Флоран Габаррон-Гарсия

Народная история психоанализа

Florent Gabarron-Garcia

Histoire populaire de la psychanalyse

La Fabrique Editions, 2021

© La Fabrique Éditions, 2021

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Введение

Психоанализ: новый цепной пес?

Вот уже несколько десятилетий, как психоанализ стал по большей части глубоко и откровенно реакционным. В последнее время список его охранительных позиций пополняется всё быстрее, взбираясь всё выше по шкале глупости, невежества и самообмана.

Это началось во времена ажиотажа вокруг вопросов безопасности, когда были заклеймены «молодежные банды в униформах», переставшие уважать «знание» и «авторитет»[1]. После легализации договора о совместном проживании и ведении домашнего хозяйства (PACS), а затем гомосексуального брака *, усыновления детей в гомосексуальных парах и вспомогательных репродуктивных технологий широкий медийный резонанс получили и другие тезисы, распространяемые некоторыми психоаналитиками: они утверждали, что подорваны сами основы желания и что это означает приближение антропологической катастрофы. Критика «патроцентристского» общества, признание гомосексуального желания и завоевание новых, сопровождающих эти формы признания прав – всё это, если их послушать, предвещает конец самого «человеческого бытия на Земле»[2]. Защитники этого апокалиптического взгляда нашли ему новое подтверждение в недавних социально-политических событиях, обильно ими прокомментированных. По их словам, движение #Metoo означает то, что «неофеминизм, не понимающий различий», ведет к созданию больного общества безотцовщины и беспредела, в котором воспитание детей будет обречено на неудачу и на безумие, а культура застрянет в тупике. Затем те же комментарии высказывались по поводу протестов желтых жилетов – некоторые анализировали их в категориях «инфантильного нарциссического всемогущества» и «расторможения влечений к смерти». Государство, увязшее во вседозволенности, давно лишилось, по их мнению, мужского авторитета: дети «большой матери» более не понимают ограничений, необходимых для совместной жизни[3]. Наконец, вот и главный перл в этом цветнике, или великом собрании глупостей: после гендерных исследований [4] ответственным за укрепление тоталитарной мысли, угрожающей «Мышлению» и «нашей Культуре», объявляется «интерсекционистский» подход, обосновавшийся в университете. В то время, когда в публичном пространстве продолжает распространяться расизм, причиной зла, подтачивающего наше общество и угрожающего ему внутренним взрывом, объявляются не социальные неравенства, но идеологическая власть интеллектуалов и университетских ученых деколониального и/или постколониального направления, которые якобы склоняют к коммунитаризму и подготавливают тоталитаризм [5].

Все эти позиции, надевающие маску показной смелости и отчаянного «противостояния конформизму» – и подчас преподносящие себя в качестве ни много ни мало критики неолиберализма, – обладают, несмотря на все свои расхождения, одной общей чертой: все они выступают против конкретного политического равенства. В действительности, они – не что иное, как свидетельство поколения, ставшего в своей массе охранительным [6]. Поколение это, враждебное и дотошное, яростно сопротивляющееся утверждению новых прав, в культурном плане пессимистическое, а в антропологическом – упадническое, всеми фибрами души ненавидит политическое равенство, которое, по словам некоторых из его светочей, выражает не что иное, как «пожелание смерти»! [7] В своей горячности оно более не может терпеть критики, разоблачающей угнетение, осуществляемое его же собственным миром [8].

Этот реакционный расцвет, подчас весьма громогласный, не такая уж невидаль. Новым, возможно, является лишь медийный шум и закрепление самой этой реакционности в публичном пространстве. На самом деле, еще в 1980-х годах неоаналитическая догма, ориентирующаяся на модель новых философов, начала производить литературу, пышущую ненавистью к Истории и прогрессу, дав буйную поросль (конечно, в те времена это еще не производило такого шума, как сегодня) внутри психоанализа как дисциплинарного поля. Она-то и подготовила территорию грядущей реакции. История, в особенности всякая прогрессивная и революционная история, должна была подвергнуться систематическому отрицанию. А потому май 1968-го поспешили проанализировать как «анальную регрессию»[9]. Однако, поскольку надо же и о себе подумать, «пролечиться» нужно было и самому полю психоанализа. Любой политизированный психоанализ был поэтому дискредитирован. По мнению запевал этого направления, необходимо было прояснить «опасные политические заскоки» Анти-Эдипа [10] или того же Райха [11]. К тому же для них это были всего лишь «отдельные фигуры», «маргиналы», да и вообще Фрейд бы «и сам удивился»[12] тому, что французское психоаналитическое движение вляпалось в май 1968-го. Так был закрыт «нездоровый период политического активизма» в истории психоанализа [13]. Говоря же в целом, всякий фрейдо-марксистский, или прогрессистский, подход стал подозреваться в наихудшем. Его эгалитаристская направленность была представлена в качестве способа всего лишь «отрицать нехватку», то есть кастрацию. Он вел к опасной концепции, стремящейся к отрицанию агрессивности, конститутивной для сексуального влечения, и страха как следствия вины, присущей психике человека, а потому и образующей не что иное, как основу для тоталитаризма. Поэтому психоанализ следовало «очистить». Выдавая за аксиому метафору «чистого золота психоанализа»[14], студентам, в том числе и мне самому, стали объяснять, что пришло время выбирать: либо «фантазматическая иллюзия политики», либо «этика Субъекта и его истина». Психоанализ, «протрезвевший от идеалов», более не мог быть активистским (да и в прошлом это было для него невозможным), а если и мог, то только в русле защиты самого психоанализа [15].

Психоанализ достиг наконец l’ âge de raison – совершеннолетия, что должно было сказаться на направлении его исследований. Вскоре ненависть к истории и деятелям освобождения, подорвавшимся на Тождественности законов вечного бессознательного, достигла невиданного накала в анализе Французской революции, которую стали систематически связывать с Террором. Этот не слишком удачный подход, сегодня изрядно потрепанный, стал хорошо известен после работ Фюре [16]. Но не столько даже у самого Фюре, сколько в тезисах неоаналитиков следует распознать виртуозное исполнение одного отточенного паралогизма, действующего по безотказному методу: Революция у них становится, по сути, всего лишь эдиповой историей. Вся революционная хронология 1789 года переписывается по лекалу эдиповой хронологии, представляясь в качестве регрессии [17] – в захватывающей инфантилизации Истории, решительно пренебрегающей фактами. Также недавно Французскую революцию связали с «желанием смерти отца»[18]. То же самое уничижение процесса эмансипации и ее героев заметно, конечно, и в анализе современности: в период арабских восстаний некоторые, не колеблясь, охарактеризовали выразившееся в них желание в качестве «желания потребления», индивидуалистического притязания на «право наслаждаться» потреблением «отравленных удовольствий Одного-счетного и Одного-единственного, которыми себя тешит Дядюшка Сэм»[19].

Не будем продлевать этот список печальных примеров. Сегодня приходится признать досадный факт: если новые философы, как и реакционные историки, были раскритикованы и в целом утратили популярность, то психоанализ, похоже, сменил их в роли «нового цепного пса» власти. Конечно, караул по-прежнему несут во имя антропологических аргументов о «структуре психики», которые, считается, значат больше любой социальной реальности. В логике парадокса, свойственного извращению в его психопатологическом смысле, эта догма, которая кормит нас сегодня своими предрассудками о мужчине, женщине и политике, представляя агрессивность в качестве чего-то естественного, в то же время уверяет, что она устремлена вперед, к так называемому политическому нейтралитету, таинственная привилегия которого у нее якобы имеется. Как и всякая другая буржуазная мысль, этот психоанализ считает, что высказывает истину человеческой природы, независимо от культурных и исторических различий. Но можно ли его всё еще считать психоанализом? Это большой вопрос. И именно по этой причине мы предлагаем говорить не о психоанализе, а о «психоанализме» (psychanalysme) как дискурсе, причастном господству и фабрикации идеологии как «совокупности идейных продуктов, посредством которых господствующий класс оправдывает свое господство».

В отличие от Робера Кастеля, у которого мы позаимствовали этот термин, послуживший ему названием работы, вышедшей в 1970-е[20], для нас психоанализм не является главным предметом исследования. Возможно, он и правда врожденная болезнь нашей дисциплины: еще в 1920-е годы психоаналитик Аурел Колнаи не боялся трактовать коммунизм – вполне «нейтральным образом» – в качестве «регрессии к матери»[21]. Возвращаясь к самым первым этапам истории психоанализа как дисциплины, неизменно обнаруживаешь, что психоанализм, судя по всему, всегда преследовал поле аналитической теории и практики – то как маловлиятельный пугливый призрак, то как всемогущее чудовище, подминающее ее под себя, всё зависело от социально-исторических условий, более или менее благоприятствующих его развитию. Но если изучить современную аналитическую литературу – например, начиная с 1980-х годов, – можно, если несколько смягчить выражения, ведь я и сам на ней учился, сказать, что психоанализ как дисциплина оставался до самого последнего времени под властью этого настоящего Левиафана психоанализма. И именно его намеревается эта книга разгромить – не исследуя его, однако, в качестве прямого объекта, но предлагая контрмеру. Психоанализм – это, определенно, тенденция, присущая нашей дисциплине, одно из возможных отклонений, которые заводят ее в тупик, где она слепнет. Он предполагает определенное отношение к Истории, которую овеществляет, отношение, из которого мы предлагаем выйти, начав с истории нашей собственной дисциплины.

К политической истории психоанализа

Сказка о нейтральном психоанализе далека от правды. Это доказывают сила и плодотворность политизированного психоанализа, психоанализа 1920-х, сегодня во многом «забытого», хотя его главной фигурой был сам Фрейд, или же 1970-х, на которые обычно взирают с презрением, хотя они и стали продолжением 1920-х. Но мы увидим, что и за пределами двух этих парадигмальных этапов политический взгляд составляет на самом деле неотъемлемую часть психоанализа, в том числе – и, возможно, особенно – потому, что он стремится избежать этого взгляда, проваливаясь в психоанализм.

Сколь бы удивительным это ни казалось многим современным аналитикам, Фрейд на практике сам отстаивал прогрессивную и оптимистическую политическую позицию, положительно оценивая даже коммунизм, по крайней мере вплоть до 1927 года [22]. Эта позиция была свойственна многим аналитикам [23]; впоследствии многие из них будут ее разделять и развивать спустя долгое время после Фрейда. В 1920-х передовой, но малоизвестный эксперимент Веры Шмидт и созданного ею в большевистской России детского дома, эксперимент, оказавший революционное воздействие на детский психоанализ и в те времена не имевший аналогов в Западной Европе, вызовет у Фрейда и его коллег живейший интерес и послужит многим аналитикам примером.

Также мы вернемся к истории Вильгельма Райха. Отвергая клише, говорящие о его второстепенном положении, мы увидим, что в 1920-е годы он связан со вполне уважаемым третьим поколением аналитиков, практически все представители которого отличались заметной политической ангажированностью [24]. Долгое время Фрейд поддерживал этих молодых аналитиков, которые, не успев обзавестись частными клиентами, увлеченно занялись клинической практикой среди беднейших классов.

Мы увидим, что «отлучение» Райха в 1929 году, о котором вечно твердят апологеты психоаналитического пессимизма, в действительности берет начало в важном теоретическом повороте, совершенном Фрейдом. В существенно ухудшившейся геополитической ситуации этот поворот задаст новую практическую ориентацию, которая, не ограничиваясь делом Райха, поставит под удар основное большинство аналитиков. Он будет означать тяжелейшие последствия для международного психоанализа, которые сегодня, глядя в прошлое, можно считать более серьезными, нежели зловещее продвижение в те же годы арийской психологии Юнгом [25], ставшим для ортодоксальной историографии главным пугалом.

Траектория Мари Лангер, развертывающаяся с начала 1930-х в противоход к этому повороту Фрейда, с нашей точки зрения, не менее важна для судьбы психоанализа. Лангер, марксистка, феминистка, коммунистка и молодой психоаналитик, становится бескомпромиссным участником революционной деятельности. Как и Райх, она остается убежденной в единстве своей борьбы на трех фронтах – психоанализа, марксизма и феминизма. Мы проследим ее путь, который ведет из Красной Вены в Аргентину, с остановкой в испанских интернациональных бригадах [26].

Другая длительная цепочка событий, особенно поучительная для нашей истории, складывается вокруг Франсуа Тоскейеса. Тоскейес, учившийся в Каталонии у психоаналитиков Красной Вены, эмигрировавших из-за войны, защищает каталонскую коммуну, чтобы потом заняться революционными преобразованиями во французской больнице Сент-Альбан. Клиника Ла Борд, основанная в 1953 году Ури (к которому вскоре присоединился Гваттари), станет частью той же генеалогической линии.

Наконец, мы поговорим об обновлении немецкого психоанализа в Гейдельберге в 1970-х и об истории СКП (Социалистического коллектива пациентов). Революционный радикализм этого эксперимента, как и обрушившиеся на него насильственные меры, примененные государством, в чем-то созвучны трагической судьбе немецкого психоанализа, столкнувшегося с нацизмом в 1940-х, и молчанию, всё еще окутывающему эту историю в поле самого психоанализа, несмотря на многочисленные работы историков.

Как станет ясно читателю, мы будем придерживаться метода, противоположного тому, что мы сами выучили в парижских «школах психоанализа». Вместо того чтобы замыкать чтение на экзегезу, задача состоит, напротив, в раскрытии текстов для Истории. Проясняя конкретные клинические и политические сети и практики аналитиков в их историческом контексте, а также возвращаясь к некоторым основополагающим текстам – Фрейда, но не только, – мы увидим, как складывается совсем иная история, история практик [27]. Она же, в свою очередь, позволит по-новому понять классические тексты и их интерпретации. Несмотря на внешнюю разнородность и прерывистость нашего повествования, в котором совмещаются траектории разных аналитиков, относящихся к разным историческим периодам, мы увидим, как связываются линии преемственности, их объединяющие, будь то в форме странных повторений травм, вторящих друг другу сквозь годы, пространство и войны, или же в форме практических экспериментов, которые, какими бы единичными они ни были, откликаются друг другу эхом. Наконец, мы попытаемся показать в то же время то, что объединяет нас сегодня с этими политизированными моментами психоанализа, а также обозначить препятствия, нас от них отделяющие. История, представленная здесь нами, – это прежде всего история возможностей, которая снова ставит под вопрос официальное повествование о нашей дисциплине, проясняя некоторые из его решающих развилок; последние обычно не привлекают к себе внимания официальной психоаналитической историографии во Франции, преподаваемой на университетских факультетах психоанализа или же в «школах» психоанализа, нам известных. В конечном счете задача состоит в том, чтобы иначе истолковать и прояснить само актуальное состояние дисциплины и, возможно, заново раскрыть психоанализ, позволив ему воссоединиться с радикальностью фрейдовского открытия [28]. Следует, возможно, напомнить: кушетка – это, по сути, место протеста и высказывания, и прежде всего женского. Изобретение Фрейдом talking cure, лечения разговором, начинается с протеста его пациенток против медицинского порядка – преимущественно мужского, – который их не слушал. Эпилепсия, паралич, истерия – для всего этого не нашлось причины в органической этиологии. Как же проигнорировать то, что вспышка симптомов, приносящих им страдания, и торможение в мышлении, их поразившее, были связаны с социальным господством, которому они были подчинены, и с подавлением, объектом которого они оказывались, как полагал Фрейда, с самого детства? Спустя десятилетия Фанон сделал похожее наблюдение, отметив во время войны за освобождение Алжира наличие у некоторых из его пациентов, жителей бывшей колонии, таких симптомов, как язвы и искривления позвоночного столба [29]. Психоанализ – это пространство проработки этой уникальной речи, первоначально стесненной, которая пытается заставить себя услышать, вопреки господству, отрицанию, захвату и извращению; тогда как аналитик зачастую должен становиться свидетелем немого и безымянного страдания, которое способно захватить само реальное тело и от которого освободить субъекта способна лишь работа такой терапии. Эта возможность для субъекта взять судьбу в свои руки, проторить пути, позволяющие наделить правом его желание и выйти из состояния несовершеннолетия, – вот в чем заключается обещание, сделанное психоанализом. В неразберихе современного господства, во времена опасного возвращения органицистской этиологии всё это говорит о том, насколько ценным остается для наших времен лечение речью, ценность которого определяется самим его революционным запалом.

I

Фрейд смотрит на Восток. Вера Шмидт и психоанализ в Стране Советов

Фрейд и коммунистическая гипотеза

Одна общеизвестная линия экзегезы чаще всего выделяет во Фрейде культурный пессимизм, характерный якобы для аналитической теории. Этот подход обычно опирается на одну из его поздних книг, Неудовлетворенность культурой [30] (1930), в которой Фрейд решительно осуждает коммунизм и, возвращаясь к максиме Гоббса, утверждающей, что «человек человеку волк», представляет подавление, осуществляемое культурой, в качестве неизбежного зла, необходимого, чтобы совладать с влечениями индивида. Некоторые аналитики, опирающиеся на этот источник, доходят до утверждений о безальтернативности этого пути – «Зло», по их словам, оказывается тем, что присуще Человеку как таковому [31]. Другие же, не столь одурманенные метафизикой Зла, развивают более остроумные, но при этом равно проблематичные аргументы, полагая, что психоаналитик должен придерживаться политического нейтралитета. Разве Джонс, коллега Фрейда, самый близкий ему в конце его жизни, и автор монументальной агиографии венского учителя – которая по-прежнему числится авторитетной [32], – не рассказывал, что, по Фрейду, психоанализ не имеет «политической окраски», что он может быть лишь «телесного» цвета? [33] Таким образом, считалось, что позиция учителя сводится к тому, «чтобы не иметь никакой позиции». Пессимизм или «индифферентность» [34]– вот в чем господствующее прочтение видело политический итог всего творчества Фрейда, а часто, путем расширительного толкования, и всего психоанализа в целом.

И, конечно, читатель согласится с тем, что такое прочтение далеко не невинно. Оно не только не учитывает тонкостей и развития мысли Фрейда, но и, что, собственно, и является предметом нашей книги, упускает из виду существование политически ангажированных психоаналитических практик, инициатором которых выступил сам Фрейд. На всемирном психоаналитическом конгрессе 1918 года в Будапеште Фрейд призвал начать применять классический психоанализ среди обделенных слоев общества, хотя раньше он занимался лишь обеспеченными. Высказанное им пожелание создать народную психотерапию осуществится, когда после конгресса будет создано около дюжины поликлиник по всей Европе. На этот призыв ответят аналитики во всех крупных европейских городах того времени – в Будапеште, Москве, Вене, Загребе, Лондоне, Триесте, Риме, Франкфурте и Париже. Политическая ставка этой инициативы не оставляет никаких сомнений, она заявлена прямо и безапелляционно. Она получила выражение даже и в орфографии: слово «policlinique» («поликлиника») пишется в этом случае с «i» как в «politique» («политика»), а не с «y», что указывало бы на множество разных форм лечения (polyclinique) [35], то есть это наименование прямо говорило об ангажированности в политическом пространстве. А это значит, что психоаналитик не может считаться безразличным, а психоанализ – нейтральным.

В то же время эти аналитики не являются «отдельными революционерами», и столь же мало их можно считать представителями «авангарда». Дело в том, что революционна вся эта эпоха в целом: империи и монархии, казавшиеся нерушимыми и поставленными на века, сметены коммунистическими и социалистическими революциями. В 1917 году этот путь был открыт Россией; вскоре эстафету у нее перенимают Венгрия и Германия. С точки зрения большинства деятелей того времени, это движение носит общемировой характер. Фрейд стал вместе со своими современниками свидетелем социальных революций послевоенного периода и, надо напомнить, в целом одобрял их направленность – к этому мы еще вернемся. Действительно, следы политико-теоретической ангажированности Фрейда, по крайней мере до 1927 года, обнаруживаются в его книге Будущее одной иллюзии, где он оправдывает восстание масс против культуры, в которой меньшинство угнетает большинство: «Если же, кроме того, культура не смогла выправить ситуацию, когда удовлетворение некоторого числа ее представителей имеет предпосылкой угнетение других, возможно, большинства, – а так обстоит дело во всех современных культурах, – то совершенно понятно, что эти угнетенные проявляют сильнейшую враждебность к культуре, существование которой они обеспечивают своим трудом, но к благам которой они причастны лишь в незначительной степени. В таком случае интернализации культурных запретов у угнетенных ожидать не приходится. ⟨…⟩ Не стоит говорить, что культура, оставляющая столь большое число участников неудовлетворенными и толкающая их на бунт, не имеет шансов существовать долгое время, да и не заслуживает этого»[36].

Эту книгу Фрейда часто прочитывают в свете антикоммунизма и антропологического пессимизма следующей работы – Неудовлетворенности культурой; тогда как эту его более позднюю позицию оправдывают политически, заявляя, что толпы по своей природе глупы и не поддаются убеждению, а потому, получается, нужны вожди, которые заставят их повиноваться. Такое прочтение означает, как минимум, полное игнорирование нюансов позиции Фрейда. В Будущем одной иллюзии он, по сути, отводит решающую роль гипотезе, согласно которой причиной неспособности к интериоризации запретов у угнетенных является не что иное, как угнетение, осуществляемое меньшинством. Кроме того, в той же книге Фрейд указывает на то, что предмет его анализа и критики заключается в состоянии «нашей давно устоявшейся культуры»[37]. В вводной главе он специально отличает эту культуру от принципиально новой революционной попытки, предпринятой в России, о которой он, по его словам, пока не хочет выносить суждения. В данном случае психоанализм вполне очевидно сталкивается с высказыванием самого Фрейда [38]. Еще серьезнее то, что молчанием он обходит и конкретную направленность практики Фрейда. Фрейд, в тот период остававшийся в принципиальных вопросах оптимистом, верил в прогрессивные социальные реформы. Именно по этой причине он признавал – вплоть до Будущего одной иллюзии – угнетение и эксплуатацию меньшинством большинства, видя в них основные причины несчастья в нашей культуре, на которые, однако, можно воздействовать. Поэтому вполне закономерным было то, что он одобрял такие начинания, как коммунизм, которые стремились к улучшению материального положения людей. И по той же причине Фрейд собирался направить свою критику в этой книге на «нашу старую культуру»: под вопрос можно было поставить религиозность, теперь сопряженную с бо́льшим числом неудобств, чем выгод, поскольку она удерживает людей в невежестве и торможении, способствующих господству над ними (особенно над женщинами).

Вопреки общепринятой трактовке, не следует читать Будущее одной иллюзии в свете исключительно дискуссии Фрейда с его другом и швейцарским корреспондентом пастором Оскаром Пфистером, который, будучи психоаналитиком, выступал при этом за союз психоанализа и религии. Нельзя, по крайней, мере отделять эту дискуссию от революционного контекста, на который Фрейд постоянно кивает. Анализ будущего религиозной иллюзии становится для него в этот момент необходимым, поскольку это будущее определяет становление всего общества в целом и все его изменения, в том числе в сексуальных вопросах. Следовательно, эта книга – не только общеполитическое размышление, проведенное с абстрактно-аналитической и метапсихологической точки зрения, но и в равной мере анализ современной ситуации и выбор определенной политической позиции. Аргумент о насилии толп и необходимости их сдерживания обретает свой смысл лишь в ситуации господства религиозной идеологии, которую Фрейд критикует и которая, впрочем, и так находилась в упадке. Ему представляется следующая альтернатива: «Стало быть, либо строжайшее подавление этих опасных масс, самое тщательное ограждение от всех возможностей духовного пробуждения, либо основательная ревизия отношений между культурой и религией»[39]. Фрейд, конечно, выступает за второе решение, которое он, не колеблясь, сравнивает с «фатальной неумолимостью процесса развития», схожего с взрослением ребенка, – и это одна из причин, по которым он видит в религии детский невроз человечества [40]. Призывая «содействовать» этому процессу, Фрейд незаметно переходит от эволюционистской концепции прогресса общества к политическому вопросу осуществления этого прогресса в современной истории. Ведь, с его точки зрения, речь идет о таком «прогрессе», благодаря которому люди могли бы «примириться» с их «учреждениями»[41], то есть с культурой, и не считать насилие, чинимое последней, необходимым, неизбежным и внеисторическим злом. Конечно, для культурного процесса нужно от чего-то отказаться и чего-то лишиться [42]. Однако не все отказы и лишения необходимы. Это как раз и можно сказать о статусе «ограничений, относящихся лишь к определенным классам общества», которые Фрейд называет «обойденными классами» [43]. Фрейд формулирует свою тогдашнюю политическую и историческую точку зрению, предоставляя слово своему воображаемому противнику – цинику и реакционеру (но может ли иметься в виду Пфистер, если в переписке с Фрейдом тот сам жалуется на своих коллег-консерваторов?): «Впрочем, неужели история вас ничему не научила? Такая попытка заменить религию разумом однажды уже была сделана – официально и с большим размахом. Вы же помните о Французской революции и Робеспьере? Но тогда, значит, также о недолговечности и плачевном результате этого эксперимента. Теперь он повторяется в России» [44].

Положительное отношение Фрейда к революции, в данном случае Октябрьской революции и ее светским реформам, в официальном дискурсе игнорируется едва ли не полностью; но в действительности оно широко известно специалистам по истории психоанализа в России, давно его доказавшим [45]. Также и Райх его формально подтверждает: «Во всяком случае, социальная демократия в России была в начале своего развития самой человечной позицией, которая оказалась возможной при имевшихся исторических условиях и с учетом психологической структуры людей. Это недвусмысленно признал и Фрейд»[46].

В свете этих исторических фактов нужно, следовательно, решительно напомнить о том, что в этот период Фрейд не только не осуждает русский коммунизм, но и в определенной мере его защищает. Не игнорируя, возможно, дурной поворот событий в революционной России, он специально указывает на то, что «далек от мысли обсуждать» этот эксперимент в силу его «незавершенности»; с другой стороны, он прямо называет его «великим культурным экспериментом», который находится на стадии своего осуществления, и подчеркивает «грандиозность этого плана, его значимость для будущего человеческой культуры»[47]. Конечно, всегда будет определенный процент людей, которые останутся асоциальными по причине «огромной силы влечений» в человеке. Однако теоретически перемены в воспитании и культуре должны сократить враждебность большинства населения к культуре. В этом тексте Фрейд отстаивает возможность коммунистической гипотезы, поскольку она кажется способной провести реформы, которых он сам требует. Описание человеческих влечений и деструктивности нашей «старой культуры» не мешает прогрессивным переменам и никоим образом не исчерпывает политических возможностей, как раз наоборот. Придерживаясь своей эволюционистской, филогенетической позиции, Фрейд косвенно выступает за социальный прогресс, который, как ему кажется, осуществляется в это именно время. Разве задача его книги не в том, чтобы рассмотреть нерелигиозное воспитание? За этим намерением скрывается вполне сознательная надежда – «найти клад, который может обогатить культуру»: «Благодаря тому, что он [человек] перестанет чего-либо ждать от загробной жизни и сконцентрирует все высвободившиеся силы на земной жизни, он, вероятно, сумеет добиться того, чтобы жизнь стала сносной для всех, а культура никого больше не угнетала»[48]. Поэтому неудивительно, что, по словам Вильгельма Райха, «в частном разговоре, состоявшемся в 1926 году, Фрейд выразил надежду на удачный исход революционного „эксперимента“ в Советской России»[49]. И нам следует прежде всего заняться не пессимистическим и внешне аполитичным контекстом 1930-х, к которому мы вернемся позже, но этой забытой надеждой, которую в целом разделяли все аналитики 1920-х годов.

Практическая ангажированность Фрейда и аналитиков

1917 год – в этот год началась «заря народов», это потрясение разумов, которое пробежало, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, по всем странам. Великая октябрьская революция дарит большинству надежду на лучшую жизнь. Кажется, что она действительно предвещает новую эпоху. Россия, в те годы страна в целом экономически отсталая, словно бы вырвалась в авангард прогрессивных политических движений, которые с начала XX века развивались различными социалистическими и коммунистическими интернационалами. Революция постепенно ширится, захватывая всё новые и новые страны… Вскоре после большевистской революции наступает конец и Австро-Венгерской империи. Город Фрейда, Вена, провозглашает республику, завершая тем самым шесть веков монархии. Фрейд указывает на неминуемость этого переворота в письмах Шандору Ференци, близкому ему психоаналитику: несмотря на ощущаемое им «глухое напряжение», он не может «сдержать удовлетворения», вызванного мыслью о «благоприятном итоге» «распада прусского государства»[50]. Сразу после перемирия он пишет в том же духе: «Уходя, Габсбурги не оставили после себя ничего, кроме кучи глупостей»[51]. Вопреки ортодоксальному прочтению, которое, следуя ретроспективной иллюзии, отстаивает представление об идеологическом расколе между фрейдовским движением в Западной Европе и революционной Россией [52], последняя, с точки зрения современников, встраивается, напротив, в тот же горизонт, что и политико-идеологические потрясения, прокатившиеся по всей Европе.

Именно на пике революционных событий Фрейд выступает в 1918 году со своей знаменитой речью о создании поликлиник: «А теперь в заключение я хотел бы рассмотреть ситуацию, которая принадлежит будущему, которая многим из вас покажется фантастической, но которая, как я полагаю, заслуживает всё же того, чтобы мысленно к ней подготовиться. Вы знаете, что наша терапевтическая деятельность не очень интенсивна. Мы только горстка людей, и каждый из нас даже при напряженной работе может посвятить себя в течение года лишь небольшому числу больных. По сравнению с избытком невротического страдания, которое имеется в мире и которого, наверное, быть не должно, то, что мы можем из него устранить, в количественном отношении едва ли принимается во внимание. Кроме того, условиями нашего существования мы ограничены состоятельными верхними слоями общества. ⟨…⟩ Для широких слоев населения, тяжело страдающих от неврозов, в настоящее время мы ничего сделать не можем. Представьте себе теперь, что благодаря какой-то организации нам удалось бы настолько увеличить наше число, что нас хватало бы для лечения бóльших человеческих масс. С другой стороны, можно предвидеть: когда-нибудь совесть общества проснется и напомнит ему, что бедный человек имеет такое же право на получение психологической помощи, какое он уже сейчас имеет на спасающую жизнь – хирургическую. И то, что неврозы угрожают здоровью народа не меньше, чем туберкулез, и точно так же, как туберкулез, не могут быть предоставлены бессильной заботе отдельного человека из народа. Тогда будут созданы лечебницы или амбулатории, в которых будут работать психоаналитически обученные врачи, чтобы посредством анализа сохранить дееспособными и выносливыми мужчин, которые иначе предались бы пьянству, женщин, которые грозят развалиться под тяжестью лишений, детей, перед которыми стоит только выбор между запустением и неврозом. Это лечение будет безвозмездным»[53].

Хотя это выступление сыграло важную роль в психоанализе, защита Фрейдом безвозмездного психоанализа [54] как элемента общественно-политического пространства не является чем-то исключительным и случайным. В те годы это доказал оглушительный успех его речи, которая станет основанием для создания более дюжины поликлиник в крупнейших городах Европы. Все прогрессивные деятели смотрели тогда на Восток, и многие из них давно боролись за создание социалистического общества. Участие аналитиков в создании поликлиник нельзя отделять от этого революционного горизонта. Некоторые нисколько не скрывали своей связи с последним. Так, Шандор Ференци, близкий к Фрейду аналитик, убежденный в том, что психоаналитики, пренебрегающие «реальными условиями различных классов общества», отказываются от тех, для кого повседневная жизнь особенно тяжела [55], получает от Дьердя Лукача, философа и революционного венгерского руководителя, приглашение возглавить первую кафедру психоанализа в Венгерской советской республике, в университете Будапешта [56]. Также под его начальство отдается частная клиника, где он должен открыть центр аналитического лечения. Таким образом, нужно подчеркнуть, что впервые «институционализация» психоанализа состоялась в революционном государстве. В целом аналитики в силу самого своего отношения к сексуальности и воспитанию создавали культурное сопровождение для политических преобразований того времени. В подавляющем большинстве они придерживались левой стороны политического спектра. Эрнст Зиммель председательствовал в Обществе врачей-социалистов. Хелен Дойч, занимавшая более радикальную позицию, была близка к Розе Люксембург. Фрейд и сам не был исключением из правила. В 1918 году он возлагал надежды на Виктора Адлера, основателя Второго Интернационала, который собрал революционных марксистов и социалистов-реформистов[57] и которого положительно характеризовал сам Троцкий[58]. Аналитики защищают народное образование, открывают ясли, борются за право на аборты. Фрейд поддерживает аналитические инициативы своих коллег, в частности Зигфрида Бернфельда и Августа Айхорна, которые работают с малолетними правонарушителями. Также он дает добро на создание журнала Психоаналитическая педагогика, в котором участвуют все наиболее известные психоаналитики[59]. В середине 1920-х годов он одобряет начинание молодых аналитиков, которые решили больше заниматься рабочими; создавая «аванпосты», нацеленные на применение психоанализа в рабочих кварталах, они еще ближе подходят к осуществлению наказа Фрейда создать народную психотерапию. Так, Карл Ландауэр организует вместе с Эрихом Фроммом и несколькими другими коллегами «Рабочее психоаналитическое общество Юго-Восточной Германии»[60], тогда как Райх с четырьмя другими аналитиками и тремя акушерами открывает шесть центров сексуальной гигиены, которые «тут же набиваются под завязку»[61], чтобы распространять информацию о воспитании детей и контрацепции в народной среде.

Фрейд часто роптал на Вену и ее буржуазные власти, особенно когда ему и его коллегам несколько лет не давали открыть в городе поликлинику. В то же самое время он стал известен и признан в этом городе, проводившем радикальные социальные проекты, и даже поучаствовал в одной из кампаний венской партии, в которой распределялись подарки для новорожденных из семей безработных. Юлиус Тандлер, знаменитый анатом и блестящий университетский преподаватель, многое сделавший в роли администратора социальной системы новой республики для снижения детской смертности, признает: «Роль Фрейда в Вене вряд ли может стать предметом споров», добавляя, что он, «возможно, один из тех, кто оказал влияние на всю эпоху в целом»[62]. Фрейд, получивший звание почетного гражданина, на свое семидесятилетие передаст часть накопленных средств созданной наконец поликлинике. Как и другие венские врачи 1920-х, для своих сеансов Фрейд выписывал платежные поручения (Erlagscheine), которые служили своего рода альтернативными деньгами, что было типичной для Красной Вены инновацией, и которые можно было возместить деньгами или временем [63]. В одном письме Паулю Федерну, члену психоаналитического общества и муниципального совета Вены, Фрейд утверждает, что «сегодня быть бедным – уже не несчастье»[64]. Практика и споры, будоражившие в то время аналитиков, вращались вокруг «неклассических подходов». Они отстаивали «равенство полов», «декриминализацию гомосексуальности» и «сексуальное освобождение»[65].

В эту эпоху психоаналитик помогает политике и даже предваряет ее, указывая своей практикой путь, который надо выбрать. Фрейд в своей будапештской речи уточняет вопрос отношения государства к поликлиникам: они создаются в расчете на то, что государство «будет воспринимать эти обязанности как настоятельные»[66]. Следует признать, что в целом политический контекст склоняет к такой точке зрения. Старый мир и его традиции рушатся, и кажется, что психоанализ открывает новые, судьбоносные, горизонты. Под влиянием работы Психоанализ масс Эрнста Зиммеля, основателя берлинской поликлиники, немецкое правительство едва не создало кафедру психоанализа [67]. Как мы уже отметили, такая кафедра и правда была создана в революционной Венгрии, где, как рассказывает Ференци, «Психоанализ всячески привечают, и я с трудом отказываюсь от всех этих приглашений»[68]. Но именно в России складывается наиболее передовой опыт – в результате создания Государственного психоаналитического института, к которому будут приписаны клиники и детский дом. Не должно ли было желание Фрейда создать безвозмездную народную терапию, за которую должен нести ответственность коллектив, – желание, которое объединило всех ведущих деятелей психоанализа в стремлении открывать, за невозможностью лучшего решения, частные поликлиники, – в самом скором времени осуществиться в Стране Советов? Фрейд, «впечатленный» русским начинанием, одобряет его, так же как Анна Фрейд и Мари Бонапарт; большинство аналитиков, не считая Джонса (который, впрочем, не присутствовал на основополагающем конгрессе в Будапеште [69]), не раз похвалят советский детский дом-лабораторию [70]. «Возможно, свет придет с Востока»[71], – откровенничает Фрейд с Райхом. С точки зрения большинства аналитиков, в эти революционные годы русский опыт, бесспорно, дарил прогрессивным движениям Европы надежду, которую они полностью разделяли.

Сексуальная революция и психоанализ в Октябрьской революции

Психоанализ был известен в России и до 1917 года, особенно в интеллектуальной элите, его поддерживала также значительная часть революционеров. Ведь, с их точки зрения, задача состояла в изменении жизни, что в русской ситуации было сложным. До революции законы, регулирующие семейную жизнь, входили в «Свод законов Российский империи» и позволяли, в частности, родителям в случае неповиновения детей отправлять их в тюрьму. Брак был таинством, развода не существовало, православная церковь и ее мораль почти нераздельно властвовали над психической жизнью отдельного человека. Психоанализ позволит переосмыслить на нерелигиозных основаниях такие сферы жизни, как воспитание, отношение мужчины и женщины, семья и сексуальность. Вот почему пришедшие к власти революционеры отводят ему важное место в строительстве нового общественного порядка.

Однако интерес к психоанализу не ограничивается новыми властями. В действительности в 1920-х русская революционная молодежь помешалась на психоанализе. Брошюры о Фрейде и сексуальной революции, производимые в среде немецких революционеров и особенно феминисток, получают широкое распространение – настолько широкое, что Ленин, относившийся к этому подходу враждебно, разоблачает его, называя контрреволюционным. Клара Цеткин, феминистка из немецкой коммунистической партии, близкая к Ленину, выслушивает его заявления с изумлением: «Мне говорили, что на вечерах чтения и дискуссий с работницами разбираются преимущественно вопросы пола и брака. Это будто бы предмет главного внимания политического преподавания и просветительной работы. ⟨…⟩ Говорят, что наибольшим распространением пользуется брошюра одной венской коммунистки о половом вопросе. Какая ерунда эта книжка! ⟨…⟩ Упоминание в брошюре гипотез Фрейда придает ей как будто „научный“ вид, но всё это кустарная пачкотня»[72].

Вопреки этой враждебности, Октябрьская революция, испытав воздействие феминизма, утвердит права женщин в большей мере, чем любой другой режим той эпохи. Александра Коллонтай, которая в 1923 году станет первой женщиной-послом в истории, создает вместе с Инессой Арманд Женотдел при Центральном Комитете, отвечающий за дела женщин. Все ценности прошлого, лежавшие в основе системы воспитания и семьи старого общества, теперь поставлены под вопрос. Поддержку получают новые формы любовных отношений, принимаются законы о сексуальной реформе. «Молодежные коммуны», создаваемые в рамках комсомола [73], пытаются освободиться от семейной жизни, практикуя свободную любовь в коллективистском и автономном русле. Некоторые фракции официального революционного движения, стоящие левее Ленина и Троцкого, открыто отстаивают создание иных любовных отношений, замещающих семью [74]. С точки зрения этого радикального течения (тогда весьма популярного) отмена разделения труда и связанного с ним неравенства должна осуществляться параллельно с отменой того, что сегодня мы назвали бы «гендерным неравенством», в рамках вполне сознательного движения сексуального освобождения [75]. Наряду с восьмичасовым рабочим днем и правом на землю признается избирательное право женщин, устанавливается равенство в зарплате, определяемой пропорционально навыкам, вводятся декретные отпуска. В самом скором времени после Октябрьской революции учреждается гражданский брак и свобода развода. Декрет от 23 января 1918 года устанавливает полное разделение церкви и государства. С этого момента любовная жизнь и любовные узы, так же как и школьное воспитание детей, освобождаются от старых оков. Партийная программа 1919 года идет еще дальше, предусматривая обобществление домашнего труда, необходимое для освобождения женщин. Создаются проекты общественных столовых, яслей, детских садов. Новые законы также позволяют супругам выбирать фамилию – жены, мужа или обоих [76]. Из уголовного кодекса исчезают супружеская неверность и гомосексуальность, а из гражданского – власть главы семьи. Наконец, впервые в мировой истории в 1920 году легализуется аборт [77]. Сексуальная реформа, запущенная революционерами, становится для многих реформаторов и интеллектуалов по всему свету настоящим «образцом»[78]. Самые смелые и авангардные эксперименты проводятся в России, часто за пределами какой-либо централизированной организации [79]. И разве мог психоанализ, эта новая наука о сексуальности и бессознательном, не получить прописки в этом новом контексте? Его проникновение в Россию сопровождает революционный подъем, ему благоволят и многие высокопоставленные русские руководители.

Татьяна Розенталь, получившая признание еще до войны [80] и участвовавшая в Первой русской революции 1905 года, после 1917 года продолжает в революционном Петрограде лечить душевнобольных психоанализом, руководя при этом школой для беспризорников. С ее точки зрения, между Марксом и Фрейдом нет противоречия, напротив, убежденность в их гармонии [81] широко распространена среди аналитиков того времени. Именно в рамках этого подхода через несколько лет после революции создается Государственный психоаналитический институт. Мартин Паппенхайм, член Венского психоаналитического общества, близкий к Фрейду, по возвращении из России утверждает, что «в Москве – большой интерес к психоанализу». Некоторые работы русских аналитиков уже были к этому моменту опубликованы во «фрейдовском журнале»[82]. Психоанализ официально преподают в институтах, как и любую другую дисциплину. Государственное издательство (Госиздат) основывает «Психологическую и психоаналитическую библиотеку под редакцией профессора И. Д. Ермакова». Серия весьма успешна – тиражи психоаналитических работ быстро расходятся и постоянно переиздаются. Более того, многие психиатрические клиники и приюты предоставляют пациентам бесплатное лечение, которое ведется по психоаналитическому методу. Желание, высказанное Фрейдом в его будапештской речи, сбылось – бедные получили на психоанализ такое же право, как и на хирургическую помощь. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Фрейд, как и подавляющее большинство его коллег, поддерживает русских большевистских аналитиков и присоединение Русского психоаналитического общества к Международной психоаналитической ассоциации (МПА / IPA) [83].

Детский психоанализ и воспитание в революционной России

В 1921 году Мелани Кляйн сформулировала некоторые ожидания, которые тогда, казалось, стояли на повестке дня: «Как может практиковаться воспитание, основанное на психоаналитических принципах? Это требование, решительно выдвинутое аналитическим опытом и предписывающее родителям, людям, занимающимся детьми, и школьным учителям самим пройти анализ, будет оставаться, я думаю, благим пожеланием еще долгое время. ⟨…⟩ Я хотела бы выдвинуть предложение, которое представляет собой всего лишь мнение, продиктованное необходимостью, но в то же время оно может оказаться эффективным, пока другие времена не создадут других возможностей. Я думаю о создании детских садов под руководством женщин-психоаналитиков. Вне всякого сомнения, женщина-психоаналитик, руководящая персоналом, ею обученным, может наблюдать за толпой детей, распознавая момент, когда желательно аналитическое вмешательство, и тут же его предпринять»[84].

И когда в октябре 1923 года Вера Шмидт и ее муж приезжают в Берлин и Вену, чтобы рассказать о русском психоаналитическом движении, выясняется, что пожелание Мелани Кляйн уже сбылось. Вера Шмидт – психоаналитик, член и основатель Русского психоаналитического общества. Обучившись методам педагога Фридриха Фрёбеля, изобретателя детских садов, защищавшего педагогику, основанную на значении игры для маленьких детей, она работает в отделе детства при комиссариате государственного образования. Именно в этих рамках она создает экспериментальный детский дом-лабораторию, в который принимают маленьких детей [85].

В аналитической среде, где классические подходы ставятся под вопрос, педагогика давно стала предметом пристального внимания. В 1908 году Ференци в работе Психоанализ и педагогика писал: «Современная педагогика представляет собой настоящий культурный бульон самых разных неврозов. ⟨…⟩ Даже воспитание, руководствующееся наилучшими побуждениями и в наилучших условиях, поскольку оно основано на действующих в настоящее время ошибочных принципах, во многих отношениях оказало на естественное развитие вредное воздействие. ⟨…⟩ Многие чрезмерные психические страдания могут объясняться неправильными принципами воспитания»[86]. Короче говоря, задача в том, чтобы воспитанием занимались не одни лишь профессиональные педагоги. Кажется, что политическая действительность наконец поспособствовала появлению других подходов. Впрочем, эксперименты в области воспитания, ориентированные на психоанализ, уже проводились на Западе, в частности в 1919 году в детском доме Баумгартен для бездомных детей, которыми занимался Бернфельд. В ту же эпоху развивается детский анализ – в работах Гермины Хуг-Хельмут, Берты Борнштейн, Мелани Кляйн и Анны Фрейд. И хотя эти подходы начинают воздействовать на реальные учреждения, русской эксперимент с детским домом, в котором открыто объявляется о том, что «педагогическая деятельность основывается на знаниях психоанализа», кажется явлением поистине авангардным.

Вера Шмидт с мужем Отто Шмидтом и сыном Володей. Москва, 1926 год

Задача прогрессивного воспитания была представлена в качестве абсолютного приоритета нового социалистического государства. С точки зрения Ленина, «люди из образования сделали забор, мешающий трудящимся идти вперед», и «этот забор будет сметен»[87]. Дореволюционная Россия оставалась малоразвитой страной с огромным культурным отставанием – более трех четвертей населения были неграмотными, и восемьдесят процентов детей никогда не ходили в школу. Соответственно, революционеры считали воспитание ключом к развитию социалистического общества.

Практика детского дома

Утверждение превосходства психоанализа над классической педагогикой далеко не невинно – оно предполагает полную перестройку порядка, ранее определявшего воспитательные практики. Ребенок или младенец не просто признаются в качестве самостоятельных личностей – что само по себе было настоящей революцией, если вспомнить о «Своде законов», – они рассматриваются в свете своей полиморфной сексуальности и своего стремления к знанию, то есть двух решающих аспектов, которые как раз и отрицали классические педагогики. Фрейд на раннем этапе своей деятельности задался вопросом о педагогике и ее реальных целях: «Разумеется, если воспитатель намеревается как можно раньше задавить способность детей к независимому мышлению ради столь высоко ценимого „усердия“, то этого нельзя сделать лучше, чем через дезинформацию в сексуальной и через запугивание в религиозной областях»[88]. Действительно, Фрейд показал структурную связь между сексуальным вытеснением и отмиранием научного любопытства, которые вместе приводят к боязни «задуматься». Соответственно, Вера Шмидт приписывает, вопреки классической педагогике, огромное значение детскому эпистемофильному желанию и правдивости в отношениях родителя с ребенком, ищущему знаний [89]. Мелани Кляйн также подчеркивает, что цензура и ложь означают катастрофу для «детского инстинкта познания»: «Если создается сопротивление естественному любопытству и склонности к исследованиям неизвестных или уже предугаданных фактов и феноменов, тогда в то же время вытесняются и более ⟨…⟩ глубокие разыскания. Одновременно затормаживаются и все стремления к исследованию более глубоких вопросов»[90]. Как и ее западные коллеги, Шмидт проповедует искренность и честность, следуя этим принципам на практике, в ответах детям из детского дома. Ребенку и его интеллектуальным способностям, таким образом, оказывается доверие. Пользуясь языком, доступным ребенку, его можно приобщить к научному реализму, которого он в глубине души уже ждет. В то же время это способ подготовить его к реальности, вооружив против религиозных химер. Однако этот принципиально новый подход требует революции в самой практике, прежде всего в практике воспитателя.

Если ребенок в своем желании знаний не подавляется, если ему, напротив, в нем помогают, воспитательница должна начать «серьезную работу», то есть анализ, чтобы «освободиться от предубеждений, которые в ней оставило ее собственное воспитание». Дело в том, что благоприятное развитие ребенка зависит от его «привязанности ⟨…⟩ к воспитателю»[91]. Эта ставка на роль переноса в педагогическом отношении влечет определенные перемены в отношении педагога к ребенку. Шмидт несколькими изящными ударами деконструирует авторитаризм, царивший в прежнем воспитании: «Но отказ от удовлетворения влечений не должен произойти через запрет со стороны воспитателя. Ребенок не потому должен прекратить пачкаться, что ему не разрешено пачкаться, а потому что постепенно узнает, что он может также оставаться чистым»[92]; «вместо того чтобы прямо давать ребенку прямые приказы, которые лишь вызывают его сопротивление, мы должны ему – даже в самом раннем возрасте – разумно объяснить, что от него требуем»[93]. Воспитатель, обученный анализу, приобретает чувствительность к вопросу психосексуального развития ребенка, находящегося в фокусе его педагогического внимания. Именно таким образом он выбирает пути сублимации, предлагая, например, на различных стадиях (оральной, анальной) игры, им соответствующие (в песочнице, на рисунках и т. д.). Точно так же он честно отвечает на вопросы ребенка. Этот переворот в практиках, которым скрепляется признание ребенка как субъекта, возможен только потому, что «авторитет воспитателя при этом замещается контактом с воспитанником (перенос)». Таким образом, закон, применяемый к ребенку, спокойно интроецируется им благодаря отношению с воспитателем, а потому не переживается в качестве навязанного извне и произвольно. Психоанализ становится в таком случае предварительным условием для любой истинной педагогической работы. Шмидт четко формулирует этот момент: если же, «несмотря на эти усилия, ей [воспитательнице] не удается рассматривать инфантильные проявления сексуальности без отвращения, то для нее было бы самое лучшее вообще оставить работу воспитателя»[94].

С точки зрения Веры Шмидт, анализ, обязательный для того, чтобы педагог мог преодолеть свои собственные предрассудки, отвечает в той же мере и потребности совершенно иного уровня. Задача в том, чтобы затормозить бесполезное и мертвящее повторение, учрежденное культурой, в котором личность педагога оказывается лишь одним винтиком из многих. В Будущем одной иллюзии Фрейд заявляет: люди, возможно, и правда «мало доступны доводам разума, полностью находятся во власти своих влечений-желаний», но это не значит, что их к этому принуждает «их истинная сущность». Доступ субъекта к мышлению преграждается не той или иной «антропологической» причиной, но религиозным воспитанием [95]. Опираясь на этот социальный подход к субъекту, противостоящий широко распространенному конституционалистскому подходу, заключавшемуся в натурализации качеств как субъектов, так и народов, Фрейд задается вопросом: «Может ли антропология указать краниометрический индекс народа, который соблюдает обычай с самого раннего возраста деформировать бандажами головки детей? Задумайтесь над печальным контрастом между искрящимся интеллектом здорового ребенка и слабоумием среднего взрослого. И разве совсем уж невероятно, что именно религиозное воспитание несет на себе значительную часть вины за этот сравнительный упадок?»[96] Но еще с начала XX века клинический подход Фрейда признавал это критическое исследование социально-политических причин. Так, он спрашивает: «Чего, собственно, желают добиться, скрывая от детей – или, скажем, молодежи – такие сведения о половой жизни людей? ⟨…⟩ Надеются таким умолчанием вообще сдержать половое влечение, до того времени когда его удастся направить на путь, единственно открытый ему гражданским устройством общества?»[97] Фрейд, таким образом, призывал к реформе, понимая, что «невозможно проводить отдельную реформу, не меняя основ системы»[98] в странах, где воспитание контролировалось религией, как раньше в России. Не такова ли, собственно, перспектива, заданная Шмидт? Впрочем, даже спустя долгое время после закрытия в 1924 году детского дома и установления власти Сталина Фрейд продолжает утверждать эту необходимость, продиктованную самой культурой: он будет говорить о «кладе», который надо «найти», и о «надежде на будущее»[99], пробуждаемой перспективой воспитания, ориентирующегося на психоанализ.

II

Вильгельм Райх: от венской поликлиники к берлинскому Сексполу

Когда Вильгельм Райх приезжает в 1918 году в Вену, его не влечет революционный идеал, его толкает нужда. Райх, осиротевший в четырнадцать лет, – выходец из украинской крестьянской семьи, разорившейся во время Первой мировой войны. Оставшись один, без гроша в кармане и без образования, Райх приезжает в Вену учиться. Он выберет медицину и психиатрию [100]. В те годы Вена – эпицентр политических и культурных движений. Среди них, с одной стороны, фовизм, атональная музыка, футуризм, движения за эмансипацию женщин, с другой стороны, психоанализ и ученые споры об эпистемологии науки – всё это начало «бродить» в Веймарской республике еще до войны; но в начале 1920 года в городе, каким он предстал Райху, была достигнута точка кипения. Его, как и всех аналитиков его поколения, увлекла эта атмосфера, и постепенно у него формируется политическое сознание – оно сложится внутри самой его практики в венской поликлинике.

Клинические основания политической ангажированности Райха: поликлиника

Итак, Райх с головой уходит в изучение медицины и психиатрии. В частности, он проходит курсы у знаменитого доктора Тандлера, упомянутого выше реформатора социальной системы. Во время обучения он участвует и в семинаре по сексологии. На нем Райх читает доклад Понятия инстинкта и либидо от Фореля до Юнга, в котором выше других ставит концепции Фрейда. Райх объявляет о том, что открытие теорий Фрейда принесло ему «облегчение», и особенно важны для него Три очерка по теории сексуальности, которые революционизировали предшествующие концепции. Сексуальность не возникает в период полового созревания, существует также и детская сексуальность: «Он проложил путь к клиническому пониманию сексуальности. Зрелая сексуальность вытекает из стадий сексуального развития в детстве»[101]. Райх встречается с венским мэтром, который производит на него сильнейшее впечатление. Но больше всего его поражает внимание Фрейда к клинике: «Меня глубоко тронула серьезность, с которой Фрейд пытался понять душевнобольных. Он возвышался как исполин над мнениями психиатров старой школы о душевных заболеваниях, исполненными мелкобуржуазного превосходства»[102]. Вопреки предположениям многих исследований, указывавших на равнодушие Фрейда к клинике, встреча молодого Райха с Фрейдом скрепляется их общим интересом к пациентам. В самом скором времени Райх начнет играть важную роль в психоанализе. В 1920 году, когда ему едва исполнилось двадцать два года, он становится членом Венского психоаналитического общества, и вскоре ему предлагаются некоторые официальные посты. Когда в 1922 году открывается Венская поликлиника, его назначают первым помощником Хичманна и Фрейда. В 1928–1930 годах он будет исполнять функцию заместителя директора.

Погрузившись в клинику, Райх сталкивается самым непосредственным образом со страданиями пациентов. Вот почему вопрос техники анализа, а также продолжительности лечения с самого начала играет определяющую роль как в его деятельности, так и в публикациях: необходимо понять, как именно лечить людей. В 1924–1930 годах он ведет в поликлинике семинар о технике анализа, на котором рассматривает конкретные случаи и пытается объяснить как позитивные результаты лечения, так и тупики, в которые может попасть терапевт. В те времена аналитикам хотелось думать, что курс может привести к излечению за несколько месяцев. Райх же констатирует, что на деле всё иначе и что аналитик сталкивается с бесчисленными препятствиями. Когда он рассказывает обо всем этом Фрейду, тот отвечает: «анализировать ⟨…⟩ значит прежде всего иметь терпение. У бессознательного нет времени»[103]. Но этот теоретический ответ его не устраивает: «Он [Фрейд] блестяще сумел распутать на теоретическом уровне узел сложной ситуации. Что касается техники, то наш разговор не удовлетворил меня»[104]. На анализ «человека-волка» у Фрейда ушло шесть лет; но пациенты Райха слишком бедны для столь длительной работы, и этого бы в любом случае не допустило заведение – Райх и так с трудом справлялся с поступающими запросами. Даже если бы все аналитики в поликлинике обязались выделять по бесплатному часу на анализ пациентов, этого бы всё равно не хватило – так много их было. Как же тогда реагировать на неотложные ситуации и страдания пациентов, которые все без исключений требуют терапии? Впрочем, Фрейд сам указал путь – «анализ сопротивления». Райх всесторонне изучит этот путь и сформулирует в итоге новые теоретические положения об «анализе характера», которые позволят ему решить проблемы, возникающие во время лечения, – положения, которые Фрейд полностью поддержит [105].

Вильгельм Райх, около 1943 года

Семинар Райха в поликлинике

Хотя основатель психоанализа скрепляет своим авторитетом семинар Райха (и не откажется от своей поддержки до самого конца), другие старшие коллеги его мнения не разделяют. Они не одобряют того, что Райх берется за проблемы психоаналитической практики: «на всякого, кто желает хоть немного прояснить спорный вопрос аналитической практики, ⟨…⟩ смотрят с подозрением. Откуда берется эта боязнь обсуждать нашу терапию?»[106] С его точки зрения, в этом кроется определенный симптом. И если его давно работающие и успешные коллеги рассказывают только об удачных случаях лечения или просто относятся к этой теме с пренебрежением – разделяя предрассудок, утверждающий, что и сам Фрейд был невысокого мнения о терапии, – то Райх готов говорить о своих неудачах, пытаясь прояснить их на публичных дискуссиях. Эта установка приводит к трениям в отношениях со старшими товарищами в рамках Международной психоаналитической ассоциации, но также она приносит ему огромный успех среди аналитиков молодого поколения, приходящих его послушать. Это относится и к Рихарду Штербе, оставившему нам ценный комментарий: «У него [Райха] было необычайное чутье на выявление психической динамики. Его клиническая изощренность и технические навыки делали его замечательным преподавателем; его семинар был настолько поучительным, что на нем регулярно бывали и многие коллеги старшего возраста. ⟨…⟩ С особым блеском Райх мог подытожить конкретный клинический случай, составив четкое резюме, основанное на его доскональном понимании динамики, проявившейся в данном материале. Технические советы, которые он давал докладчикам, представлявшим разные клинические истории, позволили мне понять работу с переносом и разными формами сопротивления, с ним связанными»[107].

Его исследования и вопросы, которые он не стеснялся задавать на своем семинаре, успех среди аналитиков-студентов и покровительство Фрейда – всё это вызывает зависть и омрачает его отношения с более заслуженными аналитиками, тем более что Райх проводит свои исследования ради достижения клинических целей, которые трудно оспорить[108]. Пауль Федерн, близкий к Фрейду психоаналитик из первого поколения, попытается даже снять Райха с руководства его же собственным семинаром, однако Фрейд выступит против [109]. Райх, со своей стороны, после 1923 года, когда в Международной психоаналитической ассоциации был прочитан его доклад Генитальность с точки зрения прогноза и терапии, будет избегать повторения этого опыта. В этом докладе он, опираясь на двадцать восемь случаев мужских неврозов и четырнадцать женских неврозов, уже задается целью объяснить процессы, оставленные классической теорией без объяснения. Воспользовавшись докладом как поводом, он собирался представить свои концепции, утверждающие приоритет генитальности, и подчеркнуть важность разрешения актуального невроза [110]. Если перечитать этот доклад сегодня, очевидным станет мастерство Райха, с которым он сопрягает клинику с теорией, получающей у него довольно оригинальную трактовку [111]. К поставленным им вопросам он подходит не только как эпистемолог или теоретик, но и как терапевт, радеющий о своих пациентах.

На берлинском конгрессе 1922 года Фрейд в качестве темы конкурсного сочинения, за которое полагался приз, предложил вопрос взаимоотношений между теорией и терапией. Райх не выдвинул свою кандидатуру, но ни один его конкурент тоже не выиграл этого приза. Несомненно, однако, что доклад Райха 1923 года, как и его развитие в последующие годы, служит ответом на призыв Фрейда провести такое исследование.

Общаясь со своими пациентами и понимая нужды клиники, Райх пытается, следуя фрейдовскому наказу, направить анализ «на сопротивление» и на его устранение. И действительно, у троих своих пациентов он обнаруживает, что устранение их сопротивления путем анализа сопровождается снятием вытеснения и излечением. Снятие вытеснения позволяет зафиксированному либидо найти сексуальную разрядку – так восстанавливается функция оргазма. Минуя путь долгого и дорогостоящего разоблачения бессознательного, то есть исследования, которое, впрочем, не всегда обещает благоприятный исход, клиника показывает возможность намного более быстрой терапии, на основе генитального либидо. Чтобы дать этим наблюдениям теоретическое объяснение, Райх подхватывает понятие актуального невроза, выдвинутое Фрейдом, от которого последний никогда не отрекался. В противоположность классическому психоневрозу, актуальный невроз не анализировался в теории, поскольку его источник обнаруживается в недавнем – то есть «актуальном» – расстройстве сексуальной жизни. Он представлялся прямым результатом вытесненной сексуальности, не имеющим, таким образом, психической этиологии. Таким образом, по Фрейду, к нему может применяться простое лечение: достаточно устранить «вредные»[112] сексуальные практики, и невроз исчезнет. Однако Фрейд никогда не исключал того, что внутри всякого психоневроза может скрываться актуальный невроз, то есть актуальная сексуальная проблема, в которой он черпает свою энергию. Тогда как, согласно предположению Райха, анализ может в равной мере открыть и то, что надстройкой для всякого актуального невроза является психоневроз, то есть детский психический конфликт. Общая мысль исследований Райха состояла в объединении теории неврозов и в доказательстве решающей роли экономического аспекта невроза в работе с переносом и в лечении [113]. Эти взгляды, хотя они были вполне обоснованными и не вступали в противоречие с подходом Фрейда, являясь, напротив, его развитием, официальными членами ассоциации были встречены в штыки – с «полярной стужей», как отметил сам Райх.

Райх учит молодых аналитиков, которые ждут от него помощи и содействия в анализе. У них он пользуется немалой популярностью. Практически все аналитики третьего поколения поучаствуют в его семинаре, включая Анну Фрейд, дочь мэтра. Эти молодые аналитики, только начинающие работать и не имеющие частных клиентов, часто сталкиваются с теми же проблемами и теми же вопросами, что и Райх в его повседневной практике лечения пациентов в поликлинике. Он предпочитает проводить свои исследования в рамках семинара, но старшее поколение с трудом мирится со свободой, которую он себе на нем позволяет.

Отзвук этого поколенческого конфликта, возникшего в берлинской поликлинике, можно расслышать и в деятельности другой важной фигуры ангажированного психоаналитического движения, Отто Фенихеля. Он начал проводить за пределами поликлиники семинар, получивший название «детского семинара», поскольку на нем собирались молодые аналитики. Но если поводом для этого берлинского семинара стало открытое политическое разногласие [114], то семинар Райха добился успеха – и стал предметом нападок – по причинам, связанным исключительно с психоанализом, его клиникой и техникой. Возможно, этот факт не был ранее отмечен в должной мере, но именно в этом плавильном котле клиники и размышлений о технике анализа и сложится социально-политическое сознание Райха. Другими словами, и в этом весь парадокс, политическая ангажированность Райха – в которой позже его будут упрекать и за которую он поплатится исключением из Международной психоаналитической ассоциации – формировалась с самых первых лет его деятельности в центре ортодоксального аналитического движения Вены, в повседневной аналитической практике, проводившейся в поликлинике.

Малоимущие пациенты венской поликлиники

Райх принимает в поликлинике любого «человека с улицы», что соответствует самой цели ее создания. Страдания, о которых свидетельствуют его пациенты, тесно связаны с их ужасными социальными условиями. В отличие от поликлиники в Берлине, откуда, как подчеркивает ее председатель и главный спонсор Макс Эйтингтон, «по-настоящему пролетарские элементы полностью исчезли», больные в Вене – это представители рабочего класса. Райх отмечает: «В приемные часы яблоку негде было упасть. Приходили рабочие промышленных предприятий, мелкие служащие, надомники, студенты и крестьяне»[115]. Именно им Райх через какое-то время начнет посвящать свои основные исследования и на них тратить большую часть времени. Его практика «рождает множество соображений и наблюдений за неврозами малоимущих», которые станут предметом его первой книги Импульсивный характер (1925). Райх описывает тех, кто может, согнувшись под бременем нищеты, докатиться и до преступности: «Вследствие материальной нужды моральные препятствия были сломаны настолько, что импульсы преступлений и извращений толкали к соответствующим поступкам»[116]. Критикуя науку своего времени, Райх собирался показать, что больные, которых тогдашняя психиатрия числила «психопатами» или «асоциальными дегенератами», жертвами «морального нездоровья», единственной причиной которого является наследственность, в действительности имели все социальные и психологические причины быть теми, кем они были. Несколькими годами ранее Райх написал первую монографию об этих «трудных» пациентах, которые не были известны в среде частной практики. С метапсихологической точки зрения, недостаток торможения, от которого они страдали, в действительности свидетельствует о специфическом положении их я в его отношении к инстанции, призванной им управлять, то есть к сверх-я. Он представил эту монографию Фрейду, который ответил письмом, говорившем о его полном одобрении. Исследование наблюдавшихся Райхом случаев, в которых, казалось, проявляются «дефекты» структуры я, по мнению Фрейда, не могло не иметь громадного значения для психоаналитического исследования в целом. Представлялось вполне возможным, что «мне удалось доказать существование тех же механизмов связи между „Я“ и „сверх-Я“, которые прежде были доказаны в применении к „Я“ и „Оно“»[117].

Райх собирался именно что подробно изучить и уточнить эти механизмы. Формирование идеала я и возможность амбивалентности субъекта зависели от удовлетворения его влечений, каковое обусловливается установкой воспитателя, с которой он сталкивался в детстве. Пациенты Райха, представители обездоленных слоев общества, рассказывали о мучительном детстве и «воспитании». Они росли в нищете и промискуитете, росли так, как это у них получалось. Предоставленные самим себе и слишком часто становившиеся жертвами домогательств со стороны взрослых, эти дети не знали пользы запрета, который должен был защитить их от насилия. Однако рано или поздно запрет им всё же встречался – в форме социального или даже юридического подавления (например, в те времена бродяжничество каралось законом). И тогда этот запрет проявлялся в своей грубой форме: ребенок или подросток сталкивались с ним в лоб, но не понимали его. Как же тогда принять этот запрет и как усвоить закон? Иными словами, формирование импульсивного характера зависело от особой воспитательной среды: «С самого начала ясно, что среда, для которой характерно недостаточное торможение влечений, с одной стороны, производит у ребенка ущербные формы идеала я, а с другой – применяет отказ более жестокий, чем необходимо. Таким образом, мы приходим к обостренной, резко выраженной амбивалентности импульсивного характера, который мог бы с полным правом указать на то, что ничего другого он не выучил»[118]. С точки зрения Райха, психические болезни, поражавшие его пациентов, были безусловно связаны с их отчаянными социальными обстоятельствами, то есть одно неизменно смешивалось с другим. С одной стороны, психическая структура его пациентов, сформированная жесткими социальными ограничениями, познанными ими в детстве, неизменно заставляла их принимать импульсивные решения; с другой стороны, и в то же самое время, их плачевное социальное положение, которое они стали занимать, когда выросли, было пропитано подавлением, тождественным тому, что они познали в детстве, и оно снова обрекало их на те же решения. Такое положение связывало их по рукам и ногам, но ничего другого они никогда и не знали, оно было для них как нельзя более привычным. Оно подкрепляло элементы детской травмы, способствуя их воспроизводству. Петля замыкалась, превращаясь в порочный круг.

Тезис Райха продемонстрировал несколько моментов, ключевых не только для психоанализа как дисциплины, но и для психиатрии. Аргумент, утверждающий, что анализ таких случаев, которые ошибочно называли «нарциссическими», невозможен, развалился, более того, стало ясно, что клиника неотделима от политических и социальных задач. Как отмечает Райх, «ни у психиатров, ни среди психоаналитиков не было принято интересоваться социальной ситуацией, в которой находились больные. О существовании бедности и нужды знали, но это как бы не относилось к делу. В поликлинике с этим пришлось непрерывно сталкиваться»[119]. Райх собирался потребовать признания главенствующей роли материальных и социальных условий в болезнях его пациентов-бедняков. Расстройства импульсивного характера прежде всего и в основном объясняются, с его точки зрения, прошлым и актуальным положением этих людей. Именно это положение определяет «невозможную жизнь» тех, кого называли «маргиналами», чье поведение психиатрия считала относящимся к рубрике «морального нездоровья»[120].

Фрагмент анализа Райхом одной рабочей

Перечитаем один из фрагментов анализа Райха, чтобы представить в конкретном виде выдвинутые им идеи. В нем представлен один из тех тяжелых и острых случаев, с которыми он ежедневно имел дело, сложности, с которыми он сталкивался, и решения, которые он придумывал, стремясь преодолеть классическую, унаследованную им концепцию психоаналитической теории и техники: «Однажды в амбулаторию пришла молодая красивая работница с двумя мальчиками и совсем маленьким ребенком. Она не могла говорить. Такой симптом называется „истерической немотой“. Она написала на листке бумаги, что несколько дней назад внезапно потеряла дар речи. Анализ был невозможен. Поэтому я попытался устранить нарушение с помощью внушения и добился успеха после нескольких сеансов гипноза. Пациентка заговорила совсем тихо, хрипло и боязливо. Она много лет страдала от навязчивой идеи – стремления убить своих детей. Отец детей бросил ее. Она осталась одна и голодала вместе с детьми, едва зарабатывая на пропитание шитьем. Тут-то ее и посетила мысль об убийстве. Женщина была близка к тому, чтобы бросить детей в воду, но ощутила чудовищный страх. С этих пор ее начал мучить импульс, побуждавший покаяться во всем полиции, чтобы защитить детей от самой себя. Это намерение ввергло мою будущую пациентку в страх смерти. Она боялась повешения, и при мысли о нем у нее перехватывало горло. От осуществления своего импульса женщина защитилась с помощью мутизма»[121].

Этот случай, в котором, актуальная нищета неразрывно связана с психическими симптомами, говорит сам за себя. Но это еще не всё. Действительно, исследование детской истории пациентки доказало воздействие бедственного в социальном смысле положения на психическое страдание, актуальный симптом которого, а именно спазм горла, скрывал в себе бессознательный след. Рано лишившись родителей, пациентка воспитывалась чужими людьми; они жили вшестером в одной комнате, и, как уточняет Райх, она, должно быть, перенесла домогательства со стороны некоторых взрослых. С самого детства ее мучило жгучее желание иметь мать-защитницу, отражавшееся в ее фантазиях, в которых она превращалась в ребенка, спокойно посасывающего материнскую грудь. Теперь же, когда она стала матерью, она понимала, что ее дети находятся в ситуации, похожей на ту, в которой она сама провела детство. Ей нечем было их кормить, что было для нее невыносимым. Спазм горла как симптом был не только обусловлен актуальным страхом полицейского преследования, но и связан со всей трагической историей пациентки, с ранней утратой матери и последовавшими рисками, неизбежными в ее ужасных социальных условиях и в промискуитете. Весь этот комплекс разжигал в ней желание фигуры матери, которая могла бы защитить ее и накормить, вплоть до ее регрессивного компенсаторного фантазма, который она себе создала. В актуальном неврозе симптом спазма черпал энергию в нищете пациентки, столкнувшейся с собственной неспособностью накормить своих детей. Ее страх полиции и наказания точно сопрягался с ранней детской историей – психоневротической исторей, которая поддавалась анализу. Райх формулирует четкий клинический вывод: «ее горло всегда было местом удушающей тревоги и в то же время ее желаний». Однако этот психоневроз сам соотносился с крайней нуждой, в которой выросла молодая женщина, и его специфика еще больше осложняла аналитический доступ к нему, поскольку всё в актуальном состоянии пациентки способствовало трагическому воспроизведению его психических и материальных координат. Райх несколько раз посещает пациентку в пригороде Вены, где она жила, и отмечает: «Не было ничего, что хоть как-то просветляло бы эту жизнь, ничего, кроме нищеты, одиночества, соседских сплетен, забот о хлебе насущном и к тому же преступных придирок домовладельца и работодателя. Трудоспособность пациентки была исчерпана тяжелейшим душевным расстройством. Десятичасовая ежедневная работа приносила два шиллинга. Следовательно, ей приходилось с тремя детьми жить на 60–80 шиллингов в месяц! Но самое странное заключалось в том, что женщина выживала на эти средства! Я так никогда и не смог узнать, как ей это удавалось»[122].

Понимание социальных бед как фактора неврозов и повода для новых терапевтических действий

Бедные и одинокие матери, девушки, становящиеся жертвами сексуального домогательства, обусловленного теснотой жилища, безработные рабочие на грани самоубийства – как можно не заметить влияние социального положения на невроз? Как не учесть его воздействие на психическую жизнь? Райх в негодовании. Он возмущается слепотой, самообманом и заблуждениями коллег – неужели именно в детском опыте надо искать причину сексуального торможения у пары, если известно, что она живет в одной комнате с несколькими детьми? Всё это подводит его к размышлениям над классовым различием в выражении невроза. Если у состоятельных пациентов симптомы, связанные с «навязчивыми действиями», «истерическими сумеречными состояниями» и «фантазиями на темы убийства» или даже «импульсами к этим действиям», представляются относительно безобидными, то у малоимущих пациентов они приобретают «опасные черты». Социальное принуждение оказывает воздействие на двух уровнях. С одной стороны, прозябание и экономическая нужда, в которой живет субъект, ослабляют сверх-я и обусловленное им торможение, что подвергает его серьезнейшим опасностям. С другой стороны, «неврозы рабочего класса» не располагают культурным материалом, позволяющим пойти по пути сублимации. По этим причинам психическое прозябание и материальное обычно смешиваются у субъекта друг с другом. «Неврозам трудящихся не хватает только утонченности, прививаемой культурой»: действительно, «обеспеченный гражданин переносит это заболевание с достоинством, да и в материальном отношении он с ним как-то справляется. Если же речь идет о человеке труда, то у него невроз проявляется как трагический гротеск, что он собой в действительности и представляет»[123].

Вскоре Райх начинает замечать «резкое» различие между частной клиентурой и клиентами больницы. После «двух лет работы» в клинике ему «стало ясно, что для общества индивидуальная психотерапия имеет очень ограниченные возможности»[124]. Но классическая техника, по своему типу напоминающая археологические раскопки и предполагающая длительный анализ, не подходит для изучаемых Райхом случаев вовсе не по причине «психиатрических расстройств» или «врожденного дефекта интеллекта». Эти субъекты не обладают иной психической природой, которая бы отличалась от природы «невротиков», единственное, чем они отличаются – так это совершенно убогими социальными условиями. Если техника терпит неудачу, винить в этом следует не субъекта, но, скорее, терапевта, который намеревается применить ее к тому, кого он не знает. Тот факт, что она «не работает», доказывает не наличие «наследственного изъяна» у «неанализируемого субъекта», но социальную асимметрию, в которой субъект из рабочего класса оказывается по отношению к субъекту из класса состоятельного. Субъект из рабочего класса застревает в гораздо более остром психическом состоянии, будучи связан социальным принуждением, что заставляет аналитика искать и находить новые пути. Зло, которое поражает этих невротиков, требует вывернуть ситуацию наизнанку. И именно по этой причине Райх в своей теории настаивает на концепции актуального невроза и на его лечении. Именно потому что социальные условия обездоленных делают их в настоящий момент больными, для аналитика намечается клинический путь нового вмешательства. Таким образом, невроз является актуальным в том смысле, что обычно он неразрывно связан с наличной социальной и психической ситуацией пациента, тогда как последняя, если только анализ удается продлить в достаточной мере, оказывается тесно связанной с его детской историей. Говоря конкретно, разбираясь с такими явлениями, связанными с социальным бедственным положением, как аборты, преступность, контрацепция, воспитание, а также интерпретируя их с точки зрения сексуальной динамики, можно, с точки зрения Райха, воздействовать на неврозы. С этой целью следовало вмешиваться в политику еще больше, и именно это приведет Рейха к созданию в 1929 году помимо поликлиники шести центров сексуальной гигиены.

Хотя Фрейд и не разделял последние шаги, сделанные в соответствии с теорией Райха (те, что относились к генитальности, функции оргазма и т. д.), он одобрял направление его движения. Да и была ли речь о чем-то принципиально новом? Разве не были эти шаги попросту развитием, разве не соответствовали они проекту профилактики неврозов, сформулированному Фрейдом и составлявшему само основание работы поликлиник? Именно такой вывод позволяет сделать поддержка, оказанная Фрейдом Райху. Кроме того, в это время Фрейд еще не сформулировал свою пессимистическую теорию культуры, в которой агрессивность предстанет присущей человеку как таковому, тогда как культура и подавление, ею оказываемое, будут поняты как необходимое зло. Напротив, в 1927 году он признает, как мы уже отмечали, подавление, от которого страдают массы, и прирост культуре, который мог бы возникнуть из его, подавления, преобразования. В этот период Фрейд указывает на то, что некоторые лишения, которым подвергаются «отбросы общества», на самом деле для культуры совершенно не необходимы. Напротив, они подвергают ее опасности, ставя под вопрос ее легитимность. С этой точки зрения, та профилактическая направленность, которую столь ценит Райх и которую он будет развивать вплоть до создания в 1929 году центров сексуальной гигиены, действительно способна укрепить культуру, в полном согласии с позицией Фрейда.

Профилактика неврозов и коммунистический активизм

К этому новому пути, пойдя по которому, Райх многому научит других, его привела не только индивидуальная практика, познакомившая его с нищетой, с которой он столкнулся в поликлинике, но также и события, связанные с венским восстанием 15 и 16 июля 1927 года. Эти несколько дней, живейшее воспоминание о которых навсегда останется с Райхом, заставят его перейти к осознанному активизму и подведут к новым аналитическим вопросам.

30 января боевики-монархисты обстреляли толпу, собравшуюся на социал-демократический митинг, жертвы – двое убитых и двое раненых. Но 14 июля убийц в суде оправдали, и сразу на утро 15 июля была объявлена стачка. Рабочие занимают центр Вены, Дворец правосудия поджигают. Полиция стреляет в упор в разных районах города – с утра насчитали более сотни трупов. Райх, участвовавший в манифестации, скрывается со своей женой в парке. Он шокирован произошедшим и видит в нем поражение социал-демократии. Для него это политический переломный момент – тем же вечером он записывается в коммунистическую организацию, Рабочую взаимопомощь, которая представляет собой что-то вроде партийного Красного креста.

Это же событие позволяет ему проверить на практике справедливость теорий образования групп и идентификации с вождем, выдвинутых в книге Фрейда 1921 года Психология масс и анализ человеческого «Я». Полицейские демонстрируют механическое, бесстрастное поведение. Они слепо повинуются приказам стрелять. Однако Райха удивляет то, что толпа позволяет силам полиции ее уничтожать, хотя она достаточно велика, чтобы порвать полицейских на куски. Что же удерживает манифестантов от нападения на полицейских, когда в их интересах – именно так и поступить? Что позволяет толпе терпеть многочасовые обстрелы – то тут, то там? Все эти вопросы приведут к новой эвристике, позволяющей Райху проработать социальную функцию сексуального подавления.

В этот же период Райх начинает читать Маркса и Энгельса, теории которых он приспосабливает к своим размышлениям. Он также открывает для себя «классиков» современной социологии и антропологии, на которых Маркс и Энгельс опирались, – швейцарского социолога Иоганна Якоба Бахофена, изучавшего матриархат, и Льюиса Генри Моргана, первого исследователя систем родства. Как рассказывает об этом сам Райх, прочтение этих авторов сыграло решающую роль не только в его политическом взрослении, но и в его психоаналитической концепции, связанной с антропологией [125]. Однако именно его встреча с рабочими и пролетариями красного пригорода, а также терапия в их среде – вот что поможет ему проложить новый путь. Райх подчеркивает: «Истинные тайны социальной функции сексуального подавления открылись мне в результате медицинской и сексологической практики в среде венской молодежи»[126].

Райх взаимодействует со студенческими ассоциациями и с заводскими рабочими Вены. На своих лекциях он вскоре отказывается от теоретического изложения таких тем, как отношения между марксизмом и психоанализом или бессознательное, которые не отвечают насущным вопросам слушателей. Равным образом он осознает абстрактность и неэффективность марксистской пропаганды. Лозунги материализма и революции не работают. Райх стремится приобщиться к задачам своей аудитории, интересуясь ее повседневной жизнью. К концу лекций его засыпают животрепещущими вопросами: «Что делать, если между мужем и женой есть желание сексуальных отношений, но с ними вместе в одной комнате спит несколько человек? Почему врачи запрещают аборт женщине, которая не может воспитывать других детей? Почему наказывается гомосексуальность? Имеет ли право девушка завести любовника в семнадцать лет? Приводят ли сексуальные отношения в юном возрасте к сумасшествию?» Райх старается давать ответы с точки зрения психоанализа. Его доклады посвящены темам, волнующим слушателей и связанным с их обыденной жизнью. Райх рассматривает сексуальные расстройства, воспитание детей и вопросы семьи: «На собрания, которые я устраивал, стекались тысячи людей, желавших услышать мое мнение о социальном и сексуальном убожестве в обществе»[127].

Успех подхода Райха – успех всё более громкий – обусловлен не только его харизмой, энергией или умом. В молодежной и рабочей среде ощущался кризис, ожидание чего-то, и истинная сила Райха состояла в том, что он слушал этих людей. Вполне вероятно, что эта специфическая установка определена особенностями его аналитической терапевтической практики. Райх слушает и, общаясь с этими людьми, учится новому. Он подружился с одним рабочим, Цадникером, с которым познакомился в этот период. Цадникер доносит до него мысль о том, что значение имеют только общедоступные вопросы. И именно благодаря ему Райх начинает понимать общий уровень психических страданий, вызванных безработицей. Знакомясь с рабочей средой, Райх ставит под вопрос концепцию сублимации влечений в труде: рабочие, наоборот, страдают от своих функций; чтобы выносить монотонную работу на заводе, они вынуждены механизировать свое поведение. Эти наблюдения во многом способствуют разработке понятия «панцирь характера». Действительно, чтобы выполнять свою работу, рабочие, как отмечает Райх, не могут сублимировать, они, скорее, должны «тормозиться» и «защищаться панцирем»: «фрейдовская теория сублимации, возможно, применима к ученому или инженеру; но она плохо применялась к обычному врачу или технику и совсем не применима к механической работе масс населения»[128].

Также Цадникер раскрывает Райху «главный секрет функционирования семьи и брака: его жена зависела от него, а он – от нее»[129]. Разве интуиции Фрейда, который поставил под вопрос «культурную половую мораль» и один из ее институтов, а именно брак, задавшись вопросом, стоит ли она «той жертвы, которую от нас требует», не подтверждались таким образом одним из тех, кто платил этой морали тяжелейшую форму дани? Наконец, Цадникер побуждает Райха не брать на себя политические обязанности в рамках партии – пользу рабочему движению, особенно молодежи и женщинам, он может приносить прежде всего в своей медицинской и образовательной роли. Действительно, массы – не только жертвы нищеты и душевых болезней, они еще и специально удерживаются в невежестве. Фрейд и вслед за ним Ференци показали, как с самого юного возраста людям внушают чувство страха и вины, связанное со всем связанным с сексуальностью. Фрейд выдвинул даже предположение, что избыточное вытеснение порождает покорность и что насаждение воздержания – удобный метод производства «смирившихся и покорившихся масс». Не это ли чрезмерное вытеснение Райх замечал у малоимущих молодых людей, которыми занимался? Работа, проведенная в шести центрах сексуальной гигиены [130] (открытых в результате основания в 1929 году Социалистического общества сексуальной консультации и сексологии, на которое Райх потратил много денег), куда за консультациями приходит много молодежи и женщин, в целом подтвердит все эти взгляды.

Клинический опыт, приобретенный в диспансерах, и критика науки

Повседневный опыт, приобретенный Райхом в этих центрах, раскрывает ему глаза как ученому. Он констатирует, что, вопреки заявлениям ханжей от медицины, «молодежь», которую желают «защитить от сексуальности», – это на самом деле взрослые люди. У них тяжелая работа; у них уже есть сексуальные партнеры, некоторые спрашивают, что делать, «чтобы не жить в одиночестве». В противоположность репрессивному воспитателю, который скрывает от них истину, стремясь утвердить свой авторитет, Райх начинает их слушать. Он слышит то, что они ищут любви, истины, что они хотят повзрослеть. Вместе с ними Райх констатирует, что социальная реальность, их окружающая, всячески препятствует их законному желанию. Признание этого желания в аналитической работе позволяет легко добраться до основы симптомов, от которых они страдают: «Когда я объяснял простые отношения между генитальной фрустрацией и неврозами, молодые люди понимали меня с полуслова. ⟨…⟩ Словно бы они давно этого ждали, словно бы они давно несли на себе бремя, значение которого было им неизвестно. Но о генитальности они знали всё. Они знали, что им нужна любовь и что без нее жизнь станет пустыней ⟨…⟩ за несколько месяцев я узнал о сексологии и социологии больше, чем за десять лет частной медицинской практики»[131]. Райх стремится снять то и дело возникающее чувство вины, которое, как он выясняет, у них часто связано с их сексуальностью. Когда они задали ему вопросы об «опасности сексуальных отношений в юном возрасте», он в ответ только рассмеялся и посоветовал прислушиваться к своим наклонностям. И очень часто эта простая и непосредственная установка приводила к исчезновению их невротических симптомов.

Еще одно направление практики Райха – ситуация женщин. И в этом случае замечания Фрейда, относящиеся, можно подумать, к тому, что сам Райх наблюдает in situ, ему очень важны. Действительно, он констатирует, что социальная ситуация и нищета, от которых страдают женщины, в их случае еще тяжелее, чем у мужчин. Фрейд давно показал, что чрезмерное вытеснение и его бремя ложится преимущественно и безусловно на женщину [132]. Как мы уже отметили, он также показал, что подавление любви к знанию, особенно у девочки, позже создает у женщины торможение, способствующее ее подчинению и подготовке к браку. В 1927 году Фрейд воспроизвел свою критику. Физиологический аргумент, призванный описать якобы врожденную интеллектуальную несостоятельность женщин в сравнении с мужчинами, не имеет, по его мнению, никакого основания. «Интеллектуальная задержка» объясняется тем, что женщины пострадали «от жесткости запрета в раннем возрасте обращать свои мысли на то, что интересовало бы их больше всего, а именно на проблемы половой жизни»[133]. Хэвлок Эллис в своих Исследованиях сексуальной психологии рассказывает несколько трагических историй молодых пациенток, которые совершили самоубийство, когда у них наступили первые месячные. В их воспитании не было ничего, что могло бы дать им подсказку, – на самом деле всё было сделано для того, чтобы убедить их в «мерзости» сексуальности и тем самым добиться от них полного подчинения будущему мужу. Непризнание влечений было элементом репрессивной системы воспитания, против которой давно боролись аналитики.

У Райха не было никаких сомнений в работе социального подавления сексуальности и в том, что оно самыми разными способами проявлялось у пациенток, приходивших к нему на прием. Работая аналитиком в диспансерах сексуальной гигиены, он не мог этого не заметить. На самом деле девушки и беременные женщины составляли большинство посетителей этих центров. В Вене особенно остро ощущалась одна из форм социального прозябания, с которой и сталкивается с самого начала Райх, а именно аборты. Их проводили в ужасных гигиенических условиях, что приводило к тысячам жертв. Врачи красного пригорода использовали зловещее выражение «кровотечение в понедельник утром», поскольку воскресенье было единственным выходным, когда рабочие могли провести эту операцию. На миллион проведенных абортов насчитывалось, если судить по приводимым Райхом цифрам, двадцать тысяч смертей вследствие инфекции, от сорока тысяч до шестидесяти тысяч серьезных осложнений и восемь тысяч0 арестов. Легко представить травматическое воздействие этих ужасных практик. И именно поэтому «с самого начала» Райх начинает следовать «принципу, согласно которому любая женщина, забеременевшая против своей воли, должна иметь право на прерывание беременности. ⟨…⟩ Я отправлял каждую женщину, которая забеременела, не зная о том или против своей воли, в официальные гинекологические клиники ⟨…⟩. Я осознанно шел на этот риск. ⟨…⟩ Меня не интересовали стенания „демографов“, поскольку мне было известно лицемерие, скрывающееся за социологическими требованиями, обязывающими бедных матерей вынашивать нежеланных детей»[134]. Как, впрочем, отмечает Райх, врачи, поддерживавшие такие аргументы, сами не согласились бы и с сотой частью того, что требовали от населения, апеллируя к «морали» или «уровню рождаемости».

Этот основополагающий опыт, приобретенный в диспансерах, раскроет ему глаза и заставит задаться вопросами об идеологической роли науки. Серьезность клинических случаев, с которыми он имел дело, подтвердила его первоначальный опыт в поликлинике, но теперь ситуация оказывается еще более критичной. То, что в поликлинике казалось исключением, в диспансерах оказывается обычным делом. С точки зрения Райха, ни одна из женщин, которых принимали он и его сотрудники, не была способна принять ребенка. Эти женщины, истощенные, брошенные, страдающие от серьезных неврозов и меланхолии, сопровождающейся тягой к самоубийству, в большинстве своем «ненавидели ребенка, еще до того как он родился». Райх столкнулся с крайними ситуациями, которые для него стали причиной кризиса давно усвоенных им и казавшихся абсолютно обоснованными научных концепций. Он рассказывает: «Два года меня настолько осаждали изматывающие впечатления, вызванные человеческими сексуальными страданиями, что я всё больше погружался во внутренний конфликт между ученым и политиком. Особенно когда центры сексуальной гигиены заставили меня познакомиться с сыновьями и дочерями рабочих, служащих и крестьян. Конечно, я давно научился вникать в положение молодежи. Но я считал, что подростки, которые наблюдались в поликлинике и в частной практике, были патологическими исключениями из правила – из правила „нормального, хорошо адаптировавшегося, преодолевшего эдипов комплекс и приспособившегося к требованиям реальности“ подростка. Никто не ставил под вопрос понятие „нормального здорового подростка“ и уж тем более понятие „приспособления к реальности“»[135].

Повседневно сталкиваясь в своей клинической практике с социальным прозябанием, Райх понял, что следует поставить под вопрос науку, в лоне которой он сформировался и наследником которой являлся. Претензии этой науки оказались необоснованными – она выдвигала теоретические принципы, относящиеся к молодежи и к бедным женщинам, но на самом деле вообще ничего не знала о реальности, о которой рассуждала. Клиника, по сути, показала Райху, что эти молодые взрослые не страдали от «недостаточной приспособленности к реальности», которая была бы обусловлена «непреодоленным эдиповым комплексом», на самом деле они были просто заторможены и не могли сделать последний шаг к «зрелости в любви»: «когда путь нормальной и здоровой любви изначально закрыт, подросток регрессирует к детскому неврозу в его наиболее интенсивной форме, поскольку он усугубляется развитием и одновременной фрустрацией генитального желания»[136]. Аналитическая терапия показывала путь устранения конфликта – когда аналитик признавал это желание, торможение и его симптомы снимались.

Но Райх не ограничивался уточнением технического момента, имеющего решающее значение для работы с переносом, он также занимался критикой идеологии, скрывающейся в действии самой науки. Когда кому-то удалось познакомиться с психической и социальной реальностью обездоленных слоев общества столь же близко, как ему, как не задаться вопросом о позиции ученых, которые ничего о них не знали и продолжали заниматься их проблемами, исповедуя нормативный и при этом ошибочный подход? В чем могла заключаться ценность и польза принципа «необходимого приспособления к социальной реальности», о котором говорил психиатр? Почему теоретик инфантилизировал эту молодежь, «ее эдипизируя», то есть не признавая ее реальной и объективной ситуации социально подавляемого взрослого? Райх, выступая от имени клиники, разоблачал лицемерие этой псевдонаучной позиции; и это удавалось ему с еще большей легкостью, потому что он сам многие годы был ее пленником, когда занимался практикой, но еще не попал в поликлинику.

Райх разоблачает ту же идеологию и среди своих коллег-психоаналитиков, например, у Теодора Райка и в его теории преступности, которая была подхвачена Францом Александром. Последний утверждал, что взрослые и дети становятся преступниками из-за потребности в самонаказании. Но как же детям из красного пригорода Вены, предоставленным самим себе и вечно голодным, не пойти по этой скользкой дорожке – спрашивал Райх. И этот его вопрос был не только научным, но и политическим. Игнорировать влияние ужасных социальных условий, в которых жили эти пациенты, на их психическую динамику – значило для ученого ставить порядок причин с ног на голову. Если клиника могла показать наличие потребности в самонаказании, последнее было лишь вторичной мазохистской формацией, которую требовалось объяснить, а не первичной силой, которую можно гипостазировать. Райх обращал внимание на паралогизм этих концепций: «Это освобождало от каких бы то ни было дальнейших размышлений. В том, что не наступало выздоровления, было виновато влечение к смерти. Если люди убивали, так лишь для того чтобы попасть в тюрьму. Дети крали, чтобы избавиться от мучительного давления совести»[137]. Райх видит в тезисах Райка раздутую версию гипотезы об инстинкте смерти, предложенной Фрейдом в работе По ту сторону принципа удовольствия [138]. Инстинкт смерти, выдвинутый Райком, позволяет обойтись без социологических координат преступления, представляющегося атрибутом специфических форм личностей, которые необходимо изучать, то есть индивидуальных патологических аномалий, обособленных от остального населения своеобразным избытком этого инстинкта. Психоаналитик присоединяется здесь к криминологу, обслуживающему буржуазный строй и полицию. В своем кабинете, где он надежно защищен от реальности, он рассуждает об опасном преступнике и причинах, заставляющих последнего признаться [139]. Если не признать социального детерминизма, который действует на индивида, достаточно сделать всего один шаг, и в бедственном социальном положении, от которого страдает тот или иной представитель масс, его же и обвинят. Фенихель еще раньше показал, почему, например, концепции французского аналитика Рене Лафорга оправдывают нищету и авторитаризм гипотетическим садомазохизмом масс [140]. Вместе с Фенихелем Райх одним их первых разоблачил уклон психоанализа в психоанализм, прислуживающий буржуазной идеологии.

Эти решающие теоретические вопросы следует поместить в европейский геополитический контекст конца 1920-х – начала 1930-х годов, когда наблюдался спад прогрессистских и революционных движений и в то же время расцвет реакции и фашизма. «Заблуждение» ученого, неправильно понимающего порядок причин и натурализующего преступника путем объяснения его поступков потребностью в самонаказании или же оправдывающего насилие над массами приписанной им садомазохистской потребностью, неизбежно поднимает вопрос: не является ли оно способом, пусть и косвенным, легитимировать представление о реакционном социальном порядке, который вот-вот подчинит себе всю Европу, намекая на то, что такой порядок имеет природное основание? В психоанализе Танатос становится удобным инструментом для выхолащивания сексуального вопроса и его отношения к сверхдетерминации социальных судеб, а также ответственности и вовлеченности ученого в эти феномены. Занимая наравне с Фенихелем прямо противоположную позицию, направленную на борьбу с фашизмом и нацизмом, а также на поиск противоядия от их распространения в массах, Райх несколько раз посещает революционную Россию. Там он обретет новое дыхание: «Вернувшись из революционной России с поистине воодушевляющими впечатлениями, я взялся за новую задачу: мне нужно было – в практической работе, тесно связанной с рабочим движением, – проанализировать актуальный политический смысл сексуального подавления в капиталистическом строе»[141]. Это исследование постепенно приведет его к выработке действия нового типа, которого буржуазия и ее интеллигенция будет страшиться и которое будет ненавидеть ничуть не меньше, чем левые партии, – не понимать и даже презирать, и которое, однако, станет главным рычагом в борьбе с фашизмом и нацизмом – речь идет о политизации сексуального вопроса. Но именно эта новая направленность заставит Райха порвать с Фрейдом.

Разногласия с Фрейдом

В 1929 году, с началом мирового экономического кризиса, ситуация в Вене всё больше ухудшается. Иоганн Шобер, в то время министр иностранных дел, канцлер и руководитель австрийской полиции, известен своей склонностью к силовым действиям [142]. Социал-демократы из руководимой им коалиции переходят от одного компромисса к другому. На голосование ставятся законы о чрезвычайном положении, которые уничтожают механизмы республики. Коммунисты, со своей стороны, разоблачают эти тенденции и проповедуют гражданскую войну. Однако они в меньшинстве и не могут больше собирать массы. Подъем австрийского фашизма кажется неизбежным.

Райх, чувствуя эту сгущающуюся атмосферу страха и недоверия, продолжает свои аналитические размышления. Теперь задача в том, чтобы прояснить этот страх, распространяющийся в массах и обнаруживаемый Райхом в его ежедневной практике. Он отмечает, что, если социал-демократическая партия пользуется остатками прежнего доверия, причины для этого исключительно аффективные – она выступает своего рода очагом для бездомных. В этом он видит причину, по которой может оказаться эффективным лозунг «коммунисты хотят посеять раздор и разногласия». Слепота коммунистических организаций катастрофична. Руководители партии придерживаются исключительно политического и идеологического взгляда на классовое сознание, тогда как их абстрактная концепция социальных процессов раз за разом опровергается фактами. Массы искушаются фашизмом; хотя неизбежная якобы пролетарская революция всё больше отдаляется, руководители компартии продолжают объяснять подъем фашизма тем, что массы обмануты. Но как влечение к фашизму или нацизму может возникнуть на основе исключительно «обмана» – вот вопрос, которым задается Райх.

Критика компартии и ее стратегии не мешают, однако, Райху активно участвовать в партийных мероприятиях. Он ходит на манифестации, распространяет газеты, поддерживает товарищей, подвергшихся нападениям. В сентябре 1929 года он в последний раз посещает революционную Россию, где пытается убедить чиновников коммунистической академии в важности психоанализа для марксизма [143]. Но на самом деле психоанализ там уже давно дискредитирован. Русская сексуальная революция была похоронена ее собственным термидором. Возвращение к семье и патриархальному порядку, провозглашаемое Сталиным, стало общей нормой. И хотя Райх ощущает некоторые сомнения, он не может оценить серьезность ситуации. Казалось, что сталинская реакция более ничем существенным не отличается от реакции фашистской или нацистской, в том числе и в пропаганде, превозносящей семью и родину.

12 декабря 1929 года Райх делает доклад, посвященный своим концепциям, в узком кругу Фрейда, где показывает связь между профилактикой неврозов и политической критикой семьи. Кружок Фрейда шокирован его высказываниями: «Нормально ли, что шестьдесят-восемьдесят процентов молодых людей страдают от невротических расстройств? Нормально ли, что из этих семидесяти процентов только около тридцати процентов могут обратиться к психоанализу? Какую роль играют воспитание, мораль, капиталистическая система в генезисе этих психических болезней? Наконец, удивительно ли то, что восемьдесят процентов рабочих Вены, живущих со своими семьями в одной комнате, страдают от конфликтов и сексуальной заторможенности?» Во всех этих вопросах усматривается провокация. Фрейд прямо отвечает Райху, что «спасать мир» – не задача психоанализа. Он признавал талант Райха-клинициста, но отвергал практические следствия его критики семьи. Судя по заметкам Штербы, присутствовавшего на этом собрании, Фрейд порицает «терапевтическую амбицию» Райха – «ученый не должен учитывать терапевтический аспект». Кроме того, он выражает разочарованность социальными амбициями Райха и сам, похоже, отказался от всякой надежды на радикальные реформы: «Я по этой теме всё уже сказал в статье [Фрейд имеет в виду статью «Культурная» сексуальная мораль и современная нервозность, опубликованную в 1908 году]. Я сформулировал как нельзя более острую критику нашей сексуальной морали. Но все предложения, нацеленные на реформу ситуации, потерпели поражение»[144]. В этот момент значение приобретает решающий для истории психоанализа аргумент, согласно которому психоанализ не является мировоззрением, Weltanschauung. Этим аргументом намеревались защитить психоанализ от идеологической апроприации, что, впрочем, никоим образом не препятствовало политической ангажированности аналитика [145]. И этот аргумент, который Райх тогда признавал, впоследствии обернется против него же. Мы к нему еще вернемся.

По словам Райха, в работу Неудовлетворенность культурой, вышедшую вскоре после этого (в 1930 году), включена значительная часть возражений, высказанных Фрейдом в тот день. Книга, бесспорно, представляет радикальный пессимистический поворот во взглядах Фрейда на культуру и человека. Райх же со своей стороны в тот же период излагает свои идеи в работе Сексуальная зрелость, воздержание, супружеская мораль.

Эти книги и выраженные ими противоположные позиции – пессимистическое отступление и радикальная ангажированность – стоит опять же соотнести с тем всё более грозным социально-экономическим контекстом, в который погружены их авторы. Практически одновременная публикация двух этих работ свидетельствует о кризисе самого психоанализа, который, нащупывая противоположные пути, пытается продлить свою жизнь, готовую закоснеть и замкнуться в себе. Одно из направлений историографии психоанализа охотно доказывает, что выбранный Райхом путь «ангажированности» является институциональным тупиком (через несколько лет Райха исключат из Международной психоаналитической ассоциации), но оно ничего не говорит о его будущих, весьма заметных, успехах в роли аналитика и активиста в рабочем движении, и уж точно не желает акцентировать катастрофические в практическом плане последствия указанной позиции Фрейда, ведь в его новой концепции культуры применение политического насилия к массам обходится по большей части стороной. Бремя насилия отныне должна нести прежде всего сама природа человека, природа бесспорно агрессивная. С этого момента аналитик больше не должен занимать никакой позиции.

Сексуальное подавление и критика коммунистической партии

Райх принимает решение уехать из Вены в Берлин, где еще сохраняется прогрессивная политическая атмосфера. Фромм, Бернфельд, Фенихель, как и большинство аналитиков, участвовавших в «детском семинаре» (объединившем третье поколение аналитиков Берлина), ценят его работы. Более того, в этот момент у Райха еще не происходит официального разрыва с Фрейдом, который в своем письме заверяет, что тот сохранит свои функции в Вене [146].

В Берлине Райх взаимодействует также и с коммунистической партией. Но здесь он вскоре отмечает те же затруднения и апории, что были заметны и в Вене. Кроме того, политическая ситуация стремительно ухудшается, тогда как нацистская партия одерживает одну оглушительную победу за другой: в 1926 году на голосовании она набирает восемьсот тысяч тысяч голосов, а в 1930 году – уже шесть с половиной миллионов. Коммунисты же, со своей стороны, находятся в тяжелом положении, их пропаганда остается абстрактной и бесплотной. Еще хуже то, что они попытались зайти на территорию противника, что обрекло их на поражение. Например, коммунистическая партия стала организовывать военные шествия в сельской местности, однако нацисты в этом преуспели гораздо больше, и их марши проходили с гораздо большим успехом. Как говорит сам Райх, это было «настолько поразительно, что я был удивлен, насколько мало этому уделялось внимания»[147]. Отряды, участвовавшие в маршах, рекрутировались из местных реакционных кругов. Как же в таком случае могли относиться к маршам, проходившим под знаменем Интернационала, бесконечно более далекого для крестьян? Для штатных сотрудников коммунистической партии сексуальная и аффективная составляющая политических движений и ее связь с повседневной жизнью масс оставалась тайной за семью печатями. Чтобы вернуть себе инициативу, марксистам понадобилось бы провести самокритику и проанализировать вражескую пропаганду – и тогда они поняли бы, почему она находит положительный отклик среди масс, тогда как их собственная пропаганда терпела неудачу, и уж из этого можно было бы сделать вывод, на какой именно участок деятельности следует направить усилия.

Именно этими вопросами Райх и занялся на раннем этапе. В своей книге 1933 года Психология масс и фашизм он показывает, что успех нацистской пропаганды объясняется тем, что она понимает массовые психические реакции и манипулирует ими, пусть и бессознательно [148]. Нацистская пропаганда присвоила старые темы, присутствовавшие в буржуазной культуре, такие как чистота расы и нации, разоблачение врага, а именно еврея или большевика, превознесение немецкой семьи и возвращение к военному порядку. Все эти темы, включенные в культуру и привитые каждому индивиду, определяли мощные аффективные мотивы, которыми нацисты смогли захватить массы, играя на сексуальной тревоге, которой они были отягощены. Как вообще достучаться до индивида, как убедить его направить стопы к гипотетической революции, ожидаемой в далеком будущем, революции столь неопределенной и ненадежной с точки зрения теперешней жизни? Вопреки ортодоксальным положениям, рабочий в себе революционным не был, и чтобы он стал таковым, недостаточно рассказать ему в нескольких брошюрах о теории Истории.

Райх отмечает, что в повседневной практике коммунистов царит жесткий формализм, заметный на собраниях активистов. В Берлине на одном митинге, собравшем после манифестации, на которой несколько человек было убито, около двадцати тысяч разгоряченных рабочих, какой-то партийный начальник умудрился сбить их пыл докладом о бюджете немецкой буржуазии. На собраниях молодых коммунистов, на которых бывает Райх, партийные чиновники препираются, пытаясь понять, как вообще подойти к молодежи, однако составляемые ими брошюры остаются оторванными от жизни и никого не интересуют. Райх констатирует, что точности и рациональности их аргументов недостаточно, чтобы привести массы в движение на либидинальном уровне. Здесь решающим оказывается его психоаналитический опыт. Он рассказывает об одном рабочем, который был активистом коммунистической партии, но потом переметнулся к нацистам. Этот слесарь, которого все его товарищи уважали, входил в ту же бригаду, что и Райх, но на выборах 1932 года он переходит на другую сторону. Его бывшие товарищи плевали ему в лицо и называли предателем. Но, как говорит Райх, «он не отличался от других ничем особенным»[149]. Либидинальный интерес не обязательно сходится с классовым; это, как отметил Райх, понял и Ленин, когда, вопреки теории, чтобы победить в революции, пообещал землю крестьянам, пусть даже это обещание и было «мелкобуржуазным», не признаваемым теорией, поскольку шло вразрез с коллективизацией, к тому же крестьянство вообще не считалось революционным элементом. Взгляды Райха на противоречия, которые могли присутствовать внутри масс, или на силу желания, толкавшего их к нацизму, а не коммунизму, партийным работникам были совершенно непонятны. Когда Райх отметил, что штурмовики (боевые отряды НСДАП, служившие для устрашения) набирались из рабочих и служащих, его осадили, отметив, что это реакционная идея. С точки зрения коммунистов, объективный ход исторического процесса и экономическое развитие гарантируют то, что масса революционизируется и сокрушит Гитлера как представителя Капитала. Но происходило обратное, и специалисты по направлению движения Истории были посрамлены на их собственной делянке – массы, которые они защищали, толпами шли голосовать за Гитлера. Более того, они будут желать фюрера.

В своем психоаналитическом понимании масс и власти над ними реакционных психоаналитических сил Райх преодолел решающий теоретический рубеж. Как и в буржуазном режиме, но в гораздо большей степени в нацистской или сталинской диктатуре именно сексуальное подавление – вот что является источником реакционной силы: «Политическая реакция, фашизм и церковь во главе требуют от трудящейся массы отказа от земного счастья, благопристойности, покорности, смирения и жертвы ради нации, народа, родины. Проблема не в том, что они требуют этого, а в том, что они политически живут и жиреют благодаря осуществлению этих наказов самой массой. Они, таким образом, опираются на чувства вины среднего индивида, на привитую ему сдержанность, на предрасположенность молча и покорно сносить лишения, порой даже с радостью, и, с другой стороны, на его идентификацию с блистательным фюрером, который дарит им свою „любовь к народу“, выступающую заменой реальному удовлетворению»[150]. С точки зрения Райха, предметом истинной борьбы с этого момента становится не что иное, как сексуальное подавление повседневной жизни реакционными силами. Сексуальная энергия, стоит ей только освободиться, создаст возможность для реализации силы, необходимой для подлинной революции. Буржуазная наука, занятая индивидом, была, таким образом, решительно перевернута – проблема уже не в том, почему среди подавленной массы встречаются редкие индивиды, готовые взбунтоваться, почему они асоциальны и склонны к насилию, но в том, почему основная ее часть соглашается, одобряет и даже желает этого подавления, которому подвергается. Райх формулирует это так: «Фундаментальная проблема качественной психологии заключалась не в том, почему голодный ворует, а, напротив, в том, почему он не ворует»[151]. Наука стала теперь служить не социальной реакции, но политической революции. Профилактика актуальных неврозов, снимая заторможенность, которой были поражены массы, и восстанавливая сексуальную функцию, в которой им было отказано, должна была позволить субъекту обрести свободу и способность действовать.

Здесь можно оценить пройденный Райхом теоретический путь и его практические следствия. И точно так же можно понять, почему за ним не последовал Фрейд, считавший, вероятно, ситуацию неблагоприятной, о чем мы будем говорить в следующей главе.

Политизация сексуальной жизни и успех Секспола

В 1930 году в докладе, адресованном Всемирной лиге сексуальных реформ, Райх подводит итоги своей работы в диспансерах Вены. В те времена Лига объединяла все ассоциации и многих людей, которые стремились к прогрессу в сексуальных вопросах (то есть к прекращению уголовного преследования гомосексуальности, праву на аборт, правам женщин и т. д.), но придерживались аполитичных методов. Лига пригласила Фрейда, но он отказался. Члены Лиги, часто увлеченные политикой, в том числе партийной, желали, чтобы ассоциации, в которых они занимались активизмом, оставались независимыми. В Германии Лига насчитывала более трехсот пятидесяти тысяч членов, то есть больше любой политической партии, и значительная их часть одобряла революционные взгляды. Райх в своем выступлении предложил Лиге новую платформу: основываясь на своем опыте в диспансерах, он попытался политизировать сексуальную проблему на самом общем уровне. С его точки зрения, задача состояла в том, чтобы объединить все ассоциации и тем самым получить возможность пробиться к массам и начать эффективно бороться с распространением нацизма. Лига отвергла предложения Райха, но, вопреки ожиданиям, его проект одобрила немецкая коммунистическая партия, поставившая его руководить новой единой организацией. Восемь ассоциаций Лиги сразу же ответили на обращение [152]. Именно так возникла «Ассоциация пролетарской сексуальной политики», так называемый Секспол, первый конгресс которого прошел в 1931 году в Дюссельдорфе.

За несколько месяцев Секспол с двадцати тысяч членов вырос в два раза. Райх проводит лекции и митинги. Он применяет свой метод: избегая катехизиса коммунистической пропаганды и опираясь на богатый венский опыт, он понимает, что начать надо с непосредственной ситуации самих людей, то есть с подавления, которому те подвергаются. В действительности, у среднего рабочего «отсутствует ясная очерченность как революционности, так и консервативности», что обусловлено его социальным положением: «основой его психологической структуры служит, с одной стороны, социальная ситуация (которая готовит почву для революционных отношений), с другой стороны – общая атмосфера авторитарного общества»[153]. Поэтому неэффективно выдвигать вперед классовое сознание и требовать от масс, чтобы они присоединились к коммунистам ради исторической рациональности революционного движения. Такой подход означает полное непонимание реальной жизни масс. Но именно конкретная повседневная жизнь рабочих (в которой надо работать, питаться, иметь жилье, воспитывать семью, выходить в люди и т. д.), состоящая из всевозможных ограничений, – вот что объясняет классовое сознание, которое «отчасти неразвито, а отчасти стеснено антагонистическими реакционными тенденциями». Жизнь во всём ее многообразии и во всех ее ограничениях, очевидно, оказывает намного более сильное воздействие, чем любая политическая пропаганда.

В брошюре 1934 года Что такое классовое сознание? Райх переворачивает обычный подход и просит «просвещенного работника» партии прислушаться к «среднему человеку»: «Пусть этот текст будет считаться призывом аполитичного среднего человека, обращенным к будущим руководителям революции, призывом, который побуждает лучше его понять, меньше требовать от него „понимания хода истории“, лучше выражать его страдания и желания, говорить о „субъективном факторе“ в истории, не закапываясь в теорию, и, наконец, понимать его в том качестве, в каком он сформирован жизнью самих масс»[154]. Партийные работники и «авангард» партии, придерживающиеся сугубо рационалистического подхода, были абсолютно слепы к реальным психическим и материальным процессам, мобилизовавшим массы и сумевшим привести их к действительному политическому перевороту. С точки зрения Райха, авангард должен спуститься со своего пьедестала, стать поскромнее и прислушаться к массам, которые он ранее желал поучать. Следовало вернуться к вопросу об ежедневных хлопотах обычного человека, чтобы связать «высокую политику» с «малой личной жизнью». Райх узнал это на собственном опыте, когда работал с венскими бедняками. Он знал, что отчуждение, описанное Марксом, – не что-то абстрактное: оно скрывается в тысячах деталях самой жизни. Вмешиваться нужно именно на этом уровне, а не «сверху», то есть поступая прямо противоположно тому классическому методу, что отстаивала партия.

Райх вкратце излагает свои идеи на выступлении 1931 года в марксистской рабочей школе в Берлине: «…в практической работе среди членов организации, чаще всего необразованных и аполитичных, имелся только один действенный метод: добиться личного человеческого доверия, избегать всяческой теоретизации, пробудить сознание больших и малых потребностей. Благодаря этому социалистическое определение целей приобретало ясность. Я с самого начала понял, что с партийными брошюрами ничего не получится»[155]. Проводить анализ отчуждения вместе с теми, кто был его главной жертвой, – вот что развивало классовое сознание, сознание иное и более обостренное, более вписанное в самого субъекта, чем провозглашаемое лозунгами. Анализ и признание вместе с рабочими «их желаний и прогрессистских идей», но также их «противоположных желаний и тревог», мешавших им выражаться, – только такой ценой можно было заставить либидинальную силу нацизма и его проявлений сдуться, наметив в то же время путь для обретения истинной революцией силы самореализации. Вот в чем заключалась политизация сексуального вопроса.

В Берлине, Дрездене, Штеттине, Лейпциге рабочие идут к Райху. Написанные им и его друзьями брошюры получают громкий отклик. Райх публикует Сексуальную борьбу молодежи и Подрыв сексуальной морали; его жена Анни Райх пишет брошюры для родителей (Когда твой ребенок задает тебе вопросы), а также для детей – например, Секреты взрослых, открытые детям. Вскоре идеи Секспола захватывают заводы Рура – региона, где тогда господствовали националисты. Успех настолько велик, что члены гитлеровских и католических молодежных организаций выходят из них, чтобы присоединиться к молодежным движениям коммунистической партии.

Эта победа, подтверждающая взгляды и метод Райха, ознаменует, как это ни парадоксально, начало его проблем с компартией. Партийные работники начинают волноваться. Они оторваны от молодежи, да и как они могли бы принять этих национал-социалистических женщин, которые в массовом порядке записываются в организации Секспола и задаются вопросами о сексуальности? Берлинские руководители компартии обвиняют Райха в том, что он желает заменить экономическую политику сексуальной. Сексуальная борьба, с их точки зрения, носит совершенно вторичный характер по сравнению с классовой – да и не является ли она попросту мелкобуржуазной? Компартия пытается вернуть свои позиции и собирает конгресс, чтобы привести ассоциации Секспола в соответствие со своей программой. С этого момента партия вступает в прямой политический и организационный конфликт с некоммунистическими членами ассоциаций сексуальной реформы. Книги и брошюры Райха подвергаются запрету в молодежных коммунистических движениях, хотя этот запрет, конечно, не соблюдается. Позднее партия сама начинает бунтовать: молодежные коммунистические организации Дрездена требуют жилья для каждого подростка. Райх должен явиться на партийную комиссию, но он скрывается, поставив на ключевые посты организации своих лучших учеников.

Поджог Рейхстага означает конец этой истории. За поджогом стоят нацисты, но они обвиняют коммунистов. При косвенном содействии Гинденбурга полторы тысячи интеллектуалов и штатных коммунистических работников арестованы штурмовыми бригадами. Многие друзья Райха казнены, а сам он обязан своим спасением только тому, что никогда не был официальным членом немецкой компартии, потому и не числился в списках штурмовиков.

Тогда-то и начинается его изгнание. Весной 1933 года Райх отправляется в Копенгаген, где его поддерживает Лойнбак, один из основателей Лиги, разделяющий его идеи. Но власти смотрят на него с опаской и не продлевают ему визу. Осенью 1933 года он перебирается в шведский Мальмё, где его регулярно посещают друзья и ученики из Копенгагена. Полиция, обеспокоенная перемещениями Райха, начинает следить за ним и проводит в его доме обыск безо всякого ордера. В Швеции его документы также не продлевают. Райх нелегально возвращается в Данию в июне 1934 года, а потом окончательно, в конце октября 1934 года, устраивается в норвежском Осло. Он пробудет там до 1939 года. В Осло он основывает Журнал политической психологии и сексуальной экономии, в который пишут авторы со всего света. Райх излагает в нем свои тезисы и размышляет над организацией мира рабочих. Он начинает критику бюрократии, опираясь на опыт взаимодействия с компартией и Международной психоаналитической ассоциацией. В переиздании 1937 года Сексуальной борьбы молодежи Райх даже решает отказаться от терминов «коммунизм» и «коммунистический», которые утратили всякий смысл «после катастрофической позиции Коминтерна». Он предлагает заменить их словом «революционер». Его книга, по его словам, смыкается «с первой коммунистической лигой, основанной Марксом». Он упрекает себя в том, что не смог раньше придумать организацию другого движения, основанного на самоуправлении: «Понятие Секспола, организации сексуальной политики, конечно, уже было введено, однако в нем не было ни председателя, ни секретарей. Это бы не соответствовало задаче. ⟨…⟩ Понятие самоуправления в формировании этой организации оказалось весьма продуктивным». Не это ли третий путь освобождения, ведущий к революции с большей уверенностью, чем советские и психоаналитические бюрократии? Райх больше не смотрит на Восток. Он углубляется в критику советской модели, чтобы прояснить причины ее крушения и поворота назад. Теперь он смотрит на испанскую революцию, которая преподносит «хороший урок революционному движению и буржуазной демократии»[156].

III

Будущее фрейдовского пессимизма

Как мы выяснили, с 1918 по 1927 год Фрейд защищал оптимистическую политическую позицию, поддерживая прогрессивные реформы [157]. Психоанализ и его новые институты, такие как поликлиники, движение которых было инициировано им самим, способствуют этим реформам. В Будущем одной иллюзии (1927) Фрейд всё еще отстаивает взгляд на воспитание, согласно которому социальное принуждение должно быть десакрализовано и заменено подходом, основанным на фактах и рациональности, позволяющей достичь «любви к людям» и «ограничения страдания»[158]. Также в этой книге он оправдывает восстание масс против угнетения, осуществляемого меньшинством, и разоблачает участь, на которую обрекли женщин.

Однако летом 1929 года Фрейд пишет Неудовлетворенность культурой (которая выйдет в свет в 1930 году) и полностью меняет свой курс. Его критика иллюзии более не ограничивается религией, но распространяется также и на коммунизм. Вопреки своей ранее заявленной позиции, его суждение теперь безапелляционно. Кроме того, Фрейд всё больше настаивает на идее «нейтралитета» психоанализа. Эта идею, присутствовавшую, очевидно, в концепции Фрейда и до 1929 года, можно вкратце сформулировать так: психоанализ как наука не должен занимать никакой политической позиции. Он не является Weltanschauung, то есть мировоззрением. Однако открытия психоанализа оказывают весьма заметное воздействие на мир и на политику. Следовательно, существует определенное пространство социальных применений психоанализа, которое обычно называют прикладным психоанализом, однако это пространство задается теми нуждами, которые прояснены психоаналитической наукой. Психоанализ можно расширить (выйти за пределы кушетки и сеанса), но только в соответствии с его собственной логикой, а не на основе партийных соображений. Фрейд, хотя и был связан с левой политикой (например, когда поддерживал Виктора Адлера), всегда стремился защитить сферу психоанализа в целом от идеологического захвата.

Слева направо в первом ряду: Зигмунд Фрейд, Г. Стэнли Холл, Карл Гюстав Юнг; во втором ряду: Абрахам А. Брилл, Эрнест Джонс, Шандор Ференци. Фотография сделана в сентябре 1909 года во время конференции в Университете Кларка (Массачусетс)

Контекст фрейдовского поворота: конец русской надежды и подъем нацизма

В действительности, в силу сложившегося тогда политического контекста фрейдовская концепция психоанализа как независимая и нейтральная наука подвергнется после выхода Неудовлетворенности культурой беспрецедентному раздуванию в самом аналитическом сообществе – мы увидим умножение числа текстов психоаналитиков, посвященных этой теме, – но в то же время претерпит весьма специфическую корректировку [159]. На фоне провала революционного идеала и подъема сталинизма и фашизма эта дискуссия, ранее вторичная, приобретает решающее значение. Из нее родится новая ориентация на полностью аполитичный психоанализ.

Что же такого происходит с Фрейдом, что могло объяснить это столь радикальное изменение в самом способе соотносить психоанализ с политикой? [160] Чтобы это понять, нужно вернуться к геополитическому контексту этого времени. Действительно, рассматривать тексты в качестве исключительно теоретических решений, не учитывая исторические и материальные условия их производства, можно только в рамках чистой экзегезы. Но за пределами индивидуальных позиций мы обнаруживаем серьезнейший кризис психоанализа, который потребовал переосмысления связи психоанализа и политики, обозначив тем самым перепутье внутри самой психоаналитической дисциплины.

Хотя еще в 1927 году Фрейд поддерживает Райха, защищая в Будущем одной иллюзии русский революционный опыт, в 1929 году ситуация меняется. И Фрейд, и Райх в определенном смысле оценивают реальную ситуацию в СССР неверно: хотя они оба еще не осознали воцарения авторитаризма, который давно раздавил леваков-ленинистов и уничтожил первых прогрессивных реформаторов [161], следует признать, что у Фрейда глаза раскрылись раньше, чем у Райха. В отличие от последнего, Фрейду не пришлось ездить в Россию, чтобы констатировать провал революционного эксперимента. Он лично знаком с психоаналитиками из московского института, с Сабиной Шпильрейн, Ермаковым и Вульфом, которые наверняка рассказывали ему об ухудшении ситуации в их стране. В начале 1930-х Райх, в свою очередь, тоже выступает с критикой русского опыта. В действительности, укрепление сталинской бюрократической власти начало сказываться еще с ухудшения состояния Ленина в 1923 году, и со временем оно приведет к своеобразному «сексуальному термидору»[162]. Психоаналитический детский дом Веры Шмидт закрывается в самом начале этого исторического периода (в 1924 году). Охота за «троцкистской контрабандой», изображаемой в качестве последней официальной опоры психоанализа, и защита Сталиным возвращения к семье и auctoritas paternalis как фундаменту нации должны были прозвучать, безусловно, похоронным набатом для всех эмансипационных движений, и так уже прижатых к стенке, в том числе для русского психоанализа. Именно здесь и обретает смысл политический поворот Фрейда, а также проясняется весьма специфичная корректировка, выраженная в Неудовлетворенности культурой, где он связывает социальное насилие прежде всего с необходимыми лишениями, обусловленными самим процессом культуры, и где при этом осуждает коммунизм. Но должно ли было это понимание катастрофического завершения русского эксперимента, а также истощения прогрессивных движений в условиях развития фашизма привести к тому, что ребенка выплеснут вместе с грязной водой, что, кажется, и делает Фрейд? Дело в том, что позиция Райха окажется иной, и в этом заключается один из решающих аспектов проблемы соотношения психоанализа и политики, связанный с непосредственным будущим дисциплины. В этой конкретной исторической ситуации и нужно понимать то, что стали называть «пессимизмом Фрейда», часто связываемым с его «реализмом», отстаиваемым психоанализмом. Последний a posteriori усматривает в принципе инстинкта смерти, гипостазированного в качестве основания всей культуры в целом и присутствующего в Неудовлетворенности культурой, выражение теоретической гениальности Фрейда и его политического «трезвого» взгляда на грядущую катастрофическую войну. Однако такая трактовка означает, что следствия ставятся на место причин [163]. Нужно, скорее, задаться вопросом, почему кульминация этого принципа приходится на тот поворотный момент, за которым начинается общественное варварство. Прогрессивные движения в Западной Европе не могут удержаться, практически повсюду утверждается антисемитизм. Фрейд «более не питает большой надежды на будущее». Попытка революционной России, в которую он верил и одна из целей которой состояла во внедрении нерелигиозного воспитания, под которым он сам подписался, закончилась, задохнувшись в авторитарном насилии. Фрейд, похоже, буквально руководствуется следующим заявлением, высказанным в Будущем одной иллюзии: «Если она [попытка] окажется неудовлетворительной, то я готов отречься от реформы и вернуться к более раннему, чисто описательному суждению: человек – это существо со слабым интеллектом, обуреваемое влечениями-желаниями»[164]. Именно в этом контексте нужно понимать отсылку Фрейда к максиме Гоббса (Homo homini lupus) и его решение в пользу тезиса, согласно которому социальные проблемы и сопряженное с ними насилие являются прежде всего фактом психической структуры людей с характерной, якобы «агрессивной наклонностью». Фрейд, в ту пору больной [165] и разочаровавшийся в жизни человек, уступает геополитической ситуации своего времени: «Каждый из нас приходит к тому, чтобы отказаться от ожиданий, которые в юности мы связывали с окружающими, сочтя их иллюзиями, и может почувствовать, насколько жизнь делается мучительнее и тяжелее из-за их недоброжелательства»[166]. Открыто заявленный Фрейдом пессимизм окрашивается в краски ностальгии и утраты иллюзий. Кульминация, которой он достигает, должна поэтому быть вписана в этот исторический период [167]. Не признавать этих обстоятельств – значит неверно интерпретировать Неудовлетворенность культурой и ее место в творчестве Фрейда [168], а также в истории психоанализа как дисциплины, ведь этот поворот символически размечает как фрейдовскую теорию, так и психоаналитические практики на время до и после. Действительно, в 1920-х этот теоретический пессимизм не мог бы возникнуть из той полноты и плодотворности, что была достигнута тогда психоанализом. Момент, когда он был заявлен Фрейдом в 1930 году, отмечает также начало медленного упадка психоаналитического движения, которому он сам в определенном смысле поспособствует. Это не только момент утраты иллюзий, соразмерный величине былых надежд и вложенной энергии, – с него же начинается иной исторический период психоанализа, который мало-помалу приведет к катастрофе. Новый взгляд на политику, который называют «реалистическим», хотя на самом деле он целиком и полностью стоит на разочаровании, следует соотнести с практиками – выстроенными Эрнестом Джонсом с целью «спасения» дисциплины, – каковые Фрейд в скором времени поддержит.

Эрнест Джонс, «спаситель» психоанализа

Джонс, уэльский психиатр и психоаналитик, – представитель англосаксонского психоанализа в Международной психоаналитической ассоциации. В 1911 году он основал Американскую психоаналитическую ассоциацию, а в 1919-м – Британское общество психоанализа. Также он известен своей биографией Фрейда (она представляет собой, скорее, агиографию) под названием Жизнь и творения Фрейда [169], в которой он изложил свою версию истории психоаналитического движения и которая всё еще пользуется определенным авторитетом во многих психоаналитических кругах. Джонс, не слишком жаловавший фрейдистов-леваков, намеревается, воспользовавшись крахом революционного движения на Старом континенте, пересмотреть связку психоанализа с политикой и переориентировать его на более «разумный» подход, то есть на либерализм или буржуазный парламентаризм, ставший нормой в англосаксонских странах. Когда из-за воцарения фашизма положение континентального психоанализа грозит обернуться катастрофой – в тех самых странах, где еще совсем недавно можно было наблюдать его поразительное развитие, – вырисовывается новая стратегия: теперь задача в том, чтобы переместить центр тяжести психоанализа на англосаксонское направление и заставить психоанализ вести себя поскромнее, особенно в Германии и Австрии, чтобы его «сохранить». Фрейд, разойдясь со мнением большинства своих коллег, решает поддержать идею о том, что «существование психоанализа, воплощенного в организации, должно продолжиться в той же форме и в Третьем рейхе»[170]. Джонс становится зачинщиком этой политики «спасения».

Эта новая ориентация влечет ряд последствий. Прежде всего, понадобится «устранить» аналитиков, которые слишком громко заявляют о своем левачестве. И это особенно относится к Райху, который в начале 1930-х годов приобрел немалую известность благодаря своему общению с массами и своим публикациям. Немецкая и австрийская публика слышит в нем голос нового, быстро развивающегося психоанализа. Также он известен тем, что стал мишенью для нацистов, которых он, впрочем, открыто критикует. Следовательно, отныне Райх представляет собой угрозу для психоанализа как дисциплины и для его выживания. Однако, вопреки той версии истории, которая была поддержана Джонсом, случай Райха – не единственный, поскольку в ту пору большинство аналитиков открыто придерживались левацких взглядов. Тайное исключение Райха из Международной психоаналитической ассоциации летом 1933 года прозвучит официальным похоронным набатом для политической ангажированности всех аналитиков, и в то же время оно объявляет о грядущей расовой зачистке берлинского института – вскоре из него исключат всех евреев. Конечно, как говорит Джонс, их скорее «попросили выйти». Видные представители психоанализа 1920-х (в большинстве своем евреи и леваки) в конечном счете будут вынуждены эмигрировать – Эйтингтон, Фенихель, Зиммель и многие другие.

Это двойное движение исключения осуществляется под прикрытием одного и того же аргумента – аргумента об «аполитичности» психоанализа. Джонс, в этот период председатель Ассоциации, превращает этот аргумент в основополагающее и незыблемое правило психоанализа как дисциплины. И, как мы уже сказали, в этот период эта тема получает беспримерное развитие. В 1929–1933 годах ей посвящается не менее пяти текстов, в том числе текст Фрейда 1933 года О мировоззрении [171]. Создавая видимость ученого обсуждения, этот текст в действительности включает в себя серьезные политические ставки, определяющие судьбу психоанализа как практики. В то именно время, когда нацизм неумолимо движется к полному господству, Фрейд в этом тексте заново утверждает идею нейтрального психоанализа.

Что нацизм сделал с психоанализом: отъезд Эйтингтона

Через месяц после захвата власти Гитлером Макс Эйтингтон, директор Психоаналитического института в Берлине, начинает тревожиться. Эйтингтон, являясь основателем и основным спонсором института, с которым он себя (с полным правом) отождествляет, в 1930 году был назван Эрнестом Джонсом «сердцем всего международного психоаналитического движения». Но, будучи польским евреем, не имеет немецкого гражданства. Главное же, он не согласен с новой политической ориентацией, выбранной психоанализом. С его точки зрения, любая мысль о приспособлении психоанализа или института к нацизму является абсурдной. В опасных политических обстоятельствах, которые к тому моменту стали понятны, никто не может претендовать на то, чтобы заменить главу Института, не предав при этом его дух. Эйтингтон заявляет это вполне определенно: он уедет, если только его к этому вынудят силой. Кроме того, у него пока нет никакой официальной директивы по этому вопросу – если она поступит, Институт, считает Эйтингтон, нужно будет просто закрыть. Он видит в себе последний оплот, сдерживающий варварство, которое готово поглотить психоанализ. Его позиция как нельзя более ясна: невозможны никакие союзы или компромиссы с нацистским врагом, и было бы бесчестьем и позором предлагать движение в этом направлении. В том же духе он пишет 19 марта 1933 года письмо Фрейду, в котором раскрывает свои взгляды и просит его тоже занять позицию: «Я и в самом деле хотел бы просто спокойно подождать и посмотреть, как пойдет дело, чтобы понять, что может случиться с психоаналитическим институтом. То есть пробыть здесь до самого последнего момента и, возможно, самостоятельно его закрыть, если это понадобится, или по крайней мере присутствовать при закрытии. Поскольку я не вижу никого, кто мог бы продолжить его деятельность, сохранив его дух, в этих, совершенно иных, условиях, я предпочел бы, возникни столь неприятная ситуация, не перекладывать ни на кого другого обязанность по сохранению института, когда бы я, будучи иностранцем и иностранным врачом, работать больше не смог. Разве было бы несправедливостью по отношению к моим коллегам, работающим здесь, если бы в столь существенно изменившейся ситуации я более не считал бы возможным сохранить преемственность, пусть и условную, если б меня вынудили расстаться с моим местом работы и страной, в которой я прожил вот уже сорок лет? Я использую это слово „вынужден“ в буквальном смысле принуждения силой, поскольку ни одним мгновением раньше или при менее грозном давлении я бы и думать об этом не стал. Немало коллег уже лишились в последние годы должностей, и сколько еще прекратят работать или будут вынуждены это сделать, да и к тому же у меня, возможно, есть право отождествлять себя с институтом или, наоборот, институт – со мной. Некоторые здешние коллеги ответили непониманием или неприятием, когда я намекнул им на эти идеи, но всё это не разубеждает меня и не заставляет отказаться от своей точки зрения. И я хотел бы знать ваше мнение, господин профессор»[172].

Несмотря на цензуру, которая после 1933 года ограничивает его переписку с Фрейдом, так что оба корреспондента вынуждены свои высказывания сглаживать, письмо Эйтингтона вполне открыто и радикально. И хотя он не называет коллег, которые отвергают его идеи, они хороши известны Фрейду – речь идет об Эрнесте Джонсе, Феликсе Бёме и Карле Мюллере-Брауншвейге, психоаналитиках-членах Ассоциации, пытающихся прогнать Эйтингтона. В соответствии с новой политикой «спасения», руководители психоанализа должны быть непременно арийцами, сообразуясь таким образом с требованиями новой власти. Такими арийцами как раз и являются Бём и Мюллер-Брауншвейг, и именно по этой причине Джонс стремится их продвинуть, с чем не может согласиться Эйтингтон.

Фрейд отвечает ему через пару дней, 21 марта 1933 года, предлагая три возможности и показывая, что он сам предпочитает то решение, которое его учеником было отклонено. Конечно, Фрейд также учитывает возможность закрытия Института: «Во-первых, психоанализ подвергается запрету, и Институт закрывается в административном порядке». Но, в отличие от Эйтингтона, Фрейд также рассматривает два других варианта, позволяющих его сохранить. Он не принимает во внимание предостережение Эйтингтона, который не видит возможности продолжить деятельность Института, не искажая самого его духа. Фрейд, в противоположность Эйтингтону, рассматривает возможность сохранения Института под неофициальным патронажем последнего: «Во-вторых, с Институтом ничего не происходит, но вас, поскольку вы иностранец, снимают с его руководства. Однако вы в таком случае остаетесь в Берлине и можете по-прежнему оказывать неофициальное влияние на его деятельность. Мне кажется, что в этом случае вы можете не закрывать Институт. ⟨…⟩ Также в общих интересах сохранить его на эти неблагоприятные времена». Слепота Фрейда в этом отношении совершенно полная. Он продолжает: «В этот период руководить им может какой-нибудь произвольный человек вроде Бёма»[173]. Но Бём был далеко не «произвольным» человеком, это был «ариец», «чистота расы» которого признана новым немецким государством. Эйтингтон не может обмануться этим предложением, и через три дня отвечает Фрейду: «Я боялся как раз того, что мы будем вынуждены отдать Институт под управление „произвольного человека“ и что этим „произвольным“ окажется тот именно, кого вы назвали»[174]. История доказала его правоту – спустя несколько лет Бём покажет себя в роли усердного «психоаналитика», привлеченного к программе надзора за гомосексуалистами, а потом и их депортации [175].

Фрейд рассматривает и третью возможность: Институт сохраняется, однако Эйтингтон уезжает, добровольно или вынужденно, и «теряет всякое влияние». С точки зрения Фрейда, в этом случае «увеличивается опасность внутри Института», который могут захватить внутренние враги, преследующие свои «собственные цели». Фрейд в частности упоминает Харальда Шульца-Хенке, нееврейского психоаналитика-диссидента, который мог показаться нацистам заслуживающим доверия. Если рассмотреть этот третий из предложенных вариантов, можно понять, что, с точки зрения Фрейда, в отличие от Эйтингтона, наибольшую опасность как для психоанализа, так и для Института представляет собой не нацизм, к которому и первый, и второй должны приспособиться, но их присвоение диссидентами, стремящимися исказить их дух! В письме Эйтингтону от 17 апреля 1933 года, в котором он рассказывает о своей встрече с Бёмом, Фрейд указывает на то, что последний, как и Мюллер-Брауншвейг, «[не согласен] с какими-либо существенными уступками в плане функционирования самого анализа»[176]. По его словам, «существо анализа» (которое было бы неплохо определить) может сохраниться в условиях нацизма; основная угроза в таком случае проистекает от бунтовщиков внутри самого психоаналитического поля. В эти темные времена Фрейд, похоже, больше заботится о сохранении храма психоанализа, чем об общей политической ситуации. Третья возможность, очевидно, служит для отпугивания. То есть Фрейд косвенно предлагает Эйтингтону выбрать второй вариант: сохранить психоаналитический институт в Берлине открытым и «самоустраниться», передав руководство Бёму, который должен сберечь «существо» психоанализа. На их встрече Бём, впрочем, всеми силами заверяет Фрейда в том, что «Шульц-Хенке никогда не станет частью управления», но также – по требованию Фрейда – что он займется исключением Райха [177]. Хотя Фрейд не особенно высоко ценил Бёма, в тот момент этих заверений, видимо, хватило, чтобы оказать ему доверие.

Несмотря на угрозу нацизма, Райх по-прежнему не скрывает свои мнения, что, с точки зрения новой ориентации психоанализа, становится недопустимым. В начале 1930-х он не только занимается Сексполом, ему хватило «наглости» (выражение Анны Фрейд [178]) вернуться в Вену, чтобы прочесть лекцию в Психоаналитическом обществе, где он открыто заявляет о своем политическом сопротивлении нацистам. В Психологии масс и фашизме, которая вышла в 1933 году, Райх прямо критикует национал-социализм. Фрейд же в том же году, как мы уже отметили, публикует статью О мировоззрении, в которой ставит вопрос, является ли психоанализ Weltanschauung, и ответ на него дает, конечно, отрицательный [179]. Этот текст не невинен. Вопреки тому его прочтению, которое сегодня царит в аналитической среде, вопрос не только в эпистемологии. В условиях окончательного утверждения нацизма Фрейд защищает представление о нейтралитете психоаналитической науки. Прикрываясь ученой дискуссией, он в качестве своих противников указывает не только на религию, но также на политический анархизм (соответствующий релятивизму в науке) и марксизм. Что касается последнего, Фрейд выносит следующее безапелляционное решение: «Другого противника следует воспринимать гораздо более серьезно, и в этом случае я также живейшим образом сожалею о недостаточности своей ориентированности в этом вопросе. Я предполагаю, что вы знаете об этих вещах больше меня и давно заняли позицию за или против марксизма. ⟨…⟩ Осуществившись в русском большевизме, теоретический марксизм приобрел наконец энергию, законченность и исключительность мировоззрения, но одновременно и зловещее подобие тому, против чего он борется»[180]. Фрейд отождествляет марксизм с опасным мировоззрением, весьма далеким психоаналитической науке и никак с нею не соотносящимся. В этот момент – сразу после ошеломительного успеха нацистов – он не высказывает никакой публичной критики на их счет и, напротив, в качестве цели выбирает коммунизм. Политический подтекст абсолютно ясен: задача в том, чтобы стреножить концепцию ангажированного психоанализа. В свете новой линии «спасения психоанализа» позиция Райха представляется неприемлемой, поскольку угрожает «выживанию» аналитических институтов [181]. Его тайное исключение [182] из Немецкого психоаналитического общества состоится летом 1933 года. И именно ради этого нейтралитета будет проведена арийская зачистка Института.

«Нейтралитет» психоанализа и ариизация Немецкого психоаналитического общества

В 1933 году Макс Эйтингтон выступает против выдвижения Бёма на пост председателя Немецкого психоаналитического института и в то же время порицает исключение Райха [183]. Этот непреклонный социалист уезжает из Германии в Израиль, где откроет поликлинику по берлинскому образцу. В Берлине 18 ноября 1933 года Бём и Мюллер-Брауншвейг выбраны наконец в руководство Института. Вернер Кемпер, еще один «арийский» аналитик, избирается на пост финансового инспектора. Вскоре этот триумвират прибирает к рукам всю власть в Институте, тогда как евреи и красные изгоняются на заседании под председательством лично Джонса.

Как сообщил Бём в докладе Джонсу, он вместе с Мюллером-Брауншвейгом посетил национал-социалистическое министерство культуры, чтобы доказать там, что психоанализ не является «иудео-марксистской пачкотней». Когда один чиновник требует от него провести различие между истинным психоанализом и его левацкими отклонениями, Мюллер-Брауншвейг составляет меморандум, который зачитывается Джонсу. Его сокращенная версия публикуется в нацистском пропагандистском журнале Reichswart в октябре 1933 года. В ней Мюллер-Брауншвейг отстаивает аргумент, согласно которому психоанализ – это не мировоззрение, отклоняя таким образом представление о том, что психоанализ «разлагает немецкую душу». Хотя психоанализ и мог быть «опасным» в руках «разрушительного духа, у него была своя собственная роль в создании нацистского режима». Как отмечает историк Джеффри Кокс, в этой статье «косвенно, но вполне ясно»[184] осуждались коллеги-евреи, а также, можно добавить, не менее ясно и левые аналитики, в первую очередь Райх. В официальном письме Райх изобличает доклад Мюллера-Брауншвейга, а также смело раскрывает сговор Немецкого психоаналитического общества с режимом Гитлера: «Будучи членом DPG [Deutsche Psychanalysis Gesellschaft, Немецкого психоаналитического общества], вынужденным эмигрировать, я настоящим заявляю, что рассматриваемая статья Мюллера-Брауншвейга – позор для всей психоаналитической науки и психоаналитического движения. Под руководством своего управляющего совета DPG пытается объединиться с Немецким обществом психотерапевтической медицины, рейхсфюрер которого в предисловии к Zentralblatt für Psychotherapie [Вестнику психотерапии] от декабря 1933 года заявляет: «От всех авторов, являющихся членами Общества, требуется изучить фундаментальную книгу Адольфа Гитлера Mein Kampf и признать ее в качестве основополагающего труда»[185].

Даже если не учитывать идеологическую позицию Мюллера-Брауншвейга, существовала и другая задача Немецкого психоаналитического общества, соответствующая новой ориентации на «спасение», – объединиться с Немецким психотерапевтическим обществом, которое обязывало своих членов приносить клятву верности фюреру. И именно этим административным слиянием активно занимался Бём, поддержанный Джонсом.

В 1934 году на XIII Международном конгрессе по психоанализу в Люцерне заметно глухое недовольство аналитиков направлением движения, недавно выбранным Немецким аналитическом обществом. Джонс, узнавший об этих настроениях, публично выступает в защиту Бёма как председатель Международной психоаналитической ассоциации: «Я выслушал некоторые весьма суровые мнения, высказанные в силу незнакомства с фактами, чем вполне доказывается то, что здесь задействованы некоторые иррациональные факторы. Я бы хотел просто добавить, что доктор Бём сначала лично отправился к профессору Фрейду в апреле 1933 года, чтобы предупредить столкновения и критику, которые впоследствии действительно имели место; с самого начала он предоставлял мне, как председателю, верный отчет во всём, что было связано с этими личными встречами». И в заключение: «У меня есть причины надеяться на то, что услуги, оказанные доктором Бёмом психоанализу, переживут все те критические выпады, с которыми он какое-то время был вынужден иметь дело»[186]. Психоаналитики, давно участвующие в политической борьбе, ошеломлены этой новой официальной линией. На конгрессе запрещено выставлять книгу Райха Психология масс и фашизм [187]. Райх, который уже уехал, не может сделать доклад. На этот раз его официально исключают из МПА, и ситуация этого исключения отличается особой извращенностью. В своей агиографии Джонс указывает на то, что Райх сам вышел из МПА. Но это ложь. Когда Райх прибывает в Люцерн, причем у него сложная ситуация, обусловленная безденежьем, он ничего не знает о своем исключении из берлинского общества. Райх узнает о нем, замечая, что не упомянут в брошюре МПА. Полагая, что это проделки двух арийцев (Бёма и Мюллера-Брауншвейга), он обращается к Анне Фрейд, думая, что она ему поможет. Однако Анна Фрейд и Джонс возражают ему чисто формальным аргументом: поскольку он не является членом местной организации, и пока он им не станет, он не может быть членом Международной ассоциации. Но при этом Джонс уже провел мощную закулисную кампанию против Райха и лично удостоверился в том, что никто его не примет [188]. Его исключение – серьезный знак: опасаясь за свою жизнь, все фрейдисты левого толка, составлявшие, однако, большинство, смиряются с ситуацией [189].

В условиях очевидного внутреннего развала психоанализа и краха его политических начинаний (разгон коммунистической партии в 1933 году привел к приостановке инициативы Райха в рамках Секспола) Отто Фенихель принимает в 1934 году решение распространять подпольные циркуляры, чтобы сохранить левую аналитическую традицию [190]: «Мы убеждены, что в психоанализе Фрейда надо признать зародыш диалектико-материалистического психоанализа будущего, в силу чего нам нужно во что бы то ни стало это знание защитить и распространить»[191]. Выступающая против них Анна Фрейд на заключительной части конгресса благодарит Джонса за то, что тот не стал смешивать психоанализ с политической деятельностью…

Попытка Джонса и его арийских приспешников приспособить психоанализ к Третьему рейху оставалась, однако, не вполне удачной. 24 октября 1935 года Эдит Якобсон, психоаналитика, получившую образование в Берлине и прошедшую анализ у Отто Фенихеля, гестапо арестовывает по обвинению в заговоре против государства и государственной измене. Она разрешила членам группы социал-демократов, к которой принадлежал один из ее пациентов, собираться у нее дома. В этой ситуации сторонники нового направления на «спасение» не замедлили выступить с новыми требованиями. 30 ноября 1935 году в присутствии Джонса проходит собрание, спешно созванное Немецким психоаналитическим обществом. Вместо того чтобы закрыть Общество и призвать к сопротивлению, организуя эмиграцию немецких аналитиков в страны, где еще возможна практика свободного психоанализа, всем членам предъявляется новое правило, расширяющее принцип «политического нейтралитета»: теперь аналитикам запрещается принимать в терапию политически ангажированных пациентов. Это правило, следовать которому на практике невозможно, вызывает глубокий раскол среди психоаналитиков. На этом собрании, о котором у нас имеется два отчета [192], Бём постоянно подчеркивает, что психоанализ – это не Weltanschauung. Отстаивая этот аргумент, некоторые члены задаются вопросом о необходимости выйти из МПА, по-прежнему отмеченной именем Фрейда и, соответственно, его еврейством. По словам Бернда Ницшке, Бём, Мюллер-Брауншвейг и большинство «арийских» членов комитета, а также Джонс в конечном счете «рекомендуют» членам-евреям Немецкого политического общества добровольно из него выйти. Предложения таких психоаналитиков, как Ролленблек и Херольд, считающих нужным распустить Общество и практиковать анализ нелегально, решительно отвергнуты Джонсом. В знак солидарности из общества выходит один-единственный член, не являвшийся евреем, Бернхард Камм.

Выход многих членов создает для других определенные возможности. Кемпер, арийский психоаналитик, вскоре получает пост в Немецком обществе, становясь третьим председателем наряду с Бёмом и Мюллером-Брауншвейгом. Последний, со своей стороны, продолжает кампанию по «модернизации психоанализа»; вознося хвалы национал-социализму, в Психоанализе и германстве он заявляет, что теперь можно наделить Психоаналитическое общество «истинно немецким лицом», что раньше было невозможно в силу «международных» корней его членов.

Однако члены Немецкого психоаналитического общества не обретают спокойствия. Беспокоясь из-за того, что они не предоставили немецкому режиму достаточно гарантий, после «эпизода с Якобсон» они приходят наконец к выводу, что более «надежным» решением будет выйти из головной организации, то есть МПА, чтобы спасти Немецкое психоаналитическое общество, а потому подают соответствующую заявку на выход. Эта предосторожность оказывается бесполезной, поскольку отстаивание «стратегии спасения» и «нейтрального психоанализа» вскоре увенчалось успехом. В 1936 году Немецкое психоаналитическое общество присоединяется к Немецкому институту психологических исследований и психотерапии под управлением Матиаса Геринга, двоюродного брата маршала, «благосклонного» к психоанализу. После «добровольного выхода» евреев никаких препятствий для этого присоединения не осталось. Таким образом, Немецкое психоаналитическое общество, «освободившееся от евреев» и «красных» и поклявшееся в верности Гитлеру, отзывает свою заявку на выход из МПА… членом которой оно будет оставаться вплоть до 1938 года.

Для некоторых ангажированных аналитиков это уже слишком: Йон Риттмейстер, психоаналитик и социалист-революционер, выступает против преобразования берлинской поликлиники, но всё тщетно. Продолжая там работать, он вступает в подпольное Сопротивление, где будет координировать работу мощной сети «Красный оркестр» [193]. Мюллер-Брауншвейг, со своей стороны, ставший казначеем общества, не стыдится истребовать с евреев-членов общества, вынужденных эмигрировать, их долг за обучение. Платежи не поступают, и он жалуется на это Джонсу, который помогает ему их собрать.

Идея Немецкого института психотерапии была первоначально предложена Матиасу Герингу – при содействии Феликса Бёма и Карла Мюллера-Брауншвейга – Гербертом Линденом, чиновником и членом НСДАП, который впоследствии будет прямо заниматься программой эвтаназии, проводимой нацистским режимом. Речь шла о создании органа, объединяющего все направления психотерапии [194]. Джонс публично отстаивал присоединение Немецкого психоаналитического общества к Институту Геринга, в частности на конгрессе в Мариенбаде, состоявшемся летом 1936 года. С его точки зрения, это присоединение «гарантирует психоанализу» то, что он «сохранит свою независимость»[195]. Фрейд, как и его дочь, «думали, что Бём оказывает психоанализу услугу созданием этого Института»[196]. После берлинской поликлиники Немецкое общество вскоре «поглотит» и венскую.

В 1938 году Австрия захвачена немецкой армией. Фенихель комментирует позицию своих венских коллег, которые, наблюдая вступление нацистов в город, ведут себя как «добропорядочные буржуа: краткая паника сменилась полным доверием к установившемуся правлению»[197]. Карл Мюллер-Брауншвейг, продолжая свою политику ариизации, намеревается основать общий «Немецкий психоаналитический журнал на земле Третьего рейха». Для осуществления этого слияния он ищет нееврейских и немецких аналитиков. Он пишет Штербе, известному венскому аналитику, который обучался у Райха: «Я хотел бы вкратце проинформировать вас о местных событиях. После выхода членов-евреев, Венское общество было поглощено Немецким психоаналитическим обществом. Задача состоит в том, чтобы открыть на улице Берггассе, 7, Институт, который, как и в Берлине, позволит разным психотерапевтическим школам работать на равных ⟨…⟩. Для этого нам требуется сотрудничество и помощь некоторых членов-арийцев из Венского психоаналитического общества ⟨…⟩. В качестве члена Немецкого психоаналитического общества вы безо всяких затруднений станете членом этого института – если этому не мешает никакая другая причина – и в равной мере членом Немецкого института, получая признание в качестве психотерапевта в Германии. С товарищеским приветом – Хайль Гитлер! Доктор Карл Мюллер-Брауншвейг»[198]. Штерба отклоняет предложение и принимает решение эмигрировать со всей семьей в Англию. Там он пишет Джонсу, прося его о помощи. Но получает от него резкий ответ. «Вам следовало бы, – пишет Джонс, – остаться в Вене с Августом Айхорном в память о психоанализе, дожидаясь лучших времен». Штербе, который имел смелость оспорить проект «спасения», придется выпутываться в одиночку.

До 1938 года Институт Геринга остается привязанным к МПА, что, впрочем, никакого сопротивления не вызывает. Джонс на парижском конгрессе 1938 года утверждает, что Немецкое психоаналитическое общество пользуется «значительной независимостью». Однако в тот же год Геринг добивается его роспуска, и тогда же заканчивается его членство в МПА. Члены старого Психоаналитического общества теперь зачисляются в «Сектор А» этого Института.

Эта черная страница, означающая разложение немецкого психоанализа в контексте немецкого нацизма и вместе с ним, обусловленное к тому же активной поддержкой МПА, оставит свой след на всём международном психоаналитическом движении. Главный инициатор этого процесса, Джонс, останется председателем Международной психоаналитической ассоциации во время войны и после нее. В послевоенный период английский психоаналитик Джон Рикман будет рекомендовать не предлагать посты в психоаналитических организациях аналитикам, активно сотрудничавших в институтах нацистского периода, но всё напрасно, поскольку у Джонса иное мнение по этому вопросу. В речи 1949 года Джонс, не стесняясь, защищает мысль о том, что Мюллер-Брауншвейг – один из немногих, кто при Гитлере оставался «истинным, настоящим аналитиком»[199]. Он также поручает Мюллеру-Брауншвейгу задачу создать новую психоаналитическую группу, DPV, Немецкий психоаналитический союз – он был основан в 1950 году. Мюллер-Брауншвейг тем временем расстался со своим председательством в старом Немецком психоаналитическом обществе, восстановленном после разгрома Германии, хотя оно в силу недавнего прошлого вряд ли могло снова присоединиться к МПА. Во главе его теперь встанет Бём. Как пишет Ницшке, вышло так, что в Германии одновременно существовали два аналитических общества, причем оба утверждали, что поспособствовали «спасению психоанализа».

Пройдет долгое время, прежде чем в Германии и Австрии появятся какие-либо проблески революционной психоаналитической практики [200]. Несмотря на все послевоенные усилия Айхорна, амбулаторий – бесплатная венская поликлиника – возобновит деятельность только в 1999 году [201]. Пока же политическому психоанализу нужно было искать другие пути для восстановления жизненных сил.

IV

Мари Лангер: от Вены 1930-х до Латинской Америки 1970-х

Сопротивление Мари Лангер в Вене 1930-х

Траектория движения Мари Лангер, сложившаяся вдали от маневров Эрнеста Джонса в Германии, свидетельствует о возможности пойти совершенно иным путем. История началась в Вене в 1935 году. Мари Лангер – двадцать пять лет, она только что окончила свой курс обучения медицине. В стране правит австрофашизм, и многим ее современникам ситуация кажется безнадежной. Однако Лангер желает верить в упорство и жизнеспособность освободительных движений, особенно феминистских и коммунистических, к которым она сама принадлежит. Последние теперь работают подпольно, стремясь сохранить живое наследие 1920-х: «В Красной Вене среди социалистов существовала прочная традиция феминистской борьбы; социал-демократы всегда придерживались убеждения, что женщины должны иметь право принимать решение о судьбе собственного тела, что выражалось в борьбе за легализацию абортов и против запрещавшей их 144-й статьи. Эта борьба была делом пролетарского женского движения как ответвления социалистической партии, а потому и делом коммунизма»[202]. Как мы можем заметить, патерналистская сталинская гегемония еще не успела к этому времени лишить Австрийскую коммунистическую партию всякой независимости. В эти годы многие коммунисты считали борьбу за равенство полов непременной составляющей революционной деятельности. Лангер не только работает в качестве психоаналитика, но и проводит подпольную анестезию вместе со своим другом, гинекологом Фрицом Йенсеном, еще одним членом коммунистической партии; они помогают с абортом женщинам, которые по экономическим или политическим причинам не могут сделать его в хороших условиях. В 1930-х, когда фашистский патернализм и антисемитизм уже успел утвердиться на новых территориях и завоевать господство на политической сцене, Красная Вена, однако, еще жива. Лангер вместе с другими участниками сопротивления поддерживает ее пламя. Большевистская революция 1917 года, начатая женщинами и совершенная в значительной мере силами феминисток начала XX века, стала в эти реакционные времена для Лангер надежным компасом.

Мари Лангер, психоаналитик марксистского толка и феминистка, воплощает, как и Райх, в самом своем пути и своих позициях народную историю психоанализа. Ее траектория, хотя обычно из официальной истории она исключается, проясняет тот промежуток XX века, который стал для психоанализа одним из самых плодотворных, промежуток, наполненный как важными политическими ставками, так и конфликтами, разметившими историю этой дисциплины, – и Лангер будет не раз о них рассказывать. Тот факт, что ее клинико-политические работы, ее исторические свидетельства о психоанализе и ее революционной деятельности во Франции остаются непереведенными, не позволяет по-настоящему исследовать «забвение», которым окутана эта траектория движения. И если фигура Райха остается эмблемой периода начала 1920-х – начала 1930-х, то фигура Мари Лангер – которая, насколько мы можем судить, никогда с Райхом лично не встречалась, – может стать для нас своего рода красной нитью, позволяющей восстановить историю психоанализа в целом. Ее речь, ее вопросы и ее решения, принятые перед лицом самой Истории, раскрывают многие аспекты того революционного направления психоанализа как дисциплины, которое столь умело скрывается ортодоксией.

Ранние годы

Детство, отрочество и юность Мари Лангер, родившейся в 1910 году в Вене, при правлении императора Франца Иосифа, совпали с периодом глубоких политических потрясений. Позднее она будет характеризовать свое отношение к Истории с некоторым юмором, называя его «имперским Эдипом»[203]. Первая мировая война означает для нее перелом: хотя ей только четыре года от роду, отец должен пойти на фронт. В этот момент она, возможно, и принимает решение о том, что хочет заняться лечением, стать медсестрой, поскольку медсестры – единственные женщины, которым позволяется пойти на войну, или, как она сама подчеркивает, для той маленькой девочки, которой она тогда была, это способ остаться рядом со своим отцом. Социально-историческая диспозиция ее эдипова комплекса пополняется новым эпизодом в 1916 году, когда умирает император Франц Иосиф. В свои семь лет она воспринимает это событие ни много ни мало как «смерть Бога». Для социального класса, к которому она принадлежит, это крушение всего мира в целом: в ее еврейской семье из высшего слоя австрийской буржуазии, пусть даже образованной и атеистической, правление императора представлялось чем-то непоколебимым, а сама его личность – «бессмертной». Представить переворот в устоявшемся порядке вещей было попросту невозможно.

Это вторжение большой Истории в замкнутый мир консервативной буржуазии подтолкнет Лангер к эмансипации… и прежде всего к освобождению от той модели «покорности», которую воплощает в себе ее мать – читательница Шопенгауэра, оправдывавшая мизогинию немецкого философа, «мать и супруга, всё как полагается»; Лангер называет ее «фригидной» и считает, что она могла бы стать «типичной пациенткой Фрейда»[204]. Несмотря на относительное культурное освобождение[205], которое после войны затрагивает и ее семью (республика провозглашается на следующий день после перемирия), ее мать продолжает, подобно «мадам Бовари», мечтать о большой любви, той самой, что удерживает женщину под властью мужчины и что была разоблачена Александрой Коллонтай. Однако сама Лангер хорошо понимает, кто истинный враг. Она столь критична по отношению к своей матери потому именно, что видит в ней продукт «социальной ситуации, казавшейся вечной». А потому ее «феминистский протест, отстаивающий женщину, является в равной мере способом истребовать вытесненную женственность ее матери»[206].

При поддержке отца Мари Лангер начинает учебу. Она поступает в Школу Шварцвальд (Schwarzwald Schule), директриса которой фрау доктор Шварцвальд – социалистка либерального толка. Затем в Цюрихе она поступает в первый университет, доступный женщинам – в те годы они не могли продолжить высшее образование в Австрии, – где также учатся и будущие русские революционеры. Большинство преподавателей – «марксисты, прямо занимающиеся политикой», тогда как в целом университет придерживается «феминистской и в то же время марксистской линии»[207]. По собственному свидетельству Мари Лангер, образование, которое она там получит, сыграет для нее решающую роль. Она продолжает свое обучение медицине и получает в 1935 году диплом.

В это время воцаряется антисемитизм. В университете Лангер становится свидетелем нападок на студентов-евреев, совершаемых прямо на глазах у полиции, которая предпочитает смотреть на них сквозь пальцы. Посетив один из митингов Гитлера, Лангер решает вступить в подпольную коммунистическую партию. Революционный взгляд на вещи становится для нее самоочевидным. Также эта ангажированность позволяет ей сопрячь друг с другом две формы борьбы: с насилием, обусловленным социальной женской долей, и против той судьбы, на которую обречены евреи. Рождение в буржуазной семье при правлении императора не избавило ее от этой двойной участи: «Хотя мы и были богаты, я всегда помнила о двух своих недостатках: о том, что я и еврейка, и женщина. К ним впоследствии добавился третий недостаток – развод. По этой причине присоединение к левым представлялось мне единственным логичным решением: я была уверена, что коммунизм покончит с этой маргинализацией»[208].

Медицина в этот период в значительной степени «обобществляется», и студенты, только-только выпущенные из университета, должны отработать по два года в больнице, упражняясь в разных специализациях. Лангер выбирает психиатрию и начинает проходить анализ у Рихарда Штербы, первого оплачиваемого работника Венского психоаналитического общества. Но в стране, которая отныне под пятой фашистов, где антисемитизм становится официальной политикой, некатолические врачи практически не допускаются до официальных постов. Лангер принимает поэтому решение продолжить психоаналитическое обучение, пройти так называемый дидактический курс и стать аналитиком. Так она встречает Анну Фрейд, а в начале 1930-х вступает в Венское психоаналитическое общество, где пока еще заметен некоторый энтузиазм. Несмотря на осуществляющийся как раз в это время поворот Фрейда – который, вероятно, пока еще не всем ясен, – Лангер и другим венским аналитикам представляется самоочевидным то, что психоанализ обладает своей особой ролью в политическом пространстве: «…в Вене все признавали, что психоанализ должен применяться к системе образования и воспитания, а также к разработке законов и в реформе тюремной системы»[209]. В рамках этой организации Лангер продолжает свое образование и прочитывает весь корпус работ Фрейда, не отказываясь при этом от своего политического активизма. В эту эпоху для молодых аналитиков, воспитанных в Вене, не существует никакого противоречия между Фрейдом и Марксом.

Грета Штерн. Мари Лангер, 1938 год

О невозможном нейтралитете

После ареста Мари Лангер за принадлежность к группе врачей, которая активно выступала за мир и включала в себя также ее будущего второго мужа, Макса Лангера, она понимает, что старшее поколение венских аналитиков навязывает ей невозможный выбор между психоанализом и активизмом. Эдвард Бибринг, выдающийся член Венского психоаналитического общества, узнал о ее аресте от одной из своих пациенток, которая была коллегой и подругой Лангер. Возмущенный активистской деятельностью Мари Лангер, он, невзирая на тайну психоаналитического сеанса, предлагает своим коллегам по обществу ее исключить. Благодаря вмешательству Штербы Мари Лангер с трудом избегает этого наказания, но председатель общества Пауль Федерн всё равно делает ей выговор [210].

В действительности новое правило «политического воздержания» на практике оказывается не имеющим ничего общего с публично исповедуемым политическим нейтралитетом. Оно заводит всех членов психоаналитического общества в серьезные конфликты и неразрешимые противоречия. Федерн, сыгравший в указанном эпизоде роль авторитарного отца, известен своими социалистическими взглядами, причем один из его сыновей оказывается в опасности из-за принадлежности к троцкистским кругам – гестапо арестовало его в 1938 году, а потом отправило в Бухенвальд. Даже если не брать молодое поколение, большинство видных представителей Общества также вынуждены столкнуться с невозможным выбором, тем более что они были основными фигурантами фрейдовского психоанализа 1920-х: именно они создали его институты, и в большинстве крупных столиц Западной и Восточной Европы психоанализ как дисциплина обрел неожиданно важную роль исключительно благодаря их политической деятельности, которая велась во имя социального прогресса. Поэтому «отступление» Фрейда, а также его теоретический пессимизм и новая «прагматика», требовавшая «приспособить» психоанализ ради его «спасения», оказываются для них на практике невозможными.

Свидетельство Лангер представляется в этом плане крайне ценным. Аналитикам Венского психоаналитического общества запретили не только заниматься политической деятельностью, теперь признанной нелегальной (поскольку отныне запрещены все оппозиционные партии), но и, что еще серьезнее, начинать или продолжать курс лечения пациентов, занятых политической деятельностью. Лангер подчеркивает не только «идеологический», но также и «этический конфликт», возникающий из идеологического вследствие нарушения правил терапии. В действительности многие аналитики вели серьезно больных пациентов, и остановить их терапию было по очевидным причинам невозможно. Что касается самого пациента, если ему не разрешается говорить о своей политической деятельности, это противоречит правилу свободных ассоциаций[211]. Таким образом, у психоаналитика было только три возможности, одинаково тупиковых, с точки зрения Лангер: «прервать лечение, запретить пациенту заниматься политической деятельностью или же условиться, заключив молчаливый договор, что пациент эту деятельность продолжит, не обсуждать прямо этот вопрос»[212].

После ареста и инцидента с Бибрингом Лангер начинает говорить о своем страхе. Значительную часть страны охватила настоящая паранойя. Повсюду орудует тайная полиция, в том числе в среде психоаналитиков, и еще больше в активистских кругах, где Лангер продолжает бывать и даже занимается координацией. Мы уже отмечали, что незадолго до этого в Германии гестапо допрашивало Эдит Якобсон, подозреваемую в сговоре с социал-демократами. Мы подчеркнули, что этот весьма значимый факт должен был привести к приостановке всякой психоаналитической деятельности в стране, но на самом деле он заставит, несколько парадоксальным образом, Джонса (с одобрения Фрейда) внедрить в клиническую практику правило «политического воздержания» – само это название, скорее, вводит в заблуждение. Общая ориентация на «спасение», лишь одним из аспектов которой является нейтралитет, навязанный в той или иной мере аналитикам, комментируется Мари Лангер следующим образом: «Чтобы спасти ценности психоанализа, атаковали саму суть этих ценностей»[213]. Это неразрешимое противоречие затянет в свою пучину большинство крупных фрейдистов. Столкнувшись с тем, что Лангер называет «политической близорукостью» Фрейда, ведущие представители движения вынуждены занять ту или иную позицию: некоторые, подобно Джонсу, соглашаются с этой политикой, чтобы довести ее потом до конца, другие же решительно от нее открещиваются.

Что же до самой Мари Лангер, она не отправляется на празднование восьмидесятилетия Фрейда и, договорившись со Штербой о прекращении своего анализа, принимает вместе с мужем решение присоединиться летом 1936 года к интернациональным бригадам в Испании[214]. Перед опасностью крушения цивилизации, погружающейся в фашистские потемки, было, по ее словам, «нелепостью сдаться без боя»: «нельзя созерцать свой пуп, когда весь мир в огне»[215]. Впрочем, поскольку за Лангер следит полиция, у нее, если она хочет продолжать борьбу, не остается практически никакого другого варианта. Ее дочь передает следующее замечание Лангер об этом периоде: «Левое движение спасло мне жизнь. Без левых я бы осталась в Вене, и меня бы там убили как еврейку»[216].

Интернациональные бригады в Испании

Прибытие Мари Лангер в Испанию – событие для нее радостное: «Нигде ни раньше, ни позже я не видела такого веселого города, наполненного музыкой и воодушевлением, такого же счастливого, каким тогда была Барселона. ⟨…⟩ Казалось, вся Rambla вышла на праздник»[217]. Народ отмечает свою победу, все жители охвачены революционным пылом, который приводит их в движение. Описания Лангер сходятся с рассказом Оруэлла, который также говорит об улицах, заполненных красными и черными флагами, и подчеркивает восторг и вовлеченность освобожденного населения, гордого тем, что смогло обрести свое достоинство. Франсуа Тоскейес, каталонской психоаналитик и революционер, входящий в POUM (ПОУМ, Рабочую партию марксистского единства), – к которому мы вернемся в следующей главе, – также отметит сходство между Барселоной этого периода и Красной Веной времен ее революционного бурления.

Ангажированность Лангер обретает в Каталонии новое дыхание. Она говорит, что здесь она, как женщина, чувствует себя абсолютно на своем месте. Она констатирует, что «в испанском левом движении женщинам отведено очень большое место», поскольку они «участвуют в принятии решений». Она встречает Долорес Ибаррури – Passionaria – «наиболее авторитетную женщину в испанской коммунистической партии», а также важную фигуру анархистской партии Федерику Монтсени[218]. В Арагоне, на фронте, Лангер буквально загипнотизирована политической атмосферой. Территорию в этот момент удерживают анархисты. Когда она приезжает в деревни, она встречает там тот же энтузиазм, то же счастье и ту же щедрость, что и в Барселоне, и всё это в такой степени, что сам это опыт кажется ей «нереальным». Царящая повсюду политическая эйфория, опыт равенства мужчин и женщин, невиданное практическое упразднение капитализма и возможность открыто высказывать свои политические убеждения – всё это оставит отпечаток на ее жизни. В годы герильи Лангер со своим мужем и другими коллегами многое узнает о военной хирургии. Ее небольшая группа проводит сложные операции для раненых фронтовиков. В госпитале в Мурсии, где она работает, царит интернационалистическая атмосфера: здесь «два североамериканских хирурга, отец и сын, главная медсестра – голландка, руководитель больницы – болгарин, и много других»[219]. Общаются в бригадах на французском языке.

Вместе с мужем Лангер пробует собрать в Париже деньги на дефицитный ортопедический материал, поскольку у них не хватает средств для производства удобных протезов для инвалидов. Однако испанским подпольщикам, перешедшим через Пиренеи, не так-то просто найти деньги, тем более что из Франции испанская ситуация видится совершенно безнадежной. Французский Народный фронт, как и Англия, придерживаются договора о «невмешательстве». Ожидая новостей от своего контактного лица в Париже, пара скрывается в Ницце, где Мари Лангер переживет худший в своей жизни период: она теряет ребенка, недоношенную девочку, и погружается в депрессию. В 1938 году новость об аншлюсе, закрывающем всякую возможность вернуться в Вену и приближающем Европу к войне, вынуждает их с мужем эмигрировать сначала в Уругвай, а в 1942 году – в Аргентину. Именно там Лангер найдет наконец пристанище и вернется к психоанализу: с 1942 года она участвует в основании Аргентинской психоаналитической ассоциации (АПА), связанной с Международной психоаналитической ассоциацией под председательством Джонса, но для этого ей придется притушить свой политический активизм.

О самоцензуре, необходимой в психоаналитической ассоциации

Прибыв в Аргентину, Лангер должна начать жизнь заново, и ей приходится всё доказывать. Политическая ситуация неблагоприятна. В 1946–1955 годах у власти стоит Хуан Перон, поэтому радикальный левый активизм невозможен. Следует сидеть «спокойно и не рыпаться, чтобы не создать опасности для молодой АПА». Обжегшись на своем опыте в Венском психоаналитическом обществе, теперь Лангер заставляет себя отделять деятельность в роли аналитика от связей с левым движением. «Многие десятилетия» она направляет свою «преданность» и «верность не на политику, а на институционально-аналитический „активизм“»[220]. Она вкладывается в АПА и много пишет, в частности работу Материнство и пол (Maternidad y sexo). Эта постоянно переписываемая книга несет на себе шрамы, оставшиеся от компромиссов, связанных с ее отказом от политической деятельности. Лангер вынуждена приспособить в ней свои убеждения к новой ситуации и даже предать их. После первого издания и перед вторым издатель попросил ее, например, убрать пассажи, где формулируется марксистская точка зрения, что она соглашается сделать, подвергая себя, по ее собственным словам, «самоцензуре». Этот весьма специфический контекст объясняет также и ее теоретическую позицию по отношению к «биологизаторскому кляйнианству», которое заключалось в натурализации положения женщины. Действительно, Лангер признает, что фрейдовский фаллоцентризм не удовлетворяет ее и мешает ей «взаимодействовать с пациентами»; подход Кляйн, хотя он и не является феминистским или революционным, кажется по крайней мере тем, что позволяет отдать должное специфике женской психологии[221]. Кроме того, АПА в целом придерживается кляйнианского направления, что приводит к определенным догматическим следствиям[222]. Эмиграция и неуверенность в завтрашнем дне, ею порожденная, делают Лангер особенно зависимой от Ассоциации. Женщина, эмигрантка, мать четырех детей, она должна «молчать», чтобы выжить: «Я приехала в Аргентину с незавершенным образованием и практически без гроша. Пока я не смогла подтвердить свой диплом, что случилось намного позже моего прибытия в Буэнос-Айрес, мне не раз приходилось отмалчиваться. ⟨…⟩ Хотела бы я однажды рассказать про следствия эмиграции, ведь я была гражданкой второго сорта»[223].

Также, как она сама признается, бывает, что она со своими пациентами и особенно пациентками переходит к ретроградным интерпретациям. Лангер пытается в ту пору заменить свой политический пыл чистотой аналитического активизма, уступая идеологии – которую она, не колеблясь, называет, ссылаясь на текст Фрейда, истинным Weltanschauung, типичным для аналитических организаций, – пока не сможет, добившись социальной стабильности, вернуться в какой-то мере к своей «боевитости».

Политическое пробуждение

Первый признак возвращения Мари Лангер к связке клиники и политики можно увидеть в ее книге Групповая психотерапия (Psicotérapia de grupo), написанной в 1956 году вместе с двумя другими психоаналитиками и врачами, Эмилио Родриге и Леоном Гринбергом. Авторы, основывающиеся на понимании контрпереноса как решающего аналитического инструмента, переориентируют кляйнианство на групповую терапию; последняя позволяет применять психоанализ к обездоленным классам, особенно в больницах, что соответствует пожеланию Фрейда создать психоанализ, доступный для максимального количества людей. Однако Лангер придется прождать более десятилетия, прежде чем она сможет открыто отказаться от предрассудков, которым она сама следовала ради пресловутого нейтралитета и ради своей клинической практики, чтобы получить признание в качестве важного члена МПА. И снова исторические события – вот что подталкивает ее заняться этой смелой самокритикой. Возвращаясь в середине 1960-х годов ко всё еще не остывшим углям испанского опыта, который ей самой, как она рассказывает своей дочери Веронике, кажется «утраченным раем»[224], Лангер сможет восстановить связь со своей исходной политической ангажированностью.

В 1966 году в рамках борьбы с войной во Вьетнаме дочь приглашает ее принять участие в памятном мероприятии, посвященном сражениям интернациональных бригад в Испании. Лангер рассказывает: «Думала, что это будет возвращение, думала, что вернусь в место, которое покинула. Думала об этом целую ночь. На следующий день я согласилась. ⟨…⟩ Это решение стало для меня началом возвращения в политику»[225]. Подобно Антигоне, которую зовет ее собственное прошлое, Лангер больше не может поступаться своим желанием. Здесь проясняется самокритика, обращенная ею на собственные книги Групповая психотерапия и Материнство и пол. В первой она критикует наивную точку зрения, согласно которой на «лечение», к которому стремится аналитик, не может влиять идеология аналитика (к этому мы еще вернемся). Что же до второй книги, после посещения Кубы в 1973 году Лангер признает, что впала в ней в «идеализацию материнства». Соглашаясь с важной критикой, адресованной ей феминисткой и психоаналитиком Джульет Митчелл, она признает свои прежние предрассудки: «Я была – как и другие психоаналитики – убеждена ⟨…⟩ в фундаментальном значении крепкого отношения между матерью и ребенком для психического здоровья обоих. Но ⟨…⟩ есть ли нечто зазорное в том, что в социалистических странах многие дети воспитываются в яслях уже со второй недели жизни? Я так не думаю»[226]. Лангер считает, что тогда ей нужно было «оплачивать свое женское удовольствие материнством». Эта вполне трезвая самокритика не может быть понята вне ситуации, сложившейся в Буэнос-Айресе к концу 1960-х и отчасти напоминавшей Вену 1920-х или Барселону 1936 года, а также вне тех следствий, которые из нее возникли.

В Аргентине сформировалось новое послевоенное поколение аналитиков, психиатров и психологов, придерживающееся марксизма. Значительное их число работает в психиатрии и стремится к преобразованию структур психиатрических лечебниц. Аргентинская психиатрическая федерация (АПФ), председательницей которой становится Эмилио Родриге (также выдающийся аналитик, состоящая в АПА), работает, в частности, и над этой задачей. После военного государственного переворота 1966 года психоаналитики вынуждены занять позицию. АПА в тот момент тоже кажется сторонницей протестного социального движения – она выступает с официальным заявлением, в котором поддерживает молодежные и повстанческие движения, что, однако, вызывает настороженность государства и влечет репрессии[227]. Судя по всему, авторами этой декларации стали многие влиятельные члены Ассоциации (включая Лангер) – для них и речи быть не может о том, чтобы снова делать невозможный выбор, навязанный аналитикам МПА в 1930-х. Аналитик не может быть нейтральным, особенно в сложившейся ситуации!

В ту же эпоху на международном уровне движение аналитиков, возникшее в Швейцарии и Италии, выступает с критикой МПА – как форм обучения и пирамидальной организации, ей свойственных, так и ее буржуазно-консервативной идеологии. Как сообщает аргентинский представитель ассоциации Армандо Баулео, движение было создано в кулуарах римского конгресса МПА Бертхольдом Ротшильдом, участником психоаналитического семинара в Цюрихе, и Эльвио Факинелли из Миланской группы развития психотерапии. Это движение, получившее название Интернациональная платформа (Plataforma internacional) в скором времени объединит аналитиков из шестнадцати стран[228]. Эскалация насилия и государственного террора в Аргентине, которые приведут в 1969 году к подавлению Cordobazo, народного восстания, объединившего рабочих и студентов, ускорит этот процесс: политическое направление АПА, к которому принадлежит и Лангер, объединяется с Платформой, что позволяет ее членам заняться открытой политизацией ассоциации. Естественно, руководство АПА реагирует на эти проявления политической ангажированности крайне негативно, напоминая о «необходимости нейтралитета в психоанализе»[229]. Разрыв принимает окончательную форму в 1971 году, когда руководство отказывается публиковать текст лекции, прочитанной Лангер в Вене в том же году, в которой она утверждает, что не отречется ни от Маркса, ни от Фрейда. Политическое крыло коллективно выходит из АПА, а потому и из МПА.

Однако, хотя жестокое подавление Cordobazo чем-то напомнило подавление восстания в Вене в 1927 году и его обличение Райхом[230], за которым последовало его исключение, в Аргентине этот раскол произвел прямо противоположные последствия. Прежде всего, из АПА вышла довольно заметная часть членов, в том числе выдающихся, и она утратила монополию на психоаналитическое образование. Наконец, это потрясение повлекло глубокую перестройку самой организации: действительные члены Ассоциации получили возможность переходить в статус супервизоров по требованию, ассоциированные члены получили право голоса на собраниях, открылись двери для психологов, не являющихся профессиональными врачами, и т. д. Но главное, всё это стало причиной для рождения в Аргентине нового психоаналитического течения, занимающегося политической деятельностью среди рабочих, в частности при посредстве Центров преподавания и исследования (Centros de Docencia e Investigacion, CDI),[231] – это течение получило название Plataforma Argentina[232]. С другой стороны, этот политический раскол встретил важный отклик в гражданском обществе и в интеллектуальном мире. Журнал Los libros отмечает в это время, не без некоторой проницательности: «…конфликт, сотрясающий аргентинскую психоаналитическую организацию вот уже несколько месяцев, представляется знаком общей ситуации, которая касается всех нас, поскольку проблемы, им обнаженные, связаны с будущим культуры, то есть с политическим будущим всей страны в целом»[233].

Plataforma Argentina и новый психоаналитический праксис

Диссидентское течение Plataforma Argentina позволяет открыто поставить под вопрос классовую идеологию, скрывающуюся за показным нейтралитетом психоанализа как института, и лицемерие его привилегий, среди которых – монополизация статуса аналитика, доступного исключительно врачам. В программе платформы, окончательная редакция которой принадлежит Эмилио Родриге, прямо заявлена ее вполне сознательная политическая ориентация. Программа обращена непосредственно к «работникам здоровья», с которыми подписавшиеся психоаналитики себя отождествляют. Сразу же заявляется о профанном характере психоанализа, а также о необходимости участия в политической жизни общества, то есть о двух целях, табуированных в АПА и ее истеблишменте: «Мы нижеподписавшиеся, психоаналитики, образовавшие группу Plataforma Argentina, входящую в движение Plataforma internacional, настоящей принимаем публичное решение отделиться от Международной психоаналитической ассоциации и ее аргентинского филиала. ⟨…⟩ Нам известно, что это решение касается не только нас как психоаналитиков и людей, но имеет намного более широкое значение, выходящее за пределы научной и институциональной жизни. Для объяснения мотивов и предложений, побудивших нас к этому шагу, мы обращаемся к работникам психического здоровья, относя к ним и нас самих, как к нашим коллегам. Этим заявлением ⟨…⟩ мы стремимся представить всем секторам общества ясную картину нашей идентичности»[234].

Из этого вытекает радикальная критика психоаналитической организации, которая во многих отношениях как нельзя более актуальна и сегодня. Ее идеология, разработанная, считается, ради «защиты» психоанализа, в конечном счете «парализовала» ее и сделала «бесплодной» с научной точки зрения. Она допустила противоестественные «пакты» между «наукой и идеологической системой господствующего класса», оставившие свой след на Аргентинской психоаналитической ассоциации, в которой многие начинающие аналитики остаются у подножия социальной иерархии, «не имея возможности участвовать в организации». Как и капиталистическое общество в целом, психоанализ, организованный в виде института, построен на экономических привилегиях и господстве меньшинства, составляющего «вершину пирамиды». Вследствие этого аналитик «замыкается» в своей школе и «обособляется от социальной реальности», что в итоге приводит к «превращению фигуры психоаналитика в своего рода священного оракула». И только тогда он может вести, по крайней мере в своем воображении, «аполитическую и асоциальную профессиональную деятельность»: его социальное положение – положение господствующего класса – рационализируется критерием «нейтралитета в ценностных суждениях». Нейтралитет, считающийся научной гарантией анализа, связан, однако, с «утопической» историко-политической концепцией, согласно которой «всякое социальное изменение считается иллюзорным», причем «этика психоанализа», как и его «профессионализм», должны служить оплотом, от этой иллюзии защищающим[235].

В эпоху диктатуры лицемерие буржуазии, определяющее психоанализ как институт, стало, с точки зрения критиков из Plataforma, несостоятельным. Политический момент требовал от психоанализа, если он вообще желал сохраниться, не предавая своего пути, порвать с коррумпированным институтом на всех уровнях. Задача состояла в том, чтобы примкнуть к народной борьбе и участвовать в преобразующем революционном труде: «Мы сами скоро станем другими психоаналитиками и начнем учить других аналитиков, объединяясь с теми, кто готов сотрудничать ради общих целей. Мы хотим заниматься настоящим психоанализом. Это решение обязывает нас к труду и в то же время его разоблачает: мы присоединяемся к другим ученым и специалистам, которые понимают, что их наука не может и не должна возводить стены, обособляющие ее и отдаляющие от социальной реальности и от ее собственных теоретических инструментов, превращая ее тем самым в мистифицированное орудие мистификации, препятствующее переменам. С нашей точки зрения, с этого дня психоанализ перестает быть официальным психоаналитическим институтом. Психоанализ будет существовать там, где будут психоаналитики, ⟨…⟩ он будет не изолированным и изолирующим научным полем, но наукой, ангажированной во многие реальности, которые она намеревается изучить и преобразовать»[236].

Эдуардо Павловски и Грегорио Баремблитт, психоаналитики, участвующие в этом движении, описывают плодотворную настроенность и ангажированность диссидентов: «Мы проникли во все доступные пространства. ⟨…⟩ Мы занимались политизацией борьбы [корпораций], преодолевая дискриминацию и нелепые старые предрассудки, разделявшие психиатров, психологов и психопедагогов. ⟨…⟩ Координация работников психического здоровья и центр преподавания и исследования, в котором мы оказались, предлагали всем за умеренную оплату психоаналитическое обучение, которое велось в новом марксистском русле. В период диктатуры мы сражались вместе с Форумом за права человека, Комиссией семей политических заключенных, студентов и членов профсоюзов (COFAPPEG), с Профсоюзом адвокатов против пыток и за освобождение заключенных. Мы присоединились к рабочей борьбе. Мы участвовали в их манифестациях. ⟨…⟩ Каждый принимал участие ⟨…⟩ в борьбе за прекращение диктатуры, за проведение свободных выборов и создание антиимпериалистического народного правительства»[237].

И если АПА была уготована незавидная судьба, напоминающая печальное «спасение психоанализа» и «приспособление» к нацизму берлинской поликлиники, новая революционная направленность, приобретенная психоанализом благодаря Plataforma, оказалась весьма поучительной. Об этом говорит сама Лангер: «Мы продвинулись вперед, сделав некоторые конкретные шаги на весьма спорной территории взаимоотношений марксизма и психоанализа, отдав практике тот приоритет, которым ее наделяют Маркс, Грамши и Мао». Также она упоминает о своем клиническом опыте в больнице Авельянеды в 1970 году, где в какой-то мере «удалось создать ценный праксис, а именно добиться практической интеграции марксизма и психоанализа». С точки зрения Лангер и ее товарищей-психоаналитиков, задача состояла во внедрении понимания социальной классовой реальности в оценку терапии. То есть они в каком-то смысле вернулись к опыту аналитиков 1920-х.

Новая клиника в Авельянеде

Действительно, концепция терапии у Лангер напоминает о некоторых аспектах аналитической техники, разработанной Райхом в 1920-х. Подобно ему, Лангер констатирует, что в рабочем классе психическое страдание тесно связано с социальными условиями, с которыми оно обычно смешивается. Ее клиническая практика заставляет ее, как и Райха, отметить, что больше всего страдают бедные женщины. Она также делает из этого определенный вывод, являющийся в то же время первым элементарным техническим требованием этой ориентации и заключающийся в том, что нельзя заниматься анализом, не учитывая «социально-экономико-культурную ситуацию» пациентов: «например, нельзя просить домохозяйку покинуть дом, потратить деньги на транспорт, обратиться к соседке, чтобы она занялась детьми, или попросить мужа готовить ужин почаще». Лангер, которая начинала с тех же посылок, что и Райх, создает в то же время иную, оригинальную терапевтическую технику.

Возвращаясь к своему опыту, полученному в Авельянеде, Лангер поясняет: «Конечно, если имеешь дело с пациентом-рабочим, я бы сказала, что одновременно с осознанием своего психического конфликта он должен также приобрести и классовое сознание. Цель психического здоровья не в том, чтобы он работал больше или лучше на своего начальника, но в том, чтобы он смог лучше работать на свои интересы, например на свой профсоюз. Женщина, положение которой не ограничивается классовой принадлежностью, хотя всё, что было сказано о рабочем, относится и к ней, должна прийти к осознанию своей подчиненности мужчине, своей чрезмерной зависимости от любви, каковая является выражением ее недостаточного самоуважения, так что важной целью ее анализа представляется достижение достоинства. Говоря в целом, я бы добавила к понятию выздоровления (как в классическом психоанализе) то, что выдвигает Фрейд, когда говорит о необходимости превратить аутопластическую установку в аллопластическую ⟨…⟩. Для этого требуется диалектическая игра с самим собой, в которой субъект может адаптировать реальность к своим потребностям, но также получает способность адаптироваться к ней. Это можно сблизить с формулировкой Маркса, утверждавшего, что мы живем в мире, чтобы его преобразовать»[238]. Как и у Райха, речь идет о выстраивании анализа на двух уровнях сразу, психическом и социальном, о прояснении их связи, позволяющем субъекту выйти из своего субъективного и материального тупика за счет его трансформации. Но если Райх бросается в массовую профилактику и политизацию сексуального вопроса, то Лангер стремится переопределить как цель, так и форму терапии.

Прежде всего, успех терапии должен оцениваться по действительной трансформации субъекта, которая предполагает также и улучшение его социального положения. В этом пункте Лангер отчасти соглашается с Райхом, критикуя технический подход, ограничивающийся улучшением симптомов. С ее точки зрения, аналитик должен идти дальше, работая в рамках терапии над уменьшением чувств виновности, способствующих удержанию пациента в его положении. «Наша цель заключалась не только в улучшении симптомов, но и в помощи, позволяющей пациентам отвергнуть или по крайней мере ограничить свои сексуальные и социальные предрассудки, частично освобождаясь от идеологии господствующего класса. Задача была в том, чтобы прийти к неожиданным открытиям, ослабляя вытеснение и бессознательные ощущения вины. Последние часто проистекали из убежденности пациентов в том, что только они в ответе за свои собственные неудачи. Мы пытались помочь им провести в самой их истории различие между их собственной ответственностью, ответственностью их семьи и ответственностью общества. Мы предполагали, что они могут приобрести иное сознание, иной взгляд на самих себя и на мир, понять, как они были детерминированы для того места, которое отвело им общество, и принять решения, позволяющие выйти из своей ситуации (многие начали учиться, другие – активно интересоваться социальными процессами)»[239]. Иначе говоря, проработка индивидуальной истории в переносе должна совмещаться с осознанием субъектом социального детерминизма, который его структурировал, но также с той конкретной проработкой, которая даст ему инструменты для преобразования своей судьбы – судьбы подвластного. Аналитическое излечение приобретает здесь материалистические черты.

Для достижения этой новой цели Лангер ставит под вопрос классическую форму терапии. Действительно, траектория терапии пролетарского субъекта, страдающего от невроза, сложнее в силу самой его классовой ситуации. Задача аналитика не только в том, чтобы помочь ему прийти к «инсайту», то есть к способности интерпретировать свой внутренний мир, и не только в том, чтобы подвести его к уточнению его сознания переживаемого им угнетения. К тому же такие цели по-настоящему достижимы только в том случае, если аналитик в то же время может способствовать конкретной трансформации изолированного социального положения своего пациента. Именно по этой причине Лангер с коллегами принимают решение в определенной мере «коллективизировать» терапию, проводя групповые сеансы. Они сыграют ключевую роль в создании новой социальной связи, способной осуществить искомые изменения: «Но, чтобы добиться этого и чтобы человек, нуждающийся в определенный момент времени в терапевтической помощи, смог впоследствии жить дальше без терапии, нужно чтобы он не только достиг „инсайта“ и осознал психологические проблемы, спровоцировавшие его болезнь, но также приобрел инструменты, необходимые для понимания того, как общество и место, которое он в нем занимает, определяют его собственную жизнь. Причем такое осознание сможет быть действенным только в том случае, если оно в то же время позволит ему выйти из изоляции и создать связи солидарности за пределами своего частного мирка. Этот процесс был особенно важным для домохозяек из рабочего класса, составлявших примерно треть наших пациентов и зачастую живших в полной изоляции. Мы могли видеть, как групповые терапевтические процессы начинали развиваться, как только возникала и укреплялась солидарность участников группы, несмотря на присутствующее в их среде соперничество, напряжение и двусмысленности. В группах мы противопоставили солидарность патогенной конкурентности системы»[240]. С точки зрения Лангер, эффективная терапия не может быть индивидуальной: асимметрия между социальным пространством, в котором развертывается классический курс терапии, и повседневной жизнью пациента, настолько велика, что она может помешать всякому терапевтическому процессу. Осознание сложных обыденных обстоятельств, обременяющих пациента, – достаточно вспомнить о домохозяйке, которая не может выйти из дома, – необходимо, но его недостаточно. Также следует преобразовать саму терапию, внеся, таким образом, изменения в социальные отношения и сделав их более благоприятными для пациента. Групповая терапия составляет hic et nunc первое орудие этого изменения. Она организует опыт солидарности между членами группы, который означает разрыв с обыденностью конкуренции, предлагая субъекту иную субъективную и коллективную опору, позволяющую найти способ изменить свою социальную судьбу.

Ответный удар диктатуры и «нейтралитет» психоанализа

В 1974 году Мари Лангер вынуждена внезапно прекратить свою деятельность и снова отправиться в эмиграцию, после того как она опубликовала письмо с разоблачением неблаговидных поступков Амилькара Лобо Морейры, бразильского психоаналитика, который участвовал в пытках, проводившихся в Бразилии при диктатуре[241]. Ирония этой истории в том, что Морейра получил образование в бразильской школе психоанализа, основатель которой, Кемпер, некогда был членом Института Геринга. «Приспособление» психоанализа к худшим режимам перешагнуло, таким образом, границы времени и пространства. Матрица 1930-х, завезенная в Бразилию Кемпером, вскоре должна была воплотиться, обретя свою гибельную силу, в Аргентине. И вот История снова догоняет Мари Лангер.

Вскоре после публикации этого письма одна из пациенток предупредила ее о том, что ее фамилия значится в списке «тройного А», составленном эскадронами смерти аргентинского антикоммунистического альянса. Ее жизнь в опасности. Начиная с 1973 года группы боевиков, руководимые «министерством общественного благосостояния», занимаются уничтожением всякой политической оппозиции. Психоаналитиков арестовывают прямо на сеансе, на глазах у пациентов. Других похищают и бросают в тюрьмы за то, что они принимали оппозиционеров. В этот трагический период истории Латинской Америки психоанализ как институт отличился, снова прикрывшись лозунгом «нейтралитета», вполне откровенным компромиссом с худшими режимами: Международная психоаналитическая ассоциация не дала Морейру в обиду, создав смертельную угрозу для коллеги Лангер, которая его предупредила[242], тогда как Аргентинская психоаналитическая ассоциация продолжила работать при диктатуре как ни в чем ни бывало и даже получала финансирование от военных. Патерналистский и фамилиалистский взгляд на психоанализ, защищавшийся АПА, стал для генералов важной идеологической отмашкой, позволившей им продолжить свою пропаганду и переосновать общество на фундаменте «здоровых ценностей». Те же, кто числил себя сторонниками политического нейтралитета психоанализа, в очередной раз доказали от противного, самой этой трагедией, то, что такой нейтралитет невозможен.

Но если психоанализм как институт упорствовал в убийственном отрицании собственного отношения к Истории, невнятно повторяя «приспособленческую» ориентацию 1930-х, Мари Лангер, как и многие другие, намеревалась сохранить свою революционную клинико-политическую ангажированность до конца жизни, сначала в Никарагуа (в среде сандинистов), а потом на Кубе. История не только повторялась – на этот раз целое поколение аналитиков смогло подхватить и доказать открыто и коллективно, самими своими действиями и нередко с риском для жизни, ставку борьбы за народный психоанализ. Путь истинного психоанализа, означающий возвращение к политизированной позиции фрейдистов 1920-х и преодоление ревизионизма, был найден в Латинской Америке.

V

От каталонской коммуны до клиники Ла Борд

Тоскейес и 1930-е в Каталонии

В 1931 году, когда во всей остальной Европе сгущались тучи, в Барселоне, а потом и во всей Испании провозглашается республика. Однако националистское движение Франко вскоре затягивает страну в пучину гражданской войны. В 1936 году создаются интернациональные бригады, и, чтобы поддержать Испанскую республику, со всего континента съезжаются бойцы. На несколько лет Каталония, вступившая в революцию, становится очагом международной пролетарской борьбы. Многие психоаналитики левой ориентации, вынужденные покинуть Берлин и страны Центральной Европы, переезжают в Барселону. Франсуа Тоскейес, каталонский психиатр и психоаналитик, рассказывает: «Все забыли эту маленькую Вену, которой в 1931–1936 годах была Барселона. Я отдаю здесь дань уважения профессору Мире и всем психиатрам и психоаналитикам разных школ, которых в этот город привели параноидальные страхи, воплотившиеся в нацизме: Шандору Айминдеру, Ландсбергу, Штраусу, Брахфельду и другим»[243].

Тоскейес получил образование у одного из них – Шандора Айминдера, венгерского еврея-эмигранта, ученика Ференци и товарища Августа Айхорна, работавшего в Вене. Айхорн и его коллега-психоаналитик Зигфрид Бернфельд революционизировали взгляд на подростковую преступность, рассматривая антисоциальный характер подростков в качестве симптома, который надо лечить, а не наказывать уголовным преследованием. Благодаря этим людям идеи венских психоаналитиков укоренятся в Барселоне. Политическое, интеллектуальное и культурное пробуждение, царившее тогда в городе, создает столь же благоприятную почву, какой в 1920-х была Австрия. В Испании больше всего членов – у анархистского профсоюза; Пабло Казальс дает «рабочие концерты»; многие интеллектуалы поддерживают происходящую революцию, например Оруэлл, который описал каталонскую столицу так: «…вид Барселоны потрясал и ошеломлял. Впервые я попал в город, где рабочий класс выступал на первых ролях. ⟨…⟩ На каждом кафе или магазине висело объявление, что оно коллективизировано; коллективизировали даже будки чистильщиков сапог, а сами будки раскрасили в красно-черный цвет. ⟨…⟩ Странное, трогательное зрелище! ⟨…⟩ Все трудности преодолевались верой в революцию и счастливое будущее, возможностью разом вступить в эру равенства и свободы. Люди старались быть людьми, а не винтиками в капиталистической машине»[244].

Каталония станет для психоанализа новым центром его распространения, обещающим столь необходимую ему свободу применения. Тоскейес же станет выдающимся представителем этого психоанализа, и именно он наметит для него пути, отличающиеся от его «приспособления», отстаиваемого в Германии Джонсом. Парадокс в том, что военный контекст во многом поспособствует техническим инновациям, которые будут введены Тоскейесом, и он же определит траекторию последнего – работая во время войны в клинике, Тоскейес должен заботиться о выживании больных, за которых отвечает. Вот почему статус терапии – не самый главный его интерес (да и к тому же заниматься терапией в военное время, по сути, невозможно). Главным для него является терапевтическое действие, проводимое в самой социальной среде. Его вопросы носят с самого начала характер коллективный и политический. Задача клинициста не только в том, чтобы проводить терапию в среде пациентов, за которых он отвечает, но и в том, чтобы активно участвовать в полноценной критике их среды, например сегрегации, которой эти пациенты подвергаются. С этой точки зрения, именно политические условия каталонской коммуны – и мы к ним еще вернемся – создадут возможность для его действия, выступая терапевтической моделью. Мы также увидим, что на основе опыта, переданного Тоскейесом, Ури и Гваттари во Франции будут заниматься клинической работой в рамках клиники Ла Борд. Именно в каталонском опыте коренится то, что станет «институциональной психотерапией» и ее основополагающим принципом, утверждающим, что «прежде чем лечить больного, следует вылечить институт».

Революционный контекст в Испании

В 1921 году Примо де Ривера устанавливает в Испании и Каталонии свою диктатуру. Постепенно анархистами из Национальной конфедерации труда (CNT) и Иберийской анархистской федерации (FAI) организуется сопротивление, в котором также участвует Каталано-Балеарская коммунистическая ассоциация, куда входит и Рабоче-крестьянский блок, где с пятнадцати лет состоит Тоскейес. Эти разные революционные течения в ту пору совершенно чужды централистской линии Испанской коммунистической партии, находящейся под пятой Москвы. Тоскейес рассказывает: «Я был членом Каталано-Балеарской федерации. Сталин в какой-то момент послал к нам какого-то типа, чернокожего, которого звали Бреа. Я всегда буду помнить этих подпольных эмиссаров, официально отчитывающихся советам. Этот тип хотел, чтобы мы отправились в Мадрид и начали вести пропаганду в Испании, с ее монархией и военными у власти, и чтобы мы говорили „вся власть советам“. Не нужны никакие республиканцы, анархисты, социалисты, ничего этого не нужно. „Вся власть советам“, и точка. И тогда мы вдвоем или втроем – не Партия, конечно, она этого официально сделать не могла, – были вынуждены написать Сталину: дорогой наш товарищ, ты, конечно, великий Вождь, но в том, что здесь происходит, ты ничего не понимаешь. В Испании нет советов. Поэтому твердить „вся власть советам“ – значит подтверждать правоту военных и короля. Это глупость. И даже хуже того. С другой стороны, мы не будем говорить по-кастильски, поскольку кастильцы – наши угнетатели. Если вы хотите пропаганды, которая бы походила на „всю власть советам“, надо говорить „всю власть las-peñas“. Las peñas – это бистро, споры в бистро, вспыхивающие в кафе. Раньше во Франции или в Испании в кафе проводили весь день; поскольку самое главное было – как можно меньше работать. Как только работа заканчивается, надо идти в кафе. Туда ходят не для того, чтобы напиться или чтобы сформировать партию, но чтобы поспорить. Туда приходили разные правые типы, левые, центристы, и часами спорили о том, как перестроить мир»[245].

Сдабривая рассказ своим сочным юмором, Тоскейес напоминает нам о серьезности расколов и сложности геополитической ситуации, в которой оказались каталонские революционеры. Левые каталонские партии и коммунистическое движение Тоскейеса отстаивают идею освободительного рабочего коммунизма, более близкую к анархо-коммунизму и феминистскому коммунизму, занимающим позицию слева от троцкистского левачества и русского сталинизма. В то же время коммунисты и сам Тоскейес могут представить себе этот коммунизм только в рамках более старой борьбы за независимость Каталонии и за «ее средиземноморскую, промышленную, демократическую политику», выступающую против ига «инквизиционного и авторитарного феодализма» Кастилии[246], последним воплощением которого как раз и оказывается Примо де Ривера. Советы Тоскейеса Сталину – это далеко не просто остроты, они подчеркивают слепоту коммунистической пропаганды, не связанной с местной почвой. Эту слепоту в другом контексте разоблачал также и Райх – заниматься пропагандой на кастильском попросту невозможно, поскольку это язык исторических «угнетателей»! С точки зрения конкретных практик и реалий каталонского общества, кафе – это и есть место, наиболее подходящее для эффективной пропаганды. Задача не в том, чтобы убедить кастильцев (да и как это можно было бы сделать?), но в том, чтобы собрать каталонский народ, во всех его политических составляющих, под стягом пролетарской революции. Конечно, всем тогда был понятен международный аспект политической ставки, и тем более Тоскейесу: «В начале войны никто не мог обманываться в истинном сценарии классовой борьбы, воплощенной тогда в конкретных лицах. С другой стороны, в 1936 году классовая борьба как наиболее конкретный аспект универсальной динамики Истории была заметна повсеместно»[247].

Терапевтическая деятельность Тоскейеса во время войны

В условиях военных нужд Тоскейес, обеспокоенный жизнью своих пациентов, должен постоянно придумывать что-то новое. В 1936 году на арагонском фронте, в среде антифашистской милиции Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ, одним из основателей которой он был) он назначается руководителем психиатрических отделений «на обширном пространстве, включающем в себя и Кастилию, которая сама находится на окраине Толедо, Эстремадуры и Северной Андалусии»[248]. Тоскейесу двадцать четыре года. Материальные обстоятельства заставляют его заниматься амбулаторной практикой за пределами больницы, что в какой-то мере напоминает клинические аванпосты, созданные Райхом в рабочих кварталах. Задача не в том, чтобы изолировать пациента стенами учреждения, что, как известно, ведет к хронизации заболевания. Тоскейес рассказывает: «Что я делал в Арагоне? У меня было не так много больных; я старался не отправлять их на две сотни километров от линии фронтов; я лечил их там, где всё происходило, на расстоянии менее пятнадцати километров, следуя принципу, который может напомнить о принципе секторной политики. Если ты отправляешь человека, страдающего военным неврозом, за сто пятьдесят километров от линии фронта, ты превращаешь его в хроника. Ты можешь лечить его только возле семьи, где и возникли какие-то нарушения»[249].

Главное же, Тоскейес был вынужден «заняться» врачами, придерживаясь клинической и в то же время революционной точки зрения. «Гражданская война означает смену взгляда на мир. В голове у врачей обычно царит эдакая буржуазная стабильность. Это мелкие или крупные буржуа, которые хотят жить самостоятельно и зарабатывать деньги, быть учеными. Но в такой гражданской войне, какая была у нас, врач неизбежно менял свой взгляд на мир; то есть он должен был признать, что пациентов не выбирают и что он не всемогущ. Таким образом, я занимался психотерапией нормальных людей, чтобы не допустить кризиса. Невозможно заниматься психиатрией в секторе или в больнице, если сохраняешь буржуазно-индивидуалистскую идеологию»[250].

Как мы видим, революционный идеал для Тоскейеса воплощается в специфической организации, в которой под вопрос ставится общественное разделение медицинского труда. В тот же период 1936–1938 годов в городах и деревнях Арагона и Каталонии миллионы крестьян и рабочих, поумистов и анархистов, проводят глубокие преобразования в отношениях власти и собственности. Свидетельство Лангер также подтвердило нам, что женщины не отстают и играют решающую роль в этих освободительных движениях. Полностью реорганизуется экономическое производство, деньги в некоторых коммунах попросту упраздняются[251]. В тот же период Тоскейес создает терапевтическое сообщество в Альмодовар-дель-Кампо. В качестве руководителя он организует наем медицинского персонала, но избегает психиатров. Он выступает против специализации и общественного разделения труда, а потому хочет сделать клинику, которой занимается, народной. Задача в том, чтобы включить медицинскую помощь в саму жизнь политического сообщества и организовать ее совместно с членами последнего, учитывая всю их разнородность: «Я выбирал адвокатов, которые боялись войны, но никогда не имели дела с душевнобольными, художников, литераторов, проституток. ⟨…⟩ Некоторые из этих проституток в мгновение ока переквалифицировались в медсестер. Удивительно, не правда ли? И словно благодаря своему практическому опыту общения с мужчинами они знали, что все на самом деле сумасшедшие, даже те мужчины, что ходят по проституткам, и их профессиональное обучение шло очень быстро. За месяц проститутка, адвокат или священник становились людьми совершенно необыкновенными. Таким образом, вся моя деятельность состояла в создании сектора и терапевтических сообществ, то есть это было действие среди местных политиков, среди типов, которые представляли какую-то власть на месте. Вот что такое действие в секторе!»[252]

Модель comarcas

С точки зрения ПОУМ и анархистов, революцию надо делать здесь и сейчас – нельзя ждать «вечерни» или централистской фигуры партии и вождя, наоборот, действовать надо прямо сейчас. Это и есть принцип местных каталонских коммун или comarcas, сельских или городских общин, посредством которых люди реорганизуют повседневную социальную жизнь. Их создание, конечно, согласуется с интернационалистским горизонтом: «Это была война в Испании, не местная гражданская война, но война общего масштаба, нацеленная на захват власти пролетариатом»[253]. И этот горизонт был как нельзя более далек от реакционной догмы, навязанной в этот период Сталиным. Некоторые русские бойцы, отправленные Москвой в Испанию, понимают это и, видя возможности реального коммунизма, отказываются повиноваться своему начальству и присоединяются к сражениям каталоно-испанской коммуны.

Испанская коммунистическая партия (ИКП), подчиняющаяся Сталину, на эти освободительные эксперименты смотрит косо и начинает настоящую контрреволюцию внутри революции. Вскоре она запрещает женщинам носить оружие или пользоваться им, возвращает в армию звания и иерархический церемониал, земли и заводы отдаются обратно их собственникам, если они хоть чем-то заявили о своей антифранкистской позиции. Сельские коллективы уничтожаются, и при поддержке республиканской армии ИКП переходит к уничтожению анархистов и поумистов. Тоскейес рассказывает об этом так: «Женералитет Каталонии, по сути, утратил всякую реальную власть в ведении войны и в политической жизни Каталонии, когда центральная власть, в большей или меньшей мере вооруженная и вдохновленная Испанской коммунистической партией, начала в Барселоне теснить мощное рабочее движение, исходно анархистское, а также давно укоренившееся в среде каталонского пролетариата движение, связанное с Рабочей партией марксистского единства, которую тогда часто называли троцкистской, в духе сталинской эпохи»[254]. В конечном счете испанское правительство Хуана Негрина, которое ставит во главу угла восстановление хороших отношений с Францией и Англией, распускает интернациональные бригады. С точки зрения Тоскейеса, это решение – похоронный набат по пролетарской революции, которую предали ради войны народов: «Интернациональные бригады, особенно действующие на мадридском фронте, покинули поле боя и были в декабре 1938 года распущены, прямо во время битвы на Эбро, у южных ворот Каталонии. Теперь же, когда пролетариат был таким образом отстранен от исторического движения, всё было готово для большой войны государств, которая, если говорить о Франции, началась в сентябре 1939 года. Продолжение вам известно»[255].

От Сет-Фона до Сент-Альбана

В феврале 1939 года начинается Ретирада, отступление, а потом и исход. 7 февраля Эрман, журналист из Populaire, отмечает: «Никто из тех, кто был сегодня в Пертусе, не сможет забыть этого поразительного зрелища: целый народ, который предпочел изгнание рабству, молча и без спешки пускается в путь с первыми лучами солнца»[256]. С точки зрения историка Женевьевы Дрейфус-Арман, это «самый внушительный исход из всех, когда-либо случавшихся на французской границе»[257]. В марте Мадрид капитулирует, что для испанской республики становится смертным приговором. Тоскейес перемещается во Францию благодаря связям своей супруги. Он интернирован в Сет-Фон, один из многочисленных концентрационных лагерей, наспех созданных французским правительством, чтобы изолировать четыреста пятьдесят тысяч испанских беженцев. Условия содержания ужасны. Беженцев размещают под открытым небом. Часто идет дождь, иногда ударяет мороз. Никаких укрытий, никаких уборных, заключенные облегчаются прямо на землю. Быстро распространяются болезни, которые уносят жизни многих, – тиф, чесотка, туберкулез… но кто-то умирает просто от голода и холода. Французская администрация, не приветствующая прибытие этих беженцев, не желает оказывать задержанным хоть какую-то помощь и дурно с ними обращается; она побуждает их вернуться в Испанию, улучшая условия содержания для тех, кто на это соглашается. Чтобы избежать проявлений солидарности между французскими солдатами и испанскими беженцами, на охрану лагерей направляют колониальные войска. Но движения поддержки всё равно организуются, и некоторым беженцам удается из лагерей сбежать.

В лагере Сет-Фон Тоскейес создает психиатрическое отделение: «В этом отделении всё тоже было комично. Там опять же были политические активисты, художники, гитаристы… И только один психиатрический санитар; все остальные были обычными людьми. И это созданное мной отделение оказалось весьма эффективным. Я считаю, что это одно из тех мест, где я занимался очень хорошей психиатрией, – в этом концентрационном лагере, в грязи. Это было просто замечательно. С другой стороны, ею пользовались, чтобы сорганизовать побег… такие вот дела. Часто забывают о том, что испанские республиканцы, сбежавшие из лагерей, стали костяком Сопротивления на всём юго-востоке Франции»[258].

Тоскейес знает, о чем говорит: 6 января 1940 года он поступает на работу в психиатрическую больницу Сент-Альбана в Лозере, из которой сделает центр сопротивления. Его нанимают в качестве помощника санитара, но он тут же впрягается в преобразование всего заведения, устаревшего к тому времени и находящегося в плачевном состоянии. Сент-Альбан – маленькая изолированная деревня. Больных, за которыми следят малообразованные священники, держат в стенах больницы, расположенной в самом центре деревни. Однако война переворачивает эту привычную сегрегацию, создавая для Тоскейса возможность ее подорвать. Когда условия становятся как никогда шаткими, нужда начинает диктовать свои правила – если позволить больным свободно выходить из больницы, они смогут оказывать местным крестьянам кое-какие услуги и что-то получать взамен. В других местах психические больные обречены на смерть от серьезнейшего недоедания – во время Оккупации и режима Виши более половины госпитализированных пациентов умерли от голода. Это настоящая гекатомба[259]. Однако в Сент-Альбане больным удается избежать этой печальной участи, и всё благодаря борьбе за выживание, которая там ведется. Тоскейес подчеркивает ее политические следствия: «Больные, санитарки и даже эконом или врачи – все они боролись с голодом, покидали госпиталь, ходили к крестьянам за маслом и репой, в обмен на кое-какую работу. Мы смогли связать больных с внешним пространством, не для того чтобы воевать, но чтобы торговать на черном рынке. Мы организовали выставки грибов, чтобы учить их собирать. А поскольку туберкулезным больным выдавали продовольственные карточки, мы изобрели туберкулезное отделение. Когда у кого-то начинались голодные отеки, у него тут же находили туберкулез. Существует вся эта связь вещей, объясняющая, что в конечном счете война приходит в самый подходящий момент… и то же самое можно сказать о Сопротивлении»[260].

Беженцы и эмигранты-подпольщики, в том числе и известные, прибывают в Сент-Альбан: Тцара, Элюар, Кангилем, Жак Матарассо, Мишель Бардаш – все они находят там убежище. С июня 1942 года Элюар руководит издательством Minuit – и Сент-Альбан оказывается платформой для значительной части публикаций, печатаемых в Сен-Флуре. Коммунист Люсьен Боннафе назначается в 1943 году главврачом. После войны сюда же приедет учится Франц Фанон[261]. Таким образом, в самые тяжелые годы петенизма и нацистской оккупации психоанализ, марксизм и поэзия сходятся в этом месте друг с другом. На собраниях тайного общества – Жеводанского общества – организуется тесная общинная жизнь. Как отмечают Даниэль Сивадон, Жан-Клод Поллак и Франсуа Пен, психоаналитики, которые впоследствии работали в Ла Борд, «когда ночью ждали посетителя или оружие, сбрасываемое на парашюте, когда занимались уходом за ранеными или же готовили подпольные издания, эти встречи приводили весь мир лечебницы в движение, меняли его, и уже в ту пору были направлены на „исцеление жизни“. Это было Жеводанское общество, по имени знаменитого зверя, которого никто не может поймать»[262]. Больные знали, что на третьем этаже замка прятались участники Сопротивления. Мать-настоятельница – тоже сообщница Тоскейеса, и говорили даже, что «маки Жеводана прятали под ее монументальной кроватью оружие»! [263]

В Сент-Альбане революционная организация затрагивает, естественно, все социальные отношения и в первую очередь отношения с больными. Раскрытие больницы во внешнее пространство влечет радикальное преобразование внутреннего режима работы учреждения, позволяя сделать из него «институт»[264]. Задача – в изменении привычных форм сегрегации, в борьбе с насилием и презрительным отношением к пациентам. Для этого Тоскейес создает «клуб», «самоуправляющуюся систему, если пользоваться этой терминологией. В нем люди упражняются в самоуправлении, в самой этой практике». Клуб, формально являющийся канцелярией редколлегии журнала Trait-d’union, в действительности представляет собой «место для самой важной в больнице коллективной психотерапии». Диспозитив клуба является трансверсальным, поскольку медперсонал объединяется в нем с пациентами, и именно клуб занят повседневной коллективной организацией института, создавая удивительный аппарат подрыва правил, насаждаемых буржуазным контрактуалистским государством. Но также это эффективный и вполне конкретный оператор психической и институциональной медицинской помощи; он не должен ограничиваться какой-то частной деятельностью, но должен, напротив, охватывать всю больницу в целом, все ее пространства и функции. В этом Сент-Альбан вдохновляется знаменитыми коммунами comarcas, созданными во время каталонской революции. Весь этот революционный опыт будет подхвачен Жаном Ури и Феликсом Гваттари, которые при основании клиники Ла Борд в 1953 году попытаются извлечь из него максимальное число следствий. «Нет никакого смысла находиться в Ла Борд, если ничего не знаешь о ПОУМ»[265], – всегда говорил Ури, указывая на преемственность с опытом испанской коммуны. До самого конца жизни Ури будет считать себя «поумистом»[266]. Следствия этого радикального подхода для психоанализа вскоре будут углублены и по-новому проблематизированы, особенно в Ла Борд.

Послевоенный контекст во Франции и основание клиники Ла Борд

В послевоенной Франции клиника не считается чем-то внешним для политических вопросов, которые в 1945–1970 годах всегда волновали значительную часть французской психиатрической и психоаналитической среды. И если во многих странах психоанализ вынужден адаптироваться ценой вытеснения своего политического измерения – здесь достаточно вспомнить о злоключениях Мари Лангер в Южной Америке или же о судьбе психоанализа в США после бегства туда венских аналитиков[267], – то во Франции развивается опыт ангажированного психоанализа, унаследованный от Красной Вены. Действительно, для политизированных психиатров и психоаналитиков, часто марксистов, которые принимали участие в Сопротивлении, бывали в Сент-Альбане и других местах того же рода, война на самом деле не закончена. Конечно, нацизм и фашизм разгромлены, однако они воевали, безусловно, не за то, чтобы восстанавливать буржуазное общество. Они сражались и сопротивлялись ради создания коммунистического общества[268]. Кроме того, те, кто воевал в Испании и переехал в Сент-Альбан, обладали конкретным опытом революционного преобразования и его решающего воздействия в лечении больных. С точки зрения этих врачей, следовало продолжать борьбу с буржуазией и буржуазно-репрессивной организацией психиатрии, одним из главных элементов которой является сегрегация душевнобольных в специальных заведениях, за которые некоторые из них, как это ни парадоксально, как раз и отвечали в роли главврачей.

Франсуа Тоскейес, Жан Ури и Гизела Панков в Милане, 1975 год

Сразу после войны образуется много рабочих групп, независимых от государственных институтов. Первая создается уже в 1945 году, в нее входят Жюлиан де Ажуриагерра, Люсьен Бонафе, Жорж Домезон, Луи Ле Гийян, Анри Э, Жак Лакан, Франсуа Тоскейес. По примеру коллектива математиков, публиковавшего свои работы под псевдонимом Бурбаки, эта группа называет себя «Доктор Батя» – «batia» по-баскски означает «надежда». Она разделяется в 1947 году, как раз тогда, когда молодой Жан Ури приезжает в Сент-Альбан учиться. В этот период больница окружена ореолом славы. Ее связи с Сопротивлением хорошо известны, и это привлекает новое поколение интернов, к которому относится и Ури. Ури привозит с собой последнюю лекцию Жака Лакана, которого он слушал в прошлом году на конгрессе в Бонневале, где тот развивал свой тезис о «психической причинности»: «Передо мной прошло множество докладчиков, но в мае я слышал одного типа и сказал себе: „Наконец-то умный человек“. Это был Лакан; и я не изменил своего мнения»[269]. В 1953 году он начал проходить у Лакана анализ, который продлится до смерти последнего в 1980-м.

Жан Ури, родившийся в 1924 году в достаточно скромной семье, сформирован опытом своего красного пригорода, Ла Гаренн-Колом[270]. Он принимал участие в молодежных движениях, которые многое сделали для Освобождения, что привило ему свободолюбие. По приезде в Сент-Альбан между ним и Тоскейесом тут же завязались дружеские отношения. Эта встреча, по его собственным словам, станет «плавильным котлом», матрицей для основанной позднее клиники Ла Борд[271]. В 1950 году Ури берет на себя руководство клиникой Сомери в Луар и Шер. Туда он приглашает людей из своего круга, активистов из своего пригорода и друзей, чтобы они помогли ему с организацией повседневной жизни больных. Феликс Гваттари, который на семь лет его младше, тоже приезжает к нему на короткие промежутки времени по совету брата Жана, педагога Фернана Ури. В этот период Гваттари учится фармацевтике, которая его утомляет. Он просто очарован Жаном Ури, который становится его «наставником». Ури побуждает Гваттари читать Лакана, тексты которого приводят его в трепет, а также вернуться к занятиям философией, которой он хотел себя первоначально посвятить[272]. У Гваттари, который с пятнадцати лет был активистом коммунистической партии и бывал в молодежных лагерях, общие социальные корни с Ури и та же позиция по культурной политике. Сомери станет для него отправной точкой долгих дискуссий с Ури как руководителем этого заведения.

Основываясь на уроке Тоскейеса, Ури намеревается преобразовать в Сомери среду больных, чтобы покончить с обычной социальной сегрегацией, которой они подвергаются. В 1953 году, когда собственники заявляют ему о намерении вернуть клинику под свое управление, Ури принимает решение переехать со всеми своими пациентами на несколько километров и занять купленный им уединенный ветхий замок, который и становится клиникой Ла Борд. С самого момента создания этой клиники вопрос о власти в ней ставится ребром. Уставной документ 1953 года, названный, не без иронии, Конституция первого года, обосновывает «полное преобразование: структур, наличествующих в традиционной организации; представлений о том, что у каждого из ее членов могут быть свои функции». Выделяются три общих принципа: демократический централизм, неопределенность статусов и коммунитарная организация труда, и все они прямо столкнутся с устройством классической психиатрии. «В этом он [текст Конституции первого года] представляет собой полный разрыв со всей больничной традицией (иерархической и недемократической), традицией профсоюзной (в которой защищаются и строго определяется профессиональные статусы), а также традицией коммерческой (здесь сообщество начинается с обобществления заработной платы). Невозможно не заметить – о чем в полной мере свидетельствует сам текст – политическое созвучие трех этих осей, ленинистских в решениях и исполнении, троцкистских и освободительных в плане борьбы против бюрократизации, а также за обобществление»[273]. Учитывая живость политико-клинических споров в психоаналитической среде этой эпохи, основание клиники Ла Борд силами Ури не может не получить вскоре признание коллег. Уже в 1954 году Луи де Гийян, Эвелин Кестемберг и Жорж Домезон начинают приезжать на встречи с Ури и отправляют ему пациентов[274].

Ури начинает играть всё более важную роль во внутренних дискуссиях своей дисциплины. Его ангажированная рефлексия и практика станут источником вдохновения для новой группы психиатров и психоаналитиков, основанной в 1957 году и наследующей «Доктору Бати». Эта группа из Севра, превышающая по размеру свою предшественницу, – она объединяет новое поколение психиатров и психоаналитиков, которые успели получить назначения на некоторые посты (в их числе Ури, Гваттари, Поль-Клод Ракамье и другие), – сформирована по инициативе Домезона. В ее уставном документе не скрывается политическая ориентация, также безоговорочно поддерживается революционная амбиция послевоенного периода: «Не бывает революции без революционного учения, не бывает революции без партии; и оба они вытекают из трезвого анализа ситуации, в которой мы живем»[275].

Но вскоре между членами группы Севра возникает разногласие. Нужно на какое-то время остановиться на этом весьма показательном диспуте. Он ведет к новой революционной эвристике, направленной на признание, анализ и использование бессознательных феноменов, сопровождающих всякий институт, поднимая вопрос о роли, которую в нем может и должен играть психоанализ.

Политическая и клиническая ставка

Напомним прежде всего о том, что революционная организация клиники Ла Борд не является исключительно политической. Действительно, она неотделима от терапевтических ставок, важных для пациента, и в то же время она поддерживает принцип расширения действия психоанализа на весь институт в целом. Тоскейес во время войны уже привлекал к своей инициативе проституток и священников – он показал, что уход за больными улучшается, как только приостанавливается общественное разделение труда и связанная с ним специализация. Иначе говоря, радикальное преобразование властных отношений в рамках больницы требовалось еще больше потому, что на структурном уровне они оказывали прямое пагубное воздействие на психическое заболевание. Следовательно, нужно было провести критику классической психиатрической больницы и главной ее фигуры – психиатра. Как будет позже говорить Гваттари, психиатрические больницы «решительно противоречат своей официальной социальной цели», состоящей в лечении: «действительно, эти огромные концентрационные машины закрепляют непонятность расстройств, одиночество больных, бессмыслицу их жизни. Они своим действием вызывают социальную патопластику психических заболеваний, в силу которой последние затвердевают и замыкаются в себе. Социальное отчуждение накладывается на наиболее выраженные случаи отчуждения психопатологического порядка»[276]. Социальные условия, в которых живет пациент, в частности то, что называют его медицинской средой, то есть психиатрическая больница, закрепляют его психическое заболевание.

Мы снова сталкиваемся здесь с одной из классических проблем ангажированного аналитика, проблемой, находящейся на пересечении его аналитической практики и неудовлетворенности, часто социально сверхдетерминированной, которую он вынужден испытывать и с которой должен работать, используя неподходящие и зачастую даже вредные средства. Следовательно, необходимо было снять маску лицемерной претензии с психиатрии как института, а лечащему врачу надо было проанализировать противоречивые функции больницы. В этом заключалось простейшее предварительное условие всякого «лечения», и именно в этом состоит ставка придуманного Ури понятия двойного отчуждения, социального и психического: в клинике Ла Борд терапия была не только индивидуальной, но также в равной степени институциональной. Психоанализ должен был разворачиваться на двух этих уровнях. То есть Ури и Гваттари собирались преобразовать аналитическую технику, расширив ее действие на всю социальную среду, чтобы улучшить психическое состояние пациента. Следовало «определить условия, позволяющие институту играть аналитическую роль во фрейдовском смысле»[277].

Этот подход перевернул послевоенную психиатрию, унаследованную от прошлого. Но он не был единогласно одобрен всеми членами движения, которое начало собираться под общим наименованием «институциональной психотерапии», предложенным Домезоном в 1952 году. Инициатива по реформе психиатрии в психиатрических лечебницах, нацеленная на создание психиатрии сектора, будет проведена только спустя годы, что обусловлено важными расхождениями во взглядах на психоанализ и его роль[278]. Не углубляясь здесь во все подробности внутренних споров вокруг этого вопроса, ограничимся сводкой некоторых изменений, внесенных практикой клиники Ла Борд и ставших началом для полемики, из-за которой в 1959 году развалится группа Севра. Психиатры как представители власти, делегированной буржуазным государством, должны были приступить к своей собственной критике, но это еще не всё – следовало обобществить основные терапевтические инструменты, имевшиеся в их распоряжении, в частности психоанализ, поделившись ими с теми их коллегами, которые не имели легального и символического права присваивать такое знание, например с санитарами. Наконец, психоанализ должен был сам выйти за пределы буржуазных рамок курса лечения и расширить свое действие на весь институт в целом. В результате он должен был обрести способность разоблачать групповые фантазмы, в частности описанную Фрейдом идентификацию с вождем, то есть фантазмы, которые вносили значительный вклад в болезненное состояние института и, соответственно, усугубляли страдания пациентов.

Рене Дяткин и Поль-Клод Ракамье[279], участники группы в Севре, этот взгляд не разделяют. Они, напротив, считают важным ограничить применение психоанализа в больнице исключительно врачами, и для них и речи быть не может о причастности к нему санитара. Также они не считают нужным расширять действие психоанализа на институт. Это разногласие приведет к распаду группы в 1959 году, к тому моменту в Ла Борд будут уже несколько лет проводиться эксперименты с расширением действия психоанализа на весь институт и его членов, in situ доказывая положительное воздействие – и клиническое, и политическое – этого подхода. Ури и Гваттари, двигаясь в русле Тоскейеса, его критики психиатрической власти и ее отчуждающего и ятрогенного воздействия, отдают приоритет аналитической модели в ее трансверсальности. С их точки зрения, психоанализ не должен укреплять власть психиатра; напротив, он должен поставить под вопрос саму психиатрию и место психиатра. Этот спор, в котором в качестве одной стороны участвуют Дяткин и Ракамье, а в качестве другой стороны – Ури и Гваттари, в определенной мере напоминает, пусть он и состоялся в совершенно ином контексте, раскол среди аналитиков в середине 1920-х годов по вопросу о расширении действия психоанализа на всё общество и о политической включенности психоаналитика.

Анализ в психиатрии

«Понимание бессознательного содержания, влечений, конфликтов, может оказаться намного более изматывающим, чем полезным», и привести к «эротизации персонала», «еще более тягостной депрессивной реакции», «обесцениваю слов и аффектов, влекущему столь же опасный отказ, что и отказ от нозологии», – вот безапелляционные предостережения, высказанные Дяткиным на последнем собрании группы Севра в связи с «опасными» отношениями санитара к психоанализу. Близость санитара к больному, с точки зрения Дяткина, не является ресурсом, но является еще одним противопоказанием – «средний медицинский персонал в силу самой своей позиции и функции подвергается особенно серьезным испытаниям, тогда как его психическое здоровье постоянно атакуется»[280]. Следовательно, необходимо защищать его от бессознательного знания, чтобы не «измотать» его еще больше. Психоанализ, для работы санитара противопоказанный, становится для Дяткина главным инструментом психиатра, «его новой наукой». Он обладает монополией на его применение, выступая его представителем в институте и единственным его носителем. Идентификация с властью врача-психоаналитика получает, таким образом, положительную оценку и полностью одобряется: «молодым психиатрам, а также окружающему его в институте лечащему персоналу психоаналитик предоставляет прежде всего, и самое главное, модель для идентификации»[281]. Если же следовать фрейдовскому анализу армии и церкви[282], работоспособность этого диспозитива основывается на первостепенности идентификации с лидером, во плоти представленном психиатром-психоаналитиком[283]. Внедрение психоанализа в больнице нацелено прежде всего на то, чтобы вывести психиатрию из кризиса. Психоанализ как «истинная наука» может с «наибольшей эффективностью» вывести психиатрию из тупика, восстановив для начала медицинский авторитет, – «вы ничего не добьетесь, пока не восстановите медицинский авторитет; только потом вы сможете им делиться»[284].

Ожидаемое в будущем распределение авторитета завязано на личность психиатра-психоаналитика, лаконичный портрет которого рисует Ракамье: «Психоаналитик, избавившийся от олимпийских качеств, являет собой образец терпимости без мазохизма, настоятельности без самолюбования, принципиальности без ложной манерности, принятия и контролируемого применения личных аффективных реакций, наконец, любопытства без нетерпеливости»[285]. Психология врача-психоаналитика возводится здесь в ранг идеала, управляющего институтом. Тогда как сам психоанализ становится новой медицинской нормой, а личность психиатра-психоаналитика – ее опорой. Однако Робер Кастель пишет: «Сводя проблему психиатрии к кризису знания и авторитета, эта попытка означает в конечном счете шаг назад по отношению к анализу, предложенному зачинщиками первых попыток реформы психиатрии, которые смогли по крайней мере понять то, что преобразование институциональной структуры требует чего-то совершенно отличного от замены одной медицинской теории другой, пусть и основанной на психоанализе»[286].

Здесь становится понятнее та тавтологическая операция, которая позволяет исключать санитара и в которой психоанализ, сошедший с верного пути, дает идеологическое оправдание психиатрическому порядку. Его «господство» в институте совершенно гомогенно разделению труда в психиатрии, и к тому же именно он обеспечивает работоспособность последней. Психоанализ, становящийся «услужливым лакеем психиатрии», превращается в ее новую идеологическую маску. Но тогда, продолжает Кастель, «мы избегаем анализировать эти роли в их специфике и противоречивых целях; это удобный способ обойти стороной фундаментальный в социологическом отношении вопрос: во имя чего (или кого) психиатр-психоаналитик исполняет эту функции модели, делегатом какого именно авторитета он является?»[287]

Как несложно догадаться, подход Дяткина и его течения не мог не столкнуться с концепцией клиники Ла Борд, родившейся из «поумистского» наследия и разработанной в противовес буржуазному психоанализу и психиатрии. Соответственно, в вопросе статуса врача и его отношения к санитару кристаллизуется немало политических ставок. В тексте 1955 года, составленном в форме обсуждения, Ури и Гваттари разоблачают властные отношения, свойственные психиатрии как общественной практике в целом, и критикуют медицинскую власть. С точки зрения Ури, «начать надо с определения ⟨…⟩ отношений между врачом и санитаром, а также всех составляющих их мистических обязанностей ⟨…⟩ Феликс: Врач остается ⟨…⟩ опорой и виновником мистификации, и в качестве такового отражает свою классовую идеологию. ⟨…⟩ Думаю, что эта проблема не должна быть маргинальной по отношению к классу, наоборот, это совершенно фундаментальная проблема»[288]. Особое внимания заслуживает психиатр: его отношение к санитару является по сути классовым отношением. Фигура психиатра и власть, ему делегированная, соразмерны идеологическому предприятию, стремящемуся сохранить отношения господства. «Ури: Очевидно, что роль, отданная врачу, состоит в том, что он должен быть защитником государственных институтов. Государство наделяет его определенными полномочиями, чтобы он поддерживал соблюдение порядка в больнице, не вмешиваясь в ее социально-экономическую структуру. Его роль заставляет его требовать от других уважения, иначе больному не будет предложен сам образ подобного уважения и почтения. Следовательно, здесь присутствует клоунада, показательная в силу того именно, что она являет собой образ общества, в котором работает санитар»[289]. Больница, «официально» призванная людей «лечить», оказывается прежде всего местом исключающей власти, главным винтиком которой выступает психиатр, гарант порядка в учреждении. Вопреки предписаниям Ракамье, следует, таким образом, разоблачать тот хитрый трюк, в котором и состоит медицинский авторитет, а не воспроизводить его или, хуже того, обосновывать его применением психоанализа. Ведь авторитет этот существует на самом деле лишь для того, чтобы скрывать отношения господства, пленниками которых остаются как санитар, так и больной. Именно так следует понимать призыв клиники Ла Борд «покончить с врачом как индивидом, собратом» и «рупором субъекта, которым мог бы быть институт»[290]. Микрокосм психиатрический лечебницы, представляющий в миниатюре государство и его порядок, концентрирует в себе и обостряет социальные противоречия и именно по этой причине заслуживает углубленного анализа. «Ури: ⟨…⟩ В этом регламенте обращения с душевнобольными имеется, можно сказать, „взгляд извне“ и „взгляд изнутри“, а также „взгляд душевнобольных“. Пример традиционного взгляда извне состоит в том, что чем больше образования ты получил, чем больше учился, тем лучше понимаешь душевнобольного; следовательно, необходимо быть врачом. Тогда как в самом низу иерархической лестницы стоит санитар, необразованный, который в принципе не может ничего понять. Есть также определенный рационализм общества, являющийся, скорее, рационализацией самообмана и подлости. Взгляд изнутри – это отношения с душевнобольными на уровне повседневных контактов, при условии, что определенный „контракт“ с традиционностью разорван. Можно, следовательно, в некотором смысле сказать, что знать, как общаться с душевнобольными, – значит в то же время быть прогрессистом. – Феликс: Можно было бы даже подумать, что осознание этого „контракта с традиционностью“ и решение его разорвать составляют условие феноменологического доступа к душевной болезни»[291].

Разорвать изнутри «традиционный контракт», ставящий санитара в подчиненное по отношению к врачу положение, поскольку у него нет доступа к психоаналитическому знанию последнего (ведь санитар «не образован»), – значит поставить под вопрос психиатрический контракт и его закон, исключающий душевнобольного, но также, и это самое главное, сделать возможной встречу с душевнобольным в новых координатах[292]. Критика разделения труда смыкается здесь с аналитической терапией психозов. И целью является не что иное, как возможность истинного контакта санитаров и пациентов: «Санитар ⟨…⟩ часто считается врачом второй категории, тогда как на самом деле он обладает привилегированной и часто незаменимой терапевтической способностью»[293]. Этим уже предполагается институциональная и субъективная революция. Разрыв с контрактной буржуазной формой, овеществляющей как фигуру психиатра, так и фигуру санитара в разделении психиатрического труда, становится условием доступа к душевной болезни и ее лечения институциональной терапией. В результате все роли получают новое определение, начиная с роли врача. «Институциональная терапевтика радикально меняет трудовые привычки медицинской профессии. От врача в клинике Ла Борд требуется не только выписывать рецепты, заниматься электрошоком или же оценивать результаты инсулинового курса: он также должен интересоваться способом организации клуба, работой в мастерских, тем, что происходит в институциональном поле. Он должен быть не только представителем медицинского знания, но и в равной быть эрготерапевтом. То же самое относится ко всему персоналу клиники Ла Борд: уборщица, санитарка, повар – все они должны быть поливалентными; садовник должен уметь выращивать цветы, но также оказывать медицинскую помощь»[294].

Аналитическая практика, освобожденная таким образом от власти психиатрии, становится безусловно «прогрессивной»; более того, она предвещает грядущую революцию в масштабе всего общества. В определенном смысле, с точки зрения Ури, пространство психиатрической лечебницы кристаллизует в себе всю совокупность разных видов классовой борьбы: «Общество делегирует некоторых людей жить с душевнобольными, и это создает своего рода стену из людей, стену из голов, рук и ног, защищающую от душевнобольных. Пусть сами выкручиваются, как придется, лишь бы только обществу жилось спокойно. И, безусловно, с такой стеной, составляющей часть общества, тесно связаны все виды борьбы, существующие в этом обществе»[295]. Именно по этой причине сегрегационная психиатрия является самым важным пунктом революционных перемен, на основе которого могло бы состояться то, что позже Делёз и Гваттари назовут «материалистической психиатрией»[296].

Революция, совершенная психоанализом

Нужно хорошо понимать, что цель ротации задач и функций, как и обобществления терапевтической функции, состоит не только в упразднении общественного разделения труда. Также они создают субъективные бессознательные следствия, имеющие решающее значение для членов института. Как мы выяснили, в Ла Борд, вопреки предписаниям Ракамье, ставится задача деконструкции фигуры психиатра. Но каковы его служебные обязанности? Гваттари описывает эти обязанности в общих чертах: врач должен отказаться от воображаемой идентификации со своей ролью и, «выдерживая фантазм раскола и панический страх», возникающий, возможно, вследствие «расчленения» его медицинской функции, должен вложить свою фактическую и юридическую власть в «многочисленные решения, затрагивающие различные группы и людей»[297]. Для этого надо сначала «расчистить тотализирующее пространство института», создав «вакуоли», то есть защищенные пространства, в которых члены института могут свободно связываться друг с другом, задавая друг другу вопросы о своих ролях: «что мы тут делаем?» Эти пространства представляют собой предварительный этап для всякой попытки группового анализа: «уже на первом шаге, сделанном в этом направлении, возникнет первичное различие между групповым избавлением от отчуждения и его анализом»[298]. Такой групповой диспозитив, действующий на постоянной основе и узаконивающий оспаривание и переопределение ролей, не может не произвести воздействие на своих субъектов, начиная с больного, который способен найти в нем функцию интерпретатора[299]. В силу конкретного преобразования неэгалитарных психиатрических диспозитивов может косвенно произойти «перестройка идеалов Я» членов института. Так осуществляется модификация субъекта в его отношении к другим и самому себе, особенно в его отношении к Сверх-Я, инвестированному институтом.

В 1957 году, на момент образования группы Севра, радикальная критика статуса санитара уже была реализована самой практикой клиники Ла Борд – различие между лечащим персоналом и обслуживающим официально отменено. Все работники, с медицинскими дипломами или без, стали «психиатрическими инструкторами», и точно так же были уравнены заработные платы[300]. Однако недостаточно объявить равенство, чтобы его осуществить; и сегодня этот вопрос формулируется в тех же категориях: как группа в институте лечебницы, где строгая иерархия и разделение труда часто сопоставимы с теми, что царят в тюрьме, может постепенно преодолеть социальные требования и свое отчуждение в разных его видах, чтобы в итоге члены института смогли сами проводить такие изменения и желать их? Именно в этом пункте и должен начать действовать психоанализ, прилагаемый ко всему институту в целом. У него более нет авангардного намерения просвещать массы и их ориентировать, скорее, его цель состоит в создании в каждой группе условий, благоприятных для устранения социального отчуждения, чтобы в свою очередь стал возможен «анализ желания, самого субъекта и других».

Задержимся на мгновение на парадигмальном примере Жоржетты, которая, по признанию авторов монографии о Ла Борд, представляет собой своего рода «миф о происхождении» этой клиники[301]. Жоржетта, женщина из низов, первоначально работница обслуживающего персонала, стала в итоге инструктором. Но и до этого она занималась повседневным уходом, так что ее можно было принять за санитарку. Авторы монографии задаются вопросом: «Была ли Жоржетта включена в новое групповое поле? Или же она сама создала новое поле в различных формах разделения труда? Символизирует ли она мутацию, резюмируя то, что трансформируется? Или же она является всего лишь ложной проблемой?»[302] В действительности, уже в 1953 году заметно более или менее неформальное и спонтанное «взаимопроникновение отделений»… и речь не только о Жоржетте: «Ариана спускается из прачечной в мастерские; мадмуазель Попинель, образец настоящей санитарки, возится с шитьем; Лелон, которая в основном занимается классами рисования, выполняет также и работу санитарки; Сейто перемещается из птичника в аптеку…»[303] Таким образом, официальное упразднение различия между медицинскими, то есть благородными, профессиями и теми, что считались им подчиненными, попросту ратифицировало уже испытанный модус работы; то есть это не было решением, навязанным извне неким революционным руководством. В данном случае это решение отчасти уже было субъективировано членами института: оно было эффективным потому именно, что многие его желали. То же самое относится ко многим прежним пациентам, которые впоследствии – поскольку им стало лучше и поскольку они доказали свою компетентность – стали оплачиваемыми психиатрическими инструкторами. Вот как была официально введена ротация задач.

На рывке этой институциональной динамики в Ла Борд создаются новые аналитические группы. Дискуссионные группы врачей и пациентов ставят перед собой задачу провести анализ институционального воображаемого, чем предполагается определенное расширение классического психоанализа. Дело не в том, что он остается «без кушетки», если вернуться к выражению Ракамье, но, скорее, в том, что сталкивается с вопросом группового фантазма и его отношения к субъекту. И здесь решающим оказывается вклад Гваттари.

Вопрос группового фантазма у Гваттари

Как уже отметили Фрейд и Лакан, группы устанавливают ритуалы, черпая свои способности к действию из отношений членов к лидеру, который занимает место идеала Я. Но, с точки зрения Гваттари, группы не ограничены тем, что они объект фантазма, раз они защищают своих субъектов от конститутивной тревоги, связанной с ситуацией инфантильной беспомощности, посредством субститута образа отца. Другой и фигуры, необходимые субъекту, – не просто мифы: образование фантазма раскрывает в то же время и определенную политическую функцию. И хотя оно защищает субъекта от тревоги, в то же время оно уводит в тень его социальное положение, в создании которого само же и участвует. Например, в такой глубоко отчужденной группе, каковой является больница, символическое сверхдетерминированное «деформирующее воображение», которое принимает как невротика, так и психотического больного, первому позволяет найти «неожиданный повод для укрепления его нарциссизма, тогда как психотик сможет по-прежнему молча предаваться своим универсальным страстям»[304]. Непризнание группового фантазма «защищает» его субъекта от «осознания» своего собственного положения, но в то же время закрепляет его нарциссическую идентификацию с тем, чего «ждет» от него общество. Другими словами, операция подчинения возможна только потому, что субъект сам на уровне воображения участвует в поддержании этого непризнания символического характера группового фантазма. И участвует он в нем тем более охотно, что взамен этот фантазм раздает каждому места в группе, в каковых субъект «пожелает» оказаться. Таким образом, субъект может принимать себя за руководителя, врача или больного: «Индивидуальное образование фантазма пытается воплотиться (на символическом уровне группового фантазма) и прикрепить там специфические воображаемые данные, которые вполне „естественно“ угнездятся в различных ролях. ⟨…⟩ Эта воображаемая корпореизация определенного числа означающих артикуляций группы заставляет – под предлогами организации, эффективности, престижа или, наоборот, неспособности, неквалифицированности – кристаллизоваться структуру в целом, сковывает ее способности к перестройке, наделяет ее своим обликом и тяжеловесностью, ограничивая тем самым ее способности к диалогу со всем тем, что могло бы поставить под вопрос ее „правила игры“, то есть, иными словами, собирает условия ее сдвига к тому, что мы назвали группой подчинения»[305]. Эта имагинаризация субъекта, бессознательно проецирующая координаты его Я на группу, чтобы присвоить ее себе и суметь разместиться в ней в соответствии с обстоятельствами его истории и социальными детерминациями, делает из процесса образования фантазма один из операторов отчуждения. И хотя Фрейд «со всей своей невинностью» упустил социальную реальность проблемы в силу «смещения плана» (поскольку не знал о политическом измерении репрессивной функции фантазма и соотносил ее прежде всего с проблемой индивидуальной психологии), он всё же, по словам Гваттари, вывел нас «на вернейшую тропу из всех известных»[306]. Вот, кстати, почему, по его словам, «никакое истинное революционное изменение не может состояться вне психоанализа»[307]. Действительно, детерминация группы подчинения затрагивает своих субъектов не только абстрактно и извне – в их функции и статусе, – но также стремится к «тотализации», которую надо «пошатнуть»[308]. Образы, символы, сознательные и бессознательные представления, составляемые субъектами о самих себе, других и группе, не могут быть независимыми от их конкретных социальных условий, сверхдетерминированных фантазматически. И именно это символическое групповое образование фантазма, свойственное данной ситуации, должно стать предметом анализа: «тот или иной фантазм, берущий начало в индивиде или группе, становится своего рода коллективной валютой, которая, будучи пущенной в обращение, служит опорой для образования фантазма группы»[309].

Феликс Гваттари

(© Bruno, Emmanuelle, Stephen Guattari. Archives Félix Guattari / IMEC)

Этот анализ еще более важен потому, что, по Гваттари, группы подчинения встречаются не только в крайних ситуациях, таких как диктатуры или секты, но также и в современном обществе и таких его институтах, как больница, где отделения образуют настоящие диктатуры в миниатюре. И, если только не подписываться под поздним антропологическим пессимизмом Фрейда и под концепцией, не доверяющей группам и толпам как таковым, которые якобы по «природе» своей являются группами подчинения, аналитик не может оставаться в своем кабинете, не может ограничиваться «контрактно-буржуазной» моделью классического курса терапии. Гваттари, будучи революционным активистом, обладает, впрочем, совершенно иным знанием о группах и толпах, он не раз сталкивался с такими случаями, когда группа не оказывается слепой массой, описываемой Гюставом Лебоном или Фрейдом, в некоторых его текстах. Но что же происходит в эти мгновения коллективной солидарности и взаимного внимания на уровне бессознательных феноменов и оборота аффектов? Возможно, группа в таком случае не растворяет в себе субъекта, но, напротив, раскрывает его и приводит в движение? Не замечаем ли мы в некоторых таких группах «субъект-эффекты»? Основываясь на своем прямом политическом опыте участника освободительных движений, Гваттари углубляет психоаналитическое исследование.

Не ограничивая свой дескриптивный анализ феноменами идентификации с лидером – что слишком часто позволяет аналитику смахнуть политику одним небрежным движением руки и, соответственно, свести какую угодно группу к подчинению ее субъектов, – Гваттари задается вопросом о субъективности эмансипированной группы. Преодолевая Фрейда и Лакана, Гваттари переносит, таким образом, анализ на вопрос о возможности неподчиненных групп. В рамках курса терапии Лакан, в тот период являвшийся аналитиком Гваттари, проводит различие между пустой речью, то есть дискурсом без речи, в котором сам субъект отсутствует, и полной речью, в которой субъект принимает свое желание и его истину, чтобы себя преобразовать[310]. Гваттари хватается за проблему истины и желания, каковые определяются в типичном курсе терапии, и перемещает их в рамки группы. И тогда он задает себе следующий вопрос: в каких именно условиях полная речь субъекта, в том смысле, в каком ее понимает Лакан, может возникнуть внутри группы? Гваттари, который мог наблюдать такую речь в своем опыте взаимодействия со многими группами, выдвигает гипотезу, согласно которой существуют также «группы-субъекты», то есть группы, позволяющие своему субъекту раскрыться для самого себя. Соответственно, вопрос тогда в том, как добиться возникновения таких освободительных групп или как ему способствовать. В этом и заключается ставка того, что Гваттари называет трансверсальностью в психоанализе. Трасверсальность можно определить в качестве реализации обновленной аналитической практики в институте – практики, направленной на преобразование субъектов и их отношений к социальным структурам, поддерживающим их, благодаря созданию институциональных условий, которые смогут ускорить возникновение групп-субъектов.

Объект психоанализа: от «объекта а»…

Основываясь на этой политико-групповой концепции желания, Гваттари, двигаясь в русле Райха, предпринимает атаку на унаследованную от марксистской традиции идею, согласно которой власть «обманывает» сознание пролетариев, чтобы добиться своих целей, то есть господства. Но нет, массы не были обмануты, они желали фашизма и фюрера. История полна примеров, в которых желание субъекта оборачивалось против него. Достаточно вспомнить о камикадзе, желающего полного социального подчинения, апофеозом которого оказывается смерть. Или же об аудитории, единогласно и с энтузиазмом согласившейся с предложением Геббельса объявить в 1943 году «тотальную войну»[311]. Очевидно, это смертоносное желание, структурирующее группы подчинения, для аналитика – не только «накладной нос» желания. В социальных формациях, насыщенных образами подчинения, любое «слово» «становится лозунгом». Образы, символы, сознательные и бессознательные представления, составляемые субъектами о самих себе, других и группе, стремятся овеществить членов группы. Под давлением Сверх-Я субъекты группы подчинения, как и их индивидуальные фантазмы, не могут быть действительно устойчивыми. Они составляют одно тело с группой, не обладая иной судьбой, кроме «корпореизации группы, и только в силу случая они скатываются к „чистому телу“, отчуждающему и смехотворному вымыслу, основанию индивида, преследуемого в одиночестве и тревоге обществом, которое принципиально не признает и подавляет реальное тело и желание»[312]. Психическая хрупкость субъекта в его отношении к группе подчинения такова, что само его тело рискует оказаться не более чем «смехотворным вымыслом». Группа подавляет реальное тело и единичное желание. Что это означает?

Мы выяснили, что субъект еще более хрупок потому, что групповое Сверх-Я требует подчинения его членов, чтобы тотализовать силу каждого в установлении своего господства. Оно извлекает свою власть не из одних лишь своих регалий. Такое отчуждение/лишение затрагивает наиболее интимную часть субъекта потому именно, что касается не только его образа, но также и его наслаждения. Группа подключается к самим телам своих субъектов, которых она подчиняет своему воображаемому закону, но взамен, в качестве компенсации, из этого порядка группы рождается сильнейшее наслаждение субъекта. Делёз и Гваттари позже напишут: «Та или иная форма общественного производства и воспроизводства со всеми ее экономическими и финансовыми механизмами, ее политическими формациями может желаться сама по себе. У фашистов была эрекция на Гитлера не как на отцовскую метафору. И так же на банковскую или биржевую операцию (ценную бумагу, купон, кредит) стоит у людей, которые не обязательно банкиры, не потому что это метафоры. А постоянно почкующиеся деньги, деньги, которые производят деньги? Существуют экономико-общественные комплексы, которые к тому же оказываются истинными комплексами бессознательного, – они переносят наслаждение с самых высших этажей своей иерархии на самые нижние (таков военно-промышленный комплекс)»[313].

Этот вопрос о наслаждении субъекта разрабатывался с 1950-х годов Лаканом на его семинаре, посвященном регистру реального, который посещал и Гваттари, – этим исследованием Лакан занимался вплоть до завершения своих семинаров. С его точки зрения, даже ясная и отчетливая мысль философа поддерживается определенным наслаждением, а потому формулу Декарта «je suis» («я есть») он переписывает в форме «je souis» («я наслаесть»)[314]. За пределами образом и слов, за пределами воображаемого и символического, выписывается другой регистр, структурирующий субъекта, регистр реального и его наслаждения. Лакан первоначально выявляет этот регистр в первых неразличенных отношениях infans’а к материнскому Другому – это то, что Фрейд в своем Наброске психологии называет «Вещью» (das Ding), то есть материнское тело, ускользающее от всякого возможного суждения со стороны младенца, который еще не говорит. Эта область Вещи (которую Лакан впоследствии будет называть «авещью», «achose») – еще и область первых нерепрезентируемых наслаждений маленького человека, неотличимого от своей среды. Лакан выводит из нее то, что называет объектом а. Объект а, не смешиваясь с Вещью, след которой он, однако, на себе несет, встает на ее место в качестве ее субститута. Будучи нерепрезентируемым (его можно схватить только в форме «частичных объектов» тела – как объект сосания, грудь, объект выделения, кал, как голос или взгляд)[315], объект а выступает причиной желания субъекта, поскольку он – носитель его фантазма и его репрезентаций. Объект а, ставя субъекта в положение «внутреннего исключения для своего объекта», выходит за пределы символической и воображаемой логики, обеспечивая в то же время их связность.

С точки зрения Гваттари, проведенный Лаканом анализ функции объекта а важен потому, что мог объяснить желание субъекта в группах. В самом деле, Лакан описывает диалектику воображаемых отношений субъекта к группе в модусе отношения частичных объектов – именно она определяет работоспособность групп подчинения и саму действенность их фантазма. Субъект пристегнут к групповому фантазму потому именно, что на группу переносятся его частичные объекты: «такая корпореизация индивидуального фантазма на группе, или пристегивание индивида к групповому фантазму, – вот что переносит на группу агрессивный эффект этих частичных объектов объект а, – которые Лакан описал как оральный объект, анальный, объект голоса, взгляда и т. д., каковые управляются ансамблем фаллической функции»[316]. Группа обретает свою реальную работоспособность на основе частичных объектов тех субъектов, которых она формирует. Нерепрезентируемые обломки тела – именно из них и их первобытной агрессивности групповой фантазм черпает свою силу. За притягательностью его фаллического и агальматического образа (например, образа-субститута отца) в действительности скрываются многочисленные частичные объекты, которые фантазм обращает в свою пользу. Подавление, выполняемое группой в отношении к своим субъектам, возникает из захвата ею аппарата влечений. Отчуждение субъекта группой является, следовательно, «тотализирующим»: оно оказывается не только воображаемым, но также реальным и символическим, хотя и в разных долях. Кроме того, символы группы подчинения бедны и карикатурны – вспомним хотя бы о нацистах, и эта символическая бедность объясняет воображаемую хрупкость субъекта, связанную с тем, что требования его реального тела, тела влечений, обостряются.

Гваттари отмечает, что невротические и даже параноидальные процессы, сопровождающие «необычайные феномены бюрократизации, проявившиеся в большевистской партии ⟨…⟩, тем более сильны, чем более требовательны скрывающиеся за ними влечения»[317]. Группы подчинения, следовательно, на фундаментальном уровне нестабильны в силу раскола, производимого ими в своих субъектах: «идентификация с привилегированными образами группы не дает покоя, регалии группы отсылают к нарциссическим смертоносным влечениям, которые сложно отграничить»[318]. «Идеал» группы подчинения в силу навязывания ее однозначного закона усугубляет внутрипсихические противоречия ее субъекта. Это означает, что власть группы благодаря самой ее конституции является в то же время и ее слабостью. Реальное тело и его влечения сбивает с толку тоталитарный и воображаемый закон группы. И именно в силу этих расколов, которые можно анализировать, группа подчинения «может оказаться способной выйти из своей воображаемой корпореизированной репрезентации»[319].

… к «объекту b»

Но можно ли было развить этот анализ и, ориентируясь на объект а как носитель фантазма, выдвинуть гипотезу о существовании реального объекта группы, скрытого за групповым фантазмом? Ури говорит об этом вопросе «реального объекта группы», Ури пишет и обращается к Лакану: «Я говорил тогда об этом с Лаканом; быть может, не „объект а“, но „объект b“⟨…⟩ Почему бы и нет, ответил он мне, подчеркивая крайнюю сложность этого вопроса…»[320] И именно этим исследованием займутся Делёз и Гваттари в своем Анти-Эдипе 1972 года. Как напишет впоследствии Делёз, das Ding, Вещь, следует понимать не в качестве конститутивной для изолированного Субъекта, но как «Реальное социального тела, которое служит основанием для скрытых потенциальностей»[321], составляющих Субъекта. Не углубляясь в теоретическое изложение этой линии мысли, мы ограничимся здесь некоторыми следствиями, важными для техники анализа[322].

Раскрывая реальный объект, опору фантазма и причину желания, становится возможным провести анализ «ложных окон» группового фантазма: «Нужно будет расшифровать феномены, стремящиеся замкнуть группу в ней самой – лидерство, идентификации, эффекты внушения, козлов отпущения, – всё то, что стремится превознести местный закон и идиосинкразийные формации с их запретами, ритуалами и т. д., всё то, что стремится защитить группу, законопатить ее от серьезных бурь, угроза которых предвосхищается в специфической операции непризнания, состоящей в производстве своего рода ложных окон, каковые суть групповые фантазмы». Основываясь на этом истинном прохождении через групповые фантазмы, субъект может отсоединиться от группы подчинения ради группы нового типа, в которой его речь становится, напротив, конститутивной. Гваттари пишет об этом так: «Мы вступаем в группу не для того, чтобы спрятаться от желания смерти, вовлеченного в процесс создания обсессии, но по причине конкретной проблемы, не на века, но на время: вот что я назвал структурой трансверсальности…» В противоположность группам подчинения, которыми являются, к примеру, религиозные группы, здесь становится заметной агностическая динамика, составляющая группы-субъекты: Другой, которого образует группа, более не абсолютизируется. Именно это наделяет группы-субъекты наибольшими возможностями в плане снятия тупиковых симптомов, например, при возникновении неподчиненной субъективности. Субъект может столкнуться со своим желанием в самом опыте группы, он может говорить о нем, вместо того чтобы быть им проговариваемым, «получить доступ к тому, что находится по ту сторону группы, которое он скорее интерпретирует, чем проявляет»[323]. Он может критиковать ее, не подвергаясь критике с ее стороны.

Итак, если группы подчинения могут быть изменены, если бессознательное субъективное подчинение может быть проанализировано – и частично снято – анализом фантазмов, социальная ситуация и ее субъект также могут измениться. Группа подчинения получает свой закон извне, «и всегда можно рассчитывать на то, что скроешься в ее структурах непризнания». Но, «как только группа становится субъектом своей судьбы, как только она соглашается со своей собственной конечностью, собственной смертью, тогда условия одобрения Сверх-Я меняются, и локально может быть изменен порог комплекса кастрации, характерный для данного социального порядка»[324]. «Введение в оборот» нового «типа комплекса кастрации», завязанного на «иные социальные требования», сбивает спесь с власти Сверх-Я: мы «соглашаемся с тем, что нас поставят под вопрос, мы согласны обнажиться речью другого, определенным типом взаимного оспаривания и юмора», который здесь возникает. Иными словами, судьба фантазма не только в том, чтобы застрять в тупике группы подчинения, напротив: подчинение возникает только в силу отсутствия анализа. Можно с уверенностью сказать, что в этом подходе присутствуют определенные составляющие modus operandi, играющего основную роль для всякой действительно революционной практики, какая только может возникнуть в будущем. Во всяком случае именно к этому будут стремиться члены CERFI (Центра институциональных исследований и образования) в клинике Ла Борд, пытаясь рефлексивно проинтерпретировать свои модусы действия, изобретения и борьбы in situ[325].

VI

Возрождение революционного психоанализа в Германии: опыт Гейдельберга в 1970-е

На собрании СКП, сентябрь – октябрь 1970 года. В центре с сигаретой – Вольфганг Губер (© BPK, Berlin, Dist. RMN-Grand Palais / image BPK / Digne Meller Marcovicz)

В конце 1960-х в рамках немецкой психиатрии складывается ангажированная психоаналитическая теория и практика. Этот опыт формируется в Гейдельберге. Как и в случае французского движения, его смыкание с революционным марксизмом выражает желание продолжать борьбу за послевоенное освобождение. Однако в те времена в ФРГ эта программа неизменно сталкивает активистов с призраком Третьего рейха, всё еще преследующим Германию. Нацистская бюрократия некогда проводила кампанию по систематическому убийству психически и физически больных, которая стала прообразом массового уничтожения евреев[326]. Сегодня известно, что основные сотрудники среднего звена из институтов нацистского режима после войны были возвращены на свои должности, безо всякого серьезного расследования, под предлогом борьбы с коммунизмом[327]. То же самое относилось и к университетской психиатрии в Гейдельберге, где многие врачи, участвовавшие в годы нацизма в преступлениях эвтаназии, по-прежнему занимали свои посты. В конце 1960-х по меньшей мере четверо представителей медицинского персонала известны как бывшие эсэсовцы[328]. Вот что, возможно, объясняет, почему «Социалистический коллектив пациентов» (СКП, Sozialistisches Patientenkolletiv) в Гейдельберге был подавлен намного жестче любой другой схожей инициативы в других европейских странах. Члены коллектива будут подвергнуты тюремному заключению и пыткам[329].

Но также можно вместе с Гваттари поставить вопрос, не являются ли насильственные действия и жестокость немецкой власти, проявленные в деле по СКП, попросту отражением ее страха, вызванного укреплением критической позиции и быстрым ростом политической роли коллектива из Гейдельберга: «Случилось нечто совершенно новое, произошел переход к истинной политической борьбе. Впервые психиатрическое противостояние вышло на улицу, в район, в город. Как и 22 марта в Нантере, СКП мобилизовался в реальной борьбе, и силы репрессии это хорошо понимали!»[330] И это достаточная причина, чтобы изучать опыт СКП, во Франции, по сути, неизвестный.

Политический контекст возникновения СКП

Коллектив образуется в самом конце 1960-х в рамках обычного психиатрического отделения университетской поликлиники Гейдельберга. Созданный по инициативе доктора Губера, он объединяет больных и врачей. Губер – выходец из довольно скромной семьи, он рос в небольшой деревне на юге ФРГ. Свое образование он оплачивал, работая на заводе, а позже благодаря стипендии, карьеру он начал в 1964 году в качестве ассистента профессора Вальтера фон Байера в Гейдельберге. С момента своего поступления в поликлинику Губер вместе с доктором Шпациром участвует в создании консультационного центра для студентов, которые всё чаще обращаются за медицинской помощью: в 1964 году было только восемьдесят пять пациентов из числа студентов, а в 1968-м – уже двести. Прислушиваясь к недовольству молодежи, Губер солидаризуется с ее политикой, участвует в манифестациях, активистских коллоквиумах и критических рабочих группах, создаваемых в университете.

Университет в это время – хотя его всё еще преследует призрак нацизма, обсуждение которого было тогда под строгим табу, – становится местом проведения важной реформы, начатой по инициативе профессора фон Байера, вот уже десять лет требующего нововведений в психиатрии. Как и в большинстве других европейских стран, в Гейдельберге заметны прогрессивные перемены: клиника открыта, решетки сняты, отменено размещение мужчин и женщин в разных корпусах. Однако старая власть не теряет своей хватки: по словам Христиана Просса, автора монографии о СКП, в ту пору друг с другом враждуют две психиатрии. Студенческие восстания 1960-х ускоряют и кристаллизуют этот нерешенный конфликт, особенно вокруг СКП.

Губер вскоре берет на себя ответственность за основную часть пациентов в поликлинике. Он пытается внедрить новую терапию, критически настроенную к психиатрической власти. В частности, речь идет о сокращении дистанции между больным и врачом, но также о разоблачении идеологии здоровья, которой прикрывается психиатрия. С этой целью СКП требует вернуться к теориям, воплощенным на практике Вильгельмом Райхом, а также черпает вдохновение в антипсихиатрии. Диагностировав провал пролетарского движения, СКП пытается расширить применимость марксистского анализа, перенеся его на те области, которые ранее им пропускались и которые в то же время, с точки зрения членов коллектива, имеют ключевое значение для осуществления любого революционного начинания: цель в том, чтобы продвинуть марксистскую теорию, основываясь на вкладе Фрейда.

Теоретические положения СКП

Маркс показал, что человек, вынужденный продавать свою рабочую силу, лишается продукта своего труда и отчуждается в социальных отношениях, которые в конечном счете представляются ему объективными отношениями вещей. Также он заметил, что при капитализме продукты труда, превращенные в товары, становятся словно бы автономными. Они приобретают мистический характер, проистекающий не из потребительной стоимости, но из их товарной формы. Из этого процесса – Маркс называет его «фетишизмом товара» – возникает «ложное сознание» рабочих, приписывающих продуктам труда качества, которых у них на самом деле нет и которые скрывают реальность человеческих отношений господства и эксплуатации.

В политическом бульоне 1960–1970-х марксова теория фетишизма товара снова привлекает к себе интерес, в том числе в психоаналитических кругах. Во Франции на нее ссылается Лакан и даже ставит ее выше теории фетишизма у Фрейда; Лакан отмечает, что прибавочная стоимость состоит прежде всего в «прибавочном наслаждении»[331]. Тем самым он, хотя и не ссылается, в отличие от Райха, на марксистский вопрос отчуждения и «ложного сознания», смещает его в более широкое, и в то же время его проясняющее, пространство отношений бессознательного и наслаждения. Ту же проблему рассматривает и Гваттари, который развивает свои тезисы на основе перекрестного чтения Лакана, учеником которого он был в то время, и Райха. Наконец, следует подчеркнуть, что эти теоретические разработки аналитиков совпадают с активным политическим периодом, во многих европейских странах отмеченным «сексуальной революцией» и новыми революционными движениями, формирующимися в среде молодежи и рабочих. И совсем не случайным было переоткрытие работ Райха в этой весьма специфической исторической ситуации конца 1960-х, во многих отношениях созвучной 1920–1930 годам, первой сексуальной и политической революции, завершившейся тогда неудачей.

Можно вспомнить, что в 1930-х Райх политизировал сексуальный вопрос, намереваясь помешать массам погрузиться в пучину нацизма, создавая для них, напротив, возможность коммунистической революции. В итоге он сделал вывод о необходимости политизации сексуальной жизни: отчуждение, причиняющее страдание массам, на самом деле затрагивало тысячи аспектов интимной и повседневной жизни, и одного лишь теоретического разъяснения капиталистической эксплуатации, весь груз которой они на себе тащили, было недостаточно для («классового») сознания, необходимого для свершения революции. С другой стороны, Райх провел критику сталинской регрессии, показав, что революция, объявившая себя коммунистической, может обратиться в свою противоположность. С этой точки зрения, нацизм и сталинизм, как и буржуазно-капиталистическая модель, демонстрировали, несмотря на все свои бесспорные различия, наличие у них общих реакционных качеств, позволявших удерживать власть над массами. С революционной точки зрения, отточенной психоанализом, цель теперь состояла не только в том, чтобы вернуть себе продукты труда, но также и в том, чтобы порвать с товарными и контрактными отношениями, которые скрепляли труд с капиталистическим наслаждением, составленным из ложных потребностей[332]. Ведь даже тогда, когда субъект не работал, истинные его потребности были обращены на эрзацы желаний, подкрепляющие процесс господства. Поэтому марксистской концепции самой по себе недостаточно для объяснения процесса отчуждения, который она намеревалась описать и подорвать. Аналитик мог прояснить психические операторы товарного фетишизма и ложного сознания со своей собственной точки зрения. Также он мог указать путь и психоаналитические средства, благодаря которым можно от этого фетишизма избавиться. Таким образом, в период политического протеста и пробуждения в Германии 1960–1970-х Вильгельм Райх был возвращен из забвения. Как и во Франции, его идеи снова попали в оборот; тогда как СКП намеревается в каком-то смысле продолжить райхову программу политизации повседневной жизни, но уже в своем собственном поле, в медицине.

Райх среди врачей

Цель СПК – не только в том, чтобы критиковать психиатрию или практиковать антипсихиатрию, она носит общий характер и требует, в русле опять же Райха, политизировать вопрос болезни, не ограничиваясь одной лишь психиатрией. В 1970-е эта амбиция СКП отличает его от других попыток того же рода, которые, однако, не оказали столь же заразительного революционного воздействия. Эта радикальная ориентация обосновывается в манифесте, опубликованном во Франции в 1973 году издательством Champ Libre (выпустившим в те же годы одну книгу Райха) под названием Как сделать из болезни оружие. Тот же текст с 1972 года ходил по рукам в виде брошюры на немецком и французском языке, с предисловием Жана-Поля Сартра. Сартр представил СКП в качестве попытки провести простую аналогию между социальным отчуждением и психическим заболеванием. И хотя он защищал политические стремления СКП, но оставался врагом психоанализа и не понимал политико-психоаналитической радикальности и смелости коллектива; позицию коллектива Сартр истолковал в качестве еще одной версии «радикальной антипсихиатрии». Однако оригинальность концепции СКП определяется тем именно, что она выходит за пределы как психиатрии, так и антипсихиатрии, защищая тезис, согласно которому основной процесс отчуждения коренится в болезни в целом, а также в медицине, которая официально должна от нее лечить.

Таким образом, в своей политической критике СКП идет гораздо дальше классического марксистского анализа. Истинные места производства отчуждения должны обнаружиться там, где, считалось, можно иметь дело лишь с чисто органическими причинно-следственными цепочками, с наукой и медициной, которые политическими заведомо не являются. Этот тезис, контринтуитивный и радикальный, по-новому проясняет те секторы общества, которые могли казаться совершенно нейтральными, находящимися вне политического пространства как такового. И правда, разве может быть что-то политическое в медицинской науке, которая лечит болезни, от которых человек страдает на телесном уровне? Задаваясь радикальным вопросом о самом основании медицины и ее диспозитивов, здоровья и его идеологии, болезни и симптомов, СКП показывает, что речь, напротив, идет о важнейших областях, которые необходимо подвергнуть суровой материалистической критике, углубленной открытиями психоанализа – «благодаря разработкам Райха и его материалистическо-исторической работе болезнь была понята СКП в качестве противоречия внутри жизни, в качестве жизни, которая ломает саму себя»[333]. Так для исследования открылось целое новое поле, связанное с политикой больных тел.

Также СКП опирается и на работы Франца Фанона. Последний отметил, что во время борьбы за освобождение Алжира у пациентов, в прошлом колонизированных, исчезли их психиатрические и соматические симптомы, например, язвы или искривления позвоночного столба[334]. Эти описанные Фаноном субъекты, тела которых выдавали симптомы политического колониального подавления, становятся для СКП главным ориентиром: похоже, что не только «психическое заболевание», но и любая болезнь со всеми ее симптомами неразрывно связана с капиталистической системой. Соответственно, любой врач, да и вообще всякий, кто «серьезно занимается симптомами», непременно «столкнется с насилием капиталистического общества». СКП решительно оспаривает нейтралитет медицинской науки. Болезнь и ее симптомы, прежде чем стать органическим фактом, представляют собой факт политический, и даже попросту главный политический факт. Следовательно, необходимо пересмотреть саму концепцию здоровья при капиталистическом режиме, и точно так же надо объяснить, как и почему агенты медицинского поля и их пациенты не признают политический процесс отчуждения, объектами которого становятся. Но, прежде чем перейти к этому, нам нужно понять, как радикальные клинические замечания Фанона, подхваченные СПК, находят объяснение в марксистской концепции влечений, предложенной Райхом.

Частичное влечение, меновая стоимость и болезнь

«Поведение индивида определяется садомазохистскими тенденциями, невротическим тревожным состоянием, процессами идентификации с авторитетом и консервативными тенденциями. Райх под сексуальностью негенитальных влечений, которые, в свою очередь, оказывают противоположное влияние, имеет в виду то, что еще с процессов, закладывающихся в самом юном возрасте, генитальное наслаждение блокируют, предпочитая ему определенный тип анального и орального поведения»[335]. С точки зрения СКП и Райха, эффективность капитала, действующего на своего субъекта, в основном проистекает из либидинального искажения, производимого воспитанием и определенными буржуазными институтами, к которым СКП добавляет также аппарат здравоохранения, приписывая ему решающую роль. Действительно, Райх в своей работе Вторжение сексуальной морали показал, что возникновение и закрепление капиталистического способа производства предполагают определенную трансформацию либидо[336]. Захват и эксплуатация производительных сил, так же как осуществление плана безграничного накопления, исторически могли возникнуть только вследствие глубочайших преобразований сексуальной экономии. Райх установил их генезис и способ действия. С его точки зрения, либидинальная экономия капитализма заключается в том, что она препятствует своим субъектам осуществлять свою генитальность и оргазмическую потенцию (каковую можно наблюдать на практике в традиционных некапиталистических обществах, например, на Тробрианских островах[337]) и удерживает их в экономии частичных влечений. СКП перенимает эту идею, согласно которой капитал поддерживается этой экономией влечений, и описывает ее следующим образом: «Конкретные качества полов, от биологической конституции до структуры индивидуального восприятия, определяются сексуализацией частичных влечений, активация которых происходит из совмещения экономики и вытесненных генитальных импульсов»[338].

Социальное подавление, осуществляемое ради экономических сил, крепится, как мы видим, на приводной ремень вытеснения генитальности субъекта. Гипотеза, согласно которой капитал работает только тогда, когда производит раскройку самого либидо субъекта и прямо вмешивается в бессознательное, позволяет переосмыслить понятие отчуждения, уточнив его клинические механизмы. Таким образом, операция по захвату субъекта выполняется на двух уровнях сразу. С одной стороны, энергия, из которой экономика черпает свои силы, порождается в вытеснении. Последнее не сводится ко внутрипсихическим механизмам, но оказывается, в этой логике, двигателем, благодаря которому экономика наращивает свою власть. С другой стороны, если движение либидо отвлекается от своей либидинальной судьбы и если пути сублимации закрыты, либидинальное выражение подпадает под власть частичных влечений, с которыми стыкуется капитал, формируя субъекта в соответствии со своими интересами. Таким образом, желание, отвлеченное на эрзац желаний в угоду капиталу, может быть встроено в фетишистский оборот товаров, тогда как решения, которые, как кажется субъекту, принимает он сам, оказываются сверхдетерминированными на либидинальном уровне. Также именно экономия влечений должна объяснять то, что субъект остается идеологически порабощенным, поскольку сам того желает. «Ложное сознание» Маркса создается, таким образом, на более глубоком уровне, чем он предполагал, на основе искажения желания, а потому механизм отчуждения должен быть сексуальным.

Марксистская теория фетишизма здесь пересматривается и углубляется благодаря вкладу психоанализа. Социальные отношения становятся чуждыми истинным потребностям субъекта и в конце концов представляются ему вещами, поскольку они сверхдетерминированы на либидинальном уровне капиталом. Приоритет меновой стоимости перед потребительной также объясняется либидинальной экономией. Действительно, с позиции СКП, «частичные влечения» – это «материализация господствующей роли меновой стоимости для индивида»[339]. Этот радикальный тезис определяет значение сексуальности в рамках экономики и проясняет представление о том, что отношения, поддерживаемые субъектами друг с другом, при капитализме становятся отношениями одного объекта к другому: «Посредством подчинения всей жизни меновой стоимости все „межчеловеческие отношения“ определяются в качестве отношений объекта к объекту»[340].

Однако либидинальное присвоение субъекта капиталом представляет, с точки зрения СКП, главное противоречие. Действительно, такой захват препятствует нормальному развитию сексуальности и, по сути, его отрицает: «Полное распыление сексуальной энергии, вызванное капиталистическими производственными отношениями, на частичные влечения (вуайеризм, фетишизм объекта, извращения) – это попросту отрицание сексуальности»[341]. Это отрицание сексуальности играет основополагающую роль, поскольку указывает на истинную экспроприацию, производимую капиталом, позволяя обозначить ее и на клиническом уровне. Чтобы использовать либидо в своих целях, капитал должен ограничить сексуальность своих субъектов и поставить ее себе на службу. Играя влечениями своего субъекта-пролетария, он стремится еще больше его эксплуатировать. Но мешая либидинальному движению, капитал разбивает своего субъекта на части, что влечет смертоносные последствия: расшатанный субъект, удерживаемый в неудовлетворяющей его либидинальной экономии, рано или поздно заболеет. Искажение потребностей индивида в ложной свободе и товаре оказывается по прошествии большего или меньшего времени весьма затратным и даже фатальным. Его следствием представляется лавинообразная вспышка симптомов: «потребности капитала в прибавочной стоимости соответствует жизненная потребность индивида; симптом – это чувственное, непосредственно воспринимаемое единство этого противоречия»[342]. Говоря точнее, захватывая субъекта и подверстывая его под нужды производства, капитал тормозит то, что в субъекте могло бы протестовать (этот протест СКП будет понимать в качестве условно прогрессивного момента болезни). Заблокированное либидинальное выражение рано или позже превращается в насилие, обращенное против субъекта. Субъект, отвлеченный от реальности этого процесса «ложными объектами», соответствующими «ложным желаниям», вскоре ощутит на себе все последствия: поскольку «эмоциональные сбои» не могут быть символизированы, они выражаются в «язве желудка, болезнях печени, расстройствах кровообращения, камнях в почках, всевозможных судорогах, импотенции, простуде, зубной боли, болезнях кожи, ⟨…⟩ астме, ⟨…⟩ психозе»[343]. «Противоречие» буквально завладело телом субъекта, тогда как симптом – это «чувственно воспринимаемое единство». С позиции СКП, жизнь при капитализме обращается против самой себя и «себя ломает».

Противоречие капитала состоит в том, что он отрицает то, из чего черпает силы: капитал делает больным того, в ком так нуждается, чтобы получить свою прибыль. В революционном подходе СКП это самый важный момент. Если болезнь производится капиталом, последний не может потерпеть разоблачения этого процесса. Однако еще меньше он может терпеть угрозу накоплению, создаваемую физическим и психическим истощением эксплуатируемых им субъектов. Отсюда идеологическая задача, которую, с точки зрения СКП, и призван решать аппарат здравоохранения, – скрывать тот факт, что работа при капиталистическом строе делает человека больным.

Политическая критика аппарата здравоохранения как идеологического аппарата

Таким образом, СКП развивает политическую критику аппарата здравоохранения, понимаемого в качестве государственного идеологического аппарата. В ней он опирается на проведенные в то же время исследования Жана-Клода Полака, психоаналитика из клиники Ла Борд, радикализируя их; Полак показал, что капиталистическая медицина не отвечает на «спрос на медицинский уход», поскольку выкраивает в «потребностях здоровья» те, удовлетворение которых вписывается в логику накопления капитала[344]. СКП интересуется прежде всего парным отношением врача и пациента. «Например, в случае отношения врача и пациента каждый из двух протагонистов является в определенном смысле объектом одного и того же субъекта, а именно капитала. Пациент, объект того, кто считается субъектом, то есть врача, передает свои страдания и нужды в руки последнего, чтобы тот их как-то преобразовал; врач же в своей объективной функции агента капитала становится распорядителем болезни»[345].

Врач и пациент, объекты одного и того же субъекта, то есть капитала, составляют, таким образом, матрицу процесса капиталистического отчуждения. Именно внутри этих отношений, которые они поддерживают, создается идеологическая конструкция индивида как больного. Прикованный к кровати субъект, одетый в больничный халат, становится пациентом, тогда как врач получает право перейти к материально-бюрократической обработке болезни: ее анализируют «химически и рентгеном, ее лечат фармпрепаратами, электричеством, хирургией» и т. д.[346] Все эти объективно-технические операции лишают субъекта любых возможностей и ставят его «в негативное положение по отношению к болезни». «В болезни, с получением статуса пациента, индивид переживает суровый, обжигающий его опыт, в котором он оказывается в роли исключительно объекта, в полной изоляции, беспомощности и бесправии»[347].

В диспозитиве здравоохранения субъект оказывается еще более одиноким, чем в наемном труде, в котором он всё же сохраняет свою рабочую силу и определенные права (в их контрактной буржуазной форме). По сути, в диспозитиве здравоохранения субъект уже ничем не обладает. Он более не может быть даже «правовым субъектом», что нередко доказывают реалии психиатрических учреждений. Но именно здесь его положение раскрывается во всей его наготе – положение «чистого объекта капитала». Отчуждение достигает в этом случае наибольшей полноты, поскольку отношение врача и пациента стремится «создать у пациента потребность в лечении», в том числе в его желании выздороветь: «[он] ощущает потребность в лечении в самой своей неспособности управлять своим поведением»[348]. Болезнь и ее лечение раскрывают здесь «фетишизм здоровья», то есть мощный мотив, позволяющий добиться от субъекта согласия на его собственное подчинение за счет пробуждения у него желания выздороветь. Его лишают собственной воли и создают у него ложную потребность опираться на официальную медицину, если только он хочет выздороветь. «Успех лечения» приобретает в таком случае новый смысл: он, по сути, состоит в желаемой трансформации – желаемой в том числе пациентом – и требует его субъективации в фигуре «выздоровления». Истинные природа и функция лечения остаются, таким образом, скрытыми от основных его агентов. Ведь в действительности «успешное лечение» соответствует в своих фактах и своей основе «восстановлению трудовой способности больного, его функциональной способности как участника общественного процесса производства капитала, его реабилитации». С точки зрения СКП, «отношение врача и больного описывает весь аппарат здравоохранения в целом ⟨…⟩, благодаря которому капитал и государство держат в своих руках первоклассный инструмент угнетения». Задача в том, чтобы «по указке капитала» производить «рабочую силу, которую можно снова эксплуатировать»[349]. Соответственно, само здоровье необходимо рассматривать в качестве заторможенной болезни (или, если угодно, менее серьезной болезни), скрывающей производственные отношения, которые в силу структурной необходимости делают человека больным. Истинная функция диспозитивов здравоохранения состоит, таким образом, в управлении и смягчении кризисов капитала, а также в упрощении его воспроизводства в приемлемых границах, в том числе путем препятствования его тоталитарной тенденции, требующей прямого уничтожения больных, каковое практиковалось, к примеру, при нацизме. «Задача аппарата здравоохранения состоит в повышении этой нормы [здоровья] и отборе рабочих сил, которые ей более не соответствуют, в их сохранении при наименьших затратах, что в Третьем рейхе означало их открытое уничтожение ⟨…⟩. Здоровый – значит еще и эксплуатируемый»[350].

Такой подход означает, очевидно, отвержение представления о том, что может существовать какая-то особая «трудовая медицина». Как пишет Жан-Клод Полак, на которого ссылается СКП, «нет ничего смешнее разговоров о трудовой медицине. Никакой другой медицинской специальности наше общество не знает. Всякая медицина является актом регулирования трудовой способности. Норма труда пропитывает собой суждение практикующего врача, выступая ориентиром, более точным, нежели та или иная биологическая или физиологическая величина, которую можно измерить»[351]. Неприятный вывод СКП состоит в том, что болезнь – это «единственная форма жизни, возможная при капитализме», так что ее искоренение невозможно, поскольку здоровье заключается в «способности продолжать производить, оставаясь при этом больным». Состояние рабочего в таком случае заключается в том, чтобы быть увечным продуктом[352].

Власть пациентов и пролетарская власть

Из выводов СКП следует также, что болезнь образует истинный внутренний предел капитализма. «Так или иначе, капитализм в фигуре болезни производит оружие, более всего опасное для него самого. ⟨…⟩ Болезнь объективно является могильщиком капитализма, поскольку выступает неэффективной (неприменимой) рабочей силой»[353].

Если бы все тяжело заболели и потеряли способность работать, не осталось бы ни одного человека, способного производить прибавочную стоимость. Поэтому понятно, почему, с точки зрения СКП, болезнь в передовых странах становится главной революционной категорией – «объективно, поскольку прибавочная стоимость может быть произведена только за счет эксплуатации человеческой рабочей силы»[354]; но также поскольку эта эксплуатация может вести исключительно к обеднению масс и к усилению болезни. Следовательно, именно в этих конкретных условиях пролетариат должен найти способ совершить революцию. Действительно, субъективно болезнь порождает не только торможение субъекта, но также и возможность протеста. Стоит вспомнить, что симптом – это «проявление сущности болезни как протест и торможение этого протеста». Но остается возможность освободить либидинальную энергию, производимую больным субъектом в солипсизме его симптома, высвобождая и используя «прогрессивный момент болезни, то есть протест». «Торможение протеста, представленного симптомами, растворяется в диалектике индивида и общества; заторможенные страсти больных (осознанные страдания) высвобождают энергию агентов и создают взрывной заряд, достаточный, чтобы обрушить господствующую систему непрерывного убиения»[355].

Снятие торможения, поддерживаемого и производимого капиталом и его аппаратами, осуществляется не чем иным, как новой структурой, аккумулирующей высвобожденную таким образом энергию, – речь о социалистическом коллективе пациентов. Влечение, возвращенное к своей генитальной судьбе, позволяет мужчинам и женщинам обрести свое желание и сознание и «преобразовать отношения одного объекта к другому в отношение субъекта к субъекту». СКП описывает прогрессивное движение такого преобразования: «Болезнь, как коллективный сознательный процесс, является основной революционной производительной силой, проходящей стадии заторможенного протеста, сознательного протеста, коллективного сознания и солидарной борьбы»[356].

Это движение может состояться только в том случае, если будет опираться, по крайней мере временно, на фигуру врача. Если врач действует в реальных интересах своих пациентов, он должен также работать над освобождением протеста, заключенного в болезни. «Если болезнь признается в качестве условия и результата процесса капиталистического производства, прогрессивная деятельность врача не может не нацеливаться на подавление его функции, ориентированной на капитал и объективно враждебной пациентам и болезням, то есть врач может стремиться исключительно к преобразованию этого общества, а не к восстановлению „здоровья“ пациента и временному устранению потребности в „лечении“ у каждого пациента, то есть не к этой ущербной форме терапии»[357].

Говоря в целом, СКП выступает за подрыв медицинской деятельности как таковой. Новая медицинская наука должна служить «пациентам». Речь на самом деле идет об «обобществлении производства-науки для населения и силами населения»: «прогрессивная перестройка медицинской деятельности на практике может произойти только в солидарности и сотрудничестве с пациентами. Главный момент этой практики состоит в обобществлении медицинских функций. Это означает не что иное, как обобществление специфических знаний и опыта врача, но не их реутилизацию по модели авторитарной структуры образования и специализации. Непосредственное знание об этой совместной роли пациента и врача представляет основание, на котором осуществляется этот процесс обобществления, ориентированный на общее дело»[358].

Этот процесс берет начало, таким образом, в «коллективном взаимном обучении», в котором врач и пациент преобразуются своей общей практикой. Здесь СКП преодолевает различные направления психиатрического реформизма. Как напоминает нам Гваттари, политическое начинание СКП не заключалось в защите прав «бедных больных» и не сводилось к «предоставлению больным свободы»[359]. Задача не состояла в том, чтобы «устранить перегородки» между ведомствами и поделиться знаниями (в результате чего психиатры смогли бы говорить с санитарами[360], а лечащий персонал и больные – друг с другом, как в «терапевтических сообществах»[361]); в Гейдельберге «всё, что было сделано и что было решено, всегда делалось и решалось самими „пациентами“»[362].

Этот фундаментальный разрыв представляется еще более решительным, потому что концепция болезни, выдвигаемая СКП, отличается особой широтой. Коллектив сам быстро расширяется и вскоре переходит от «ограниченного опыта внутри больницы» к планам «массовой борьбы». Его сражение выходит за пределы больницы, а количество членов, которых сначала было несколько десятков, достигает нескольких сотен. Если верить Гваттари, «всё бы зашло еще дальше», если бы коллектив не был жестоко подавлен. Действительно, СКП, утверждая, что «болезнь – истина субъекта», доводит эту истину до универсального измерения. Болезнь касается каждого, и теперь больной уже не только тот, кто определяется в качестве такового больницей. Мы отметили, что его ограничение больничным пространством представляло собой иллюзию. В то же время больной в больнице, поскольку он больше ничем не обладает (ни рабочей силой, ни правами), как нельзя более ясно обнажает процесс отчуждения и лишения. Будучи сведенным к чистому объекту капитала, он в то же время раскрывает и его внутренний предел.

Каковы же политические следствия гипотез СКП? Прежде всего, они устраняют идеологический барьер между «больным» и «здоровым», предлагая революционному действию важнейшее новое пространство – в сфере «медицинской помощи». В конечном счете рушится весь медицинский вымысел разделения нормального и патологического вместе с его аппаратом, уступая место коллективу, который реализует на практике объективную солидарность всех эксплуатируемых субъектов. Благодаря такому коллективу меняется в конечном счете и самое представление, которое всякий субъект составляет о болезни, больном и своем отношении к ним. С этой точки зрения, постепенно складывающийся коллектив действительно позволяет осуществить на практике другой способ совместного бытия.

Для описания этого субъективного и в то же время материального движения СКП вводит термин «многофокусный экспансионизм»: каждый субъект в качестве больного выступает кристаллизацией социальных противоречий. Коллектив пациентов позволяет канализировать эти противоречия и ускорить их развитие. И субъект более не остается чуждым этому процессу, как в режиме разделения медицинского труда, он постепенно выходит из своей изоляции. «Каждый больной является своего рода фокусом. Объективно индивид – это фокальная точка социальных противоречий. Благодаря сознательному развитию противоречий, включенных в болезнь, торможение и протест, феномен фокальной точки социальных отношений (то есть противоречий) становится субъективным»[363].

В осознанном процессе присвоения больным того, чего он был бессознательно лишен, он с помощью группы приходит к освобождению. И только тогда больной может стать очагом нового способа бытия и сознания. Высвобождая прогрессивный момент протеста, СКП пытается вернуть субъекту его способность к действию. «Такой процесс снятия фокальной точки в очаге – процесс освобождения объекта, испытывающего действие, в субъекте как деятеле, освобождение, основанное на сотрудничестве и солидарности»[364].

В скором времени деятельность СКП и доктора Губера начинает вызывать раздражение. В 1970 году с Губером не возобновили договор; пациенты и студенты выступают за то, чтобы он остался на своем посту. 6 июля 1970 года двадцать пять пациентов занимают вместе с Губером офис руководства университета. Они требуют передать контроль над медицинским страхованием, над внутренним распорядком и бюджетом в руки пациентов, а также исключить влияние промышленности и армии на общественное здравоохранение. Помимо этого, они говорят о необходимости предоставления им дома по меньшей мере на десять комнат для лечения наиболее уязвимых больных, а также финансирования от университета и медицинского оборудования. Коллектив добивается от университета формального признания своего существования.

Коллективная практика свидетельствует, следовательно, о более общем движении, выходящем за пределы психиатрии, которое можно философски описать как движение от объекта к субъекту. «Только сотрудничество в солидарности с другими – вот что обеспечивает такое движение от объекта к субъекту. Многочисленные объекты, изолированные от социальных отношений, могут стать субъектами только в коллективной практике, построенной на основе сотрудничества в солидарности. Благодаря нему эти коллективно сотрудничающие друг с другом субъекты преобразуют для себя социальные отношения, часть которых они образуют. И совершается это запросто, поскольку они, как коллектив, а не изолированные индивиды, суть сторона, прямо участвующая в социальных отношениях ⟨…⟩. Вместе, в коллективе, они становятся для себя своим собственным субъектом – и прежде всего реально, то есть на самом деле»[365].

Вот почему Гваттари считает опыт Гейдельберга «психиатрическим аналогом Парижской коммуны как образца революционной борьбы»[366]. С этой точки зрения, яростная реакция немецких властей, которые обрушились на него, кажется не чем иным, как повторением Истории.

Подавление

Однако тут вмешивается федеральное министерство образования, требуя от университета немедленно прекратить всякое взаимодействие с СКП. 18 сентября 1970 года оно издает указ об освобождении помещений, занимаемых СКП. Коллектив, чтобы отвести угрозу и выиграть время, пытается найти поддержку у некоторых политических, религиозных и медийных деятелей. Большинство из тех, с кем удалось связаться, отказывается от поддержки; и только престижный журнал Der Spiegel публикует в начале октября относительно благожелательную статью. Впрочем, в этот период СКП пользуется наибольшей популярностью: в июле 1970 года коллектив насчитывает от ста пятидесяти до двухсот пациентов. От сорока до пятидесяти человек постоянно находятся в офисе СКП, который многие пациенты считают едва ли не родным домом[367].

В начале лета 1971 года коллектив становится мишенью непомерно жестокого подавления, получающего широкий резонанс далеко за пределами Германии. Международная группа, образованная пациентами, медицинскими сотрудниками, психиатрами и психоаналитиками, приехавшими из Голландии, Франции, Италии и Германии, проведет на месте расследование и придет к безапелляционным выводам. «На закрытом совещании совет университета принял решение прибегнуть к силам правопорядка. Предлог был найден в июле 1971 года, когда в окрестностях Гейдельберга произошла перестрелка. Вину за нее возложили на СКП, что позволило разгромить коллектив, применив как нельзя более суровые методы. Триста полицейских, вооруженных автоматами, вломились в офис СКП, над городом кружили вертолеты, были мобилизованы Bundesgrenzschutz (специальные бригады), обыски производились без ордера, детей Губера взяли в заложники, больные и врачи были арестованы, обвиненных накачали препаратами, чтобы те выдали сообщников»[368].

Во время судебного процесса, который прошел в 1972 году, Делёз и Гваттари посещают Гейдельберг, чтобы поддержать СКП[369]. Несмотря на международное давление, Губер и близкие ему коллеги получают по четыре с половиной года тюремного заключения за участие в преступной организации, что является особенно тяжким обвинением. Второй судебный процесс состоялся в мае 1973-го, третий процесс – в 1974 году. Организуется сопротивление, приобретающее некоторый размах. Слышны призывы проявить солидарность с осужденными. На психоаналитическом коллоквиуме 1975 года в Милане, тема которого – сексуальность и политика[370], на призыв отвечают две тысячи подписантов. В следующем месяце Сартр, Бовуар, Базалья, Фуко, Купер, Кастель, Жанти, Гваттари и многие другие известные деятели подписывают коммюнике с протестом против подавления СКП[371]. Также это становится поводом резюмировать деятельность коллектива, его теоретических разработок и клинических успехов, о которых рассказывает близкий к клинике Ла Борд журнал Recherches: «За время существования СКП терапевтическая работа добилась немалого прогресса, за полтора года лечение смогли пройти пятьсот больных, а потом было принято еще пятьсот. Это стало возможным благодаря преодолению традиционного разделения между больными и лечащим персоналом (включая врачей) и созданию места для новых форм терапии, в которых индивиды исследовались коллективно ⟨…⟩. В качестве отправной точки группа принимала проблемы своего наиболее слабого члена и планировала свои действия в зависимости от его потребностей»[372].

Гейдельбергский коллектив, предлагая теоретизировать свою собственную практику, не собирался выступить в роли авангарда. СКП было ясно, что многофокусный экспансионизм может осуществиться где угодно. Поскольку пролетариат оставался детерминированным болезнью, то, лишь превратив ее в оружие, он мог стать поистине революционным.

Заключение. Именем чего является Эрнест Джонс?

К другому психоанализу

Какие критические выводы, значимые для современного психоаналитика, можно сделать из этой (слишком) краткой истории? Еще в конце 1980-х Рассел Джекоби отмечал, что американский психоанализ поражен не чем иным, как вытеснением – «современный [американский] психоанализ не в состоянии смириться с существованием вполне законных направлений: левых фрейдистов, психоаналитиков-марксистов, политических психоаналитиков»[373], которые, однако, и являются основными героями истории психоанализа. Приходится констатировать, что та же ситуация, а может быть и хуже, с современным психоанализом во Франции… Абстрагируя свою практику от конкретной социально-исторической ситуации и ее теоретических и клинических следствий, современный психоанализ оставляет в тени ключевые эпизоды истории своей дисциплины, которым мы попытались вернуть их значение.

Мы выяснили, что определение психоанализа как психоанализа аполитичного, нейтрального, индифферентного и пессимистического повлекло определенные следствия. Даже если не брать клинических задач, была уничтожена сама возможность политического прочтения его истории. В этом плане особенно последовательным оказался психоанализм 1980-х годов, с одинаковым презрением относившийся не только к Истории и ее революционным этапам, но и к истории самой нашей дисциплины, которая, видимо, вызывала у него еще большую ярость.

Следовательно, критика психоанализма должна считаться неразрывно связанной с проектом народной истории психоанализа потому именно, что он ее всегда отрицал. Написать эту прогрессивную историю – значит в то же время раскрыть овеществление дисциплинарной истории, благодаря которой психоанализм на самом деле и сохранялся. Критика психоанализма 1980-х позволяет в конечном счете выработать безусловно позитивную для психоанализа точку зрения и восстановить связи с его революционной традицией. И не сама ли История пытается до нас достучаться и потребовать свои права? Что бы там ни говорили, Фрейд, возможно, не был бы удивлен психоаналитическим движением 1968 года, тогда как, a contrario, именно защита «индифферентизма» в анализе – вот что должно отныне стать для нас вопросом и вызывать подозрения.

Как мы выяснили, тезис о предположительном «индифферентизме» Фрейда в действительности был сконструирован на основе тех положений, которые вложены в его уста Эрнестом Джонсом, и это немаловажно, если знаешь о роли Джонса в истории движения. И не только потому, что позиция самого Фрейда не может к ним сводиться, но также потому, что этот подход замалчивает проект политики «социальной справедливости», которую аналитики отстаивали на некоторых из наиболее плодотворных этапов истории психоанализа. Джонс – тот, кто «приспособил» психоанализ к нацистскому режиму, и именно он активно участвовал в увольнении и изгнании наиболее ангажированных психоаналитиков, а также евреев. Этот темный период истории психоанализа и превращение «берлинской поликлиники» в «Институт Геринга» остаются малоизвестными, да и положение Джонса в поле психоанализа редко ставится под вопрос. Один из возможных путей преодоления этой ситуации был, впрочем, указан статьей Элизабет Брейнин и Исидоры Каминер[374], полагающими, что отрицание этого смутного периода оказало не выявленное до сих пор воздействие на аналитические институты и на самих психоаналитиков в их клинической практике. Поэтому небесполезно перечитать историю нашей дисциплины, двигаясь против повествования, защищаемого определенными психоаналитическими кругами, господствующими во Франции. И вместо того чтобы привычно указывать на гипотетические заскоки Райха, совершенные им в это время, следовало бы окончательно прояснить бесчинства Джонса, который предстает здесь в гораздо менее выгодном свете, чем обычно. Неслучайно то, что общепринятая догма столь часто выдвигает на первый план исключение Райха из МПА в 1933 году. В действительности, она делает это совсем не по тем причинам, которые приводит сама. Вильгельм Райх был исключен вовсе не из-за теоретических расхождений, не потому что увлекся политикой, и даже не потому что, как кое-кто готов утверждать, сошел с ума. Легенда об исключении Райха за его «личные заскоки» позволяет скрыть практически полную политическую слепоту МПА и ее нового руководства, которую Райх разоблачал. Дело в том, что присоединение Немецкого психоаналитического общества к новым институтам нацистской партии опиралось именно что на аргумент о нейтралитете психоанализа, причем в тот самый момент, когда евреев и коммунистов прогнали из психоаналитического института. Вскоре психоанализ сам поучаствует в собственном исключении, в рамках Института Геринга.

Вот урок, о котором сегодня стоило бы подумать защитникам «нейтралитета психоанализа» и ненавистникам Райха, – «спасение психоанализа» силами Джонса, председателя МПА, в действительности ускорило его падение на самое дно Третьего рейха. Их аргументы, хотят они того или нет, остаются неразрывно связанными с этим историческим периодом компромиссов и с этой структурой аргументации, определяемой исключительно софизмами. Тем же, кто в современных аналитических кругах всё еще желает «спасти психоанализ», эта синтагма не может не раскрыть своей темной стороны, поддерживаемой пагубной политической линией Джонса, одобренной в 1930-е годы и Фрейдом.

Наконец, нужно сказать пару слов о пессимизме, который часто служит для общей характеристики творчества Фрейда, выступая ориентиром в чтении его работ и скрывая из виду тот период, когда Фрейд поддерживал коммунистическое начинание и относился к политическому будущему с оптимизмом, выступая за создание народной клиники как элемента политического пространства. И неслучайно то, что биография Фрейда, написанная Джонсом, остается важным источником для многих современных французских аналитиков – вполне может оказаться, что французский неопсихоанализ является джонсианским. Триумф «мелких комбинаций» Джонса, проведенных для написания (и переписывания) истории психоаналитического движения, сковал эпистемологическую возможность признать практическую ангажированность, которая питала множество аналитиков межвоенного периода, среди которых Райх, по сути, – это просто «наиболее заметное означающее». И ту же самую операцию современный психоанализм пытается провернуть с Гваттари, чтобы разобраться с 1960–1970 годами и в целом устранить всякую попытку прогрессивного психоанализа путем весьма грубого и прямолинейного обтесывания. Имя Гваттари, ставшее эмблемой определенного революционного момента, психоанализм подвергает той же процедуре делегитимации, что и имя Райха, продолжая тем самым жест Джонса. Эти фигуры извращаются и приписываются к новой функции, выступая условием реакционной эпистемологии, представляющей их в качестве фигур маргинальных, избыточных, даже безумных и в конечном счете нерекомендуемых. Прогрессивная история нашей дисциплины попросту стирается, тогда как психоанализм получает, таким образом, возможность затмить имена всех тех, кто участвовал в этой борьбе. Применять подобную ревизионистскую стратегию – значит лишать дисциплину ее истории.

Но это призрачное и смертоносное время якобы очищенного психоанализма определенно закончилось. И пусть эта книга сможет стать предвестником такого завершения, вызвав и у других исследователей-психоаналитиков желание пойти по этому, пока еще не проработанному, пути. Многие полузабытые эпизоды истории психоанализа, если открыть их заново, смогут прояснить наше собственное настоящее. В послевоенный период, в частности в США, в Топике под влиянием Меннингеров и в Чикаго под влиянием Франца Александера были созданы бесплатные амбулаторные клиники, построенные по берлинской модели. Фенихель, побывавший в Топике в период своего американского изгнания, рассказывает, что встретил там атмосферу, сравнимую с берлинской и пражской. Бернфельд, эмигрировав, также создаст в Сан-Франциско Свободный институт психоанализа по образцу берлинского. Эрих Фромм и Фрида Фромм-Райхман, психоаналитики, основавшие в 1920-х Франкфуртский институт психоанализа, развивали свой опыт в Честнат Лодже, в Мэриленде. Укажем также на инициативы в Алжире, проведенные в больнице Блиды при содействии Франца Фанона, в Англии, где они привели к антипсихиатрии Лэнга, Бёрка и Купера в Кингсли-холле, а также к образцовым аналитическим курсам, таким как курс лечения Мэри Барнс; того же внимания заслуживает опыт «Народного консультационного центра Нигуарды» (Consultorio Populare di Niguarda) в Италии 1970-х, а также начинания Маннони во французском Боннёйе и Лаборатории психоанализа в Венсенне, возникшей после группы «Ландер». Список на самом деле будет длинным, даже если не говорить о недавних и современных инициативах. Эти несколько примеров представляют собой сводку живой международной истории, которую еще предстоит написать. Также мы хотим, чтобы та неизбежно частичная выборка, которую мы должны были произвести, способствовала в то же время освобождению исследования в этих пока еще недостаточно известных областях и стала своего рода приглашением углубить само это направление психоаналитически-политических исследований, или, если говорить по-английски, как требует нынешняя мода, psychoanlytic politics studies. Пусть это живое множество, срез которого мы представили, поднимется на поверхность настоящего, чтобы избавить его от смертоносного воздействия психоанализма. И пусть эта книга поспособствует открытию новых путей исследования и воодушевит сегодняшних и завтрашних аналитиков-активистов заняться клинической работой в современных народных классах, за что на протяжении долгого и плодотворного периода выступал и сам отец психоанализа.

Флоран Габаррон-Гарсия и народный психоанализ

1. Истории психоанализа и его нейтральность

Книга Флорана Габаррона-Гарсии посвящена истории психоанализа; и история эта не одна. Истории зависят от тех, кто их рассказывает. Они зависят от того, под каким углом их рассказывают, из какого дискурсивного места они звучат. Зависят они также и от того, когда, в какое именно время их рассказывают. Цель книги Габаррона-Гарсии – вернуть забываемое, вытесняемое, скрываемое: то, что он называет народной историей психоанализа.

История психоанализа – это множество историй в рамках всегда уже безграничной Большой Истории. Посвященная народной истории психоанализа книга Габаррона-Гарсии показывает, что невозможно рассматривать истории психоанализа вне контекста всемирной истории.

История, как правило, пишется задним числом, и свою историю Флоран Габаррон-Гарсия пишет уже в XXI веке. Он пишет народную историю психоанализа, можно даже сказать, историю психоанализа для народа века ХХ. Народная история психоанализа. Слова эти звучат, конечно, странно, но их странность тотчас проходит, если мы посмотрим на историю психоанализа с политической стороны. Две неразрывно связанные между собой области интереса Габаррона-Гарсии – история психоанализа и его политическое измерение. Принципиальный вопрос книги: может ли психоанализ быть нейтральным? Возможно ли «политическое воздержание», к которому призывал психоаналитиков Эрнест Джонс? Ответ Габаррона-Гарсии, разумеется, отрицательный. Под эгидой этого вопроса он начинает свое расследование истории психоанализа.

Почему ответ на вопрос о нейтральности – разумеется, отрицательный? Потому что, согласно Фрейду и Лакану, мы всегда уже занимаем определенное место в том или ином дискурсе; и место это априори не может быть нейтральным. В самой аналитической клинике мы либо занимаем место, предпосланное психоаналитическим дискурсом, либо с него слетаем в позицию знающего – позицию, предписанную господским (университетским, капиталистическим) дискурсом.

Эта позиция, отрицающая «нейтральность психоанализа», и заставляет Габаррона-Гарсию взяться за перо. Психоанализ для него сегодня оказался на стороне реакции. Впрочем, понятно, что речь идет не о некоем «всем» известном психоанализе, а об очевидных сегодня в этом поле направлениях, течениях, школах. Революционная же, субверсивная, с позволения сказать, контркультурная (при всей сомнительности этого термина) тенденция психоанализа подвергается очернению. Неудивительно, что Флоран Габаррон-Гарсия не обходится в своих рассуждениях о психоанализе без шизоанализа. Почему неудивительно?

Во-первых, шизоанализ, на наш, да и не только, взгляд, – это радикальная версия психоанализа, призванная сохранять революционный потенциал психоанализа и выявлять его реакционные, параноидальные черты. Во-вторых, Флоран Габаррон-Гарсия несколько лет проработал в клинике, в которой действуют принципы институциональной психиатрии и шизоанализа. Речь о Ла Борд, психиатрической больнице, созданной в 1953 году другом Жака Лакана Жаном Ури при поддержке Феликса Гваттари. Ангажированность шизоанализом у автора очевидна. Повторим, что это не должно нас удивлять, поскольку шизоанализ представляет собой прямое продолжение психоанализа в его радикальной форме. Одна из статей Габаррона-Гарсии посвящена Лакану и Анти-Эдипу и называется «Анти-Эдип», дитя, созданное Гваттари и Делёзом за спиной у Лакана, отца синтома[375]. Да, между шизоанализом и психоанализом немало различий, но в одном из самых принципиальных положений, а именно в этике – в необходимом отказе психоаналитика от властной, господской позиции – Лакан и Гваттари с Делёзом не противоречат друг другу.

Шизоанализ возникает на волне революции 1968 года, в самом начале годов 1970-х усилиями Феликса Гваттари и Жиля Делёза; и у шизоанализа, конечно, есть предтечи, которые принципиально важны для Народной истории психоанализа: это – Вильгельм Райх, на которого и Гваттари с Делёзом смотрят как на одного из своих предшественников, и Франсуа Тоскейес, о котором, как и о Райхе, речь тоже впереди. Впереди – истории народного психоанализа.

Само понятие истории крайне важно для психоанализа. Почему? Потому что психоаналитический субъект историчен. Флоран Габаррон-Гарсия захвачен историей, ему чужда мысль о толковании того или иного текста вне исторического контекста. О своем подходе он пишет:

…мы будем придерживаться метода, противоположному тому, что мы сами выучили в парижских «школах психоанализа». Вместо того чтобы замыкать чтение на экзегезу, задача состоит, напротив, в раскрытии текстов для Истории.[376]

Флоран Габаррон-Гарсия (род. 1977, Париж) – автор множества статей, в том числе о психоанализе в Советском Союзе, об институциональной психотерапии, клинике Ла Борд, революционном психоанализе Социалистического коллектива пациентов в Гейдельберге. Народная история психоанализа – его вторая книга. Первая книга – Политическое наследие психоанализа: в пользу клиники реального – вышла в свет в 2018 году[377]. Поле интересов Габаррона-Гарсии можно увидеть, исходя из названия одной из его статей: Психоанализ «Броненосца „Потёмкин“»: желание и революция от Райха к Гваттари и Делёзу. Фильм Сергея Эйзенштейна помогает автору осмыслить отношения между революцией и желанием, при том что в шизоанализе желание иным и быть не может, оно всегда уже революционно. Помимо Райха, Гваттари и Делёза здесь важен также Лакан, даже если автор не ссылается на него в своей статье. Лакановское понятие наслаждения, разумеется, оказывается одним из принципиальных пунктов для схождения психоанализа как клинической практики с политическим психоанализом; причем, напомним, важно, что субстанция наслаждения принадлежит у Лакана регистру реального. Габаррон-Гарсия вспоминает Антигону с ее этикой реального, говоря о моряках Потёмкина – бунт на броненосце позволил им, возможно, впервые в жизни почувствовать себя живыми, пробудить очаги коллективной субъективации.

Флоран Габаррон-Гарсия работал в разных университетах Франции, включая прославленный среди психоаналитиков Париж-VIII. Он – сотрудник и автор учрежденного Феликсом Гваттари шизоаналитического журнала Chimèrs (Химеры)[378]. Его Народная история психоанализа представляет собой не только исторический, но и клинический текст, подвергающий, в частности, детальному анализу понятие группового фантазма у Гваттари, того самого фантазма, который деконструирует бинарную оппозицию сингулярного/коллективного.

2. Народные истории психоанализа

Народная история психоанализа – так называется книга Флорана Габаррона-Гарсии, вышедшая в свет в 2021 году. Речь в ней идет, подчеркнем, именно о народных, а не о популярных историях. Такое название может вызвать недоумение, а то и отторжение у тех, кто привык относить психоаналитиков к интеллектуальной элите, и у тех, кто считает психоанализ собственностью состоятельных. Само название книги Габаррона-Гарсии отражает конфликт историй психоанализа, грубо говоря, консервативной и левой. Напомним, нейтральной позиции нет. В любом случае психоанализ как практика имеет дело с субъектом истории, культуры, социума, техники, экономики, и невозможно заниматься анализом с человеком, не учитывая его социальное положение.

Народная история психоанализа предлагает читателю несколько историй, или, если воспользоваться психоаналитическим словом, случаев. Не повторяя то, о чем читатель и без нас может прочитать в книге, обратимся вкратце к этим случаям, отмечая некоторые принципиальные моменты.

Случай первый – Вильгельм Райх[379]. Райх – психоаналитик, которого официальная историография представляет обычно в карикатурном виде. Однако Райх – психоаналитик, которого принято считать основоположником фрейдомарксизма, для которого два регистра анализа – психический и социальный – неразрывны, их просто невозможно развести в стороны. По большому счету с Райхом солидарны в этом случае и Фрейд, и Лакан, поскольку ключевая позиция психоанализа – нет субъекта без Другого. Даже нарциссизм и тот представляет собой в психоанализе не столько замкнутость на себе, сколько социальное образование, включающее себя и Другого.

Принципиальное расхождение Райха с Фрейдом в отношении к психоанализу. Основоположник психоанализа не считал свое изобретение средством для спасения мира. Для Фрейда психоанализ – не мировоззрение, а работа с сингулярными субъектами. Само слово «мировоззрение» Фрейду чуждо (неудивительно, что слово это, Weltanschauung, будет столь важно для Гитлера). Психоанализ для Фрейда – не просто какая-то априори, вне практики, существующая теория, в лучшем случае – это теория отдельно взятого случая. Гваттари настаивает в связи с этим на необходимости каждый раз изобретать психоанализ заново. Так или иначе, если невозможно говорить о субъекте вообще как о некоей универсальной категории, то невозможно говорить и о психоанализе как мировоззрении.

Впрочем, Райх приходит с мыслью не о мировоззрении, а о необходимости нести психоанализ в массы. Он будет выступать на заводах и фабриках, будет создавать клинические аванпосты в рабочих кварталах. Именно за политическую ангажированность Райх поплатился исключением из всемогущей Международной психоаналитической ассоциации (Лакан, кстати, тоже будет из нее исключен за неортодоксальное учение и переменную длительность аналитических сеансов). Для левых философов, социологов и шизоаналитиков будет важно разведение Райхом в стороны двух связанных между собой понятий – (психического механизма) вытеснения и (социального механизма) подавления.

1933 год. Райх пишет свою знаменитую книгу Психология масс и фашизм, в которой высказывает ключевую мысль (она станет одной из основополагающих для шизоанализа): массы не были обмануты фюрером, массы его желали, с наслаждением инвестировали свое либидо в того, кого поставили в нарциссическую позицию идеального я[380]. Наслаждение, которое представляется зачастую как нечто предельно интимное и даже асоциальное, включено в социальные отношения – нет никакого наслаждения без Другого. Более того, способы наслаждения всегда уже носят коллективный характер, они «маркируют язык и тело, включенные в аппараты социального производства и воспроизводства»[381].

1933 год. Для Райха и для многих других психоаналитиков этот год отмечает начало исхода, а то и начало конца. История психоанализа в Австрии, Германии, Венгрии, Советском Союзе подошла к своему завершению. Райх неоднократно приезжал в Советский Союз, приезжал, пока революционный потенциал там не свернулся окончательно благодаря паранойяльной деятельности Сталина по возврату к репрессивному обществу. В последний раз Райх посетил Москву в 1929 году. С чем он столкнулся? С тем, что психоанализ дискредитирован, а общество возвращается к дореволюционным нормам – к фамилиализму и патриархии. С тем, что не только психоанализ, но и марксизм отринут, а с ним и весь коммунистический проект. В предисловии 1942 года к новой публикации книги Психология масс и фашизм Райх высказывает следующую мысль, которой будет придерживаться впоследствии Феликс Гваттари в размышлениях на тему всемирного капитализма: «Устранение индивидуальных капиталистов и установление в России государственного капитализма вместо частного капитализма не внесло никаких изменений в типичную бессильную рабскую психологию народных масс»[382].

Вильгельм Райх работал с малоимущими. Кому доступен психоанализ? Сегодня Райх ужаснулся бы, увидев VIP-клиентов и обслуживающих их прямо на работе, а то и в аэропорту или бане VIP-аналитиков. Можно сказать, народился антинародный психоанализ.

Случай второй – Вера Шмидт. Нигде психоанализ не заходил в своем распространении так далеко, как в 1920-е годы в Советском Союзе. В 1922 году был организован Государственный психоаналитический институт, но, пожалуй, самым удивительным оказалось создание в 1921 году Детского дома-лаборатории «Международная солидарность». Этот дом стал первой в мире попыткой свободного полового воспитания и просвещения в дошкольных учреждениях. Открывал Детский дом Иван Ермаков, а научное руководство взяло на себя Русское психоаналитическое общество. Сотрудниками этого дома стали Вера Шмидт, Сабина Шпильрейн, Александр Лурия, Моисей Вульф…

Государственный психоаналитический институт и Детский дом просуществовали недолго, до 1925 года, когда была принята резолюция об их ликвидации. Психоанализ поддерживал Лев Троцкий, против которого как раз в этом году и начались репрессии (в 1927 году Троцкий будет исключен из партии, а в 1929-м отправится в изгнание). Через несколько лет усилиями Сталина психоанализу и революционным идеям в Советском Союзе будет положен конец. Не то чтобы Сталину не нравилось что-то в психоанализе (его сын Василий воспитывался в Детском доме-лаборатории), скорее, ему не нравился покровительствовавший психоанализу Троцкий.

Педагогической стороной работы Детского дома-лаборатории руководила Вера Шмидт. Поддержку она получила и от Фрейда, и от Троцкого. Вера Шмидт несет психоанализ в массы рабочих и крестьян Советской России. Задача Детского дома – создание для нового общества нового человека, коллективиста, коммуниста, революционера. Для этого нужно вывести его за рамки той семьи, на которой держалась власть в царской России. Как сказали бы Гваттари с Делёзом, задача – вывести человеческий субъект из фамилиалистски-эдипального замыкания.

Советская Россия строится на новой политике полового просвещения, на новых отношениях между мужчинами и женщинами. Казалось, время царского гнета прошло навсегда, и пришло подлинное раскрепощение[383]. Вера Шмидт сводит психоанализ с педагогикой[384], она будет не только одной из важнейших фигур психоанализа в Советской России, но и «одной из главных фигур европейского фрейдомарксизма»[385].

Огромное значение в работе с детьми Вера Шмидт придает влечению к знанию, о котором Фрейд подробно пишет в своей книге о детском воспоминании Леонардо да Винчи. Важно то, что в этом акценте на знании можно усмотреть ленинский завет «Учиться, учиться, учиться» и превращение целой страны в страну университетского дискурса, как будет называть Советский Союз Лакан. Педагог-психоаналитик идет навстречу влечению знать своих подопечных. Интеллектуальным способностям ребенка нужно доверять. Акцент в отношениях воспитателя-психоаналитика и ребенка – на переносе, который противопоставляется приказам и требованиям подчинения. Отношения в переносе призваны заменить властные отношения, которые строятся на необъяснимом авторитете педагога. Отказ от удовлетворения влечений не основывается на запретах со стороны воспитателя-психоаналитика. Вместо приказов ребенок получает рациональные объяснения, почему стоит поступить так, а не иначе.

Флоран Габаррон-Гарсия помогает нам лучше понять историю психоанализа в Советской России 1920-х годов. Авангард в эти годы проявляется во всём – в искусстве и науке, в том числе в педагогике, которая основывается Верой Шмидт на психоанализе. Педагогика, искусство, психоанализ, борьба с повальной неграмотностью и религиозным мракобесием – всё работает на проект создания нового человека для нового общества. Принципиально важно при этом поддержать интеллект ребенка, создать для его развития все условия. Фрейд в 1927 году пишет:

Задумайтесь над печальным контрастом между искрящимся интеллектом здорового ребенка и слабоумием среднего взрослого. И разве совсем уж невероятно, что именно религиозное воспитание несет на себе значительную большую часть вины за этот сравнительный упадок?[386]

Случай третий – Мари Лангер, психоаналитик, марксистка, антифашистка, феминистка, ключевая фигура в истории психоанализа в Латинской Америке.

Мари Лангер, для Габаррона-Гарсии, «воплощает, как и Райх, в самом своем пути и своих позициях народную историю психоанализа»[387]. Как и для Райха, для Лангер психоанализ – средство изменения мира. Ее история – образцовая:

Ее речь, ее вопросы и ее решения, принятые перед лицом самой Истории, раскрывают многие аспекты того революционного направления психоанализа как дисциплины, которое столь умело скрывается ортодоксией.[388]

Родившейся в Вене в 1910 году Лангер (в девичестве Глас) пришлось столкнуться с исходящими от известных психоаналитиков запретами на активизм, на политическую деятельность и даже на терапию пациентов, вовлеченных в таковую. С распространением по Европе фашизма Мари Лангер уезжает в Испанию, где становится врачом-анестезиологом в Интернациональных бригадах. Когда фашистский режим Франко накрывает Испанию, она уезжает в Монтевидео, откуда в 1942 году перемещается в Буэнос-Айрес, где принимает активное участие в создании Психоаналитической ассоциации Аргентины.

Мари Лангер, как и Райх, стала свидетельницей того, как функционеры от психоанализа, якобы во имя его спасения, якобы действуя во благо, пользуются так называемым политическим воздержанием, а по сути дела сотрудничают с фашистами (Институт Геринга в нацистской Германии), с военной хунтой в Аргентине (Аргентинская психоаналитическая ассоциация не только работала во времена диктатуры, но и получала финансирование от военных) и Бразилии (дело Амилькара Лобо Морейры, психоаналитика, который участвовал в пытках). Мари Лангер занимает четкую позицию и говорит по поводу такого рода спасения и спасателей, что, спасая психоаналитические ценности, они эти самые ценности уничтожают.

Случай четвертый излагает историю народного психоанализа, в которой на психоаналитической сцене последовательно появляются три главных действующих лица: Франсуа Тоскейес, Жан Ури, Феликс Гваттари.

Франсуа Тоскейес – активист, коммунист, психоаналитик, изобретатель институциональной психиатрии, которая найдет свое продолжение в клинике Ла Борд, в творчестве Феликса Гваттари, в шизоанализе. Один из принципов институциональной психиатрии гласит: «Прежде чем лечить больных, нужно вылечить больницу».

Еще один принципиальный мотив, связывающий Тоскейеса с Гваттари и Ури, – борьба со специализацией. Когда Тоскейес создает в 1930-е годы терапевтическое сообщество в Альмодовар-дель-Кампо, то избегает психиатров. Почему? Потому что отношения доктор – пациент носят властный характер. Психиатр – априори здоровый, пациент – больной, и психиатр знает, что нужно больному. Тоскейес против специализации, его клиника должна быть для людей, должна быть народной. Отказ от властных отношений доктор – пациент будет основополагающим в клинике Ла Борд.

В 1930-е годы Тоскейес работал в Каталонии, но в 1939 году ему пришлось из Испании бежать, поскольку там установилась диктатура. Он пешком перешел через Пиренеи и оказался во Франции в лагере для интернированных, где собрались активисты, борцы Сопротивления, художники. Тоскейес организовал в лагере психиатрическое отделение.

В 1940 году он приступил к работе в психиатрической больнице в Сент-Альбан. Здесь он встречается с Тристаном Тцара, Полем Элюаром, Жоржем Кангилемом. Нацистская оккупация объединяет подпольщиков, поэтов, активистов, марксистов, психоаналитиков. Тоскейес, во-первых, устанавливает связь клиники с окружающими деревнями, чтобы люди в больнице не умирали от голода; во-вторых, он создает Клуб как центр взаимодействия и творческой активности. Клуб – главное терапевтическое место, которое объединяет в клинике людей. Коллектив и творчество – вот два главных средства, позволяющих научиться жить[389].

В 1947 году в Сент-Альбан прибыл Жан Ури, который привез с собой посвященную паранойе докторскую диссертацию Лакана. Чтение и анализ диссертации еще больше сплотил людей. Ури восхищен Лаканом – с 1953 года до конца своих дней он проходил у Лакана анализ. Они подружились и даже выстроили свои семинары так, чтобы желающие могли приехать в Ла Борд и послушать Ури, а затем отправиться в Париж слушать Лакана. Ла Борд Ури, повторим, создавал вместе с Гваттари, который тоже проходил анализ у Лакана.

Для Гваттари принципиально важно понятие трансверсальности, отмечающее пересечение различных областей знания, отход от капиталистической специализации. В Ла Борд не будет деления на докторов и пациентов, не будет стигматизирующей одежды, не будет закрытых ворот, решеток и заборов, не будет однородных пространств. Каждый может здесь быть садовником, музыкантом, актером… Преодоление социального отчуждения – вот к чему стремятся Ури и Гваттари. На территории клиники различие между теми, кто лечит, и теми, кого лечат, устранено. Психиатрическая власть здесь упразднена. Здесь не место страху. А вот психоаналитики живут в страхе перед бюрократическим, институциональным, профессиональным сверх-я.

Сверх-я – согласно логике Райха, Лакана и Гваттари – это не просто репрессивная, но ненасытная, монструозная инстанция, ставшая практически «совершенно автономной»[390]. Сверх-я – это внутренний агент внешней власти, обретший свою жуткую автономию. Гваттари пишет, что у него самого «ушло немало времени на то, чтобы освободиться от аналитического коллективного сверх-я»[391], из-за которого аналитики живут в постоянном страхе – в страхе несоответствия генеральному идеалу, в страхе не исполнить инструкции и директивы, в страхе перед творчеством и инициативой.

Социальное подавление, которое осуществляется массой в отношении своих субъектов, производится через захват влечений. Гваттари пишет о том, что будет дальше развивать философ техники Бернар Стиглер, который назовет капитализм конца ХХ – начала XXI века влеченческим. Капитализм, несомненно, сменил регистр своего влияния с желания на влечения, на его частичные объекты и сопутствующее им наслаждение.

В своей книге о народном психоанализе Габаррон-Гарсия отмечает и постоянное затушевывание психоаналитической ортодоксией имени Феликса Гваттари. Имя это подвергается, по его словам, той же делегитимации, что и имя Райха. Вытеснение Гваттари может проявляться по-разному. Во-первых, он вытесняется из пары с Делёзом. Сколько раз нам доводилось слышать, что двухтомник Капитализм и шизофрения написан Делёзом и (что уж кажется совсем абсурдным) что шизоанализ – это теория Делёза?! Напомним, что речь идет далеко не только о некоей отвлеченной теории, а как раз о практике. Делёз, о чем напоминает в одной из своих статей Габаррон-Гарсия, тоже важен для психоаналитической практики – в частности, его работа о Захер-Мазохе[392]. Во-вторых, Феликс Гваттари предается забвению как самостоятельный автор. Так, по-русски издано множество книг Делёза, но на сегодняшний день нет ни одной книги Гваттари.

Случай пятый: СКП – «Социалистический коллектив пациентов». Этот коллектив возник в знаменитом своим университетом городе Гейдельберге. Здесь в 1968 году в психиатрическом отделении университетской клиники возник коллектив, объединивший пациентов и врачей. Напомним, что дело происходит в Германии, где психоанализ был уничтожен, где великое множество врачей было в 1930-е – 1940-е годы членами СС (что неудивительно в связи с принципиально важной медицинско-гигиенической составляющей фашистской идеологии). Не все могли мириться с присутствием в медицине людей, которые недавно занимались тем, что нацисты назвали словом «эвтаназия». Политика уничтожения началась не с евреев и не с гомосексуалов, а с психических больных, и первые фабрики уничтожения появились именно в психиатрических больницах. Члены СКП утверждают – в отличие от нацистов – не органический, а социальный характер психических расстройств, они призывают пересмотреть сами понятия «болезнь» и «здоровье». Пациент психиатрической клиники – не объект лечения, а субъект. Более того, трудоспособность как основной признак здоровья, с точки зрения СКП, предполагает не столько участие в общественной жизни, сколько вовлеченность в производство капитала, существование в качестве отчужденного от себя объекта эксплуатации.

Своим появлением СКП во многом обязан доктору Вольфгангу Губеру [393]. Благодаря усилиям этого доктора и его коллег в клинике сняли решетки с окон и открыли свободный доступ. Одна из ведущих идей коллектива заключалась в том, что психическое расстройство свидетельствует не столько о болезни человека, сколько о болезни общества, в котором вынужден жить человек. Эксплуатация, фетишизация, объективация субъекта при капитализме, его отчуждение от производства, от других людей и от себя не может не вести к патологизации. Принципиально важно, что эксплуатации подвергаются именно влечения, фундаментальный регистр человеческого бытия. Такова либидоэкономика позднего капитализма.

СКП стремится использовать революционный потенциал открытия Фрейда. Само понимание болезни как того пути исцеления, который находит психика, а также как того, что несет в себе истину субъекта, – принципиальные позиции, которые концепция социалистического коллектива заимствует из психоанализа. Без Маркса эта затея тоже не обходится. Неудивительно, что СКП возвращается к идеям Райха. Между тем не только для Райха вопрос болезни носит политический характер. Лакан в конце 1960-х годов высказывает принципиальную мысль: психоаналитический симптом носит исключительно социальный характер, его первооткрывателем является не Гиппократ, а Маркс.

Казалось бы, «Коллективу» удалось преодолеть репрессивный характер психиатрии, но критика медицины и государства привела к тому, что в 1971 году организация силами полиции была разгромлена. Губер и его жена оказались на скамье подсудимых. Гваттари с Делёзом не остались в стороне – они приехали в Гейдельберг в 1972 году, чтобы выразить свою солидарность с ними.

Случай шестой: «Любительское психоаналитическое общество Кони-Айленд». Этого примера в книге Габаррона нет. Добавим его, сказав пару слов ради чуть более полной картины народного психоанализа.

В 1909 году Зигмунд Фрейд провел неделю в Нью-Йорке и посетил Кони-Айленд, в том числе и находившийся там парк развлечений Dreamland. В 1926 году на острове возникло «Любительское психоаналитическое общество», которое состояло главным образом из рабочих, увлеченно читавших труды Фрейда, в первую очередь Толкование сновидений. Читатели верили, что психоанализ поможет им решить психические и социальные проблемы. В том же 1926 году основатель этого общества Альберт Грасс приступил к планированию психоаналитического парка развлечений, к превращению Dreamland в Freudland. Парк должен был включать «маяки сознания», «башни либидо», «станции бессознательного» и т. д. Разрабатывать психоаналитический парк развлечений в соответствии с революционными открытиями Фрейда Грассу помогали рабочие из «Любительского общества» поклонников психоанализа[394]. Общество это просуществовало до начала 1970-х годов. Такова еще одна, совсем иная история народного психоанализа.

3. Фрейд и революция

Вспышки народного психоанализа совпадают с историческими этапами движения социума влево. Две эмблематичные даты – 1917-й и 1968 год. Психоанализ был составной частью этих революций. Читая книгу Габаррона-Гарсии, мы отмечаем резонанс, перекличку революций, революционных идей и авангардного искусства 1920-х годов и годов 1960-х. Начиная с 1980-х годов Всемирный интегрированный капитализм, как называет его Феликс Гваттари, совершает рывок вправо; за весной 1968-го наступает не лето, а нескончаемые годы зимы[395].

Психоанализ – часть культуры, истории, общества. Психоанализ – это отношения, и понятно, что мыслить эти отношения вне социума – значит отказаться от ключевого психоаналитического инструмента, переноса. Даже нарциссизм, по мысли Лакана, – это уже социальность. Одна из самых принципиальных психоаналитических позиций, сформулированных Фрейдом, – нет субъекта без Другого, – подчеркивает невозможность мысли о субъекте вне отношений.

Народная история – это история политическая, располагающаяся на стыке психоанализа и политики, и мы вновь возвращаемся к тому, что психоаналитик никогда не занимает нейтральную позицию. Если нейтральной позиции не существует, значит психоанализ оказывается всегда уже политическим. Нейтральная позиция психоанализа – нейтрализация психоанализа. Бессознательное, его содержание, механизмы его работы, а также механизмы образования неврозов и психозов в понимании Гваттари, Лакана и Фрейда напрямую зависят от культуры, языка, Другого. Бессознательное, как его понимает Фрейд, деконструирует оппозицию индивидуального/коллективного. Бессознательное субъекта принадлежит той культуре, в которой субъект рождается, и в этом отношении оно не может быть вне политики. В своей книге и в своих статьях Флоран Габаррон-Гарсия, говоря о политике Фрейда, обращается к трем датам: 1918, 1927, 1929.

В 1918 году на психоаналитическом конгрессе в Будапеште Фрейд выступает за создание поликлиник, поскольку считает, что бедные люди тоже имеют право на психоаналитическую терапию. Он говорит: однажды «совесть общества проснется и напомнит ему, что бедный человек имеет такое же право на получение психической помощи, какое он уже сейчас имеет на спасающую жизнь хирургическую»[396]. Фрейд настаивает на необходимости создавать лечебницы, в которых будут работать психоаналитически обученные врачи. В самом конце своего выступления Фрейд говорит о «психотерапии для народа» [Psychotherapie für Volk], которая будет включать в себя психоанализ. Поскольку именно здесь мы видим исток названия книги Габаррона-Гарсии, приведем эту цитату полностью:

Весьма вероятно, что при массовом применении нашей терапии нам также очень часто придется сплавлять чистое золото анализа с медью прямой суггестии, да и гипнотическое влияние, возможно, снова найдет там место, как при лечении больных военным неврозом. Но какую бы форму ни приняла эта психотерапия для народа, из каких бы элементов она ни сложилась, ее самыми действенными и самыми важными составными частями, несомненно, останутся те, что были заимствованы из строгого, нетенденциозного психоанализа.[397]

В 1927 году Фрейд пишет статью Будущее одной иллюзии. Для Габаррон-Гарсии эта работа свидетельствует об оптимистическом отношении Фрейда к будущему. В этом тексте Фрейд подчеркивает историчность, переменчивость культуры и, соответственно, человеческого субъекта, а также то, что практически невозможно оценить современную человеку культуру – для этого необходимо занять в ее отношении определенную дистанцию. Там же он пишет о том, что происходит в Советской России:

…я хочу со всей определенностью заверить читателя, что далек от мысли обсуждать великий культурный эксперимент, который в настоящее время проводится в огромной стране, расположенной между Европой и Азией.[398]

В 1929 году Фрейд пишет Неудобства культуры[399]. За два года, прошедших с момента написания Будущего одной иллюзии, его оптимизм по поводу изменения человека и преобразования мира поубавился. Ни его психоаналитические рассуждения, ни тем более события в окружающем мире не дают поводов для оптимизма. Чем смущает Габаррона-Гарсию пессимизм? Тем, что он не оставляет надежд на переустройство мира.

Не несет в себе оптимизма, продолжает Габаррон-Гарсия, и институциализация психоанализа, которой усердно занимался Эрнест Джонс. Институциализация психоанализа – путь к его уничтожению. Психоанализ обнаруживается там, где находятся психоаналитики, а не там, где производится институциализированное их сообщество. В конце концов, никакого «основанного на аналитическом дискурсе подлинного сообщества не существует»[400].

В связи с институционализацией психоанализа Габаррон-Гарсия немало говорит в своей книге о той роли, которую Джонс сыграл в истории психоанализа, в частности в превращении открытой в 1922 году Эрнстом Зиммелем Берлинской поликлиники в нацистский Институт Геринга. Сложно себе представить, что эту историю вспоминают члены Международной психоаналитической ассоциации, созданной в 1910 году при активном участии Джонса (первым президентом ее стал К. Г. Юнг, отношения которого с нацистами в 1930-е годы требуют отдельного разговора). История психоанализа раздваивается на вытесненную и вытесняемую.

4. Психоанализ и психоанализм

Психоанализ в изложении Флорана Габаррона-Гарсии расщепляется на собственно революционный психоанализ, psychanalyse, и реакционный психоанализм, psychanalysme, по поводу которого автор задается жестким, но справедливым вопросом: не является ли этот «психоанализм» сегодня цепным псом капитала? Этот вопрос связан с историей, в том числе с той историей, которую Габаррон-Гарсия называет народной: «критика психоанализма должна считаться неразрывно связанной с проектом народной истории психоанализа потому именно, что он ее всегда отрицал»[401].

Одним из первых, кто отметил превращение психоанализа в науку, прислуживающую буржуазной идеологии, был Вильгельм Райх. Одной из черт психоанализма становится дезисторизация. Психоанализм в своей «нейтральности» говорит о человеческой природе и ее неизменности, о капитализме от природы и прочем, что оправдывает господство одних людей над другими. Вопрос Габаррона-Гарсии: можем ли мы по-прежнему говорить в этом случае о психоанализе? Едва ли. Историчность общества и субъекта, его принадлежность культуре – основа психоаналитической мысли.

Психоанализм – призрак, который, как понимает автор, «всегда преследовал поле аналитической теории и практики»[402]. И в этом трудно усомниться. Возврат от психоанализа Фрейда к различным формам психологии был обычным делом, начиная с момента изобретения психоанализа. По мысли Габаррона-Гарсии, принципиальная проблема психоанализма – в том, что он отказывается от политического взгляда, бежит от него, и в итоге оказывается на стороне репрессивной культуры.

Продолжим мысль автора Народной истории. Что еще, помимо дезисторизации, присуще психоанализму? Что еще присуще психоанализму, который в России начиная с 1990-х годов называется «современным психоанализом» в его противопоставлении «классическому», фрейдовскому, устаревшему?

Во-первых, отказ от психоаналитической этики, которая строится на том, что психоаналитик занимает место незнающего, место не субъекта с его знаниями, мнениями, суждениями, а место объекта а, то есть не совсем человеческое место. Отказ от этой этики подразумевает, что «современный психоаналитик» занимает не психоаналитическую, а господскую позицию, которая соответствует запросу университетского дискурса, а вместе с ним и дискурса капиталистического. Попросту говоря, психоанализм отказывается от той самой этической позиции, которая и составляет суть психоанализа. Психоанализм наделяет своих адептов тем знанием, которое позволяет манипулировать клиентами. «Современный психоаналитик» – это состоявшийся, взрослый, знающий, и его дело дорастить клиента до нужного состояния, довести его до интроекции образа своего господина-терапевта. Приведу пример из анализа. Вот самые первые слова пришедшей в анализ молодой девушки: «Я уже была в анализе, но всего одну встречу, потому что психоаналитик мне не понравилась. Она сказала, что я неправильно общаюсь с мужчинами, и обещала меня научить тому, как нужно». В такого рода знании о том, что нужно другому человеку, и заключается власть психоанализма. Власть психоаналитиков – не новая тема. Именно ей посвящена книга Анти-Эдип Гваттари и Делёза. Позиция знающего, или, иначе, господская позиция, соответствует сегодняшней институтской подготовке «психоаналитиков», то есть подлинных профессионалов, позитивных, продуктивных, креативных, соответствующих запросам рынка.

Во-вторых, психоанализм нацелен на адаптацию своих клиентов к капиталистической вселенной с ее отчуждением, фетишизацией, эксплуатацией и поддержанием нарциссической позиции человека в отношении Другого. Всё это, разумеется, противоречит логике Фрейда, согласно которой культура, призванная человека защищать, его же и порабощает. Поддержанием этого порабощения, причем в терминах эволюции животного мира (адаптация), и занят психоанализм.

В-третьих, психоанализм настаивает на рыночных отношениях. «Современный психоаналитик» является объектом рынка. Он сам вешает на себя ценник, он сам рассказывает о себе на сайтах и платформах как об успешном специалисте и подлинном профессионале. Его задача «в анализе» удержать клиента, заставить его платить вперед, поместить его в ситуацию долга, которая обременит его как в психоаналитическом, так и в капиталистическом смысле. Важно, чтобы ценник был высоким, иначе могут подумать, что эксперт непрофессионален/неопытен. На рынке, как известно, хороший товар стоит дорого – таково условие капиталистического дискурса, а дискурс психоаналитический здесь совсем ни при чем.

В-четвертых, психоанализм – это подлинно научное знание. «Современный психоаналитик» появился в России в 1990-е годы как гибрид двух американских психологий – эго-психологии и селф-психологии. Самым популярным ученым в области психоанализма долгое время был Ральф Гринсон, пока ему на смену не пришла Нэнси Мак-Вильямс, специалист по психологии личности (Лакан был бы в восторге от такого названия: личность для него – синоним паранойи). Названия их книг образцово-показательны – Техника и практика психоанализа (Гринсон), Психоаналитическая психодиагностика (Мак-Вильямс). Не стоит искать в этих книгах бессознательное, сексуальность, субъекта, поскольку в центре вновь воцарилось эго, а вместе с ним и позитивистский подход с его классификациями, таблицами, категоризациями, диагностиками. Всё по-научному, никакой психоаналитической сингулярности.

Психоанализм – уход от этико-эстетической парадигмы психоанализа, на которой настаивали Фрейд, Лакан и Гваттари, в сторону сциентизма. У психоанализа как будто существуют две парадигмы, научная и этико-эстетическая. Первая имеет прямое отношение к господскому-университетскому дискурсу, вторая – к дискурсу истерическому-психоаналитическому. Вопрос о научном статусе психоанализа не прост и требует отдельного рассмотрения. Скажем вслед за Лаканом, что если психоанализ – это наука, то строится она не на фактах, а на вероятности.

Парадокс сегодняшнего дня, пожалуй, в том, что даже из ультрареволюционного лакановского психоанализа можно сделать реакционную новую психиатрию. И в этой форме лаканизма речь идет о господской позиции аналитика, который занят – согласно своим знаниям – постановкой структуры своему анализанту. Структуры при этом утрачивают не только связь с линвгистикой, этнологией и антропологией, превращаясь в суррогат диагнозов, но и ту историчность, которой их наделил Лакан. Психоанализм – новая психиатрия, которая позволяет поставить Другому научный диагноз.

Субъект историчен. Флоран Габаррон-Гарсия, подобно Канту, мечтает о выходе из состояния несовершеннолетия. Он за сохранение человеческого субъекта, который оказался сегодня на грани катастрофы исчезновения. Сохранение субъекта во времена возвращения органицистской этиологии и господства когнитивизма, нейронов и мозга – задача психоанализа в его противостоянии психоанализму.

Примечания

1

Gauchet M. Débat autour de L’homme sans gravité avec Pierre Beckouche // C. Melman. La nouvelle économie psychique. Toulouse: Érès, 2010. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. авт.

2

«Наши антропологи и социологи, если бы они хотели стать чуть серьезнее, вместо того чтобы рассуждать о наилучших компромиссах и наибольшем комфорте, которые можно найти в новых формах семьи, лучше бы спросили, не является ли всё это предвестием исчезновения жизни и человеческого бытия на Земле. Сегодня единственные, кто хотят жить семьей, – это… гомосексуалисты! Сегодня они требуют для себя права брака, а некоторые и права иметь детей, тогда как те, кого называют „нормальными“, думают только об одном – как бы уничтожить семью, избавиться от нее». См.: Melman C. L’homme sans gravité. Jouir à tout prix. Entretiens avec Jean-Pierre Lebrun, janvier-août 2008. Paris: Denoël, 1re éd. 2002.

3

Schneider M. Lexique du ressentiment // Le Débat. No. 204. 2019. Тезис об «излишне феминизированном» государстве и критика «систематического» и «инцестуозного» дрейфа политики к «женским ценностям» (щедрости, чувствительности, мягкости…) отстаиваются, к примеру, в работе: Schneider M. Big mother. Paris: Odile Jacob, 2002.

4

Эти атаки в последнее время возобновились с еще большей силой. Если верить, например, Жаку-Алену Миллеру, недавняя кампания против гендерной дискриминации (в которой люди должны пожать друг другу руки и помириться друг с другом, несмотря на различия в сексуальной ориентации) «растоптала любые приличия». По его словам, она «позволяет себе» «проникнуть в наиболее интимную сферу человеческой жизни», чтобы «диктовать поведение отцу и матери, молодым и старым». Речь, получается, идет ни много ни мало об «испоганивании», цель которого на самом деле в «цензуре поведения» и в «фальсификации желания в самом лоне семьи» ради его «переобучения». См.: Miller J. -A. L’École de la Tolérance // Lacan Quotidien. No. 930. 2 juin 2021. P. 5 (URL: https://web.archive.org/web/20210602064744/https://lacanquotidien.fr/blog/wp-content/uploads/2021/06/LQ-930.pdf).

5

Восемьдесят психоаналитиков подняли бунт: La pensée décoloniale renforce le narcissisme des petites différences // Le Monde. 25 septembre 2020. Теракты следующего месяца послужат предлогом для подкрепления этой точки зрения, достойной конкурса ультраправых идей имени Марка Лепина. Интеллектуалы призовут министра образования вмешаться и проконтролировать этих опасных университетских мыслителей! См.: Sur l’islamisme, ce qui nous menace c’est le déni // Le Monde. 31 octobre 2020.

6

D’Hocquenghem G. Lettre ouverte à ceux qui sont passés du col Mao au Rotary. Marseille: Agone, 2003 [1986]. Мы не можем рассмотреть здесь клинические следствия этих реакционных предрассудков, которые можно было бы выявить на практике. Однако можно предположить, что такие следствия действительно возникли. В нашей предыдущей книге мы изучили этот вопрос в связи с определенной концепцией психоза и весьма специфической политической сегрегацией, объектом которой могут стать эти люди, страдающие тяжелым психическим расстройством, особенно в рамках презентации больных некоторыми врачами-лаканистами. См.: Gabarron-Garcia F. L’héritage politique de la psychanalyse. Paris: La lenteur, 2018.

7

«Откуда это требование равенства? Почему мы не можем терпеть различия? Почему неравенство для нас невыносимо? ⟨…⟩ Любопытно, что, как мне кажется, никто не отметил того, что равенство, которое нам кажется основным лозунгом гуманизма и прогресса, является пожеланием смерти». См.: Melman C. La nouvelle économie psychique. Мельман говорит здесь о неравенстве мужчины и женщины.

8

К счастью, с некоторых пор ведется и ответный огонь. В качестве примера можно привести следующие работы: Bourlez F. Queer psychanalyse. Clinique mineure et déconstructions du genre. Paris: Hermann, 2018; Lazali K. Le trauma colonial, une enquête sur les effets psychiques et politiques contemporains de l’oppression coloniale en Algérie. Paris: La Découverte, 2018; Ayouch T. Psychanalyse et hybridité. Genre, colonialité, subjectivations. Leuven: Leuven University Press, 2018; Boni L., Mendelsohn S. La vie psychique du racisme. Paris: La Découverte, 2021, а также нашу предыдущую книгу: Gabarron-Garcia F. L’héritage politique de la psychanalyse. Op. cit. Данная работа представляет собой прямое продолжение предшествующей. Мы заимствуем из нее некоторые решающие элементы, связанные с самим подходом народной истории. И простит нас читатель: такое повторение необходимо, чтобы продвинуться в этом конкретном исследовании.

9

Stéphane A. L’univers contestationnaire. Paris: Payot, 1969.

10

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / пер. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2008.

11

В частности, мы проанализировали в нашей предшествующей работе судьбу, уготованную книге Делёза и Гваттари Анти-Эдип (см.: Gabarron-Garcia F. L’héritage politique de la psychanalyse. Op. cit.). В данной работе воспроизводятся некоторые из критических элементов предыдущей, чтобы можно было углубить аспекты, исследование которых нам пришлось отложить.

12

Mijolla A., Mijolla-Mellor S. Psychanalyse. Paris: Puf, 1996. P. 792.

13

Заявление Жака Хохмана на семинаре Utopsy.

14

Задача состоит, судя по всему, в том, чтобы противопоставить «чистое золото психоанализа» «свинцу психотерапий». Но на самом деле ошибка, допущенная в переводе А. Берман текста Фрейда [имеется в виду текст Пути психоаналитической терапии, см.: Фрейд З. Пути психоаналитической терапии // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Дополнительный том. Сочинения по технике лечения / пер. А. Боковикова. М.: ООО «Фирма СТД», 2008. С. 249. – Примеч. пер.], полностью переиначивает смысл. Фрейд противопоставляет не «золото психоанализа» «свинцу психотерапии», но «золото» «меди». Выступая за золото, он приписывает ему большую твердость (ювелиры работают с «красным золотом»). Психоанализм, похоже, не заметил иронии Фрейда. «Золото психоанализа» указывает на фантазм чистоты, который Фрейд умел раскрывать уже у некоторых из своих коллег.

15

Miller J. -A. Lacan et la politique // Cités. No. 16. Paris: Puf, 2003. P. 105–123.

16

Фюре Ф. Постижение Французской революции / пер. Д. Соловьева. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998.

17

André J. La révolution fratricide. Paris: Puf, 1993. От «убийства отца» на казни Людовика XVI к краткому периоду братства 1789–1791 годов, являющемуся выражением «латентной гомосексуальности деятелей», которая «пока еще не раскрывает опасностей своей амбивалентности», к «провалу Конституции», который завершится Террором, поскольку «благодаря инстанции отца он ставит под вопрос принцип репрезентации, опосредования». С этого момента всё решено: можно убить короля, но нужно снова ввести его принцип в Конституцию. Без отцовского третейства революция «обращается против самой себя» во «влечении к смерти», это Террор и «братоубийство». Идея возможной прямой демократии, обходящейся без представителей, для автора, видимо, остается немыслимой.

18

Assoun P. -L. Tuer le mort, le désir révolutionnaire. Paris: Puf, 2015.

19

Miller J. -A. Communiqué pour Rafah Nached // La règle du jeu. 13 septembre 2011 (URL: https://laregledujeu.org/2011/09/13/7095/jacques-alainmiller-sengage-pour-la-liberation-derafah-nached/).

20

Мы также разделяем его взгляды. См.: Castel R. Le psychanalysme, l’ordre psychanalytique et le pouvoir. Paris: Maspero, 1973.

21

Колнаи А. Психоанализ и социология. К психологии масс и общества / пер. А. Чесалкиной. Ижевск: ERGO, 2014.

22

Это не означает, что Фрейд был коммунистом.

23

Jacoby R. Otto Fenichel: destins de la gauche freudienne. Paris: Puf, 1986. P. 21.

24

Даже если верно то, что политическая ангажированность у этого поколения была, видимо, больше выражена, чем у предыдущего, будучи связанной с межпоколенческими расхождениями во взглядах и с конфликтами, к которым мы еще вернемся, на самом деле политически ангажированными были все – и старые, и молодые.

25

Для Юнга в тот момент вопрос был уже не в психоанализе.

26

Хотя мы и не будем прослеживать ее путь до конца, отметим всё же, что она продолжит свою политическую деятельность и в аналитической практике, проводимой среди революционеров Манагуа.

27

Нам, конечно, понятны пробелы нашего слишком краткого изложения, в котором могло бы найтись место и для многих других фигур и психоаналитических экспериментов, остающихся неизвестными или намеренно забытыми. К этому вопросу мы вернемся в заключении.

28

Поскольку по образованию я историком не являюсь, к этому исследованию меня подтолкнули прежде всего занятия клинической аналитической практикой (см. мою предыдущую книгу: Gabarron-Garcia F. L’héritage politique de la psychanalyse. Op. cit.). Но, ориентируясь на этот раз на именитых историков, я пришел к мысли, что сами эти эмпирические обстоятельства и занятая мной позиция, из них вытекающая, – вот что придает силы моему тезису и делает его понятным. Текст всегда расположен в какой-то ситуации, и минимальная строгость исследователя, состоит не в том, чтобы сделать вид, будто абстрагируешься от самого себя ради «объективности», но в том, чтобы признать занятую тобой позицию, которая, как будет ясно читателю, здесь заключается в приоритете революционного подхода в психоанализе.

29

Fanon F. Les damnés de la terre. Paris: La Découverte, 2004.

30

Фрейд З. Неудовлетворенность культурой / пер. А. Боковикова // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ соч. Т. 9. Очевидно, культурный пессимизм проявлялся в его творчестве и раньше, но в гораздо более ограниченном масштабе.

31

Не дотягивая по качеству мысли до Гоббса, психоанализм скатывается здесь в демонологическую метафизику: «Свойство человека – наслаждаться грязным или, если угодно, нечистым, и никогда не отказываться от желания причинить зло» (Schneider M. Big mother. Op. cit. P. 11). Поэтому легко понять авторитарную (или патерналистскую) политику, которая должна, соответственно, быть учреждена, во избежание войны всех против всех.

32

Позиция Джонса всё еще пользуется авторитетом в среде аналитиков, хотя большинство историков в целом поставили ее под вопрос.

33

Jones E. La vie et l’œuvre de Sigmund Freud. T. III. Paris: Puf, 2006. P. 389.

34

Assoun P.-L. Freudisme et indifférentisme politique // Hermès. No. 5–6. CNRS Éditions, 1989. P. 346.

35

Имеется в виду различие греческих слов «πόλις» (город, полис) и «πολύς» (многочисленный). В действительности, стандартная этимология французского и (заимствованного) русского слова «поликлиника» возводит его к «πόλις», «городу». – Примеч. пер.

36

Фрейд З. Будущее одной иллюзии / пер. А. Боковикова // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч. Т. 9. С. 145.

37

Там же. С. 143.

38

Предшествующие тексты Фрейда, в которых концепция неудовлетворенности сочленяется с политической критикой, пережили ту же судьбу. Однако эту политическую критику можно встретить во многих текстах, в частности в «Культурной» половой морали и современной нервозности (см.: Фрейд З. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч. Т. 9).

39

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 173.

40

Там же. С. 176.

41

По словам Фрейда, «было бы несомненным преимуществом ⟨…⟩ честно признать чисто человеческое происхождение всех культурных учреждений и предписаний. Вместе с претенциозной святостью отпали бы также жесткость и неизменность этих законов и повелений. Люди смогли бы понять, что эти законы созданы не для того, чтобы подчинять человека себе, а прежде всего для того, чтобы служить его интересам, люди стали бы относиться к ним более дружественно, вместо их упразднения ставили бы целью только их улучшение» (Там же. С. 175).

42

Речь о фундаментальных запретах убийства, инцеста и каннибализма.

43

Там же. С. 146.

44

Там же. С. 179.

45

Marti J. La psychanalyse en Russie, 1909–1930 // Critique. No. 346. Paris: Minuit, 1976; Miller M. Freud au pays des soviets. Paris: Les empêcheurs de penser en rond, 2001. Конечно, Фрейд высказывает опасения относительно возможности упразднить религию «насильственно и одним махом». Но он делает эту оговорку, чтобы согласиться с одним из аргументов Маркса, согласно которому религия – это опиум для народа, и чтобы обратить свою критику на положение США: «Верующий не позволит лишить себя своей веры ни аргументами, ни запретами. ⟨…⟩ Кто десятилетиями принимал снотворное, тот, разумеется, не сможет спать, если у него отнять это средство. То, что воздействие религиозных утешений можно приравнять к воздействию наркотиков, прекрасно иллюстрируется событиями в Америке. Там сейчас хотят лишить людей ⟨…⟩ всех возбуждающих и опьяняющих средств и в качестве компенсации пресыщают их страхом божьим» (Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 182).

46

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма / пер. В. Костенко. М.: Серебряные нити, ЦГИ, 2022. С. 179.

47

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. С. 142–143.

48

Там же. С. 183.

49

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 181. См. также: Marti J. La psychanalyse en Russie. Op. cit. P. 235.

50

Freud S., Ferenczi S. Correspondance 1914–1919. Paris: Calmann-Lévy, 1996. T. II. P. 331.

51

Danto E. A. Psychanalyse et justice sociale // Le Coq-Héron. No. 201. 2010. P. 56. В этой главе мы во многом опираемся на исследования этого историка и на две ее статьи, переведенные на французский в журнале Le Coq-Héron (ее книга не переведена: Danto E. A. Freud’s Free Clinics: Psychoanalysis and Social justice, 1918–1938. New York: Columbia University Press, 2005), а также на работу: Jacoby R. Destins de la gauche freudienne. Paris: Puf, 1986.

52

Можно отметить, что на другом краю ревизионистского спектра обнаруживаются антикоммунистические историки, которые утверждают, что поликлиники Фрейда якобы финансировались КГБ при посредничестве Эйтингтона (Эткинд А. Эрос невозможного. М.: Гнозис, Прогресс-Комплекс, 1994).

53

Фрейд З. Пути психоаналитической терапии // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Дополнительный том. Указ соч. С. 248–249.

54

Удивительно, что ортодоксальный психоанализм обращает внимание только на те тексты Фрейда, в которых говорится о «неудобствах» безвозмездности (особенно его статью 1913 О начале терапии) и при этом «забывает» этот вполне официальный момент, когда безвозмездность лечения была им одобрена.

55

Цит. по: Danto E. A. Une révolution dans “l’âme de l’homme” // Le Coq-Héron. No. 201. 2010. P. 28.

56

Palmier J. -M. La psychanalyse en Hongrie // Jaccard R. Histoire de la psychanalyse. Paris: Hachette, 1982. Vol. 2. P. 165; Moreau-Ricaud M. La psychanalyse à l’université: histoire de la première chaire, Budapest avril 1919–juillet 1919 // Psychanalyse à l’université. Vol. 15. No. 60. Paris: Puf, 1990; Kadarkay A. Georg Lukács: Life, Thought, and Politics. Oxford: Basil Blackwell, 1991.

57

Freud S., Ferenczi S. Correspondance 1914–1919. Op. cit. T. II. P. 342.

58

Троцкий Л. Д. Виктор Адлер (Австрийская социал-демократия) // Л. Д. Троцкий. Сочинения. М., Л.: Госиздат, 1926. Т. 8. Перед историческим рубежом. Политические силуэты. С. 7–16.

59

Cifali M., Moll J. Pédagogie et psychanalyse. Paris: Dunod, 1985.

60

Rothe H. -J., Landauer K. Theorie der Affekte und andere Schriften zur Ich-Organisation. Frankfurt: Fischer TB, 1991.

61

Sinelnikoff C. La vie militante de Wilhem Reich // L’œuvre de Wilhem Reich. T. 1. Paris: Maspero, 1970. P. 15.

62

Danto E. A. Psychanalyse et justice sociale. P. 57.

63

Danto E. A. Une révolution dans l’âme de l’homme. Op. cit. P. 30.

64

Цит. по: Danto E. A. Psychanalyse et justice sociale. Op. cit. P. 58.

65

Ibid.

66

Фрейд З. Пути психоаналитической терапии. Указ. соч. С. 249.

67

Tréhel G. Ernst Simmel (1882–1947): Psychanalyse des masses // L’information psychiatrique. John Libbey Eurotexte, 2016. P. 327–335.

68

Freud S., Ferenczi S. Correspondance 1914–1919. Op. cit. T. II. P. 384.

69

К этому мы еще вернемся.

70

Miller M. Freud au pays des soviets. Op. cit. P. 93.

71

Reich W. Reich parle de Freud. Paris: Payot, 1972. P. 33.

72

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М.: Госполитиздат, 1955. С. 44.

73

Эти коммуны, образованные беднейшими крестьянами, поначалу поддерживаются советской властью. Они представляют «наиболее последовательную попытку осуществить на практике коммунистический освободительный идеал – прямую демократию, радикальное равенство и связь человека с человеком». См.: Aunoble É. Le communisme, tout de suite. Le mouvement des communes dans l’Ukraine soviétique. Paris: Les nuits rouges, 2008. Как отмечает Онобль, коммунар и коммунист в этом случае становятся синонимами.

74

Kollontaï A. Marxisme et révolution sexuelle. Paris: Maspero, 1977. По словам Александра Гойхбарга, автора нового семейного кодекса, в действительности задача состоит в том, чтобы подготовить условия, при которых «сковыванье мужа и жены станет совершенно излишним». Что касается «духа законов», которые были провозглашены, он отмечает: «Пролетарская власть строит свои кодексы, как и все свои законы, диалектически, строит их так, чтобы каждый день их существования подрывал необходимость их существования в виде законов власти; ставит целью своих законов сделать излишними законы» (Гойхбарг А. Г. Первый кодекс законов Р.С.Ф.Р.С. // Пролетарская революция и право. № 7. 1918; цитируется также в: Goldman W. Women, the State and the Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917–1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 1).

75

Об этих вопросах см., в частности: Clech A. Révolutions russes: l’émergence et l’affirmation d’une conscience de soi homosexuelle? // Comment s’en sortir. No. 5. Le sexe de la révolution. 2017.

76

Троцкий возьмет фамилию своей жены Седовой.

77

Goldman W. Women, the State and the Revolution. Op. cit.

78

Tamagne F. La Ligue mondiale pour la réforme sexuelle: la science au service de l’émancipation sexuelle? // Clio. Histoire, femmes et sociétés. No. 22. Paris: Belin, 2005. P. 8.

79

Stites R. Revolutionary dreams: Utopian vision and experimental life in the russian revolution. Oxford: Oxford University Press, 1989.

80

Как пишет Анна Мария Аччербони, «Фрейд был знаком с нею и ценил ее достаточно серьезное образование, чтобы признать ее в качестве психоаналитика». Вместе с Сабиной Шпильрейн она входит в число четырех русских членов Венского психоаналитического общества. См.: Accerboni A. M. Tatiana Rosenthal, une brève saison analytique // Revue internationale d’histoire de la psychanalyse. Paris: Puf, 1992. P. 97.

81

Marti J. La psychanalyse en Russie. Op. cit. P. 205.

82

Miller M. Freud au pays des soviets. Op. cit. P. 87.

83

Следует отметить, однако, сопротивление Джонса, не желающего вступления русских психоаналитиков в МПА… что потребовало вмешательство Абрахама и Фрейда (Marti J. La psychanalyse en Russie. Op. cit. P. 215–216).

84

Klein M. Essais de psychanalyse. Paris: Payot, 2005. P. 88–89.

85

Шмидт осуществляет идею Татьяны Розенталь. См.: Accerboni A. M. Tatiana Rosenthal, une brève saison analytique. Op. cit. P. 102.

86

Ferenczi S. Psychanalyse et pédagogie // Psychanalyse. T. I. Paris: Payot, 1975. P. 51. Перевод на русский язык: Ференци Ш. Психология и педагогика // Ш. Ференци. Собрание научных трудов. Т. 2. Работы 1908–1912 гг. / пер. А. Егорова, Л. Широбоковой, М. Бочкаревой. М.: ERGO, 2013.

87

Ленин В. И. Третий Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов // В. И. Ленин. ПСС. Издание 5-е. М.: Госполитиздат, 1974. Т. 35. С. 275.

88

Фрейд З. О сексуальном просвещении детей (открытое письмо М. Фюрсту) // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч. Т. 5. С. 165. О боязни мыслить, внушенной женщинам воспитанием и религией, Фрейдом упоминается также в тексте «Культурная» половая мораль и современная нервозность (Там же. Т. 9. С. 13–33.).

89

Мы здесь частично пользуемся анализом Жана-Мари Брома: Brohm J. -M. Présentation // V. Schmidt, A. Reich. Pulsions sexuelles et éducation du corps. Paris: 10/18, 1979. P. 5–29.

90

Klein M. Essais de psychanalyse. Op. cit. P. 50.

91

Шмидт В. Психоаналитическое воспитание в Советской России. Ижевск: ERGO, 2011. С. 30, 22.

92

Там же. С. 28.

93

Там же. С. 27–28.

94

Там же. С. 30.

95

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 180.

96

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 180.

97

Фрейд З. О сексуальном просвещении детей. Указ. соч. С. 161.

98

Там же. С. 167.

99

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 181.

100

Учебу он закончит, соответственно, в 1922 и 1924 году.

101

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 29.

102

Там же. С. 39.

103

Там же. С. 46.

104

Там же.

105

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 72.

106

Reich W. Reich speaks of Freud. London: Souvenir Press, 1972. P. 149.

107

Sterba R. Réminiscences d’un psychanalyste viennois. Toulouse: Privat, 1986. P. 37.

108

До начала семинара Райха собрания молодых аналитиков проходили более или менее формально. «Патриархи» смотрели на них косо. Рихард Штерба рассказывает, как его собственный аналитик, Хичманн, «строго-настрого запретил ему присутствовать на частных собраниях молодежи», что заставляет его отметить, что «некоторые из старых членов завидовали тому пылу, с которым молодежь продолжала свое индивидуальное развитие и приобретала аналитические знания». Sterba R. Réminiscences d’un psychanalyste viennois. Op. cit. P. 33.

109

Фрейд поддержит Райха также и в 1930 году, в переписке с Федерном (см.: Cartes postales, notes, lettres de Sigmund Freud à Paul Federn. 1905–1938. Paris: Ithaque, 2018). Следует, однако, отметить, что Пауль Федерн – это аналитик Вильгельма Райха и что он, видимо, демонстрирует весьма выраженный и непроанализированный негативный контрперенос к своему молодому пациенту (в то время эта проблема еще не была в должной мере описана). Об этих вопросах (и враждебности некоторых из венских коллег Райха) см.: Reich Rubin L. Wilhelm Reich and Anna Freud: his expulsion from psychoanalysis // International forum of psychoanalysis. Vol. 12. 2003. Упомянем наконец и то, что Федерн – автор эссе, в котором он анализирует оспоривание власти послевоенным поколением, называя его бессознательным отцеубийством, стремящимся учредить «общество без отца» (Federn P. Zur Psychologie der Revolution: Die vaterlose Gesellschaft. Leipzig: Suschitzky, 1919). Можно предположить, что приезд Райха в Вену и приобретенное им влияние в аналитическом движении стали для Федерна подтверждением этого сомнительного тезиса.

110

В актуальном неврозе объединены тревожный невроз и неврастения.

111

В том числе уже в самых первых своих статьях – Коитус и пол (1921) и О специфике форм онанизма (1922).

112

Фрейд приводит пример воздержания, прерванного полового акта и чрезмерной мастурбации.

113

За подробным изложением концепций Райха и его дискуссии с аналитическими теориями можно обратиться к работе: Sinelnikoff C. L’œuvre de Wilhem Reich. Paris: Les nuits rouges, 2002 [1970]. P. 53–75. Мы в этой главе о Райхе используем некоторые из блестящих выводов Синельникова. Также мы опираемся, хотя и в меньшей мере, на работу: Palmier J. -M. Wilhem Reich. Paris: 10/18, 1969.

114

Берлинский институт, постепенно отказавшийся от своей первичной миссии – работать с обездоленными, – сформировал авторитарную иерархическую структуру, которую изобличали некоторые молодые аналитики, к тому же она мешала политической дискуссии.

115

Райх Ф. Изобретение Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 67.

116

Там же. С. 68.

117

Райх Ф. Изобретение Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 72.

118

Reich W. Le caractère impulsif, цит. по: Sinelnikoff C. L’œuvre de Wilhem Reich. Op. cit. P. 73. Подробное исследование задач, поставленных в этом труде, можно найти в указанной работе К. Синельникова.

119

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 68. Впрочем, это обычная ситуация.

120

Это уже было предположено Айхорном в цикле лекций, опубликованных в 1925 году под названием Трудный подросток (Verwahrloste Jugend).

121

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 69.

122

Там же. С. 70.

123

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 70.

124

Там же. С. 68.

125

Этот экскурс в современную этнологию вступит в противоречие с фрейдовскими взглядами на данный предмет. Фрейд больше ориентировался на старые эволюционистские теории Ламарка и Дарвина, на основе которых он выстраивает свою концепцию культуры, возникающей из «первобытной орды», инцеста и эдипова комплекса. Эта фрейдовская антропология, по своему характеру универсалистская и натуралистическая, подвергнется уничтожающей критике со стороны социальной и культурной антропологии, в частности Малиновским, который показывает, что матрилинейные общества ускользают от гипотетического универсализма Эдипа. Подход Малиновского послужит Райху источником для антропологических исследований.

126

Reich W. People in trouble. New York: Farrar, 1978. P. 47.

127

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 162.

128

Reich W. People in trouble. Op. cit. P. 74.

129

Ibid. P. 75.

130

В ней принимают участие четыре психоаналитика, три гинеколога и один адвокат.

131

Reich W. People in trouble. Op. cit. P. 81.

132

Фрейд З. «Культурная» половая мораль и современная нервозность. Указ. соч.

133

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 181.

134

Reich W. People in trouble. Op. cit. P. 78–79.

135

Reich W. People in trouble. Op. cit. P. 79–80.

136

Ibid. P. 82.

137

Райх В. Открытие Оргона. Функция оргазма. Указ. соч. С. 110.

138

Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч. Т. 3.

139

Reik T. Geständniszwang und Strafbedürfnis: Probleme der Psychoanalyse und der Kriminologie. Leipzig, Wien, Zürich: Internationaler Psychoanalytischer Verlag, 1925; Le besoin d’avouer. Paris: Payot, 1997.

140

Fenichel O. Psychoanalyse der Politik: Eine Kritik // Psychoanalytische Bewegung. Heft 4. 1932. P. 256–259.

141

Reich W. L’irruption de la morale sexuelle. Paris: Payot, 1972. P. xiii.

142

Он же – первый председатель Интерпола.

143

Sinelnikoff C. L’œuvre de Wilhem Reich. Op. cit. P. 164.

144

Sterba R. Réminiscences d’un psychanalyste viennois. Op. cit. P. 96.

145

В качестве доказательства Бернфельд, политически весьма ангажированный аналитик, пишет в том же 1929 году текст, в котором эта задача уточняется. В ней он вслед за недавно вышедшей книгой Фрейда Будущее одной иллюзии рассматривает «идеологическое присвоение» психоанализа Пфистером, религиозным аналитиком, к которому и обращался со своей критикой Фрейд, – но также «уклонение» в политическом психоанализе Адлера. См.: Bernfeld S. Ist Psychoanalyse eine Weltanschauung? // Almanach der Psychoanalyse. 1929. P. 28–37.

146

В своем письме Райху от 10 октября 1930 года Фрейд пишет: «Дорогой доктор, в наших беседах мы пришли к выводу, что ваш временный переезд в Берлин не должен повлечь потери ваших постов в Вене, и я думаю, важно это подчеркнуть». Цит. по: Fallend K. Wilhem Reich, Psychoanalyse und Politik. Salzbourg: Geyer, 1988. P. 201. Но иной была позиция Анны Фрейд, которая в конечном счете заставила Райха выбрать между Веной и Берлином, ссылаясь на то, что он не мог быть членом психоаналитического общества одновременно и в Вене, и в Берлине. Уже в то время Анна Фрейд хотела изгнать Райха. Это стало первым звоночком, предвещавшим его будущее исключение. Райх в итоге отказался от своих обязанностей в Вене. Мы к этому еще вернемся.

147

Reich W. People in trouble. Op. cit. P. 108.

148

Здесь мы в целом опираемся на результаты работы: Sinelnikoff C. L’Œuvre de Wilhelm Reich. Op. cit. P. 31–38.

149

Reich W. People in trouble. Op. Cit. P. 112.

150

Reich W. Qu’est-ce que la conscience de classe? Contribution au débat sur la reconstruction du mouvement ouvrier. Saint-Josephdu-Lac: M Éditeur, 2018. P. 22.

151

Ibid. P. 24.

152

Цели Лиги были прежде всего практическими – задача состояла в сексуальной реформе. Лига вдохновлялась первыми сексуальными реформами большевиков. Хотя официально она была аполитичной, в ней было много членов-коммунистов. Именно среди них получила положительный отклик предложенная Райхом платформа. См.: Grossmann A. Reforming Sex. The German Movement for Birth Control and Abortion Reform 1920–1950. Oxford: Oxford University Press, 1995.

153

Райх В. Психология масс и фашизм / пер. Ю. Донца. М.: СПб.: АСТ, Университетская книга, 1997. С. 47.

154

Reich W. Qu’est-ce que la conscience de classe. Op. cit. P. 3.

155

Reich W. People in trouble. Op. cit. P. 105.

156

Reich W. People in trouble. Op. cit. P. 182.

157

Что, однако, не делает Фрейда коммунистом – об этом надо помнить.

158

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 186.

159

Речь о старой для аналитического поля теме, восходящей к 1910-м годам и Джеймсу Патнему, основателю Американского общества нейрологии.

160

Конечно, догма обычно не отягощает себя этими вопросами. То есть она совершает тройную ошибку: в плане экзегезы она не отдает должное эволюции творчества Фрейда; в историческом плане она ничего не говорит о прогрессивных психоаналитических практиках, отстаиваемых Фрейдом в 1920-е годы, как и о тех, что будут, напротив, защищаться его ассоциацией ради предположительного нейтралитета после прихода Гитлера к власти. Наконец, на идеологическом уровне это не что иное, как фетишистское прочтение одного позднего момента в высказываниях Фрейда, изолирующее его от его контекста и дискуссий, а также практик, порой противоречивых, которые существовали тогда в аналитической среде.

161

Говоря точнее, мы имеем здесь в виду даже и троцкизм, освободительное направление, которое было задавлено на раннем этапе.

162

Stites R. The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolshevism, 1860–1930. Princeton: Princeton University Press, 1978.

163

Такую весьма частичную контекстуализацию (сделанную словно бы «с изнанки») можно встретить в работе: Quinodoz J. -M. Lire Freud. Paris: Puf, 2004. P. 263. «Пессимистичный или трезвый взгляд на положение человека?» – меж Сциллой и Харибдой, вот программа типичной интерпретации Неудовлетворенности культурой, которая обычно рекомендуется студентам, чтобы они «хорошо прочли Фрейда».

164

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 181–182, 163. Этот же тезис Фрейд воспроизводит чуть дальше. Он пишет: «Если опыт покажет – не мне, а другим после меня, думающим точно так же, – что мы заблуждались, то мы откажемся от своих ожиданий» (Там же. С. 186).

165

Он уже много лет страдает раком, ему придется пережить тридцать одну болезненную операцию, большая часть которых состоит в удалении лейкоплакий, связанных с злокачественными опухолями.

166

Фрейд З. Неудовлетворенность культурой. Указ. соч. С. 241.

167

Конечно, этот пессимизм находил выражение в творчестве Фрейда и намного раньше (см., например: Фрейд З. О самом обычном уничижении любовной жизни // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч. Т. 5). Но в данном случае мы видим настоящую «вспышку» этого пессимизма, обусловленную ставкой и спором, связанными с вопросом Weltanschauung.

168

Мы уже говорили, что психоанализм предает политическую ставку Будущего одной иллюзии, но также нужно подчеркнуть, что он ничего не говорит об определенных признаках теоретической преемственности, которые, несмотря ни на что, сохраняются в работе Неудовлетворенность культурой. С его точки зрения, фрейдовский пессимизм должен быть тотальным, совершенно однородным и вечным. Фрейд в Неудовлетворенности культурой действительно утверждает, что «есть трудности, присущие самой культуре, которые не поддаются никаким попыткам реформ», однако психоанализм не обращает никакого внимания на то, что в то же самое время Фрейд по-прежнему обосновывает в этой книге необходимость и возможность реформ: «Когда мы справедливо обвиняем наше нынешнее состояние культуры в том, что оно недостаточно отвечает нашим требованиям счастливого образа жизни, что оно приносит бесчисленные страдания, которых, вероятно, можно было бы избежать, когда мы с беспощадной критикой стремимся раскрыть причины его несовершенства, мы, несомненно, имеем на то полное право и не выказываем себя врагами культуры. Мы смеем ожидать, что постепенно произойдут такие изменения нашей культуры, которые будут лучше удовлетворять наши потребности и сделают эту критику ненужной» (Фрейд З. Неудовлетворенность культурой. Указ. соч. С. 244). Наконец, Фрейд проводит в Неудовлетворенности культурой и свою политическую критику чрезмерного сексуального вытеснения, характерного для «западноевропейской культуры»: «При этом культура ведет себя по отношению к сексуальности, как племя или слой населения, эксплуатирующий других. Страх перед восстанием угнетенных заставляет вводить строгие меры предосторожности. Апогей такого развития обнаруживает наша западноевропейская культура. ⟨…⟩ Нельзя оправдать только то, что культурное общество зашло так далеко, что даже отрицает эти легко доказуемые, более того, бросающиеся в глаза феномены» (Там же. С. 234). Фрейд не исключает необходимости и значимости вмешательства, совершаемого ради восстановления общественной справедливости, хотя и существенно его ограничивает. Иначе говоря, психоанализм заблуждается, когда выпячивает Танатос, создавая впечатление, что речь об односторонней метапсихологической истине бессознательного, которую только и может раскрыть психоанализ. Эрос на самом деле всегда рядом. Фрейд сам, заканчивая Неудовлетворенность культурой, указывает на этот принцип: «И тут следует ожидать, что другая из двух „небесных сил“, вечный эрос, приложит усилия, чтобы утвердить себя в борьбе со своим таким же бессмертным противником» (Там же. С. 267). «Но кто может предвидеть ее результат и исход?» – отмечает Фрейд.

169

Эта подробная биография опубликована в трех томах: Jones E. La vie et l’œuvre de Sigmund Freud, Paris: Puf, 2006. (Русский неполный перевод: Джонс Э. Жизнь и творения Фрейда / пер. В. Старовойтова. М.: «Гуманитарий» АГИ, 1996.)

170

Nitzschke B. La psychanalyse considérée comme une science “a” politique // Revue Internationale de psychanalyse. Paris: Puf, 1992. P. 171.

171

Фрейд З. Новый цикл лекций по введению в психоанализ. Тридцать пятая лекция. О мировоззрении // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч. Т. 1. Этот текст во французской среде известен также под классическим названием, связанным с более старым переводом, О концепции вселенной (см.: Freud S. Nouvelles conférences d’introduction à la psychanalyse. Paris: Gallimard, 1974).

172

Eitingon M. Lettre 754 E // Sigmund Freud-Max Eitingon. Correspondance 1906–1939. Paris: Hachette Littératures. P. 784.

173

Freud S. Lettre 755 F // Freud S.-Eitingon M. Correspondance 1906–1939. P. 785.

174

Eitingon M. Lettre 756 E du 24 mars 1933. Op. cit. P. 786.

175

Brecht K., Friedrich V., Hermanns L.M., Kaminer I. J., Juelich D. Ici la vie continue d’une manière fort surprenante. Paris: Association internationale d’histoire de la psychanalyse, 1985. P. 50–157.

176

Freud S. Lettre 759 F // Freud S.-Eitingon M. Correspondance 1906–1939. Op. cit. P. 789.

177

«Он согласился исключить Райха» (Freud S. Lettre 759 F3 // Correspondance 1906–1939. Op. cit. P. 789). Бём, со своей стороны, свидетельствует о прямо заявленном Фрейдом пожелании «избавить его от Райха», цит. по: Nitzschke B. La psychanalyse considérée comme une science “a” politique. Op. cit. P. 172. По всем этим вопросам можно сверяться с книгой Ницшке, написанной в соавторстве с К. Фаллендом: Nitzschke B., Fallend K. Der «Fall» Wilhelm Reich, Beiträge zum Verhältnis von Psychoanalyse und Politik. Frankfurt am Maim: Suhrkamp Taschenbuch, 1997 (переиздано в 2002 году).

178

По свидетельству дочери Райха, не только Джонс, но и Анна Фрейд оказывала давление на Фрейда, чтобы исключить Райха. См.: Reich Rubin L. Wilhelm Reich and Anna Freud: his expulsion from psychoanalysis. Op. cit.

179

Фрейд З. Новый цикл лекций по введению в психоанализ. Лекция тридцать пятая. О мировоззрении // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч.

180

Фрейд З. Новый цикл лекций по введению в психоанализ. Лекция тридцать пятая. О мировоззрении // З. Фрейд. Собрание сочинений в 10 т. Указ. соч. С. 594–597.

181

Райх числился в списках, составленных гестапо.

182

Оно совершается втайне и не может быть официальным, поскольку влияние Райха в этот период в аналитической среде весьма значительно.

183

«Мы не должны были бы выгонять Райха, особенно теперь». См.: Eitingon M. Lettre 760E du 21 avril 1933 // Freud S. Eitingon M. Correspondance 1906–1939. P. 792.

184

Cocks G. La psychothérapie sous le IIIe Reich. Paris: Les Belles Lettres, 1987. P. 90.

185

Это письмо Райха от 1933 года обнаруживается также в подпольных циркулярах Фенихеля, которые он будет выпускать в 1934 году.

186

Цит. по: Nitzschke B. La psychanalyse considérée comme une science “a” politique. Op. cit. P. 174. Мы здесь отчасти следуем интерпретации Ницшке.

187

Новейшие подходы политического психоанализа Райха получили одобрение и поддержку со стороны многих аналитиков, в том числе в 1930-х годах. Например, известны отзывы Отто Фенихеля, Эриха Фромма (1932), Карла Ландауэра (1934) и Макса Хоркхаймера (1936).

188

В своем изгнании он вступает в Психоаналитическое общество Норвегии… но его кандидатура в МПА будет отклонена: Райх так и не сможет снова стать членом Ассоциации. См.: Reich Rubin L. Wilhelm Reich and Anna Freud: his expulsion from psychoanalysis. Op. cit.

189

Кроме Фенихеля, который высказывает несколько формальных возражений, все аналитики, близкие к Райху (или его идеям), промолчат. Это замалчивание насилия акцентирует его извращенный характер, как и след, оставленный им на психоаналитической институции в целом, который, видимо, останется на многих психоаналитических школах, упорствующих в отрицании политического вопроса.

190

Речь об исключительном собрании документов об аналитическом движении, составляющем две тысячи пятьсот машинописных страниц, которые не переведены на французский.

191

Fenichel O. Rundbrief 1, mars 1934, box 1, Folder 1, Austen Riggs Library.

192

Речь идет о письме Джонса Анне Фрейд (см.: Ici la vie continue. P. 114–115) и отчете Бёма (Ibid. P. 116–117).

193

Perrault G. L’orchestre rouge. Paris: Fayard, 1967. Риттмейстер, в частности, написал «тюремный дневник», из которого становится ясно, что целенаправленность его пути – одновременно политического и психоаналитического – сравнима, по словам Сигга, с путем Мари Лангер (к ней мы вернемся в следующей главе). См.: Sigg B. W. Psychanalystes debout // Revue internationale d’histoire de la psychanalyse. Paris: Puf, 1992. P. 320–321.

194

Lockot R. À propos des changements de noms de l’association psychanalytique de Berlin // La revue lacanienne. № 1. Toulouse: Érès, 2008. P. 28.

195

Nitzschke B. La psychanalyse considérée comme une science “a” politique. Op. cit. P. 175. Во время беседы с Бёмом Джонс упоминает о своей встрече с Матиасом Герингом, который «показался ему человеком любезным и симпатичным». Высказываясь всё в том же туманном тоне, скрывающем историческую трагедию и свое личное в ней соучастие, Джонс добавляет: «но позже выяснилось, что он не в состоянии предоставить весь объем свобод, которые гарантировал психоаналитической группе». Впрочем, уже в мае 1936 года, перед конгрессом в Мариенбаде, Геринг в своей инаугурационной речи перед новым немецким Институтом (в этой речи Джонс цитируется наряду с Гитлером) высказался как нельзя более ясно: не может быть психотерапии без национал-социалистического Weltanschauung… (Jones E. La vie et l’œuvre de Sigmund Freud. Op. cit. T. III. P. 177).

196

Lockot R. À propos des changements de noms… Op. cit. P. 28.

197

См.: Jacoby R. Otto Fenichel: destins de la gauche freudienne. Op. cit. P. 118–119. Впоследствии Фенихель признал, что он вместе с Эдит Якобсон обманывались и что прав был Райх: Немецкое общество летом 1933 года стоило попросту распустить.

198

Sterba R. Réminiscence d’un psychanalyste viennois. Op. cit. P. 150–151.

199

Jones E. Discours d’ouverture // Journal international de psycho-analyse. Bulletin de l’association internationale de psychanalyse, 30, 178 F, 1949.

200

Конечно, Франкфуртская школа пережила решающее обновление после войны, но больше под эгидой критической теории и философии (вместе с Адорно, Маркузе и т. д.), чем в рамках революционной аналитической практики. Действительно, ее представитель из числа психоаналитиков, Мишерлих, основавший в 1960 году Институт Зигмунда Фрейда, обосновывает аналитическую практику в политических координатах либерализма, что впоследствии навлечет на него яростную критику Маркузе. См.: Raulet G. La philosophie allemande depuis 1945. Paris: Armand Colin, 2006.

201

Gougolis N. Les centres de consultation psychanalytiques dans leur histoire // Le Coq-Héron. Érès, 2010. P. 50.

202

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Buenos Aires: Folios Ediciones, 1984. P. 52.

203

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 3.

204

Langer M. Memoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 14, 4.

205

В качестве других примеров этого освобождения Мари Лангер указывает на то, что женщины более не были обязаны носить корсет, родители стали ходить танцевать чарльстон, тогда как Магнус Хиршфельд требовал признать гомосексуалистов в качестве представителей «третьего пола».

206

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 14.

207

Ibid. P. 20.

208

Ibid. P. 9.

209

Langer M. Memoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 206.

210

Langer M. Psicoanalisis y/o révolucion social // Cuestionamos. Buenos Aires: Granica Editor, 1971. P. 260.

211

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 55.

212

Langer M. Psicoanalisis y/o révolucion social. Op. cit. P. 260.

213

Langer M. El analizando del 2000 // Revue Argentina de Psicoanalítico. 2000. XXV. P. 629.

214

Вопреки тому, что об этом говорит Женевьев Морель, речь не о «противоречиях Лангер», но о противоречиях психоанализа как института и его мнимого нейтралитета. См.: Morel G. Les contradictions d’une psychanalyste au xxe siècle // S. Elkin, M. Reca. Une psychanalyste féministe en Argentine. Paris: L’Harmattan, 2017.

215

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 57.

216

Langer V. Marie Langer et le prince charmant // S. Elkin, M. Reca. Une psychanalyste féministe en Argentine. Op. cit. P. 33.

217

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 60.

218

Langer M. Memoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 62.

219

Ibid. P. 66.

220

Langer M. Psicoanalisis y/o révolucion social. Op. cit. P. 79.

221

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 81–82.

222

Чтобы представить себе, о чем речь, можно указать на некоторые современные лаканистские школы во Франции.

223

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 82.

224

Langer V. Marie Langer et le prince charmant. Op. cit. P. 34.

225

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 87.

226

Langer M. La mujer, sus limitaciones, y potencialidades // Cuestianomos. 1987. T. I/II. P. 200.

227

Del Castillo Á. Izquierda freudiana, Plataforma internacional: cuarenta anos de historia y legado. Mexico: Monterray, 2012. P. 141.

228

Ibid. P. 16.

229

Ginsberg. Marx y Freud, delicuentos ideologicos // Cuardenos de marcha I. Buenos Aires, 1977.

230

Langer M. Psicoanalisis y/o révolucion social. Op. cit. P. 15.

231

CDI нацелен на образование сотрудников, занятых психическим здоровьем, психоанализу «в контексте общества, разделенного на классы».

232

Также следует упомянуть движение Documento под руководством Фернандо Уллоа, смыкающееся с Plataforma Argentina и в основном разделяющее критическую линию последней по отношению к АПА, а также ее политическую позицию.

233

Collectif. En este numero // Los libros. Buenos Aires, 1972. P. 2.

234

Del Castillo Á. Izquierda freudiana… Op. cit. P. 142.

235

Как справедливо замечает Люсия Блей, «в действительности [для обозначения этого „оплота“] употребляется слово „encastillar“, которое буквально означает „собирать людей в замок“ (castillo)». См.: Bley L. Marie Langer ou l’impossible neutralité de la psychanalyse // Topiques. Paris: L’esprit du temps, 2017.

236

Del Castillo Á. Izquierda freudiana… Op. cit. P. 149.

237

Ibid. P. 50–51.

238

Langer M. Mémoria, historia y dialoguo psicanalitico. Op. cit. P. 175.

239

Ibid. P. 194.

240

Ibid. P. 193–194.

241

Langer M. La mujer, sus limitaciones, y potencialidades. P. 151.

242

Besserman Vianna H. Politique de la psychanalyse face à la dictature et à la torture. N’en parlez à personne. Paris: L’Harmattan, 1997.

243

Tosquelles F. Une politique de la folie // Chimères. No. 13. Automne 1991. P. 70. Текст, опубликованный в журнале Chimères, позаимствован из фильма Tosquelles, une politique de la folie, снятого и прокомментированного Франсуа Пэном, Даниэлем Сивадоном и Жаном-Клодом Полаком. Он был показан в 1990 году.

244

Оруэлл Дж. Памяти Каталонии // Славно, славно мы резвились. Фунты лиха в Париже и Лондоне. Дорога на Уиган-Пирс. Памяти Каталонии: повести / пер. В. Бернацкой. М.: АСТ, 2023. С. 443–444.

245

Tosquelles F. Une politique de la folie. Op. cit. P. 69.

246

Tosquelles F. La guerre d’Espagne // VST. No. 72. 1987. P. 135–136.

247

Ibid. P. 136.

248

Ibid. P. 137.

249

Tosquelles F. Une politique de la folie. Op. cit. P. 71.

250

Ibid.

251

Semprún Maura C. Révolution et contre-révolution en Catalogne. Paris: Éditions Mame, 1974; Broué P., Témine É. La Révolution et la guerre d’Espagne. Paris: Minuit, 1996; Goldbronn F., Mintz F. Quand l’Espagne révolutionnaire vivait en anarchie // Le Monde diplomatique. Décembre 2000.

252

Tosquelles F. Une politique de la folie. Op. cit. P. 72.

253

Tosquelles F. La guerre d’Espagne. Op. cit. P. 136.

254

Ibid.

255

Ibid.

256

Цит. по: Mathieu A. En 1939, plongée dans les camps de réfugiés espagnols en France // Le Monde diplomatique. Paris, août 2019.

257

Dreyfus-Armand G. L’exil des républicains en France. Paris: Albin Michel, 1999.

258

Tosquelles F. Une politique de la folie. Op. cit. P. 73.

259

Von Bueltzingsloewen I. L’Hécatombe des fous. La famine dans les hôpitaux psychiatriques français sous l’Occupation. Paris: Aubier, 2007 (переиздано: Flammarion, «Champs Histoire», 2009).

260

Ibid. P. 76.

261

Тоскейес рассказывает о своей встречи с ним в 1952 году: Tosquelles F. Frantz Fanon et la psychothérapie institutionnelle // Sud-Nord. Toulouse: Érès, 2001.

262

Tosquelles F. Une politique de la folie. Op. cit. P. 75.

263

Faugeras P., Minard M. Portrait d’un militant, François Tosquelles // Sud/Nord. No. 25. Toulouse: Érès, 2010. P. 54.

264

Под «учреждением» здесь имеется в виду структура, понимаемая как центр управления в обрамлении государственной власти, определенный прежде всего своим внутренним регламентом. С точки зрения Тоскейеса и его товарищей, его гуманизация – задача будущего. Его может подорвать только процесс институционализации, то есть создания и введения в строй «структур, преодолевающих отчуждение» самими его членами. Тогда устанавливается другой тип отношений между этими членами, то есть «институт».

265

Oury J. Psychothérapie institutionnelle et guerre d’Espagne; entretien avec Florent Gabarron-Garcia // Chimères. Toulouse: Érès, 2010.

266

Drogoul F. L’apport politique de Jean Oury. «Je suis poumiste» // Figures de la psychanalyse. Toulouse: Érès, 2017.

267

Jacoby R. Otto Fenichel: destins de la gauche freudienne. Op. cit. P. 21.

268

Эти вопросы рассматриваются в диссертации по политологии Даниэль Папьо Психиатрия, психоанализ, политика. Эссе о социобиографии коммунистических психиатрий (1924–1985), см.: Papiau D. Psychiatrie, psychanalyse, politique. Essai de sociobiographie des psychiatres communistes (1924–1985), которая была защищена 16 июня 2017 года под руководством Бернара Пюдаля.

269

Цит. по: Досс Ф. Жиль Делёз и Феликс Гваттари. Перекрестная биография / пер. И. Кушнаревой. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2021. С. 61.

270

Мы в целом опираемся здесь на биографию Франсуа Досса.

271

Oury J. Il, donc. Paris: Matrice, 1978. P. 73.

272

Досс Ф. Жиль Делёз и Феликс Гваттари. Указ. соч. С. 54.

273

Dardy C., Grass G., Murard N., Préli G., Rostain M. Histoires de La Borde, dix ans de psychothérapie institutionnelle à la clinique de Cour-Cheverny // Recherches. No. 21. Fontenay-sous-Bois: Revue du Cerfi, mars – avril 1976. P. 20.

274

Досс Ф. Жиль Делёз и Феликс Гваттари. Указ. соч. С. 63.

275

Цит. по: Ayme J. Le groupe de Sèvres // VST. No. 71. Toulouse: Érès, 2001. P. 51.

276

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Paris: La Découverte, 2003 [1974]. P. 91.

277

Ibid. P. 89.

278

Нужно отметить, что некоторые считали эту роль ничтожной. Официально компартия давно объявила психоанализ «буржуазной наукой».

279

Позже они вместе напишут работу Психоаналитик без кушетки, см.: Racamier P. -C. Le psychanalyste sans divan. Paris: Payot, 1970.

280

Цит. по: Ayme J. Le groupe de Sèvres. Op. cit. P. 50.

281

Racamier P. -C. Le psychanalyste sans divan. Op. cit. P. 68.

282

Фрейд З. Психоанализ масс и анализ Я // З. Фрейд. Сочинения в 10 т. Указ. соч. Т. 9.

283

Мы здесь опираемся на критику Робера Кастеля: Castel R. L’institution psychiatrique en question // Revue française de sociologie. XII–I. Paris: CNRS, 1971. P. 57–92.

284

Racamier P. -C. Le psychanalyste sans divan. Op. cit. P. 165.

285

Racamier P. -C. Le psychanalyste sans divan. Op. cit. P. 165.

286

Castel R. L’institution psychiatrique en question. Op. cit. P. 68.

287

Ibid. P. 67.

288

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 7–8.

289

Ibid. P. 8.

290

Ibid. P. 46.

291

Guattari F. Psychanalyse et transversalite. Op. cit. P. 9–10.

292

Здесь мы снова встречаем связку контракта и закона, которой предпочтительна модель института, в той форме, которую будет отстаивать Делёз: Ibid. P. X.

293

Ibid. P. 63.

294

Dardy C. et alii. Histoires de La Borde. Op. cit. P. 301–302. Различные периоды в институциональной жизни клиники Ла Борд полезно определять по этой краткой и живо написанной монографии.

295

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 9.

296

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Указ. соч. С. 42.

297

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 83.

298

Ibid. P. 77–78.

299

Ibid. P. 79.

300

За заметным и проблематичным исключением врачей. Этот симптом, судя по всему, приобретет катастрофические масштабы к моменту смерти Гваттари. Врачи проводят контрреволюцию и создают свое собственное «общество» – общество врачей, юридический и контрактный диспозитив, надстроенный над институтом. Занимаясь производством «актов», как в рамках либеральной медицины, они исключают себя из института. Их заново обретенное исключительное положение (финансовое, воображаемое и символическое) оказывает еще более порабощающее воздействие в институте, где все остальные члены – «инструкторы». Большинство психиатров современной институциональной психотерапии, организованные по этой модели, похоже, отказались от марксистской программы, а может, и просто ее больше не понимают.

301

Dardy C. et alii. Histoires de La Borde. Op. cit. P. 161–174.

302

Ibid. P. 165.

303

Ibid.

304

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 82.

305

Ibid. P. 77.

306

Ibid.

307

Эта тема будет развита Гваттари вместе с Делёзом в «Анти-Эдипе»: Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип. Указ. соч. С. 133.

308

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 47.

309

Ibid. P. 166.

310

Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе / пер. А. Черноглазова. М.: Издательство «Гнозис», 1995.

311

Впрочем, эта идея стала предметом недавних историографических исследований. Вопреки интерпретации «банальности зла» у Арендт или объяснениям историков, которые релятивизируют соучастие немцев в убийствах, подчеркивая растворение ответственности в цепочках командования, Жоан Шапуто защищает мысль о том, что акт убийства «вписывается в рассказ и проект» и что он «отвечает на страхи и надежды». Существует определенный «психический универсум, в котором преступления нацизма совершаются и приобретают смысл», что позволило миллионам «средних» немцев (которые не были членами СС) совершать и гордо отстаивать зверские акты и преследования. Этот подход в определенной мере напоминает анализ фашизма и желания масс, проведенный Райхом. См.: Chapoutot J. La loi du sang. Penser et agir en nazi. Paris: Gallimard, 2014. P. 16.

312

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 167.

313

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип. Указ. соч. С. 167 (перевод изменен).

314

Lacan J. La troisième // Lettres de l’École freudienne. No. 16. 1975. P. 177–203.

315

Психоанализ признает здесь наличие определенной последовательности, которая рассматривает тело в его отделимых частях (голос, взгляд, грудь, фекалии), то есть последовательность раздробленного мира, в котором маленький человек еще не имеет доступа к репрезентации своего собственного тела и след которого, скрываемый фантазмом, будет нести на себе объект а.

316

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 167.

317

Guattari F. Psychanalyse et transversalite. Op. cit. P. 159.

318

Ibid. P. 166–167.

319

Ibid.

320

Постскриптум Жана Ури к: Guattari F. De Leros à La Borde. Paris: Lignes, 2012. P. 89.

321

Deleuze G. Trois problèmes de groupe // L’Île déserte. Textes et entretiens, 1953–1974. Paris: Minuit, 2002. P. 272.

322

Здесь можно сослаться на наше исследование: Gabarron-Garcia F. L’héritage politique de la psychanalyse. Op. cit.

323

Guattari F. Psychanalyse et transversalité. Op. cit. P. 53.

324

Guattari F. Psychanalyse et transversalite. Op. cit. P. 54.

325

Речь идет об исследовательском коллективе, созданном Гваттари и многими инструкторами, работающими в клинике Ла Борд, а также, в частности, авторами монографии, ей посвященной.

326

Tregenza M. Aktion T4. Le secret d’État des nazis: l’extermination des handicapés physiques et mentaux. Paris: Calmann-Lévy, 2011.

327

Wahl A. La seconde histoire du nazisme dans l’Allemagne fédérale de 1945. Paris: Armand Colin, 2006.

328

Pross C. (en collaboration avec Sonja Schweitzer et Julia Wagner). Wir wollten ins Verderben rennen // Die Geschichte des Sozialistischen Patienterkollektivs Heidelberg. Köln: Psychiatrie Verlag, 2016.

329

Dossier collectif. Les prisonniers politiques ouest-allemands accusent // Les temps modernes. No. 332. Paris, 1974.

330

Guattari F. La révolution moléculaire. Paris: Les prairies ordinaires, 2012. Op. cit. P. 271.

331

Lacan J. D’un discours qui ne serait pas du semblant. Paris: Seuil, 2007.

332

Следовательно, необходимо заняться не только задачей по самопреобразованию субъектов, но и трансформацией материальных структур, от которых они зависят. Конечно, Лакан до этого не доходит. Субъект не может быть «освобожден», поскольку его отчуждение является прежде всего языковым: без видимости, он мог бы только «блуждать». И только в качестве аналогии Лакан может подхватить теорию фетишизма, соотнося ее с функционированием языка. В данном случае он остается в координатах структуралистского анализа. Но это не всегда так.

333

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Paris: Champ libre, 1973. P. 67.

334

Ibid. P. 140; см. также: Fanon F. Les damnés de la terre. Op. cit. 2004.

335

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Op. cit. P. 69.

336

Reich W. L’irruption de la morale sexuelle. Op. cit. Райх опирается здесь на «первого Фрейда», который еще не мыслил вытеснение в соотношении с первичным эндогенным страхом, не зависящим от подавления.

337

Райх ссылается на знаменитые исследования Бронислава Малиновского: Малиновский Б. Секс и вытеснение в обществе дикарей / пер. Н. Микшиной. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2011.

338

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Op. cit. P. 69.

339

Ibid. P. 70.

340

Ibid. P. 69.

341

Ibid. P. 70.

342

Ibid. P. 13.

343

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Op. cit. P. 100.

344

Polack J. -C. La médecine du capital. Paris: Maspero, 1972.

345

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Op. cit. P. 62.

346

Ibid. P. 92.

347

Ibid. P. 60.

348

Ibid.

349

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Op. cit. P. 60–62.

350

Ibid. P. 15.

351

Ibid. P. 81.

352

Во времена, когда неолиберальная власть продвигает в психиатрии понятие «реабилитации», точка зрения СКП представляется как никогда актуальной.

353

Ibid. P. 74.

354

Ibid. P. 115.

355

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Op. cit. P. 14, 57.

356

Ibid. P. 74.

357

Ibid. P. 85.

358

Ibid. P. 81, 85.

359

Что делает, например, Купер в 1962 году, организовавший «Виллу 21»: Cooper D. Psychiatrie et anti-psychiatrie. Paris: Seuil, 1978. P. 125.

360

На это были нацелены CEMEA (Centres d’entraînement aux méthodes d’éducation active, «Центры обучения методам активного воспитания»).

361

Эти эксперименты первоначально проводились Максвеллом Джонсом: Jones M. The Therapeutic Community. New York: Basic Books, 1953.

362

Guattari F. La révolution moléculaire. Op. cit. P. 272.

363

S.P.K. Faire de la maladie une arme. Op. cit. P. 66.

364

Ibid.

365

Ibid. P. 61.

366

Guattari F. La révolution moléculaire. Op. cit. P. 273.

367

Pross C. et alii. Wir wollten ins Verderben rennen. Op. cit.

368

Dossier collectif. Le SPK, collectif socialiste de patients // Recherches. No. 11. Paris, 1973. P. 152.

369

Досс Ф. Жиль Делёз и Феликс Гваттари. Перекрестная биография. Указ. соч.

370

Collectif. Sexualité et politique, Actes du colloque de Milan de 1975. Paris: 10/18, 1977.

371

Точная хронология событий представлена на сайте http://www.spkpfh.de, а также в книге: Psychiatrie politique, l’affaire de Heidelberg (s.p.k.). Paris: Maspero, 1972.

372

Dossier collectif. Le SPK, collectif socialiste de patients. Op. cit. P. 153.

373

Jacoby R. Otto Fenichel: destins de la gauche freudienne. Op. cit.

374

Brainin E., Kaminer I. Psychanalyse et national-socialisme // L’écrit du temps, Psychanalyse, moments d’histoire. No. 6. 1984. P. 59–82.

375

Gabarron-Garcia F. L’Anti-Oedipe, un enfant fait par Deleuze-Guattari dans le dos de Lacan, père du “Sinthome”// Chimères. No. 72. 2010. Флоран Габаррон-Гарсиа сближает Гваттари-Делёза с Лаканом через концепцию реального. Психоанализ и шизоанализ нацелены на трансформацию субъекта через воздействие на реальное. Более того, Габаррон-Гарсиа уверен, что выход в свет Анти-Эдипа в 1972 году повлиял на Лакана, который под влиянием этой книги переосмыслил симптом, преобразовав его в 1975 году в связи с письмом Джойса в синтом. Понимание бессознательного у него смещается в сторону реального.

376

Наст. изд. С. 13, 14.

377

L'héritage politique de la psychanalyse: Pour une clinique du réel. Paris: Éditions La Lenteur, 2018.

378

Со второго номера к работе над журналом подключится Жиль Делёз.

379

Мы не останавливаемся на самых разных теориях Райха, от телесноориентированной терапии до космической сексуальной энергии оргон. См. замечательную серию статей о Вильгельме Райхе, написанных Богданом Громом: Удивительные приключения Вильгельма Райха среди психоаналитиков и коммунистов в 37, 38 и 41-м номерах журнала Лаканалия (www.lacan.ru).

380

Райх пишет, что фашизм проявляет характерологическую структуру человека как такового безотносительно какой-либо расы или нации. Иначе говоря, Райх, как и Гваттари, как и Лакан, обнаруживает основание фашизма в каждом человеке. Гваттари и Лакан соглашаются с Райхом, при том, что для первого этим основанием служит нарциссизм с присущей ему паранойей, а для второго – нарциссизм, идеализация, паранойя и наслаждение. С учетом позиций Райха и Лакана неудивительно, что Гваттари в 1973 году озаглавил свое выступление в Милане «Каждый хочет быть фашистом». Фашизм для Райха – это «вампир, присосавшийся к телу живого существа, получившее свободу влечение к убийству» (Райх В. Психология масс и фашизм / пер. Ю. Донца. СПб.: Университетская книга, 1997. С. 16).

381

Gabarron-Garcia F. Pensée magique et inconscient réel: jouissance et politique dans la psychanalyse chez Lacan et chez Deleuze/Guattari // Cliniques mediterranéennes. No. 85. 2012. P. 117.

382

Райх В. Психология масс и фашизм. Указ. соч. С. 26. И чуть раньше: «Даже в Советской России существует не государственный социализм, а государственный капитализм в строго марксистском смысле этого понятия» (С. 25). Вслед за Райхом Гваттари будет говорить в 1970–1980-е годы не о противостоянии двух лагерей на планете, капиталистического и социалистического, а о существовании общего Всемирного интегрированного капитализма.

383

Флоран Габаррон-Гарсия детально описывает целый ряд радикальных реформ, предпринятых советским правительством в отношении семьи, разводов, абортов, церкви, положения женщины в обществе и т. д. в статье La psychanalyse au pays des Soviets // Actuel Marx. No. 64, 2018. P. 162–174. В частности, он пишет: «Половые реформы революционеров стали образцом для множества реформаторов и интеллектуалов по всему миру» (P. 167).

384

Три тома трудов Веры Шмидт опубликованы в издательстве ERGO: Дневник матери: первый год жизни, Дневник матери: второй и третий годы жизни, Психоаналитическое воспитание. В третьем томе опубликовано несколько статей, посвященных Детскому дому-лаборатории: Педагогический подход к ребенку в Детском доме-лаборатории «Международная солидарность» (1923), Доклад комиссии РПСАО 6 марта 1924, Итоги 3-летней работы в Детском доме-лаборатории при Психоаналитическом институте (1924), О положении Детского дома-лаборатории Государственного психоаналитического института (1924), В кураторий при Психоаналитическом институте (1924). В четвертом томе, который планируется к выходу в 2025 году, будут опубликованы и другие материалы, посвященные детскому дому-лаборатории.

385

Roudinesco E., Plon M. Dictionnaire de la psychanalyse. Paris: Fayard, 2006. P. 969.

386

Фрейд З. Будущее одной иллюзии / пер. А. Боковикова // З. Фрейд. Вопросы общества и происхождение религии. М.: АСТ, 2007. С. 180.

387

Наст. изд. С. 101.

388

Там же.

389

Замечательный французский документалист Николя Филибер в 1996 снял фильм Мельчайшая мелочь (La moindre des choses) о Ла Борд, о Клубе в этой клинике, о постановке обитателями клиники спектакля Витольда Гомбровича Оперетта.

390

Gabarron-Garcia F. Psychanalyse du cuirassé Potemkine: désir et révolution, de Reich à Deleuze et Guattari // Actuel Marx. No. 52. 2012. P. 53.

391

Феликс Гваттари в разговоре с Брахой Лихтенберг Эттингер: Трансфер или то, что от него осталось // Кабинет: Картины Мира I. СПб.: Инапресс, 1998. С. 24.

392

Gabarron-Garcia F. “L’Anti-Oedipe”, un enfant fait par Deleuze-Guattari dans le dos de Lacan, père du “Sinthome” // Chimères. No. 72. 2010. P. 304.

393

Удивительно или нет, но Википедия называет СКП «террористической организацией в форме экспериментального психотерапевтического коллектива» и тут же пишет, что «основным принципом СКП была гуманная психиатрия» (https://ru.wikipedia.org/wiki/Социалистический_коллектив_пациентов). Вот и получается, что гуманизм в психиатрии – это терроризм.

394

К столетию Dreamland нью-йоркская художница Зуи Белофф подготовила инсталляцию в Музее Кони-Айленд Альберт Грасс: приключения мечтателя (2010). См.: The Coney Island Amateur Psychoanalytic Society and Its Cercle / ed. Z. Beloff. New York: Christine Burgin, 2009. Интересно, что Грасс инициировал в этом Обществе еще и занятие кинематографом: члены общества снимали «свои сновидения» на 16-миллиметровую камеру.

395

«Годы зимы» – так определил их Феликс Гваттари, так он назвал свою книгу: Guattari F. Les années d’hiver, 1980–1985. Paris: Bernard Barrault, 1986.

396

Фрейд З. Пути психоаналитической терапии / пер. А. Боковикова // З. Фрейд. Сочинения по технике лечения. М.: «Фирма СТД», 2008. С. 248.

397

Там же. С. 249. Курсив наш. – В. М.

398

Фрейд З. Будущее одной иллюзии. Указ. соч. С. 143.

399

Das Unbehagen in der Kultur в переводе Р. Додельцева (см.: Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995), ранее цитировалось по переводу А. Боковикова как Неудовлетворенность культурой. – Примеч. ред.

400

Lacan J. La Troisième. Paris: Navarin. 2021. Р. 22.

401

Наст. изд. С. 181.

402

Там же. С. 11.

Content

Флоран Габаррон-Гарсия
Народная история психоанализа

Введение

I Фрейд смотрит на Восток. Вера Шмидт и психоанализ в Стране Советов

II Вильгельм Райх: от венской поликлиники к берлинскому Сексполу

III Будущее фрейдовского пессимизма

IV Мари Лангер: от Вены 1930-х до Латинской Америки 1970-х

V От каталонской коммуны до клиники Ла Борд

VI Возрождение революционного психоанализа в Германии: опыт Гейдельберга в 1970-е

Заключение. Именем чего является Эрнест Джонс? К другому психоанализу

Флоран Габаррон-Гарсия и народный психоанализ

Примечания