумают эти властолюбивые гадюки? Будут использовать свои травмы в качестве оружия, вот что.

Хелен Льюис отмечает, что мем с Карен улавливает определенное напряжение, возникающее между жертвой и агрессором в политической среде, в которой можно быть лишь чем-то одним: либо жертвой, либо агрессором. «Дебаты о Карен могут и, возможно, будут продолжаться вечно, – пишет она, – потому что в равной степени справедливо утверждать и то, что белые женщины угнетаются по половому признаку, и то, что они находятся в привилегированном положении по расовому признаку». Есть две причины, по которым эта проблема гораздо сложнее той, что мужчины могут быть уязвимы из-за своей расы и/или класса и в то же время иметь привилегии, которыми наделяет их пол.

Во-первых, это связано с тем, что в разных социальных группах организация притеснения по половому признаку устроена по-разному. Во-вторых, представления о том, как должны оказываться и приниматься сочувствие и забота, тоже могут очень различаться.

Личная жизнь женщин обычно тесно переплетена с жизнью мужчин, их социально-экономическим классом и расой. В жизни большинства из нас присутствовали или присутствуют мужчины, которых мы любим или, по крайней мере, должны любить. И если отдельные привилегии, которые мы разделяем с этими мужчинами, довольно заметны (как и наша верность, компромиссы и соучастие), то неравенство бросается в глаза не сразу. Сама суть мужской сексуальной, домашней и репродуктивной эксплуатации женщин такова, что граница между соучастием и принуждением размывается даже для ее участников, не говоря уже о внешних наблюдателях. Герда Лернер утверждает, что исторически «неразрывная взаимосвязь женщин с семейными структурами делала любое развитие женской солидарности и связей невероятно проблематичным, в то время как другие притесняемые классы и группы были вынуждены сформировать групповое сознание благодаря самим условиям их общего низкого статуса». Эта проблема все еще существует, и ее все еще трудно решить – не в последнюю очередь из-за того, что озвучивание этой проблемы внутри феминистической повестки рискует повлечь за собой очередные издевки над (белыми среднего класса) «дамочками за ланчем». «Подчиняясь мужчинам вашего класса сексуально, экономически, политически и интеллектуально, вы можете делить с ними власть над мужчинами и женщинами низших классов», – писала Лернер, предполагая, что причина притеснения женщин, принявших это «взаимное соглашение», заключена не в том, что они женщины. Она считала, что притеснение женщин неразрывно связано с их властью. Точно так же в книге 1991 г. «Обозначая границы» Кимберли Креншоу не утверждала, что белые женщины среднего класса не были жертвами притеснений и дискриминации, но говорила, что феминизм, для которого важной осью координат притеснения является только пол, оставляет за рамками черных женщин, и в итоге они оказываются зажаты в ловушке между нарративом пола, основанным на опыте «белых женщин среднего класса», и нарративом расы, опирающимся на «опыт черных мужчин».

В книге «Евреи не в счет» (Jews Don’t Count) Дэвид Бэддиэл пишет, что евреи – единственные объекты расизма, кого расисты считали одновременно низкими и высокими по статусу: «Евреи каким-то образом одновременно воспринимались и как недолюди, и как тайные правители мира. Именно эта расистская мифология витала в воздухе, когда левое движение сомневалось, принимать ли евреев в свои круги. Дело в том, что все люди в пределах сакрального круга должны страдать от притеснений, и если вы хоть немного верите, что у евреев есть деньги, привилегии, власть и тайный контроль над миром […] вы не можете пустить их в сакральный круг угнетенных. Кто-то даже скажет, что они и сами принадлежат к проклятому кругу угнетателей».

Хотя белый цвет кожи – «подлинный маркер привилегий», я думаю, что эта левая конструкция, связанная с «высоким и низким статусом», частично применяется и к белым женщинам, не говоря уже о женщинах-еврейках, чьи страдания воспринимаются с подозрением и отторжением. Статус жертвы часто видится как результат просчитанного хода, свидетельствующий о доминирующей природе жертвы. Никто не любит плаксивые истории от тех, кто уже признан агрессором в экономике жалости. В заключение своей статьи для газеты Guardian, посвященной 2020 году (году Карен), Джулия Кэрри Вонг говорит: «В большинстве случаев люди не собираются открывать на вас охоту. Они не пытаются причинить вам боль, или повредить вашу собственность, или сделать хоть что-то, что будет вам неприятно. Ведь вы не особенная Карен. Вы не настолько важны». Но очевидно, что иногда именно этого люди и хотят – и часто это те самые мужчины, с которыми Карен якобы в одной «команде» и чьи привилегии, не основанные на принадлежности к полу, она якобы разделяет.

Относиться к жертве с участием становится сложнее из-за предрассудков о том, кто заслуживает заботы. Требовать жалости – значит требовать признания, что у тебя есть внутренний мир, границы и жизненный опыт, такой же ценный, как и у других. Это признание невыгодно патриархату и вызывает с его стороны такое же сопротивление, как необходимость проявлять к женщинам не меньше сочувствия и заботы, чем к мужчинам, а также восприятие их боли как равносильной мужской.

Возвращаясь к метафоре сцены, можно сказать, что требование проявить сочувствие к женщине, даже когда оно не вписывается в историю, которую хотят рассказать мужчины, равнозначно требованию «переписать сценарий». Один из способов избежать открытого запрета женщинам рассказывать о собственных травмах – сосредоточиться на привилегиях, которые смягчают или подрывают эти рассказы. Таким образом, ничего не остается, кроме как вернуться к мужскому сценарию, где любая женская боль рассматривается с точки зрения ее полезности для мужчины.

К обязанности обслуживания, навязываемой пожилым женщинам, добавляется клеймо «барахольщиц». Травма всегда связана с опытом и памятью. У женщин постарше история абьюза, на которую они могут опираться, куда длиннее. Они также могут видеть связь между различными историческими событиями, а еще связь между отношением к своему телу и отношением к женскому телу вообще. Само накопление и применение этого опыта могут быть крайне неудобными для тех, кто привык к тому, что экономика жалости бинарна: ни у кого не может быть привилегий и травмы одновременно или ошибочных политических взглядов и травмы одновременно. Многие относятся к немолодым женщинам, говорящим про свою боль, с бессердечием и недоверием. Просто невероятно, насколько глубоко они уверены, что мы хотим причинить вред другим, а не просто рассказать о своих нуждах. Джудит Батлер обвинила Джоан Роулинг в том, что та «наживалась на истории сексуальной травмы, дабы иметь возможность преследовать других и причинять им страдания». Она добавляет, что Роулинг движет «желание мести», и рассказывает о своем опыте, позволяющем ей понять потребность женщин с травмой в отдельном пространстве, предназначенном только для их пола. Это напоминает слова Бэддиэла, что левые якобы недолюбливают евреев за то, что те «составляют им конкуренцию на вершине пирамиды боли».

Я думаю, что травма немолодых женщин вызывает столько раздражения потому, что она редко выражается с помощью абстрактных или тривиальных понятий. Тот факт, что вы всемирно известная писательница-миллионер, вас не спасет. Напротив, он заставит людей отождествлять средний возраст с принадлежностью к белому среднему классу и/или с ценностями белых мужчин среднего класса. В сказках немолодые жертвы становятся злыми мачехами и ведьмами. Они опасны, ведь их ярость долгие годы подпитывается нанесенными им обидами и нарушенными обещаниями. Вспомните о ярости Равенны из «Белоснежки и Охотника». Лучшие жертвы получаются из молодых женщин, которые или погибли, или им только предстоит столкнуться с эксплуатацией.

Внутри популярного дискурса сексизма и женоненавистничества наблюдается стремление свести угнетение женщин к чему угодно, но только не к желанию мужчин эксплуатировать тела и труд женщин. Из-за этого мы сталкиваемся с невнятной, культурно-империалистической попыткой предположить, что взгляды, ограничивающие гендер, происходят из теории превосходства белой расы и капитализма. Но получается, что любая женщина, связывающая угнетение с телом, наделенным полом, сама является представителем капиталистического патриархата и теории превосходства белых. Стоит превратить женоненавистничество во что-то расплывчатое, но в то же время крепко связанное с другими, более точно очерченными пороками, и становится очень легко ополчиться на жертв неприкрытого мужского насилия. Их угнетение неинтересно, их синяки – средство манипуляции. Мужская жестокость настолько вездесуща (а повсеместность домашнего насилия так ошеломительна), что связывание угнетения с телом становится своеобразным ударом под дых, которым не стоит пользоваться, чтобы никто не подумал, будто вы хотите подорвать чей-то статус жертвы (именно этим и занимаются ханжи).

«Когда женщины плачут, – пишут Шпренгер и Крамер в «Молоте ведьм», – они нас обманывают. Есть два вида женских слез. Один из них – из-за боли; другой – следствие коварства». Испорченная, жеманная дамочка, притворяющаяся жертвой, чтобы манипулировать другими, – давно утвердившаяся женоненавистническая карикатура. В 2021 г. слова Элисон Фиппс – белой, ученой, представительницы среднего класса – перекликаются со словами Шпренгера и Крамера: «Слезы буржуазной белой женщины – символ женственности как таковой. Они соотносятся с образом “дамы в беде” и скорбящих, плачущих женщин из мифов». Однако не только истории буржуазных белых женщин лишаются контекста и значения из-за грубого применения односторонних, поощряющих невмешательство представлений. В «Обозначая границы» Креншоу описывает статус Аниты Хилл – черной женщины, выдвинувшей в 1991 г. обвинения против Кларенса Томаса – черного мужчины и кандидата в члены Верховного суда (который позже, в 2022 г., сыграет важную роль в неудаче «Роу против Уэйда»[58]): «Хилл, выдвигая обвинения против Томаса, находилась в бессильном положении отчасти потому, что оказалась между доминирующими позициями феминизма и антирасизма. Она была зажата между нарративными фигурами изнасилования (продвигаемыми феминистками) с одной стороны и фигурой линчевания (продвигаемой Томасом и его соратниками-антирасистами) – с другой, и в результате невозможно было определить ни гендерную, ни расовую подоплеку ее положения».

Креншоу отмечает, что многие белые либеральные женщины были склонны поддерживать Томаса, а не Хилл, как будто равнодушие к полу и расе Хилл способно продемонстрировать отсутствие у них корыстных интересов. Феминизм, который серьезно относится только к жертве «правильного» представителя патриархата (Хелен Льюис описывает его как белое, богатое, гетеросексуальное пугало, свистящее женщине вслед и, вероятно, носящее монокль), не способен помочь многим женщинам, а не только самым привилегированным. Даже Хилл низвели до статуса «дамы в беде» на основании «белизны политической кожи», которая не обязательно отражает цвет твоей настоящей кожи. Существует мир – и мы в нем живем, – в котором белые академики могут утверждать, что политически они менее белые, чем Анита Хилл, поскольку много лет назад она попросила «позвать менеджера».

Один из способов получить свою долю при перераспределении ресурсов, на которые все претендуют, – заявить, что с вами несправедливо обошлись и вы заслуживаете компенсации. В таком случае в интересах власть имущих будет убедиться, что критерии для попадания в разряд жертв исключают тех, от чьей эксплуатации зависит утопия будущего. Так же как за «скандальностью» часто стоит независимость, за «вооружением травмой» стоит ее контекстуализация и последующая политизация. Молодые женщины среднего класса, осознающие это, будут искать другие пути контекстуализации своей боли и предъявления своих требований. Принести в жертву старшую версию себя, прежде чем начать говорить о своих страданиях другим, менее разрушительным образом, – вот что может показаться идеальным решением проблемы.

Ритуальное очищение

Роман Киран Миллвуд Харгрейв «Милосердные» – это история женщин на отдаленном норвежском острове, чьи мужья погибли в море. Все они учатся выживать в условиях самодостаточного женского сообщества. Довольно быстро они привлекают внимание охотников на ведьм. Кирстен, смелая и независимая пастушка, оказывается проклята своим сообществом. От нее отворачивается даже протагонист Марен, которая прежде была на ее стороне.

«– Ведьма, – сказала она. Слова Марен отдаются в ее ушах грохотом крови. Ее сердце стучит, как шаманский бубен. […] Марен подходит ближе – настолько близко, насколько это возможно под настороженным взглядом суровых стражников, – и стоит, сцепив пальцы в замок, чтобы не протянуть руку Кирстен. Она стоит и смотрит, как тусклый свет лампы, прикрепленной к повозке, удаляется прочь, исчезая за стенами Вардехюс».

А что бы сделал читатель на месте Марен? Возможно, если в опасности твоя жизнь, ответ прост, а компромисс оправдан. Но что, если, по крайней мере пока, ставки не так высоки? Если цена высказывания в защиту осужденной – не твоя жизнь, а, скажем, работа, социальные связи, шанс избежать потока угроз смерти и изнасилования? Скажете ли вы что-то в таком случае или снова найдете способ убедить себя, что обвиняемая действительно ведьма и в ее страданиях нет ничего плохого?

В 2020 г., когда были опубликованы «Милосердные», Харгрейв отказалась быть судьей в конкурсе художественной литературы и мемуаров Mslexia вместе с более старой новеллисткой Амандой Крейг. В чем же она виновата? Дело в том, что Крейг подписала письмо в поддержку Джоан Роулинг против женоненавистнической травли, последовавшей за ее высказываниями о правах женщин и против политических решений, мотивированных «гендерной идеологией». Заметьте, она поддержала не взгляды Роулинг как таковые. Скорее она выступила против угроз расправы, последовавших за ее высказываниями. Харгрейв, в свою очередь, возразила против ее возражений.

«Неверие в ведьм, – пишут Крамер и Шпренгер, – это ужасная ересь». Никто не готов противостоять охотникам на ведьм, даже тот, кто осознает человеческую и социальную цену неспособности оказать сопротивление. Сильвия Федеричи описывает обвинение в колдовстве так: «…это универсальный механизм отчуждения и удаления от общества. Он превращает обвиняемых, в первую очередь женщин, в ужасных монстров, стремящихся разрушить свои сообщества, а потому не заслуживающих сочувствия и солидарности». В начале 2020-х годов издатели и академическое сообщество особенно старательно ограждали себя от потенциальных монстров. Сообщества, якобы питающие благоговение перед оригинальностью мысли, поддерживающие женщин, которые стараются выйти за установленные рамки, и увлеченно пишущие о механизмах, приводящих к охоте на ведьм, предпочли выставить жертв охотниками. Скептики действительно верят в ведьм – по крайней мере, так они говорят на публике. Чем безумнее обвинения, тем жестче наказания и тем более склонны даже великие и справедливейшие поверить, что за этими обвинениями что-то стоит.

Стремление среди привилегированных молодых женщин к отречению от таких же привилегированных женщин старшего возраста не является чем-то новым. Я тоже когда-то надеялась отмыться от своих привилегий белой женщины среднего класса, обвиняя во всем белых женщин среднего класса, которые были до меня. Это довольно изящный способ очиститься от пятна привилегий, ведь в таком случае критику, направленную в адрес других людей, можно выдавать за самоанализ. Таким образом, молодые белые женщины могут участвовать в дискуссии о «проблеме белых женщин», имея в виду не себя, а старых или умерших белых женщин. Несмотря на то что в последних все и так уже видят проблему, представительницы молодого поколения делают вид, будто эти женщины считают, что обладают качествами, присущими каждой женщине. При таком разделении обязанностей по саморефлексии даже осознанность и соучастие становятся работой, которую приходится выполнять мамам. Отказ сидеть с одной из них в жюри избавляет от необходимости отвечать на вопрос, почему место предложили вам, а не кому-то другому.

Некоторые предрассудки, о которых я уже писала в этой книге (например, отождествление семейных ценностей с глупостью и/или консерватизмом или убежденность в том, что ваши взгляды устаревают, когда у вас прекращается овуляция), способствуют дальнейшему развитию заблуждений. Среди них в первую очередь вера в то, что немолодые женщины – в отличие от молодых – не способны понять, что различные способы угнетения могут пересекаться. Далее следует мнение, будто не понимать эти пересечения – примерно то же самое, что быть привилегированной. Оба утверждения неверны и легко опровергаются, если подумать о том, что они полностью связаны с привилегированным убеждением, будто ход истории благоприятствует маргинализированным слоям населения.

Другая важная причина нежелания молодых женщин идентифицировать себя с более старыми – борьба за ограниченные ресурсы. Эта яркая черта времен охоты на ведьм, известная нам из истории, тоже никуда не исчезла. Молодые женщины (вполне обоснованно) могут считать себя менее привилегированными, чем более старые. Привилегированность принято считать греховной в силу реального неравенства поколений и моделей возникновения этого неравенства (например, в том, что касается цен на жилье и гарантий занятости, намного больше повезло тем, кто родился раньше). Раз уж вы верите, что цвет кожи и/или класс не приносят вам такой же пользы, как в свое время вашей матери, потому что именно ее поколение «закрыло за собой дверь», что мешает вам сделать вывод, будто вы добродетельней, чем она? Разве это не все, что вам остается? Но вместе с тем это может быть просто способом выцепить себе хотя бы часть тех привилегий, за которые вы стыдите других.

Нарративы межпоколенческих конфликтов, особенно между бумерами и миллениалами, редко отражают в себе расовые, классовые и половые различия среди членов одной группы. И не стоит забывать про нас, поколение Х, которое в принципе стремится не высовываться, потому что члены каждой группы неизбежно отказываются принимать нас к себе. С возрастом нас все больше причисляют к «жадным» бумерам, с теми же правами, но без соответственных финансовых трудностей. Феминистки-бумеры, среди которых Линн Сигал и Джейн Каро, уже отмечали несправедливость этого подхода из-за накопительного эффекта полового неравенства. Маргарет Морганрот Галлетт назвала подобные нарративы формой виктимблейминга в связи с тем, что, старея, многие сталкиваются с бедностью и одиночеством. Как бы это ни было иронично, но отнесение всех немолодых людей к привилегированной группе в значительной мере противоречит принципам интерсекциональности. Зато подкрепляет представление о молодых членах привилегированных групп, лишенных того, что принадлежит им «по праву рождения»: они вынуждены наследовать сомнительную в наши дни репутацию, но без выгод, которые были у их родителей. Привилегированные женщины постарше как будто передают это позорное наследие младшим, а те, в свою очередь, не получают от него никакой пользы (по крайней мере, пока старшее поколение не уступит им свое место). Барстоу полагает, что именно переживания о наследии были ядром многих исторических судов над ведьмами: «В те времена было принято, чтобы имуществом владел мужчина. […] Одинокие женщины и женщины после менопаузы без сыновей были особенно уязвимы: если вспомнить, что в Салеме вдовам разрешалось иметь собственность, становится ясно, что именно в этом кроется одна из возможных причин их преследования».

Читая это, я не могу не вспомнить о поколенческих дебатах на тему пола и гендера, ставших удобным способом для молодых женщин подорвать авторитет своих предшественниц, маскируя свои неженственные амбиции под женственное сочувствие маргинализированным группам. Я вспоминаю о молодых писательницах, нападающих на Джоан Роулинг, молодых журналистках, противостоящих Сюзанне Мур, и молодых танцовщицах, выгнавших хореографа Роузи Кей из ее собственной труппы за высказывание взглядов на то, какую роль играет пол тела в танце. Опрашивая женщин, критикующих «гендерную идеологию», Сара Педерсен столкнулась с рядом женщин постарше, от которых отреклись их более молодые знакомые, обязанные им карьерой. На первый взгляд кажется, что эти отречения носят идеологический характер: «обвиняемые» танцевали с дьяволом, выражая «некорректные» феминистические взгляды. Но нельзя отрицать, что их обличители получили от преследования свою долю выгоды (не забывайте, что для женщин не так много места на вершине карьерной лестницы). Тем более что социально-экономические и расовые привилегии до сих пор сохраняют невероятную силу, и неважно, когда вы родились и сколько ведьм сожгли. «Отказываясь от своего наследия, – пишет Морин Фрили, – вы отказываетесь от себя. Отказавшись от себя, вы начинаете ненавидеть все зеркала, неизбежно показывающие черты семейного сходства». Для многих молодых белых женщин среднего класса альтернативой признанию ограниченности своей точки зрения и признанию биологической связи, существующей независимо от поколения, класса и расы, стала возможность сжечь свою белую, принадлежащую к среднему классу мать в ритуале очищения и достижения мира. Гораздо проще игнорировать собственную причастность к экологической катастрофе, экономической эксплуатации и скрытому семейному неравноправию, когда вы понимаете «естественные» процессы и вся ваша ярость направляется на тело вымирающего вида. Еще проще представить будущее, в котором никому не придется по-настоящему отказываться от своих привилегий, потому что неравенство умрет вслед за плохой старой мамашей. Таким образом, привилегии не уничтожаются, а напротив, набирают силу. Несправедливая социально-экономическая иерархия поддерживается благодаря фигуре Привилегированной ведьмы.

Права женщин: права человека или устаревшая роскошь, добытая нечестным путем?

Нам с моим младшим сыном очень нравится перечитывать сказку про трех козлов отпущения (я никогда не отказываю себе в удовольствии напомнить, какой ловкой метафорой на феминизм она может быть). Но еще мы любим сказку о маленькой красной курочке. Однажды курочка находит пшеницу и решает испечь из нее хлеб. На каждом этапе процесса она обращается за помощью к своим друзьям: кошке, крысе и свинье. Каждый раз ей отказывают. Когда хлеб наконец готов, она предлагает его друзьям, и те не против полакомиться кусочком. В этот момент курочка отзывает предложение и съедает все сама. Сказка собрала множество моральных и политических интерпретаций, но лично для меня хлеб ассоциируется с правами женщин. Кошка, крыса и свинья не помогают курочке не из-за лени, а потому, что роль курочки в этом деле кажется им немного неоднозначной. Возможно, это происходит из-за связей курочки с системой в лице пекаря или мельника. А может, они действительно лентяйки, и связь с пекарем или мельником – просто удобный предлог ничего не делать. В любом случае они все равно ждут хлеб, и их раздражает, что его не хватает на весь двор. Да и вообще, он как-то подозрительно хрустит и, наверное, даже содержит глютен. Это в очередной раз подтверждает, что пусть хлеб и важен, но никто не должен его печь. Конечно, в этой версии добрая курочка все равно всех угостит своим ужасным хлебом (она же феминистка), но главное, что никому не интересен ее рецепт. Годы спустя, когда курочка уже превратится в жаркое, животные снова захотят хлеба, но никто не будет знать, как его испечь. Мораль истории такова: жаль, что курочка оказалась такой ведьмой.

Работа феминисток прошлого, как и неоплачиваемая работа по дому, страдает от комбинации проблематизации и невидимости. Большая часть труда остается незамеченной или воспринимается как должное. В то же время та часть работы, которая была замечена, кажется слишком несовершенной и скомпрометированной, чтобы преподать какой-либо фундаментальный урок молодому поколению. Хелен Льюис в своей книге «Неудобные женщины» (Difficult Women) говорит о том, как часто феминисток второй волны (конца 60-х и 70-х годов) упрекают в привилегированности и ограниченности: «Но именно эта волна сместила законодательные рамки, закреплявшие второстепенный статус женщины. […] Это вам не женский обеденный клуб, и если сегодня он и кажется таковым, то лишь потому, что усилия тысяч женщин – и жесткое противодействие им – оказались забыты. Для феминизма победа часто бывает горькой: новая реальность быстро начинает восприниматься как норма, размывая следы борьбы, которая к ней привела. Прогресс стирает прошлое».

Одно из последствий такого стирания прошлого в том, что достижения становятся более хрупкими. Если говорить о том, что феминистические кампании и те, кто их проводил, вызывают вопросы, то нужно признать, что те же вопросы вызывают и результаты кампаний. Как мы можем быть уверены, что отвоеванные права – не роскошь женщин из высшего класса? Чему мы можем научиться у них, если знаем, что на их месте сделали бы все лучше? Хотим ли мы сохранить права, которых они добились: безопасное пространство для женщин, доступ к абортам и посвященные им исследования? Или мы хотим постоянно их пересматривать, отсекая ненужное? Не стоит ли нам их стыдиться? И вообще, не кажется ли вам, что сама концепция прав женщин немного эссенциалистская и скандальная?

«Во времена второй волны, – говорит мне Педерсен, – все еще были живы суфражистки, у которых [феминистки второй волны] могли брать интервью. Но, за некоторым исключением, они этого не делали, ведь суфражисток было принято считать белыми женщинами среднего класса, которые одержимы эгоистичными целями, удовлетворяющими их личные потребности. Так получила жизнь динамика, благодаря которой мы все еще игнорируем женщин постарше, чей опыт в определенный момент жизни полностью утрачивает всякую ценность. Эти женщины боролись не за то же, за что мы боремся сейчас, следовательно, их участие нам только вредит». В своих мемуарах, посвященных активизму второй волны, Сьюзан Браунмиллер вспоминает, что любая ассоциация с суфражистским движением считалась провокационным шагом, «поскольку левые обычно очерняли битву за избирательное право, называя ее расистской кампанией белых женщин из высшего класса». Это было движение, смысл которого был искажен так же, как теперь искажен смысл движения Браунмиллер.

Эта враждебность встретила ответ. В 2015 г. Браунмиллер дала интервью сайту The Cut, принадлежащему журналу New York Magazine. В статье с неудачным названием «Автор книги “Против воли” о том, чего не понимают современные активисты, выступающие против насилия» Браунмиллер занимает жестокую позицию, отдающую виктимблеймингом, говоря о напивающихся, провокационно одетых и неспособных уйти от абьюзивных партнеров женщин. Я не согласна с ее аргументами по данному вопросу, но некоторые другие ее комментарии, например о непропорциональном внимании к насилию в колледжах, показались мне очень точными. Ответный эйджизм, с которым она столкнулась после выхода интервью, был просто чудовищен. Писательница и борец с насилием Кейт Хардинг в статье для журнала Cosmopolitan сказала: «Если через 40 лет у меня спросят, что я думаю о молодых активистах, выступающих против насилия, надеюсь, мое эго позволит мне выразить восхищение тем, что они делают, чтобы улучшить мир, в котором выросли. Впрочем, есть также вероятность, что я отвечу, как Браунмиллер, брюзжащая об отсутствии исторической памяти и уважения к старшим у детей, и навалю еще кучу бреда, звучащего безнадежно устарело для всех, кто не достиг менопаузы. Как по мне, оба варианта хороши. Если я дойду до того, что не смогу понимать смысл работы молодых активистов и причины, по которым их заботит не то, что меня, это будет, скорее всего, означать одно – они взяли от моего поколения активистов все, что им требовалось, а остальное оставили позади. Я уверена, что прогресс именно так и выглядит».

Я могу с этим поспорить. Есть тонкая грань между трезвым взглядом в прошлое, дающим понимание, что у людей того времени тоже были свои недостатки, – и утверждением, что феминистки прошлого, хорошие идеи которых можно пересчитать по пальцам, не внесли никакого вклада в общее наследие. Никому не приятно слушать «брюзжание об отсутствии исторической памяти и уважения к старшим у детей», но если речь идет о женщинах как классе, тот факт, что им отказано в собственной истории, нельзя оставлять без внимания. Кто решает, какие аспекты феминизма можно «оставить позади»? Почему считается, что с возрастом человек утрачивает возможность внести свой вклад в дискуссию? Кстати, изнасилования случаются не только в отношении тех, кто еще не достиг менопаузы (несмотря на комментарии вроде «она слишком старая, чтобы ее насиловать», исходящие от борцов за права мужчин). Феминизм не должен заставлять женщин верить, что после периода фертильности они становятся интеллектуально и политически бесполезными, но именно среди феминисток эти взгляды и процветают. Это наносит ущерб принципу важности жизни женщины на любом ее этапе. Наши права – не мимолетное увлечение, всегда готовое к пересмотру. Они – основа нашего статуса полноценных людей. История отмены действия решения по делу «Роу против Уэйда» в 2022 г. – яркий пример того, как «старое» право принимается как нечто само собой разумеющееся, не в последнюю очередь потому, что отвоевавшие его женщины перестали считаться важными. Хотя потеря американскими женщинами конституционной защиты права на аборт была следствием множества факторов, им точно никак не помогла уверенность молодых феминисток, будто отстаивание права на аборт отдает антиинтерсекциональным, биологически эссенциалистским подходом второй волны. Хэдли Фриман писала в 2019 г.: «Молодые женщины воспринимают право на аборт как данность (что объяснимо, ведь это право было у них всю жизнь) и одновременно как нечто не слишком крутое, что-то связанное с их матерями». Дело не только в том, что феминистическое наследие утекает сквозь пальцы, но и в том, что женщины, позволяющие себе роскошь заниматься разотождествлением себя с матерью вместо того, чтобы отстаивать права своего пола, в конечном итоге предают женщин и девочек с наименьшими привилегиями. Защиту своих прав они воспринимают как что-то, что неприятно постить в соцсети, хотя именно благодаря этому ныне забытые феминистки на протяжении всей истории медленно продвигались вперед.

В книге 1911 г. «История женского суфражистского движения» (The Suffragette: The History of the Women's Militant Suffrage Movement) Сильвия Панкхерст предсказала: «Спустя годы сердца учениц движения будут воспламеняться верой и стойкостью женщин, столкнувшихся с насилием со стороны полиции и тех, кто собирается на площади Парламента и в кабинете министров. Но больше всего их будет волновать героизм благородных женщин, прошедших голодовку, а также моральную и физическую пытку принудительного питания». Хорошо, что она не дожила до наших дней и не увидела, как «ученицы движения» обсуждают ее и ее современниц в социальных сетях (не желая, конечно, отказываться от права голоса). Описывая свой активизм в несколько более реалистичной манере, Кири Танкс говорит: «Женщинам всегда приходится выбирать между победой и славой. Я выбираю победу». И все же я задаюсь вопросом: может, победа в борьбе за наши права далась бы нам проще, а наши достижения были бы надежнее, если бы женщинам доставалось чуть больше славы, а их наследие ценилось бы чуть выше? Тогда мы наконец смогли бы добраться до Поля Равенства и остаться там.

Глава 8

Мертвая ведьма

Если и пытаться извлечь урок из заново вспыхнувшей охоты на ведьм, то заключаться он будет в следующем: она больше не привязана к конкретному историческому периоду. Она зажила собственной жизнью – одни и те же механизмы теперь могут быть использованы везде, где найдутся люди, которых нужно подвергнуть остракизму и дегуманизации.

Сильвия Федеричи Ведьмы, охота на ведьм и женщины(Witches, Witch-Hunting and Women)

Иногда я начинаю сомневаться, происходили ли в действительности суды над ведьмами. Даже несмотря на документальные свидетельства, доказывающие их реальность, и то, что женщин до сих пор сжигают как ведьм. Это все кажется каким-то абсурдом. Кажется, этого просто не может происходить. Но это происходит.

Согласно отчету ООН о населении Земли (UN State of World Population report) за 2020 г., за последние 50 лет количество пропавших женщин увеличилось более чем вдвое – до 142,6 млн в 2020 г. по сравнению с 61 млн в 1970 г. В Великобритании каждую неделю около двух женщин погибают от рук нынешних или бывших партнеров. ООН также отмечает рост за последние 10 лет количества женщин, убитых за колдовство, причем в Индии это, как правило, немолодые женщины, которые «либо стали козлами отпущения, либо были обвинены с целью дальнейшего захвата их земель и имущества». В книге «Феминизм для женщин» Джули Биндел цитирует другое исследование ООН, показывающее, что «по меньшей мере 87 000 женщин во всем мире были убиты мужчинами в 2019 году». Как и многие женщины, я веду жизнь, не сопряженную с очень большими рисками. Все же и я сталкивалась с прямыми проявлениями мужской жестокости и потратила много времени, размышляя, как ее избежать (идти домой другой дорогой? скромнее одеваться? развивать в себе другую, несвойственную мне личность?). Несмотря на мое былое погружение в феминизм «новой зари», я не считаю происходящее с женщинами и девочками сегодня остаточным явлением, длинным похмельем после ночи затяжных предрассудков. Не важно, идет ли речь о мужчине, плеснувшем кислотой в лицо бывшей девушке, родителях, оставляющих своего ребенка умирать, или целой деревне, сжигающей пожилую женщину. Эта ненависть, находящая выражение в желании уничтожить женщин, имеет долгую историю, при этом она все еще жива и даже постоянно обновляется. И все же часть меня считает, что слишком мелочно на это указывать. Почему я не могу просто #БытьДобрее?

Наверное, потому, что жестокость мужчин в отношении женщин и девочек – конечная точка женоненавистничества. И поэтому последняя глава будет посвящена немолодым женщинам и мужской жестокости. Особенно меня интересует, как нарративы о женщинах постарше, которые я исследую в предыдущих главах, используются для оправдания жестокости по отношению к их телу и как они помогают тривиализировать и подорвать значимость феминистического анализа мужской жестокости как глобального феномена. В первую очередь мне хотелось бы изучить, как один конкретный нарратив, затрагивающий так называемых TERF[59], оправдывает насилие в отношении немолодых женщин и выдает его за добродетель. Большое внимание в этой главе уделяется не только актам насилия, но и истории, а также взаимоотношениям между насилием и историей. Моя точка зрения состоит в том, что большая часть затронутых в этой книге проблем связана с умалчиванием, ложной подачей, а иногда даже оправданием мужской жестокости по отношению к немолодым женщинам. Все это формирует определенный месседж о бесполезности и коварстве немолодых женщин. Их роль – заботиться, а не получать заботу, при этом они больше не соответствуют стандартам женственности, желанности и фертильности, их неоплачиваемая работа остается незамеченной, их знания считаются или поверхностными, или опасно устаревшими, а их ресурсы – результатом незаслуженных привилегий.

Доктор Ханна Боуз в Отчете по убийствам женщин в Великобритании (UK Femicide Census) за 2020 г. пишет: «Наша культура не приспособлена к распознаванию и предотвращению жестокости в отношении немолодых женщин». Но я знаю, что распознавание и предотвращение – две разные вещи, не являющиеся причиной и следствием. Действительно, когда речь идет о насилии мужчин в отношении женщин, важно, чтобы женщины всегда о нем помнили. Опасно высок риск лишить мужчин их развлекательных нарративов о ненависти без уважительной на то причины.

Если не заставлять каждого преступника официально, публично и по собственной воле заявлять о причинах своих поступков, о многих из которых он, возможно, даже не думает, то всегда будет оставаться толика сомнения в том, что постоянное внушение мальчикам и мужчинам идеи о бесполезности женщин и девочек формирует к ним то отношение, которое мы имеем сегодня. Именно поэтому суды над ведьмами – и в прошлом, и в настоящем – прекрасно подходят для исследования и феминистического анализа. Они являются редким случаем, когда становится очевидной связь между кровожадной, полупорнографической мужской жестокостью и социально одобряемыми нарративами бесполезности / демонической природы немолодых женщин. Надо отдать должное авторам «Молота ведьм»: они, по крайней мере, не называли себя «феминистами».

Я и сама уже устала от радикальных утверждений и высказываний, которые отдают паранойей. Позвольте прояснить: нет, я не считаю, что мужчины, ругающиеся в соцсетях на посетительниц сайта Mumsnet, реально мечтают о возвращении XVI века. Но я уверена, что истории, которые мы слышим о женщинах среднего возраста, полные нетерпимости и моральной паники, очень эффективно запугивают женщин, чтобы те даже приблизительно не могли увидеть связи, существующие между социально одобряемым женоненавистничеством (которое мы встречаем, например, в порнографии) и побоями, изнасилованиями и убийствами женщин. Ложное представление о немолодых женщинах как о нетерпимых биологических эссенциалистках или ханжах и ненавистницах секса – это, среди прочего, способ показать женщинам, что если они будут делать слишком много выводов и предъявлять слишком много требований, пытаясь обезопасить себя от мужской жестокости, все сочтут их глупыми и несовременными. Мне бы тоже хотелось, чтобы от меня не отмахивались как от сеющей панику радикальной домохозяйки. Хотелось бы предложить крутой академический анализ жестокости, который будет выше разговоров о том, кто кого бьет. Я уверена, у меня бы это получилось, просто на это нет времени.

Мы уже не на грани поглощения мира вездесущей организованной жестокостью против женщин. Мы перешли эту грань. Просто у всех, за исключением истеричных гарпий-мужененавистниц, это считается нормой. Так что, возможно, мои взгляды несколько параноидальны. Но ведьм на самом деле сжигали. И продолжают сжигать.

«Если вы ее не вылечите, я ее убью»: культурно одобренные сценарии

В книге «Женственная навсегда» Роберт Уилсон вспоминает, как один из его пациентов во время консультации признался, что хочет убить свою жену: «Она сводит меня с ума. Она не хочет разговаривать. […] А теперь приказывает мне убираться и больше не приходить. Ну уж нет. Это мой дом, и если кто-то должен уйти, так это она. – Он достал из кармана пистолет 32-го калибра и положил на край стола. – Если вы ее не вылечите, я ее убью».

История имеет счастливый конец: Уилсон «вылечил» эту перешедшую черту менопаузы и не умеющую готовить женщину с помощью гормонозаместительной терапии (смею предположить, что муж, таскающий с собой пистолет, в лечении не нуждался). Но дальше Уилсон с грустью отмечает: «Конечно, менопауза не так часто приводит к убийству – и все же это случается чаще, чем кажется. Но психологический эквивалент убийства – разорванные семейные связи и ненависть, разгоревшаяся между супругами, – это действительно распространенный результат менопаузальных изменений». Ох уж эти женщины после менопаузы! Их нельзя убивать (по закону), но, по крайней мере, можно обвинить в уничтожении всего, что вам дорого.

Какую связь можно выстроить между подобного рода рассуждениями и линией защиты «преступление на почве страсти» в деле об убийстве жены? Провокация преступления как аргумент защиты, до 2010 г. допускавшийся в английском праве, когда-то позволяла мужчинам избегать наказания, доказывая, что жены «сознательно спровоцировали» их на убийство. Это упрочило представления о том, как должна вести себя женщина, чтобы не спровоцировать физическое насилие (по сути, вы просто не должны быть мегерой или тещей). Невозможно точно сказать, насколько юридическое оправдание убийства жены провокацией связано с культурной конструкцией «строптивой» женушки (в комедиях, в газетах, в шутках) и насколько оно влияет на мужское и женское поведение. Мы только знаем, что существует определенный сценарий, в котором прописано, как должна вести себя женщина – и что с ней дозволено делать мужчине, если она этому сценарию не следует.

Даже после судебной реформы 2010 г. сохраняется вера в то, что мужчина может случайно убить женщину в процессе своих «похождений». Например, оправдание убийства, совершенного во время грубого секса, на который жертва дала согласие, многим напоминает старую линию защиты «преступление на почве страсти». В научном исследовании, посвященном защите убийц, совершивших преступление в результате «грубого секса», профессор Бирмингемского городского университета Элизабет Ярдли пишет: «Нормализация бандажа, доминации и садомазохизма (БДСМ) предлагает “культурно одобряемый” сценарий для мужчин, желающих смерти женщинам». Однако меня больше интересует продолжительный эффект более повсеместного явления: отношение к женщинам Уилсона и его пациента никуда не делось. Наоборот, восприятие смерти немолодой женщины все еще формируется предрассудками о немолодых женщинах и поддерживается «приемлемыми» нарративами их сомнительного места в мире.

Может быть, нет смысла в существовании тех, кто уже прожил больше половины своей жизни, если новая, идеальная женщина уже маячит на горизонте, ожидая своего часа? В конце концов, существует множество нормализованных идей, намекающих нам на это: мы не на той стороне истории; в отличие от мужчин, мы не вносим вклад в построение прекрасного дворца человеческого знания, а только создаем волны, способные лишь разбиваться и отступать; мы бета-версии женщин, устаревшие, но так и не развившиеся; мы – угнетенный и бесполезный класс. Да и вообще, кто захочет переспать с нами? Если никто, то зачем мы вообще нужны? «Знаешь, – говорит одна моя подруга, – некоторых мужчин как будто оскорбляет тот факт, что женщины живут дольше 35 лет». «А как же гипотеза бабушки[60]?» – спросите вы. Она, конечно, есть, но не кажется ли вам странным, что так много исследований затрагивают вопрос: «Почему эта ведьма еще не померла?»

Исторические охотники на ведьм приходили за женщинами, утратившими полезность. «Обвинения в колдовстве, – пишет Энн Ллевеллин Барстоу, – помогали избавиться от нищих старых женщин, уже неспособных к деторождению и слишком слабых, чтобы работать. […] Старая женщина – идеальный козел отпущения: никому не нужная, слишком слабая, чтобы отбиваться, и слишком бедная, чтобы иметь хоть какое-то значение». В обществах, где больше не позволено убивать немолодых женщин за ведьмовство, нарративы, оправдывающие их убийство, все еще продолжают существовать: «Может, она была слишком хрупкой? Может, она специально подвергла себя риску, чувствуя безнадежность своего возраста? Может, для нее так будет лучше?»

В августе 2016 г. Филипп Уильямсон получил условный срок за непредумышленное убийство своей жены, с которой прожил 62 года. Жозефине было 82 года, она страдала от деменции. Филипп столкнул ее с лестницы в их доме. «Она стояла впереди меня, что-то на меня нашло, и я ее толкнул – вот и все, – сказал он приехавшим парамедикам. – Я не хочу, чтобы она стала дряхлой старухой. Я слишком ее люблю». При всей сложности этого случая (у Филиппа был рак последней стадии, и ему самому оставалось недолго жить) трудно не задержаться на формулировке, свидетельствующей скорее о его чувстве отвращения, чем о заботе. Карен Ингала Смит, главный исполнительный директор благотворительной организации Nia и основательница проекта по подсчету убитых женщин Counting Dead Women, говорит, что убийство из жалости – популярная линия защиты для мужчин, убивших пожилую женщину, особенно если обвиняемый – ее супруг или сын. И хотя, по ее словам, в некоторых случаях действительно могут иметь место альтруистические мотивы, женщины обычно не совершают подобных поступков в отношении мужчин: «Такой поступок характерен именно для мужчин в отношении женщин. Думаю, это может быть связано с тем, что забота является социальной обязанностью женщины. Другими словами, если партнер женщины заболевает, ее долг – заботиться о нем, пока он уязвим. Некоторые пожилые мужчины, напротив, предпочтут скорее убить женщину, чем заботиться о ней, а другие, как Филипп, идут на убийство, потому что сами тяжелобольны и осознают, что жены не смогут без них жить».

Процесс старения подрывает все наши тезисы о «естественных» гендерных ролях. Некоторым проще поверить, что стареющая женщина перестает быть человеком, которым когда-то являлась, чем признать ошибочными свои взгляды (и социальные структуры, которые мы построили, опираясь на них). В таком случае намного легче пойти на убийство, поскольку вы убиваете не близкого человека, а самозванца, дряхлую старую каргу.

Боуз отмечает, что статистика и анализ подобных преступлений зачастую просто не учитывают пожилых женщин. Как правило, они сосредоточены на выживших молодых женщинах: «Мы всегда в шоке, когда мужчины убивают пожилых женщин, нам кажется это невероятным событием, но результаты моего исследования показывают, что в каждом четвертом эпизоде убийства подобного рода жертвой является женщина 60 лет или старше, несмотря на то, что они составляют лишь 18 % населения».

До 2018 г. убийства женщин старше 59 лет не включались в отчеты о преступлениях в Англии и Уэльсе, из-за чего большинство эпизодов насилия, жертвами которых они становились, оставались неучтенными (сейчас эту цифру подняли до 74 лет, хотя средняя продолжительность жизни женщин в Великобритании составляет 82,9 года). «Когда вы изучаете данные полиции об абьюзе, изнасилованиях и убийствах, вы замечаете, что они не включают в себя пожилых женщин, – говорит Боуз в интервью журналистке Guardian Ивонн Робертс. – Любое преступление такого рода рассматривают как несчастный случай, нейтральный с точки зрения гендера. Другими словами – как “насилие над стариками” без виновного». Но дело не в том, что убийства пожилых женщин выглядят менее жестоко и поэтому более неоднозначно. Наоборот, им чаще, чем молодым женщинам, наносят пять и более увечий, помимо необходимых для убийства, – даже в случаях, которые позже признают убийствами из милосердия. В своей статье Робертс даже ссылается на исследование, согласно которому убийцы пожилых женщин с наименьшей вероятностью проявляют раскаяние или эмпатию.

Если убийства пожилых порой и вовсе не рассматриваются как убийства, то с женщинами среднего возраста дела обстоят пусть и немного, но лучше. В апреле 2016 г. новеллистка Хелен Бейли была убита своим партнером Йэном Стюартом, с которым она за четыре года до этого познакомилась в группе поддержки для тех, кто скорбит по своим умершим партнерам. Во время суда над Стюартом пресса снисходительно отмечала, что привязанность Бейли к человеку, который позже убьет ее, – это типичный признак депрессии женщины среднего возраста. На соответствующие утверждения ссылается колумнистка Дебора Орр: «В Daily Telegraph писали, что многие женщины среднего возраста оказываются невероятно одинокими. Daily Mail отмечала, что одинокие женщины средних лет невероятно уязвимы. Но интересней всего определение, которое они дают таким женщинам. Для них это “женщина на склоне лет”. Подождите. На склоне лет? На момент убийства Бейли был 51 год, а когда она только встретила своего убийцу, ей было 47 лет. Одна из причин, по которой ее смерть так трагична, заключается в том, что в ином случае она могла бы прожить еще довольно долго. Она могла раскрыть свой потенциал, быть счастлива».

Тот факт, что трагедией становится не жестокость партнера Бейли, а ее старение, обязан культуре, которая, как отмечает Орр, «продолжает настаивать, что женщина с каждым годом теряет ценность». Именно она, а не средний возраст подводит человека к эмоциональному и физическому уничтожению.

На женщин оказывают давление: требуют, чтобы они не старели, магическим образом заморозили себя и продолжили вносить свой вклад в жизнь общества. В результате их смерть кажется менее значимой, как будто это люди, которые изначально не были «в полной мере живы». А может, все как раз наоборот? Мы единственные по-настоящему живые женщины в массе неземных, бестелесных женщин будущего, и если кому-то еще суждено умереть в современном мире (еще одно преступление против биологического неэссенциализма), так это нам. Беда даже не в том, что эта логика подтвердится при первом же убийстве немолодой женщины снисходительным отношением к ее любящему мужу, который «просто сорвался». Беда в том, что мы этого даже не заметим. Мы верим, что немолодые женщины уже отжили свой век и продолжают существовать лишь внешне, что наши тела, взгляды и интеллектуальное наследие будут гореть синим пламенем. Эта вера заставляет нас мучиться, а когда необходимо, сама избавляет нас от этих мучений.

«Не оставляй колдунью в живых»: эйджизм, женоненавистничество и боязнь terf

Сжечь ведьму на костре – наилучшая демонстрация силы. Нам пора это признать. Ведьмы состоят в сговоре с дьяволом. Что, как не это, приравнивает их к нацистам?

Конечно, это всего лишь шутка. Я не одобряю сожжения на кострах и другие подобные способы демонстрации силы. Но не стоит забывать: многие из тех, кого история считает злодеями, сами таковыми себя не считали. Довольно часто их убеждения оказываются похожими на убеждения тех, кого принято считать героями, тех, кто «не дал сбить себя с истинного пути».

Описывая сожжения ведьм, происходившие в сельских общинах современной Замбии, Сильвия Федеричи отмечает: пожилых женщин называли ведьмами, потому что они были мертвым ресурсом, воплощавшим ценности и практики, которые все больше воспринимались как неплодотворные и непродуктивные. Считалось, что они несут в себе особую угрозу репродуктивности общины: уничтожают урожай, обрекают молодых женщин на бесплодие, накапливают и складируют имущество: «Можно сказать, что это битва против женского тела, потому что именно в нем видят главного агента сопротивления денежной экономике. Немолодые женщины в подобных сообществах – бесполезные личности, эгоистично накапливающие ресурсы, которые могли бы использовать молодые. С этой точки зрения современная охота на ведьм […] полностью извращает традиционную систему ценностей, символом которой является презрение охотников на ведьм к телам пожилых женщин. В Замбии их издевательски называли стерильными вагинами».

Моя книга не о Замбии, но, читая эти строки, я не могу не думать о некоторых темах, которые исследую в предыдущих главах. Мы сталкиваемся с таким же пренебрежением опытом пожилых женщин, таким же ужасом перед постменопаузальными телами, такой же уверенностью, что прогресс осуществляется благодаря тому, что модели собственности формируют идентичность, а не благодаря отношениям, построенным на договоренностях. И, что хуже всего, мы сталкиваемся с таким же убеждением, что стоит этим женщинам исчезнуть – и общество сразу преобразится, станет по-настоящему продуктивным, возвысившись над убожеством женственности.

Если посмотрите на отношение к немолодым женщинам в социальных сетях, то поразитесь, насколько перекликаются оправдания совершенно не похожих поступков в разных частях света: от случая, когда немолодую женщину облили бензином и подожгли, до ситуации, в которой женщине советуют «подавиться членом». Всегда и везде мы найдем толпу ведьм, столь отвратительных, столь ненужных и столь опасных для общественного порядка, что в глазах общества они будут заслуживать насилия. Враждебность существует и по отношению к молодым женщинам. Cреди прочего она выражается в недовольстве женскими телами, личными границами и неуместной жертвенностью, отвращении к традиционно женскому труду и гневе на то, что принято считать женскими привилегиями. И хотя фантазии о женоненавистнической жестокости имеют общие психологические корни с фантазиями о молодых женщинах, они, в отличие от последних, все же по-своему социально приемлемы. Находя козла отпущения в лице группы женщин, которую даже мнимые прогрессисты считают (физически, морально, политически) деградировавшей и даже опасной, женоненавистники-эйджисты получают возможность утверждать, что уважают всех женщин, кроме этих. Им якобы не нравится не то, что они женщины, – им не нравится их прогнившая душа.

В угрозах сексуализированного насилия, направленных на «говорливых», «скандальных» и просто «лишних» женщин, нет ничего нового. Стоит только вспомнить о пытках женщин, обвиненных в колдовстве, наказаниях для суфражисток или инструментах, созданных для того, чтобы затыкать «строптивых» жен. Разница между настоящим и прошлым даже не в широком доступе к порнографии, позволившем невиданным ранее женоненавистническим фантазиям просочиться в различные сферы дискурса, – эти фантазии существовали там всегда, поскольку мужчины с претензией на высокие моральные качества всегда отличались изобретательностью. Она скорее в комплектации наказаний у разных сообществ и, в частности, в том, насколько огромно в очередной раз побочное благочестие.

В своем эссе 2013 г. Сюзанна Мур пишет: «Мы ненавидим себя за то, что не можем быть счастливее, за то, что нас как-то не так любят, и за то, что у нас не идеальное тело – не тело бразильского транссексуала». После публикации она столкнулась с шокирующим потоком угроз и женоненавистнических оскорблений. «Многие люди в интернете писали, как изнасилуют меня, обезглавят, будут совокупляться с моей отрезанной головой, сожгут меня. […] В самых страшных угрозах (исходящих от людей, которые знали, где я живу) говорилось, что с моим, на тот момент одиннадцатилетним, ребенком займутся “неплохим фистингом”». Эбигейл Штайнер опубликовала в 2020 г. книгу, в которой поделилась своим беспокойством по поводу растущего количества «гендерных переходов»[61] – серии пагубных для здоровья и порой смертельных операций – среди подростков. В ответ она получила это и другие подобные электронные письма (сама она сухо назвала письмо «глубокомысленным фидбеком от человека, явно считающего себя сторонником прогресса»): «Просто хочу, чтобы ты знала, ты – бесполезная старая щель. Надеюсь, что тебя собьет машина и что у тебя не будет детей, которым ты могла бы передать свою чертову ненависть к транслюдям. Молись не встретить меня на улице, грязная потаскуха, потому что тогда я отымею тебя в новую дырку, которую проделаю в твоей глотке ножом. Ты – долбаный мусор. Убей себя, мерзкая подстилка».

Хотя наиболее очевидным источником вдохновения для подобных формулировок является порнография, мне также вспоминается гравюра XVIII в., которую Марина Уорнер назвала «сатирой на “синих чулков”, феминисток и других прямолинейных женщин с собственным мнением»: «Я тебе помогу», – говорит доктор Люстукру, занося молот над головой женщины, лежащей на наковальне. «Мужья, возрадуйтесь!» – подхватывает его ассистент, пока другая женщина смотрит на эту сцену с открытым ртом, ожидая своей участи. Снаружи кузницы изображена обезглавленная женщина, а рядом подпись: «Сделаем вашу жену хорошей».

Ох уж эти прямолинейные женщины и их ужасные головы! Только и остается, что отрубать их, резать, дубасить и совокупляться с ними. В крайнем случае можно использовать более мягкий подход – маску позора. На это можно возразить, будто желание заткнуть женщин сейчас уже не сравнится с тем, что было в прежние времена. Мол, теперь мы боремся с по-настоящему плохими женщинами, наделенными большой властью. Но точно так же считали и авторы вышеописанной гравюры в XVIII в. (они бы еще могли добавить, что это просто такая шутка).

«Ведьмы, – пишет Стейси Шифф, – это, как правило, люди, которые нам в принципе не нравятся. Они кажутся подозрительными еще до того, как совершили преступление». Особое коварство состоит в том, что чем более абсурдные обвинения против них выдвигаются, тем более виноватыми они кажутся и тем более жестокие наказания их ждут. Воплощением современной ведьмы становится TERF – немолодая женщина, наделенная властью и вынашивающая разные страшные планы. Ее слова искажаются до неузнаваемости, а любое насилие в ее отношении (уравновешивающее ее чудовищный демонический потенциал) считается приемлемым. Как и в случае с Карен, когда-то радикальными феминистками-трансфобками называли определенную группу женщин, но сегодня эта категория расширяется, чтобы удовлетворять безграничные потребности пропитанного порно эйджистского женоненавистничества.

Анна-Луиза Адамс, исследовавшая термин TERF в своей диссертации, говорит о нем как о гендерном ярлыке, который используют мужчины для оправдания женоненавистнического поведения и языка: «Само по себе слово “TERF” используется для описания женщин и воспроизведения грубой риторики, вроде “ударь TERF”, “изнасилуй TERF”, “убей TERF”. Это говорит о его обесчеловечивающей природе. Многие респонденты также отмечали, что термин используется наряду со словами, обозначающими нечистоплотность, грязь, болезнь».

Адамс говорила мне, что у женщин, с которыми ей довелось общаться, термин также ассоциировался со словами «старая» и «ведьма». Рассуждая об оскорбительности термина в своем посте, профессор Дебора Кэмерон приводит следующие варианты его употребления: «Если я узнаю, что ты TERF, я тебя убью. Вы все должны сдохнуть»; «Почему TERF все еще существуют? Надо собрать всех TERF и их друзей и перерезать им глотки»; «Если встретите TERF в дикой местности, отправьте ее на помойку. Помните: поддерживать улицы в чистоте – обязанность каждого».

Все эти выражения звучат ожидаемо экстремально, потому что греховность TERF становится ясна лишь в контексте женоненавистнических фантазий, существующих вокруг этой фигуры. В противном случае вы можете подумать, что это обычные женщины, знакомые с базовой теорией патриархата и понимающие политический вес репродуктивных способностей (хотелось бы, чтобы вы думали именно так).

«Все чаще можно встретить молодых женщин, которые используют термин TERF, потому что считают, что он означает нечто ужасное, – говорит Адамс. – И, конечно, о TERF всегда говорят гиперболическим языком: “буквально убивают трансперсон”, “буквально применяют насилие”. […] Сложившийся нарратив – настоящий порочный круг неуважения к чужим взглядам и легитимизации насилия в отношении людей из-за убеждения в том, что они плохие. Любой человек, сталкивающийся с подобным явлением, может присоединиться и добавить что-нибудь от себя».

В предыдущих главах я говорила, что пожилые женщины становятся жертвами всех предрассудков о пожилых людях. Они являются символическими фигурами, которые допустимо ненавидеть, потому что на них проецируется все зло. Именно они воплощают в себе все плохое и регрессивное: смертные тела, грязь, границы – все, что должно уйти в прошлое. В 2020 г., после поста Джоан Роулинг о «гендерной идеологии», протестующие облили красной краской, символизирующей кровь, отпечатки ее рук на улице Эдинбурга. Цель акции была даже не в том, чтобы показать, что Роулинг – монстр, а в том, чтобы сделать из нее монстра, обращаясь с ней соответствующим образом. Главное – относиться к ней, будто она уже им стала. Вандализм, сожжение книг, угрозы убийства и изнасилования – именно объем направленной на нее женоненавистнической агрессии, а не ее пост, стал для нее приговором.

«Ритуальные сожжения ведьм, – пишет Барстоу, – заставили людей думать, что преступление женщины заслуживает самого сурового наказания и что женщины, которых до этого редко публично признавали преступницами, способны на ужасное зло». Мы видим, что наказание оказывается не равноценным преступлению. Напротив – наказание определяет его.

Очень сложно убедить людей в невиновности Роулинг, мамочек с Mumsnet или даже той белой женщины, что косо посмотрела на вас в очереди в супермаркете. Они не планируют массовые убийства, несмотря на то, что огромное количество людей в интернете убеждают вас в обратном. Женоненавистническая реакция, направленная на Роулинг из-за того, что она написала полное сочувствия эссе, не призывающее никого к насилию, перешла все границы. Какой-то приколист во время очередной волны коронавируса написал: «Пора признать, что настоящий вирус в Британии – это Джоан Роулинг». Хотя женоненавистнические шутки про коронавирус не так уж оригинальны (помните «проблематичные вторые волны»?), в 2020 г. они оставались простым способом заработать лайки и подписчиков, спекулируя на актуальности повестки. «Меня совершенно поразило, – пишет один из пользователей соцсетей, – что [Роулинг] решила озвучить свои противоречивые взгляды. Ее могли бы запомнить как великую британскую писательницу, а теперь ее окончательно стигматизировали. Зачем? Ради чего??? Просто взрыв мозга». Культура охоты на ведьм делает необъяснимым для других женщин желание продолжать высказываться, даже несмотря на высокую личную и социальную цену.

Женоненавистники, как бы они себя ни называли и где бы ни находились, наделяют своих жертв такой силой, что их собственные угрозы начинают звучать благородно и отважно – эдакие аутсайдеры, борющиеся за правое дело. TERF как ругательство уходит корнями в миф о скандальной немолодой женщине, чья позиция заведомо проигрышная с точки зрения истории. Приплетая обвинения в «биологическом эссенциализме» ко «всемогущему, но почти изжившему себя» образу, молодые женщины в очередной раз получают стимул для разрыва отношений со старшими. Поводом для этого становится уверенность, будто признание наличия какого-либо общего опыта, исключающего мужчин, является фанатизмом.

Несмотря на большое количество представительниц разных рас, которых публично называли TERF, существует мнение, что считать женское тело и женские истории важными – сродни вере в превосходство белой расы. Таким образом, объединение биологической и политической ценности женщин с «выдумками о неповторимом женском опыте» создает для женоненавистничества лазейку в лице «белой женщины среднего возраста». То, о чем говорят женщины, когда вспоминают истории своего тела и делятся опытом в разных политических и социальных контекстах, ошибочно выдается за фиксированный, неинклюзивный нарратив. История продолжительной жизни в женском теле рассказывает о социальном, политическом, особом женском опыте – как индивидуальном, так и коллективном. Сейчас эта история отбрасывается в сторону из-за своей принадлежности к злому, фанатичному классу динозавров-барахольщиц. Во имя «инклюзивности» эту историю отбирают у всех женщин, потому что ни поколения, ни социально-экономические классы, ни расы больше не могут делиться ею. Охотники на TERF в очередной раз делают социально приемлемыми нападки на концепцию женского превосходства, изображая женственность как признак стареющих, привилегированных фанатиков, которых никто кроме них самих не желает рассматривать в политическом контексте. Именно это десятилетиями пытались сделать борцы за права мужчин, и именно в этом преуспели старомодные охотники на ведьм.

Конечно, никто не видит взаимосвязи между частыми фантазиями о причинении боли TERF или их убийстве и поддержанием социальных норм, оправдывающих насилие против женщин в реальном мире. Все работает по тому же принципу, что и с порно. Все умные, современные люди знают: если вы смотрите жесткое порно, это не значит, что вы фантазируете об убийствах женщин, и именно феминистки, выступающие с критикой такого порно, создают стигму, которая заставляет мужчин желать смерти секс-работницам. Аналогично мужчины, угрожающие насилием женщинам, не призывают таким образом к насилию, а вот женщины, которых возмущают эти угрозы, только этим и занимаются. Слова ничего не значат, если только их не произносит женщина – в таком случае они приравниваются к насилию, и самозащита просто необходима.

На одну шестидесятилетнюю феминистку напали за то, что она высказывала свои (попросту говоря, феминистические) взгляды на пол и гендер в Уголке ораторов где-то в Гайд-парке[62]. Участник панк-группы, писавший песни об убийствах женщин, не уважающих чужой гендер, оказался серийным маньяком. Но говорить о таких вещах почему-то считается нечестным. Получается, что либо у вас нет доказательств, что вам причинили вред, либо вы их используете, чтобы выставить своего оппонента в ложном свете.

Я не утверждаю, что мужчины, несогласные с женщинами по вопросам пола и гендера, неизбежно предрасположены к побоям и изнасилованиям. Но я думаю, что мужчины, которые пишут песни, речи и посты об изнасилованиях и побоях, склонны ими заниматься. Выходит, что я права.

Мужское насилие и феминизм: теория заговора

В детстве я, как правило, соприкасалась с феминизмом через карикатуры. Они варьировались от насмешливых рисунков до притворных войн между женщинами, которые ненавидят все и вся (мужчин, семью, материнство, секс), и женщинами, которые слишком сильно хотят любви. Карикатуры меняются, а женоненавистничество и искаженные образы остаются. Среди таких образов – визжащая Карен, хватающаяся за сердце Хелен Лавджой, TERF за обеденным столом и плетущие заговоры злые мамочки. Вот кого вас учат бояться. Не мужчин, способных вас убить, а женщин, которые этого не сделают.

Конечно, напоминать о том, что подавляющее большинство нападений, изнасилований и убийств совершается мужчинами, – дешевый прием. Как будто это жульничество, освобождающее женщин от ответственности за распространение взглядов, подстрекающих к жестокости и дающих на нее право. С другой стороны, излишнее внимание к аналогичным преступлениям со стороны женщин может создать чувство, будто они совершают их в том же объеме, что и мужчины, а это не так. Слова женщин (даже тех, кого мы не называем TERF) не несут такой же опасности, как тела мужчин. Все изощренные попытки возродить панику в отношении «скользких женских языков», а также рассуждения об их без ножа режущих, жестоких словах, которые (как в сказке про голого короля) не понимает только дурак, – все это старый добрый поиск козла отпущения.

Подобно необратимо стареющему женскому телу, неоплачиваемой работе по дому и пенсионной бедности, мужское насилие – одна из нудных феминистических тем, вызывающих ассоциации разве что с кухонной раковиной, которая давно отжила свое. «Мы двинулись дальше, дамы! Мы больше не говорим “мужской”, мы говорим “гендерно-ориентированный”! Да и вообще, сломанные кости – это чистой воды эссенциализм!» В речи по случаю Международного женского дня 2008 г. писательница Лори Пенни утверждает, что мужененавистнический феминизм, выступающий за права женщин, но против мужчин, уже вышел из моды: «Феминизм 60-х и 70-х годов был необходимым для своего времени политическим движением. Однако 40 лет спустя он выглядит как неуместный пережиток прошлого. Феминизм “второй волны”, выиграв большинство своих битв, сохранил только самые параноидальные и сомнительные цели».

Сейчас даже выделение мужчин в отдельный класс может показаться «параноидальным» и «антимужским». Но эта ветхая классификация уже в прошлом. Мы нашли способ преодолеть ее – примерно так же, как преодолели наивное заблуждение, будто насилие мужчин над женщинами – это просто насилие мужчин над женщинами. Конечно же, все гораздо сложнее. Очевидно, что есть глубокая теологическая, философская или научная причина, по которой один всем известный класс людей совершает насилие над другим всем известным классом людей. Только дураки и те, кто «не в теме» (чей мозг, вероятно, застрял в 70-х годах или даже в XVII веке), не способны понять это.

Современные карикатуры на немолодых женщин (новая вторая волна, сплетничающие посетительницы Mumsnet, тетушки из соцсетей, хватающиеся за сердце фригидные женщины, TERF) уходят корнями в идею о том, что все они одержимы давно опровергнутыми теориями заговоров, согласно которым мужчины строят козни против женщин и детей. Правда в том, что именно эти карикатуры являются частью теории заговора, выдающей проблему мужского насилия – настоящий глобальный кризис – за сфабрикованную «моральную панику», подогреваемую истеричными, доверчивыми, идеологически жестокими группами стареющих домохозяек. Да, теория заговора действительно существует, но она не продвигается женщинами среднего возраста, а проецируется на них – точно так же, как это происходило во время судов над ведьмами.

Сделать козла отпущения из женщин становится довольно просто, ведь повсеместность, заметность и безобразность мужского насилия слишком очевидны, чтобы к этой проблеме относились серьезно. Нет никакой необходимости лезть из кожи вон, чтобы рассказать об этом, – любое свидетельство сразу же будет воспринято как карикатура. Охотник на ведьм с факелом в руке, казнящий жену за женой король, доведенный до предела муж, наказывающий свою ворчливую жену, – все это куклы, ни одна из них не является настоящей. Неудивительно, что память о реальных женщинах – жертвах судов над ведьмами – лишь повод для развлечения. Федеричи пишет, что «исторические места охоты на ведьм превратились в вереницы магазинов, продающих куклы ведьм, в которых отображены все придуманные охотниками на ведьм стереотипы». Даже чувствуя сапог на своем горле, вы лишь с натяжкой готовы назвать происходящее женоненавистничеством. Когда вы жертва, вы не видите других жертв.

«Я думаю, именно поэтому женщины не сразу понимают, что происходит, – говорит мне Кейт, издательница и феминистка 50 лет. – Происходящее кажется слишком тупым и бесстыдным, чтобы быть правдой. Именно об этом нас предупреждали карикатурные феминистки еще со времен лагеря Гринэм-Коммон. Мы все тогда говорили: “Хорошо. Теоретически. Вы же говорите теоретически? Или психоаналитически? А может, метафорически?” Они отвечали: “Нет. Мужчины буквально нас ненавидят и хотят убить”. Мы сопротивлялись: “Нет, наверное, это не совсем так. Нужен анализ, нельзя же так упрощать ситуацию!” Но теперь я думаю, что они были правы». Кейт описывает, как менялось ее отношение к феминизму – опыт, хорошо знакомый и мне: «Где-то с девяти до восемнадцати лет я думала, что мужчины ненавидят женщин и хотят их контролировать. Думала, что ради этого они готовы пойти на все. Потом я стала молодой женщиной. В воздухе витал постмодернизм, все начало казаться более сложным и игривым. Казалось, что больше внимания следует уделять нюансам – иначе как примириться с концептом собственной смерти? Теперь мне 53 года. Все это время я провела как в тумане, пока не поняла: все действительно очень просто – именно так, как и казалось в самом начале».

Для многих из нас наступает момент, когда степень и последствия мужского насилия уже нельзя бесконечно оценивать, категоризировать, помещать в контекст и в более удобную расплывчатую «гендерно-обусловленную» зону. Самое забавное, что именно в этот момент мы, судя по всему, теряем рассудок: сходим с ума то ли от отсутствия женских гормонов, то ли от работы по дому, то ли из-за неоднозначных политических идей, с которыми сталкиваемся в интернете. Лишь набравшись достаточно жизненного опыта, можно понять, что первое впечатление о мужчинах и женщинах было верным (и что заумные сказки, стремящиеся скрыть этот факт, – не более чем сказки). К несчастью, теперь вам никто не верит. Вы – сторонница теории заговора, если верите, что женщины, собирающиеся для обсуждения политической значимости своего опыта деторождения, менее опасны, чем мужчины, которых заводят видео изнасилований.

«Мы не убиваем и не калечим мужчин, – пишет Полин Арманж в книге 2020 г. «Я ненавижу мужчин» (Moi les hommes, je les déteste). – Мы не мешаем им работать, кем они хотят, не возражаем против их увлечений или стиля одежды. Если кто-то и ограничивает мужчин в подобных вещах – это, как правило, другие мужчины». Выход оригинальной французской версии книги Арманж привел к тому, что правительственный чиновник угрожал запретить ее издание. Никто не спорил с правдивостью ее высказываний, но спокойное, логичное и сдержанное рассуждение о мужском поведении безусловно было выходом за рамки дозволенного. Мы не желаем принимать факт существования насилия и поэтому демонизируем женщин, говорящих о нем. Это новый уровень, следующий за злостью на маму за то, что мытье посуды существует.

Демонизация и поиск козла отпущения – это наш способ справиться с такими проблемами реальности, как болезнь, слабость, зависимость, жестокость, смерть. Стареющая женщина вряд ли вас убьет, но она может напомнить вам, что вы и сами – не бессмертный бог. Это делает ее идеальной мишенью. Пока гнев направлен на нее, другие способы минимизировать насилие, а также облегчить боль, страдание и одиночество остаются в стороне. Ведь мы стремимся к лучшему миру – миру, в котором люди по-прежнему умирают, но мужчины уже не убивают друг друга и всех вокруг. Вместо этого мы жаждем идеала – мира, в котором никто не умирает, – и создаем нарративы, позволяющие переложить вину в отсутствии этого идеала на самых беззащитных.

Все это отражает наше отношение не только к женщинам постарше, но и ко всем людям. Постоянно прерывая передачу знаний между поколениями, отрицая важность тела, считая подозрительным формирование каких бы то ни было сообществ и демонизируя зависимость и связи между людьми, мы обесцениваем самые важные вещи, на которые способны и мужчины, и женщины. Преуменьшая масштабы и последствия сексуального насилия, одобряя терминологию, используемую для оправдания угроз насилия, низводя ценность человека до одного момента его жизни и притворяясь, что слова женщины так же опасны, как удар мужчины, мы лишь сильнее разжигаем те войны, которые, по нашим заверениям, хотели бы завершить.

Невозможно прекратить жестокость по отношению к женщинам, если вы любите их только на определенной стадии их жизни и при условии, что они придерживаются определенных взглядов. Вы можете сделать козла отпущения из немолодой женщины (ведьмы, мегеры, стервы), но в таком случае произойдет одно из двух: либо вы сами состаритесь и станете ею, либо критерии старости расширятся настолько, что будут включать в себя и вас тоже. Сколько бы ведьм вы ни убили, научиться быть человеком заново у вас не получится никогда.

Послесловие

Откровенно говоря, мне до смерти надоели мужчины, уже более четырех тысяч лет рассказывающие, как ужасен мой пол. Особенно раздражает, что вокруг я вижу только ужасных мужчин и потрясающих женщин, которые в глубине души верят, что четыре тысячи лет им говорили правду.

Мэрилин Френч Женская комната(The Women’s Room)

Проблема заключается в следующем: вы знаете, что с вами это произойдет, но не до конца осознаете это. Вас же никогда не учили быть женщиной среднего возраста. Возможно, сами женщины среднего возраста говорили, каково это, но почему вы должны их слушать?

Есть нечто особенно болезненное в той смеси мизогинии и эйджизма, с которой мы сталкиваемся в 40–50 лет, потому что мы не обязаны думать о том, как нас воспринимают. Мы все знаем и помним. Стоит открыть рот, и вы уже слышите, как ваши слова переводятся на язык женщин среднего возраста – язык, над которым вы сами когда-то смеялись. Теперь вы оказались по ту сторону кривого зеркала, где все ваши взгляды, страхи и увлечения искажаются и преломляются. Вам хочется сообщить всем, что вы совершили ужасную ошибку.

В книге 1995 г. «Что насчет нас?» (What About Us?), ставшей своеобразным ответом на зарождающийся феминизм третьей волны с его пренебрежением к матерям, Морин Фрили описывает поход по магазинам с десятилетней дочерью и взрослой подругой. Фрили примеряет платье, и оно так нравится ее дочери, что та просит купить его впрок, чтобы носить, когда станет постарше. Фрили и ее подруга смеются.

«Дочь не поняла, в чем причина нашего смеха. Я сказала, что со временем она поймет все и даже больше, чем хотела бы, особенно если я сдержу обещание.

– Но я хочу это платье! – настаивала она.

– Перехочешь, когда дорастешь до него.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

– Опять ты за свое! – сказала она. – Думаешь, что знаешь, чего я буду хотеть, когда вырасту. Но ты не можешь знать этого! Так нечестно!

Дочь выбежала из примерочной, а я снова заулыбалась. Но, поворачиваясь к подруге, я как будто увидела свое отражение. Вот она. Вылитая моя мать, так же надменно мне улыбающаяся».

Фрили застряла между матерью, которая знает ее лучше, чем она себя, и дочерью, убегающей от нее, потому что она знает, что та не захочет носить платье. Мать видит ее насквозь. Дочь не хочет даже взглянуть на нее. Именно так я часто чувствую себя, когда пишу, – застрявшей между двух поколений. С одной стороны – поколение феминисток, убеждения которых я в юности отвергала (Слишком эссенциалистские! Слишком неприличные! Слишком женские!), а когда доросла до них, то высокомерно присвоила себе, как будто сама их придумала. С другой – молодежь, вероятно считающая меня надменным и поучающим предостережением о том, во что нельзя превратиться. В этом смысле средний возраст чем-то похож на подростковый: эдакий переходный период, сложная смесь заносчивости, ужасной неуверенности в себе и множества пугающих открытий.

Но есть разница: если в подростковом возрасте я стремилась к бунтарству и искала способы быть не такой, как все, то достигнув среднего возраста, я стала тянуться к своим ровесницам. Стоит добраться до этого страшного места, и становится гораздо проще отбросить мизогинные предрассудки, сделавшие его таковым. Пропадает стыд, и тебе уже не так неловко быть «одной из женщин».

«Патриархат, – пишет Герда Лернер, – может существовать только при согласии женщин. Это согласие подразумевает, среди прочего, отказ женщинам в собственной истории и разделение женщин». Моя книга о ненависти к женщинам среднего возраста, которая распространяется и подрывает позиции всех женщин. Но она также и о любви, возможной между нами, – настолько пугающей, тревожной и отторгающей, что нам не позволяют собираться так, как мы бы хотели, определять и называть связующие нас нити, смотреть друг на друга без страха и подозрения.

Молодая версия меня отвергла эту любовь из-за ее низкого статуса, но когда она не стоит у моего плеча, спрашивая, кем я стала, я сама шепчу ей на ухо, подначиваю ее и пытаюсь совратить с истинного пути. Как самая настоящая ведьма.

Жизненный путь феминистки (в футболках)

Позвольте представить – четыре стадии феминизма (и соответствующие им надписи на футболках).

Первая стадия: мы ненавидим сексизм и хотим уничтожить патриархат / жить в гендерно-небинарном обществе / [вставьте сюда вашу абстрактную цель]. Мы точно уверены, что победим, потому что мы лучше этих бесполезных старух, которые в прошлый раз все просрали.

Слоган на футболке: «Пикеты, а не диеты» (Riots Not Diets).

Вторая стадия: о’кей, мы все еще лучше этих бесполезных старух, которые все просрали. Кое в чем они, конечно, правы, но причины этой правоты какие-то не такие. Например, нам не нравится порно с удушением, потому что мы беспокоимся о женщинах, а у них это просто какая-то странная сексфобия. Мы думаем, что пол имеет значение, потому что видим дискриминацию по половому признаку, а они говорят о важности пола, потому что женщины должны размножаться. Мы все еще точно победим, но лучше на людях не упоминать про неприязнь к сексу с удушением, это может произвести неправильное впечатление.

Слоган на футболке: «Девушки просто хотят повеселиться равные права» (Girls Just Wanna Have Fun (damental Rights).

Третья стадия: мы не хотим это признавать, но злые, бесполезные старухи были во многом правы. Если вдуматься, их аргументы имеют смысл. Просто они не умеют подать свою позицию. У них ужасный пиар, поэтому их все считают такими злыми, нетерпимыми эссенциалистками. Но у нас получится перевести их слова! Мы отстоим право женщин не быть задушенными в сексе, а о важности своих тел будут говорить более тонко, убедительно и по-доброму. Этим ведьмам с нами повезло!

Слоган на футболке: «Ешь патриархат»[63] (Eat the Patriarchy).

Четвертая стадия: черт, оказывается, всем все равно, насколько эвфемистичен наш феминизм. Проблема всегда заключалась в содержании, так что выражать свои взгляды можно и без футболок. Но почему никто, кроме бесполезных старух, не предупредил, что над этим придется столько работать?

Я не утверждаю, что все женщины проходят все стадии в нужном порядке. Я знаю тех, кто как будто родился на четвертой, и тех, кто так и не дошел до первой. Есть те, кто дошел до четвертой, но, столкнувшись с реакцией окружения, вернулся к третьей (хотя они уже никогда не будут прежними). Значительная часть современных феминисток зависли между первой и второй, но считают, что достигли третьей и четвертой. Все же направление понятно, нужно только найти способ ускориться. Именно поэтому Mumsnet с его эффективными способами переманивания женщин на темную сторону вызывает такой ужас.

В большинстве случаев ускориться довольно тяжело. «Вы хотите, чтобы молодые женщины объединились с той версией себя, которой они станут в будущем», – так мой муж описывает цель стареющих феминисток. «Девчонки, вы ведь тоже постареете», – не самая убедительная реклама. Распространять неэйджистский феминизм – все равно что продавать страхование жизни людям, которым обещали бессмертие, если только они будут мыслить позитивно и игнорировать всяких мрачных страховых агентов. Может, эйджистский феминизм и непрактичен, но он оказывает своего рода психологическую поддержку.

Приятно верить, что причина того, что мужчины плохо к тебе относятся, в женщинах, которые были до тебя и упустили свой шанс; настаивать на их моральном падении (привилегированности, невежественности, скандальности) как на причине задержавшегося наступления утопии; надеяться, что ваша моральная чистота однажды приведет вас к победе (ведь не может же быть так, что мужчины сознательно не делятся с вами своими ресурсами и свободой!).

Я бы очень хотела, чтобы превосходство мужчин было просто затянувшимся на века недопониманием, которое исчезнет благодаря гендерно-нейтральным местоимениям и чашке с надписью «Мужские слезы». Они точно помогут добиться того, чего не добились группа Spice Girls и лифчики Wonderbra. Неконфликтный, гладкокожий, пременопаузальный феминизм, как и неконфликтные, гладкокожие, пременопаузальные женщины, по понятным причинам нравятся всем. Это все равно что покупка нового увлажняющего крема или книги по саморазвитию: вы заранее знаете, что они вам не помогут, но уже представляете, какой могла бы быть ваша жизнь, если бы их обещания исполнились. Козел отпущения в лице феминизма – ведьмы с отравленным яблоком, плетущей заговоры против воинственной Белоснежки, способствует поддержанию этого нарратива (ведь она состарится и умрет, а ты будешь жить долго и счастливо).

Я думала, что наше поколение было избранным, что мы узрим «Падение патриархата», ведь всю грязную работу за нас уже сделали мамаши из второй волны. И вот тогда мы будем, попивая пиво (полными пинтами!), махать уходящим в прошлое ветхим карикатурам – домохозяйкам, мужикам в юбках и пиджаках с плечиками, несчастным радикальным феминисткам из Гринэма, вечным жертвам-мужененавистницам. Пока-пока, неудачники! Ваше время никогда не наступит! Разве возможно, что я и другие мои современницы, обладающие таким сложным и богатым внутренним миром, столь полно ощущающие себя людьми, не будут первыми в своем роде невероятными женщинами? А что, если такими же были женщины и до нас? Разве стали бы мы к ним так относиться? А мужчины? Мы убеждали себя, что дискриминация давно могла прекратиться, просто женщины забыли об этом попросить. Может, они просили, но недостаточно вежливо? Или попросили вежливо, но ничем не подкрепили свою просьбу? Но наше поколение уже просило и вежливо, и достаточно подкрепив свою просьбу, и даже показывая сиськи для самоутверждения. Мы отчаянно стремились подчеркнуть свое отличие от предыдущих поколений, но это выглядело не как надежда, а как отрицание. Это больше похоже на какой-то сказочный феминизм, отказывающийся пойти дальше отказа от прекрасного принца. Злая мачеха/ведьма все еще на месте, и требования к идеальной женщине остаются все те же – застыть во времени, стать злодейкой или умереть. Феминизм, который отказывается принимать старую ведьму, ужасную мать и всех старых женщин этого мира в самой себе, – недальновидный феминизм и с политической, и с личностной точки зрения (если его вообще можно назвать феминизмом).

Чего хотят женщины среднего возраста?

Хоть я и написала книгу о том, как люди ненавидят женщин средних лет, я не хожу по улице с мыслями: «О нет! Все меня ненавидят!» Не все женщины среднего возраста живут в полном отчаянии – и именно поэтому мы так неудобны для тех, кто хочет пользоваться плодами нашего труда, ни во что нас не ставя. Очень мало попыток усмирить нас оказались успешными.

«Вы уродливы, ваша внешность выдает ваш ужасный характер», – говорят нам. Но мы не чувствуем себя менее красивыми, чем молодые девушки. Наше тело уже не отвечает патриархальным стандартам (женственности/фертильности/желанности), и благодаря этому мы можем понять их суть. Став женщинами, которых мы вечно избегали, мы больше не стремимся избегать друг друга. Чем больше компромиссов и зависимости от других людей появляется в нашей жизни, тем лояльнее мы смотрим на «консерватизм» наших матерей, бабушек и тетушек. При всех попытках лишить нас уверенности в себе насмешками вроде «вы достаточно раскрепощены, чтобы обсуждать симптомы климакса, лишь пока вам вкалывают в морщины яд» на смену ресурсам, от которых зависело наше существование в мире мужчин, приходит нечто более надежное. Эйджистская мизогиния заставляла нас сохранять бдительность: стоило нам перестать принимать правильные гормоны, делать нужные косметические процедуры, произносить верные мантры, быть достаточно «добрыми» и в целом позиционировать себя исключительно с оглядкой на мужской пол – мы переставали быть «настоящими» женщинами. Но теперь наша женственность явилась нам в своем истинном обличье – во всем своем телесном, интеллектуальном и опытном многообразии. Различия, существующие между нами – социально-экономические, классовые, расовые, – различия в принятых нами решениях, отношениях, талантах, взглядах и домашних обязанностях становятся только очевиднее, когда все поверхностное отметается в стороны. Признание того, что нас объединяет, – необходимое условие для понимания тех важных вещей, в которых мы отличаемся.

Вот несколько скромных предложений, которые помогут избавиться от ненависти к себе, вызванной эйджизмом:

1. Никаких футболок и кружек[64].

2. Возвращение языка, описывающего телесный опыт женщин на всех стадиях его непрерывного развития, а также введение сексуального образования, разъясняющего, что такое менопауза и что происходит после нее. Наше тело – не объект, наша жизнь – не череда не связанных между собой событий. По-настоящему цельное понимание человеческого опыта не предполагает застревание в определенном моменте времени и не заставляет выбирать между контекстом и переменами.

3. Учитывать, что с течением времени жизненный опыт женщины продолжает накапливаться. Это не только опыт неравенства в оплате труда, но и опыт неоплачиваемого труда, проживания травмы и экономической цены насилия со стороны мужчин. Эпизоды Великой Расплаты и «моменты истины» – это прекрасно, но особое внимание нужно уделить тому, что значит всю жизнь находиться под властью мужчин и как это влияет на наши решения и вынужденные компромиссы.

4. Участие феминизма в межпоколенческих нарративах вместо нарратива «новой зари», который продвигает забвение и подмену понятий, поощряя идею, что женщины полезны только половину жизни. Раз мы можем идентифицировать ориентированность на мужчину при разработке продуктов потребления, в медицинских исследованиях и условиях труда, мы сможем увидеть ее и в предположительно «прогрессивных» взглядах.

5. Применять технику «подмены виновного»: если вам хочется обвинить немолодую женщину с запачканными руками, пытающуюся выжить в этом ненормальном мире, поставьте на ее место мужчину, который говорил или делал абсолютно то же самое без каких-либо последствий. Можно составить целую базу данных с такими мужчинами, но вряд ли она пригодится, ведь их и так легко опознать – они первые кидаются обвинять во всем ведьм.

Ни один из этих советов (кроме, может, последнего) не может похвастаться новизной. Мы прошли больше половины пути в понимании жизненных циклов женщин и того, чем они могут отличаться друг от друга. Эйджизм – это всего лишь сказка, в которую мы верим. Сказка о том, кто мы и кем могли бы быть. Учитывая, что все достижения феминизма начинались с женщин, перестающих верить подобным сказкам, думаю, мы сможем справиться и с этой.

Для меня в будущем, которая будет спорить со всем, что здесь написано

Я абсолютно уверена, что многое, о чем я тут говорю, окажется заблуждением: если не для меня в будущем, то для других, а если не для них, то уж точно для меня в прошлом. Это чувство внезапно закрывающихся дверей, потери своего места за столом, возникающее просто потому, что у вас мало времени, вместе с разочарованием и злобой может просачиваться (и наверняка просочилось) в мое восприятие структурной несправедливости. Эйджистская мизогиния / мизогинный эйджизм существуют, но существует и банальный, абсолютно нейтральный факт старения и уменьшения количества возможностей. Как я писала во второй главе, эти две вещи связаны, но это не делает меня более стойкой к соблазну обличать чужие предрассудки, сформировавшиеся в отношении одного из не самых приятных состояний, свойственных людям. Если есть те, кто обвиняет мамаш, то найдутся и те, кто будет обвинять обвинителей. Это одна из многих трещин на скульптуре чистой феминистической истины. Писать и думать можно исходя лишь из собственного телесного опыта, из собственной временной шкалы. С другой стороны, нет смысла делиться словами, мыслями и чувствами, если не существует вероятности того, что я изменю чью-то точку зрения. А главное, что чей-то отклик изменит мою.

По-настоящему прогрессивная политика не имеет ничего против перемен, но социальный конструкт женственности подталкивает нас к тому, чтобы им сопротивляться. «Характер женщины, – пишет Сьюзан Зонтаг, – должен оставаться неизменным, статичным, ведь он не является результатом ее опыта, прожитых лет, действий. […] После того как ее тело достигает сексуальной зрелости, дальнейшее развитие рассматривается как негативное». Вспомним четвертую главу – один из плюсов эйджистской мизогинии (мизогинного эйджизма) в том, как она крайне удачно дополняет более широкий спектр сопротивления личным/политическим переменам. Она поощряет желание замереть на верной с исторической точки зрения позиции, с ее набором однажды одобренных, положительных взглядов. Великая и могучая уверенность в своих взглядах, доходящая до готовности прибегнуть к насилию, чтобы их защитить, – это очень приятное и очищающее чувство. Как убедить себя в том, что и сейчас, и впредь вы будете правы, если не сделать злодеями тех, кто воплощает низменные, до страшного человеческие перемены в жизненном цикле – распад, грязь, растущую зависимость от других? Разве это не единственное важное изменение – стать собой и больше не подстраиваться под мир? Разве единственная важная женщина это не та, что все еще создается, как Каждая Женщина Мэгги Хэмблинг?

Я не боюсь перемен – я боюсь застоя. Когда я думала, что все перемены уже произошли и наше поколение получило свое по праву рождения, мы, казалось, ничего не делали, а просто ждали своего часа. Иногда казалось важным не проронить ни слова, чтобы не нарушить хрупкий баланс: не разговаривай с другими девочками; не веди себя как консервативные мамаши; не слушай ханжей, ненавидящих секс; не сочувствуй тещам; не подходи слишком близко, чтобы эти существа тебя не запачкали; смотри только вперед, не двигайся, и перемены будут твоей наградой. Запомни: перемены могут произойти только естественным образом, благодаря общению и взаимодействию с женщинами, отличающимися от тебя.

Я получила образование в сфере лингвистики[65]. Проводя аналогию с языком, можно сказать, что изначально я изучала феминизм будто по разговорнику. Это не значит, что представления о нем укладывались в конкретные лозунги, – я скорее говорю о наборе истин, каждая из которых имела смысл, но по отдельности они никогда не привели бы меня к «беглому владению языком». Я не хотела учить грамматику и не верила до конца, что могут существовать настоящие полноценные структуры, на которые опирается движение женщин. Я не хотела правил, ведь они придуманы элитами, эссенциалистами, хозяевами жизни. Коммуникация, адаптация к чужой интонации, внимание к нюансам, работа с незнакомыми терминами – все это казалось мне чем-то ужасающим. Я боялась, что женщины, чью судьбу я отвергла, окажут на меня влияние, и мое желание быть не такой, как они, ослабнет. Я боялась общаться с женщинами, которых я считала скомпрометированными их отношениями и социальными ролями, боялась, что сама буду скомпрометирована. Мне было достаточно «приемлемого» феминизма. В итоге я просто говорила сама с собой и удивлялась, что никто не отвечает.

Мы не воспринимаем всерьез наследие других женщин, потому что не воспринимаем всерьез их самих. Альтернатива не в том, чтобы верить всему, что сказали и написали до нас (это невозможно, учитывая многообразие мыслей и опыта женщин). Она в том, чтобы уважать мысли и опыт женщин в достаточной мере, чтобы признать: то, что нас объединяет, не делает нас менее достойными представителями человечества. Неслучайно хватающиеся за сердце, необразованные, нетерпимые тетки остаются козлами отпущения, освобождая всех остальных от необходимости признать существование неоплачиваемого труда, репродуктивных различий, эксплуатации женщин мужчинами, привилегий и тысячелетий женского интеллектуального труда. Неслучайно женщинам среднего возраста запрещают преступать определенные красные линии: быть неаккуратными, скомпрометированными, определять себя через отношения с другими, существовать вне сакральных женских функций – в противном случае мы бы ушли слишком далеко вперед. И неслучайно женщины среднего возраста, не ставшие объектом насмешек, просто игнорируются.

Физическое уничтожение женщин постарше по понятным причинам не увенчалось успехом. Наш долг – бороться с попытками пресечь наше общение друг с другом, отказать нам в биологических и поколенческих связях, навязать нам стандартно мужские нарративы жизненного цикла и убедить нас в том, что женщина – грифельная доска, с которой можно все стереть, записав то, что хочешь внушить новому поколению. С каждым годом в нас крепнет уверенность: «новая» женщина, эта застывшая в стеклянном гробу принцесса, на самом деле даже не жива, и мы просто не можем делать ставку на феминизм, желающий нашей смерти.

ЯНПСИ

Благодарности

Многие женщины помогли мне при написании этой книги. Я безумно благодарна своему агенту Кэролайн Хардман, вдохновившей меня развить идею, которая изначально была только грубым наброском; моему издателю Урсуле Дойл – за ее одобрение и поддержку, а также Зои Галлен – за ее внимательные редакторские комментарии и Джесс Гулливер – за ее работу по оформлению книги. В меня вселяет уверенность тот факт, что «Ведьмы» прошли через столько рук (таких же ведьм!) и все эти ведьмы поняли мысль, которую я хотела донести.

Мои взгляды на феминизм, женщин как таковых и отношения между женщинами, легшие в основу этой книги, развивались благодаря многолетнему общению и дружбе. Отдельное спасибо хочется сказать моей потрясающей подруге Марине Стринковски, первой, кто вдохновил меня читать тексты, которые мое поколение должно было забыть, и чей глубокий анализ заставил меня иначе посмотреть на давно знакомые вещи. Тексты Джейн Клэр Джонс, равно как и дружба с ней, изменили мои взгляды на тело, зависимость и женские сообщества. Я также обязана многим женщинам, с которыми встречалась вживую и онлайн, за то, что они изменили мой подход к феминизму, заставив отказаться от идеи исключительности и разрывания поколенческих связей в пользу женской взаимопомощи и общих для всех нас идей. Среди них хотелось бы особо отметить Ребекку Райли Купер, Аню Палмер, Рейчел Хьюитт, Сару Дитум, Мишель Аруэ, Джульет Остхейзен, Карен Кружицку, Джиа Милинович.

Также хотелось бы поблагодарить Хелен Льюис и Кэролайн Криадо Перес за их уверенность в том, что можно серьезно писать о жизни и потребностях женщин. Я бесконечно благодарна женщинам, согласившимся на интервью для этой книги (несмотря на всю неловкость моего обращения: «Привет, я пишу о ведьмах, поэтому вспомнила о тебе»). Среди них Эстер Пэрри, Кейт Уильямс, Лаура Додсворт, Эмма Бернелл, Мэри-Энн Стивенсон, Сара Педерсен, Люси Татман, Джиллиан Филип, Хелен Джойс, Кири Танкс, Анна-Луиза Адамс и Софи Уотсон. Я благодарна ведьмам с Mumsnet и из других соцсетей. Я не знаю их имен, но желание делиться женским опытом, позицией и шутками (особенно вопреки тому, что по идее мы должны обсуждать натуральное детское питание и районные школы) изменило мое понимание влияния жизненного цикла и отношений на то, как мы становимся силой, с которой необходимо считаться.

Книги о феминизме неизбежно заставляют вспомнить интеллектуальный труд и активизм радикальных феминисток, которых сначала долго убеждали, что они неправы, потом – что их идеи необходимо преподнести «более изящно», а потом просто спрашивали: «Почему вы не говорили об этом раньше?» Невозможно в полной мере выразить всю мою благодарность этим потрясающим женщинам, державшим оборону, пока мы их нагоняли. Особенно хотелось бы выделить Джули Биндел и Карен Ингалу Смит за их неусыпную работу по поддержке жертв мужского насилия и углублению нашего понимания его всеохватности и влияния.

Рискуя показаться человеком, прикрывающим чужие задницы, я специально не включаю сюда имена тех женщин, для которых причастность к этой книге может обернуться проблемами на работе и гневом со стороны охотников на ведьм, когда дело касается вопросов пола и гендера. Надеюсь, те, о ком я говорю, знают, как я им благодарна и что их решение остаться неназванными – симптом проблемы, которую эта книга в некоторой мере поможет решить. Я никогда бы не завершила «Ведьм» без неослабевающей поддержки моего партнера Юэна Джонсона. От чтения черновых записей и обсуждения идей до выполнения равного объема работы по дому (чтобы у меня было больше времени писать о несправедливом распределении работы по дому), Юэн сделал действительно много, чтобы у меня была практическая, интеллектуальная и эмоциональная свобода для написания этой книги. Я особенно ценю его великодушие, когда он оспаривает мои аргументы, каждый раз понимая, что я могу не захотеть признавать свои ошибки, а то и вовсе списать его искренние вопросы на мэнсплейнинг. Юэн – настоящий партнер, и мне невероятно повезло, что он есть в моей жизни.

Хотя я не заставляла своих детей читать этот манускрипт, я хотела бы поблагодарить их за любовь и поддержку (старшего – за его вдумчивые суждения о политике и несправедливости, среднего – за его невероятный энтузиазм в продвижении «маминой книги» среди мам всех его друзей, а младшего – за напоминание, что, поскольку сам он тоже каждый день пишет книгу, я не должна слишком зазнаваться).

Задумывая эту книгу, я не предполагала, насколько важное место будет занимать в ней тема отсутствия признания. Из-за стремления отречься от работы наших предшественниц, отрицая их наследие, мы лишь с большим трудом могли по крупицам восстанавливать их идеи, прежде чем присвоить себе. Стирание слов женщин, пишущих о том, как их стирают, – грустная ирония феминизма. Как пишет Сьюзан Фалуди в «Американской Электре», «мы изначально оказываемся предрасположены к отчуждению. Наше наследие – это отсутствие наследия». Поэтому я хотела бы поставить во главу угла наш долг перед феминистками прошлого – и не как вторичными мыслителями, заложившими основы современного утонченного феминизма, а как создателями богатого интеллектуального наследия, которое нам предстоит открыть заново. В данном случае я признательна им не столько как автор книги, сколько как женщина. Я вполне осознаю свою ужасную привычку считать себя стандартом феминистических откровений (ни одна женщина, разумеется, не достигнет просветления раньше, чем я, а тем, кто от меня еще и отстает, вообще нет оправдания). Все же нужно признать, что есть огромное количество женщин, проявивших интерес к феминистическому наследию и осознавших важность межпоколенческой солидарности гораздо раньше меня, и их идеи я впитывала задолго до того, как отважилась высказать свои. И хотя за все ошибки, недопонимание и непродуманность этой книги ответственна только я сама, я признаю, что многие идеи, которые я считала своими, на самом деле мне не принадлежат. Их передавали, передают и будут передавать из поколения в поколение. Таков естественный ход вещей, и я благодарна за то, что он есть.

Сноски

1

Даль Р. Ведьмы / Перевод Е. А. Суриц. Серия «Роальд Даль. Фабрика сказок». М.: Самокат, 2018.

2 Англ. Fatal Attraction, 1987. Режиссер Эдриан Лайн.

2

BAFTA (British Academy of Film and Television Arts) – Британская академия кино и телевизионных искусств.

3

Подобное поведение характерно не для всех молодых девушек. Многие из тех, с кем мне приходилось общаться в процессе работы над этой книгой, признавали, что подобные враждебность и обезличивание не так справедливы, как кажется. Я не утверждаю, что все молодые девушки ошибались так же, как ошибалась я, просто хочу сказать, что мне понятно их заблуждение.

4

1 Фредова, Лидия – героини феминистического романа-антиутопии Маргарет Этвуд «Рассказ служанки». В фантастическом мире будущего редкие женщины, способные давать потомство, становятся «служанками» – против воли вынашивают детей влиятельных мужчин. Фредова – молодая служанка и главная героиня книги, тетя Лидия – немолодая женщина, обучающая будущих служанок принципам и ценностям нового патриархального общественного строя.

5

Моран К. Быть женщиной. Откровения отъявленной феминистки. М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

6

Старики повсеместно сталкиваются с предвзятостью, так что я дважды подумала, стоит ли вообще применять максимально нейтральный термин «пожилая женщина» и не вызовет ли он сексистских и эйджистских ассоциаций вроде «выглядишь как старая бабка» и т. д.

7

Бирд М. Женщины и власть. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

8

Сайт dictionary.com описывает «Карен» как «надоедливую, злую, скандальную и зачастую расистку средних лет со светлой кожей, использующую свои привилегии, чтобы добиваться целей или контролировать поведение других людей».

9

Миллер М. Цирцея. М.: Corpus: АСТ, 2020.

10

Харгрейв К. М. Милосердные. М.: Inspiria: Эксмо, 2021.

11

Эмма Уотсон, исполнявшая роль Гермионы Грейнджер в фильмах о Гарри Поттере, резко осудила Джоан Роулинг, автора книг о Гарри Поттере, когда последняя выступила против так называемой «гендерной идеологии». Это набирающее сейчас на Западе популярность движение постулирует возможность «смены пола» и низводит биологических женщин до уровня «людей с маткой». Вот уже несколько лет находясь под шквалом оскорблений и угроз жизни, Джоан Роулинг продолжает свою борьбу за права женщин и против этой разрушительной идеологии. – Прим. ред.

12

Автор отсылает к парадоксу все той же гендерной идеологии: «вписывая в женщин» мужчин, просто считающих себя женщинами в силу психических отклонений, и «выписывая из женщин» всех, кто им не нравится, сторонники этой идеологии сталкиваются с невозможностью дать определение, что же такое женщина. Американский политический обозреватель Мэтт Уолш снял целый документальный фильм, в котором задавал вопрос «Что такое женщина?» представителям разных социальных классов и полов из тех, кто придерживается этой идеологии. Но не смог получить убедительного ответа. – Прим. ред.

13

Штайнке Д. Жизнь на менопаузе. Как выжить среди приливов и бурь. СПб.: Питер, 2021.

14

Вульф Н. Миф о красоте: стереотипы против женщин. М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

15

«Ученик» (The Apprentice) – американское реалити-шоу, в котором оцениваются деловые навыки группы участников. Шоу выходило на канале NBC с 2004 по 2017 г.

16

Даль Р. Свинтусы. М.: Самокат, 2015.

17

«Мамаша с винишком из пригорода» (suburban wine mum) – устоявшееся в соцсетях оскорбительное описание замужней женщины средних лет с детьми, живущей в пригороде и пьющей вино, отдыхая от семейных обязанностей. Образ высмеивает среднестатистическую взрослую женщину среднего класса.

18

Вулф В. Своя комната / пер. Дарьи Горяниной. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019.

19

Александрия Окасио-Кортес – американский политик, общественная активистка, член палаты представителей США с 2019 г. Состоит в Демократической партии.

20

Феминистки не носят розовое (и другие мифы): сборник. М.: АСТ, 2019.

21

Перес К. К. Невидимые женщины: Почему мы живем в мире, удобном только для мужчин. Неравноправие, основанное на данных. М.: Альпина Диджитал, 2020.

22

Mumsnet.com – сайт для родителей со скандальной репутацией. Подробнее в главе 6.

23

«Элли Макбил» – американский комедийно-драматический телесериал о буднях молодой девушки-адвоката, пытающейся построить личную жизнь.

24

Трансгуманизм – общественный строй, политическая позиция и философская концепция, использующие достижения науки и технологии для улучшения умственных и физических возможностей человека с целью устранения тех аспектов его существования, которые трансгуманисты считают нежелательными, – страданий, болезней, старения и смерти.

25

Бовуар С. Второй пол. СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2017.

26

Фридан Б. Загадка женского. М.: АСТ, 2022.

27

Женская бюджетная группа Великобритании (ЖБГ) – ведущий феминистский экономический аналитический центр, предоставляющий данные и анализ экономического положения женщин и предлагающий политические альтернативы для создания гендерно равной экономики.

28

Скотт Л. (Не)женская экономика. Как гендерное неравенство ограничивает наш экономический потенциал. М.: БФ «Нужна помощь», 2022.

29

Политика жесткой экономии – одна из разновидностей бюджетной политики государственного аппарата страны, переживающей тяжелое в финансово-экономическом отношении время (кризис, рецессия, депрессия).

30

Брексит – прекращение членства Великобритании в Европейском союзе и связанная с ним процедура.

31

Может, последнее я и выдумала, но уверена, что это приходило в голову не одной мне.

32

Человеческая ситуация или человеческое условие – междисциплинарное понятие, описывающее условия человеческого существования. Оно включает в себя такие характеристики, ключевые события и ситуации, как рождение, взросление, эмоциональность, устремления, конфликты и смерть.

33

Love Island – британское реалити-шоу о романтических знакомствах.

34

«Маленькая Британия», также «Ваша Бриташа» (Little Britain) – британское сатирическое скетч-шоу, впервые появившееся на радио BBC, а затем и на телевидении.

35

Женские институты (Women’s Institute, WI) – независимые женские организации, возникшие в Канаде в конце XIX в. и распространившиеся по многим странам Британского Содружества.

36

Я помню наши обсуждения «разношерстных» скетчей в группе по грудному вскармливанию, которую я посещала в конце нулевых. Но что мы, отстойные кормящие мамочки, вообще знали о предрассудках?

37

Людей, в силу психических проблем считающих себя представителями того пола, частью которого они не являются. Их заблуждения активно подпитываются «гендерной идеологией» и ее сторонниками. – Прим. ред.

38

Говоря об этом, я думаю, что через десять лет буду считать это полной чушью, что само по себе создает парадокс.

39

VAR – видеопомощники судьи (Video assistant referee) – помощники судьи в футболе, использующие технологию видеоповторов при решении спорных случаев.

40

Сэр Джеймс Уилсон Винсент «Джимми» Сэвил – британский диджей, телеведущий, благотворитель и педофил. Вел программу для детей Jim’ll Fix It на Би-би-си, а также был ведущим музыкального чарта Top of the Pops. После смерти Сэвила разразился скандал, связанный с открывшимися многочисленными случаями сексуального насилия и домогательств с его стороны, в том числе в отношении несовершеннолетних.

41

Мегабордель – культура крупных борделей, распространена в Германии.

42

Харви Вайнштейн был одним из самых влиятельных продюсеров Голливуда, чьи фильмы неоднократно завоевывали премию «Оскар». В октябре 2017 г. уволен из The Weinstein Company после обвинений со стороны десятков актрис в домогательствах и сексуализированном насилии. В феврале 2020 г. суд присяжных признал Вайнштейна виновным в сексуализированном насилии и изнасилованиях, приговорив его к 23 годам лишения свободы. История обвинений в адрес Вайнштейна породила так называемый эффект Вайнштейна, волну аналогичных обвинений в адрес других знаменитостей.

43

Джеффри Эдвард Эпштейн – американский финансист и насильник. В 2008 г. был арестован и признал себя виновным по двум обвинениям в организации проституции. Был осужден за секс с 14-летней девушкой и 13 месяцев находился в заключении, но был освобожден, когда в порядке мирового соглашения выплатил 36 пострадавшим девушкам от 50 тысяч до 1 млн долларов США. Вновь арестован 6 июля 2019 г. по федеральному обвинению в торговле несовершеннолетними во Флориде и Нью-Йорке.

44

ПЕН-клуб (англ. PEN International) – международная правозащитная неправительственная организация, объединяющая профессиональных писателей, поэтов и журналистов, работающих в различных литературных жанрах.

45

Ротерем – скандал о сексуальной эксплуатации детей в Ротереме, возникший вследствие обнародования фактов организованного этнической бандой сексуализированного насилия над детьми, происходившего в английском городе Ротерем с конца 1980-х до 2010-х годов, и неспособности местных властей принять соответствующие меры.

46

Клайн Э. Девочки / пер. Анастасии Завозовой. М.: Фантом Пресс, 2017.

47

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис (Генрих Крамер). Молот ведьм / Серия «Библиотека истины и заблуждений». М.: АСТ, 2017.

48

При этом мое поколение постоянно выставляло напоказ свою грудь, не стареющую, не изношенную кормлением и гравитацией, и думало, что это революционно. Но мы верили, что это другое, ведь наша грудь выглядела куда лучше, чем у старшего поколения.

49

Я сама с этим столкнулась, создав блог, когда моим старшим детям было два и четыре года. Блог имел некоторый успех, и я не только получила награду «Блестящий блогер» от одного известного сайта, но и написала замечательные, как мне кажется, отзывы (с картинками) в обмен на экологичные чистящие средства. У меня до сих пор лежат кухонное полотенце и экологичная сумка, которые шли с ними в комплекте.

50

Маска позора (scold’s bridle) – орудие пыток, применявшееся в Великобритании в XVI в. против сварливых женщин. По конструкции она напоминает маску с кляпом.

51

Ант и Дэк (Ant&Dec) – Энтони Макпартлин и Деклан Доннелли, популярный в Великобритании дуэт телеведущих.

52

YWCA (Young Women’s Christian Association) – Христианская ассоциация молодых женщин. Она не связана с более известной YMCA. Насколько мне известно, у них нет своей фирменной песни, не говоря уже о сопровождающем ее танце.

53

Потому что все, кто пишет о привилегиях, скорее всего, слишком привилегированны, чтобы о них писать. Остается только использовать ироничные комментарии, вроде этого, в попытке немного сгладить ситуацию.

54

Плетеный человек – большая плетеная статуя, в которую предположительно друиды помещали жертву перед сожжением.

55

MCW – аббревиатура Middle Class Woman, в переводе с английского – женщина среднего класса. Этот уничижительный термин применяется по аналогии с тем, как в 1970-е гг. использовался термин MCP – Male Chauvinist Pig – мужская шовинистская свинья.

56

«Мотт и бейли» (motte-and-bailey fallacy) – метод ошибочной аргументации, названный в честь замка «мотта и бейли»). Метод предполагает соединение двух позиций: скромной и легкой для защиты («мотт») и гораздо более спорной и сложной («бейли»). Сначала аргументатор отстаивает спорную позицию, а когда ему возражают, начинает утверждать, что отстаивает более скромную и простую позицию.

57

Disquisitionum Magicarum Libri Sex (лат. «Шесть книг исследований магии») – трактат голландского иезуитского теолога XVI в. Мартина Дельрио, продолжающий традицию и развивающий идеи «Молота ведьм».

58

Дело «Роу против Уэйда» (Roe v. Wade) – судебное разбирательство, повлекшее за собой одно из наиболее политически значимых решений Верховного суда США, постановившего, что право женщины на прерывание беременности по собственному желанию должно быть защищено Конституцией Соединенных Штатов. В 2022 г. Верховный суд США отменил действие решения и лишил право на аборт конституционной защиты.

59

Cокращение от англ. trans-exclusionary radical feminist – «исключающая транслюдей радикальная феминистка», т. е. феминистка, выступающая за защиту прав биологических женщин, а не мужчин, в силу ментальных расстройств считающих себя ими.

60

Гипотеза бабушки – гипотеза, призванная объяснить происхождение менопаузы у женщин. Согласно ей, с возрастом количество ресурсов, затрачиваемых женщиной на размножение, растет, и в результате женщине становится выгоднее направить свою энергию на помощь в размножении другим. Таким образом бабушки укрепляют свои социальные связи в роду, что способствует улучшению условий их жизни.

61

Ситуаций, в которых человек, обманутый постулатами «гендерной идеологии», решается предпринять дейстия, направленные на «смену пола»: принимает гормоны, свойственные противоположному полу, отрезает грудь (женщины) или тестикулы (мужчины) и т. д. У несовершеннолетних прием гормонов вызывает необратимые изменения в организме, начиная с изменения структуры скелета и голоса и заканчивая бесплодием. Сегодня в Великобритании, США и некоторых других странах, где ситуация уже привела к жертвам среди подростков и молодых взрослых, проводятся многочисленные кампании за запрет «гендерных переходов» и политических решений, мотивированных «гендерной идеологией». – Прим. ред.

62

Уголок ораторов – место в Гайд-парке в Лондоне, где каждый может высказаться на любую тему.

63

«Ешь патриархат» – отсылка к популярному политическому лозунгу «Ешь богатых», изначально приписываемому Ж.-Ж. Руссо: «Когда людям будет нечего есть, они съедят богачей».

64

Ну ладно, кухонные полотенца можно оставить.

65

Я специализировалась на немецкой литературе эпохи романтизма и сказках. После выпуска я написала несколько лингвистических эссе о феминизме и языке, но все они были довольно пространными: «Что такое женщина, а? А?» Такую манеру письма никто не подвергает сомнению из-за того (а может, вопреки тому), что она ни черта не дает.

Content

Виктория Смит
Ведьмы: как бизнес-леди и мамочки стали главными врагами человечества

Предисловие

Что такое «ненависть к ведьмам»?

Кто такая «ведьма»?

Ведьма и ее подражатели

Являются ли женщины средних лет женщинами?

Глава 1 Уродливая ведьма

Мы что, злодейки?

Ваше лицо – маска на хэллоуин

Как «пытаться не выглядеть на свой возраст» превратилось в «быть собой настоящей»

Красота – это обязанность. Что значит быть женственной – и что значит быть женщиной

«Какое-то проклятие»

Глава 2 Отвратительная ведьма

Страх вторичности

Боязнь перемен

Страх смерти

Ничего общего? Почему истории тел имеют значение

Глава 3 Грязная ведьма

Капля за каплей

Делаем все иначе. Или нет

Мама, я тебя ненавижу: женщины в возрасте и паника, вызываемая зависимостью

Ловушка доброты

Кто готовил обед джудит батлер?

Глава 4 Ведьма на «неправильной» стороне истории

Теща 3.0

Женщина: новое, морально чистое обновление

Почему женская история важна (и почему женщины прошлого все просрали)

Глава 5 Фригидная ведьма

Большая расплата и маленькие революции

Что вы делали в секс-войны?

Ханжи: старая и новая мораль

Подумаем о детях

Рвотный рефлекс

Глава 6 Ведьма-интриганка

От освобождения к изоляции. От изоляции – к mumsnet

Возвращение сплетниц

Могут ли женщины решать сами за себя?

Современный шабаш

«Надеюсь, ты не отвергла их всех»

Глава 7 Привилегии ведьмы

Избалованные дамочки, скандальные карен

«Теперь меня никто не тронет» – как независимость выдается за привилегию

Изображая жертву

Ритуальное очищение

Права женщин: права человека или устаревшая роскошь, добытая нечестным путем?

Глава 8 Мертвая ведьма

«Если вы ее не вылечите, я ее убью»: культурно одобренные сценарии

«Не оставляй колдунью в живых»: эйджизм, женоненавистничество и боязнь terf

Мужское насилие и феминизм: теория заговора

Послесловие

Жизненный путь феминистки (в футболках)

Чего хотят женщины среднего возраста?

Для меня в будущем, которая будет спорить со всем, что здесь написано

Благодарности

Сноски