Александр Гельман

Со всеми наедине: Стихотворения. Из дневника. Записи разных лет. Альмар

Когда я был только словом в устах матери и отца,

когда я снова стану только словом в устах моих близких —

о, какие счастливые времена!

Александр Исаакович Гельман

Фото на обложке: © Роман Васильев

Фото на авантитуле из архива автора

© А. И. Гельман, 2023

© Р. С. Васильев, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

Детство и смерть

Я не ученый и не изучал специально эту тему – детство и смерть. Но много думал об этом. У меня было множество вопросов к самому себе, и я до сих пор не на все эти вопросы ответил. Но все же кое в чем я, надеюсь, разобрался.

До войны я видел только одну смерть, одного мертвого человека. Потом за одну зиму я увидел десятки, сотни мертвых людей, в том числе мою маму, моего брата, мою бабушку, мою тетю, ее мужа и их сына, моего дядю и его жену и их сына… Смерть не просто присутствовала в моем детстве – смерть гуляла по моему детству как полная хозяйка и делала с моей душой всё, что ей было угодно, я даже толком не знаю и никогда не узнаю, что она с ней сделала.

Когда человек рождается, он до какого-то времени, первые годы, не знает ничего о смерти, смерти для него просто нет. Но наступает день первой встречи со смертью, когда ребенок видит первого в своей жизни мертвого человека. Я, например, первого мертвого человека увидел в не полных семь лет, осенью 1940 года. Умер наш сосед, пожилой мужчина, всем известный и уважаемый всеми железнодорожный кассир. Он был русский человек, но свободно изъяснялся и на молдавском, и на еврейском, то есть на всех языках обитателей Дондюшан. Так называлась и называется до сих пор небольшая станция на севере Бессарабии, откуда я родом. А Бессарабия – это та часть Румынии, которая в том же сороковом году, но только на три месяца раньше, чем умер наш сосед, была присоединена к СССР в соответствии с секретным соглашением, подписанным Риббентропом и Молотовым. В Дондюшанах в ту пору уже стоял полк Красной армии, чей оркестр, между прочим, играл на похоронах.

Это были незабываемые похороны. День выдался солнечный, яркий. Покойник лежал в большом просторном гробу посередине двора. Проводить его в последний путь пришло все местечко, все нации. Я со страхом смотрел на мертвое лицо человека, которого еще три дня назад видел живым и веселым. В моих ушах еще звучал его голос, а мои глаза видели плотно сомкнутые уста, навсегда закрытый рот.

Я тогда еще не умел выражать свои сложные чувства словами, но, вспоминая сейчас тот день, я бы так сформулировал впечатление от первой встречи со смертью: я ощутил, я почувствовал, что ни между чем на свете нет такой глубокой, такой резкой разницы, такой пропасти, как между живым и мертвым человеком. Я почувствовал тогда эту страшную разницу – и ужаснулся. Разве мог я тогда предположить, что через год, даже меньше, мои глаза научатся смотреть на мертвые лица почти так же спокойно, как на живые?

Смена власти в Дондюшанах произошла ночью: легли спать с русскими, советскими – проснулись с немцами. Да еще с румынами, потому что одновременно вернулась и прежняя румынская власть. Комендантов было два, но последнее слово по всем вопросам было, конечно, за немцем. Поэтому, когда немецкий комендант приказал собрать всех евреев, румынский комендант тут же приказ исполнил. Когда все были собраны, – а надо сказать, ни один еврей не спрятался, не удрал, – нас выстроили в колонну по четыре человека, посчитали, дали одну подводу для старых и больных, на которую удалось посадить и нашу бабу Цюпу, едва державшуюся на ногах, и повели, погнали неизвестно куда. В пути выяснилось, что ведут нас в еврейское гетто куда-то на Украину.

Я не знаю, сколько дней или, может быть, недель длилось это скорбное путешествие. Помню, однако, что были не только остановки на ночь, но и привалы на три-четыре дня и больше. После войны я никогда не пытался получить какую-либо дополнительную информацию об этом «путешествии», никогда не уточнял маршрут, по которому нас вели, или другие детали. Даже отца, пока он был жив, не расспрашивал. Я не хочу об этом времени знать больше, чем я знаю, меня не интересуют новые подробности, с меня достаточно тех, которые сами собой запечатлелись в моей памяти.

Мы шли, шли, останавливались, и снова нас поднимали и гнали дальше, пока мы не оказались в городе Бершадь Винницкой области. Помню, что уже начались заморозки: первые ночи мы провели на ледяном полу в каком-то загаженном помещении с высокими потолками – возможно, это была бывшая синагога. Начиналась самая холодная, самая мерзкая, самая жуткая зима моей жизни – зима 1941/42 года, зима, после которой из четырнадцати человек нашей родни в живых осталось двое. Включая меня.

Начались другие похороны, другая смерть. Первым умер Вэлвалэ, Володя. Он родился перед самым началом войны, мама кормила его грудью. На третьем или четвертом переходе у нее кончилось молоко, мальчик умер. Он умер в пути, мама донесла его мертвое тельце до очередного привала, который пришелся еще на правый (румынский) берег Днестра. Помню, отец не мог найти лопату, потом нашел лопату без ручки, начал копать, и в это время кто-то прибежал и сообщил, что только что скончалась женщина, мать наших знакомых. Было решено похоронить их вместе. Могилу выкопали неглубокую, недалеко от берега, сначала опустили женщину – в чем была, а сверху ей на грудь положили завернутого в какую-то тряпку моего братишку. И засыпали. И пошли дальше. А через несколько дней на очередном привале, в городе, который назывался, если не ошибаюсь, Ямполь, уже на Украине, мы оставили лежать на земле умирающую, но еще живую бабушку Цюпу. Она лежала неподвижно, беззвучно. С открытыми глазами. Ни остаться с ней, ни нести ее на руках (подводы уже не было) не разрешали. Охранники предложили два варианта: оставить лежать или пристрелить. Мама вытерла платочком грязь с морщинистого лица бабушки Цюпы, поцеловала ее, и мы ушли…

В Бершади гетто занимало половину города. Наша семья и еще две семьи из Буковины попали в какой-то полуподвал, располагались мы частью на цементном полу, частью на наскоро сколоченных нарах. По мере вымирания одних другие, пока живые, перебирались с пола на нары. Об отоплении даже речи не было, согревались собственным дыханием да соприкосновениями завернутых в тряпье, немытых, голодных, завшивевших тел. А морозы в ту первую зиму войны были такие, что даже толстые кирпичные стены промерзали насквозь.

Одной из первых в этом полуподвале умерла моя мама. Ей было тогда ровно в два раза меньше, чем мне сейчас, – тридцать один год. Я лежал на нарах рядом с ее мертвым телом, плечом к плечу, целую неделю. Я спал рядом, я что-то ел рядом с трупом матери. Пять дней. Или четыре дня. Или шесть дней. Как она лежала рядом со мной живая, так она продолжала лежать мертвая. Первую ночь она была еще теплая, я ее трогал. Потом она стала холодной, я перестал ее трогать. Пока не приехали и не убрали, но уже не только ее, а еще нескольких человек, успевших умереть за эту неделю в нашем полуподвале. Они убирали трупы иногда раз в неделю, иногда два раза в неделю – это зависело не от количества трупов, а неизвестно от чего.

Никого из моих близких не убили – они сами поумирали. От голода, от холода, от жуткой обстановки, от душевной боли, от безнадежности. От всего вместе.

К весне во многих помещениях стало просторно…

А со мной было всё в порядке. Я все эти годы там, в гетто, непрерывно во что-то играл, особенно много и усердно, с вдохновением играл в войну. Я все время жил в своем воображении, а не в этой жуткой реальности. Моя голова непрерывно рождала воображаемые события, ситуации, я участвовал в крупных сражениях, причем в качестве очень большого начальника, генерала всех генералов. Даже эта жуть не могла погасить, уничтожить мое кипучее воображение. Я до сих пор не знаю, о чем это свидетельствует – о чем-то хорошем или о чем-то ужасном. Я боюсь об этом думать – похоже, я был не совсем нормальным, и эта непрерывная игра, непрерывное состояние возбужденного воображения и были, вероятно, моим сумасшествием. Я сошел с ума в восемь лет.

Наш полуподвал находился посередине – между рекой и шоссе. «Штаб фронта» я оборудовал в виде землянки возле реки, а в разведку отправлялся к шоссе: там всегда что-то двигалось военное – автоколонны с немецкими или румынскими солдатами, артиллерия, танки. Сначала все шло на восток, потом – на запад. Это были настоящие немецкие части, но под моим личным командованием. Я включал в свои игры реальные военные силы, которые двигались по шоссе, я их поворачивал в нужную мне сторону, они безоговорочно выполняли любые мои команды. В моей войне могло быть все что угодно: например, украинские партизаны могли биться под началом немецких офицеров против румынских жандармов. Я бывал по очереди то немецким, то русским, то румынским генералом, а когда по шоссе прошла итальянская часть, тут же сделался итальянским генералом. Про реальную войну я мало что знал и знать не хотел – меня интересовала и увлекала лишь моя воображаемая война. Жизнь довоенная и жизнь в гетто были настолько две разные, две чужие, чуждые друг другу жизни, что они не могли обе поместиться в моей душе. Поэтому, попав в гетто, я свою довоенную жизнь как-то враз забыл, она выпала из моей памяти – и, казалось, навсегда. Мне ни разу даже не снилась довоенная жизнь. Единственное, что из той жизни перешло в эту, – игра, дух игры. Я увлеченно, непрерывно играл. Оказалось, что для этого совсем не обязательно бегать, прыгать и орать, как это бывало в Дондюшанах. Я научился играть молчком, про себя.

Я испытываю сложные чувства, вспоминая сегодня мои игры в Бершади. Хотя понимаю, что именно они меня спасли. И если я сегодня более или менее нормальный человек, во всяком случае не совсем, не полностью, не до конца сумасшедший, то это только благодаря тому, что тогда, в гетто, я непрерывно, как заведенный, как безумец, играл, играл – все три года непрерывно играл, и потом играл еще долго после возвращения, после войны…

Психика человека очень пластична, податлива, и поэтому человек может приспособиться к любой ситуации и превратиться во что угодно, в кого угодно. Страшно подумать, во что может превратиться человек, причем запросто. Нужны особые меры предосторожности, учитывая эту кошмарную эластичность психики.

Возвращался я из гетто не как-нибудь, а на боевом советском танке. Этот танк одним из первых ворвался в Бершадь. Вдруг он остановился, свалилась гусеница. Толпа изможденных людей мгновенно обступила машину. Из башни высунулся моложавый небритый танкист, заулыбался. «Ну что, жиды, живы?» – громко, простодушно спросил он и спрыгнул вниз посмотреть, что случилось. На него не обиделись – его тискали, обнимали, жали руки, а он смеялся. Часа два он провозился с ремонтом, я помогал. Он взял меня с собой.

Мы двигались вместе с фронтом. Я не помню, какой это был фронт, кажется, 2-й Украинский, которым, если не ошибаюсь, командовал маршал Конев. А маршалом Коневым командовал я… Когда мы переехали Днестр, танкист, поискав на карте Дондюшаны, огорченно покрутил головой – оказалось, они лежали в стороне от его боевого маршрута. «Не получается довезти тебя до места», – сказал он, и я уже собрался спуститься на землю, как он вдруг махнул отчаянно рукой, нырнул вниз и, сделав на бешеной скорости крюк километров на тридцать, высадил меня на окраине родного местечка.

Я вернулся в Дондюшаны вооруженный до зубов. Я привез два пистолета – русский и немецкий, кинжальный нож, штук двадцать пулеметных патронов, две ручные гранаты. Я не узнал мою милую родину, с трудом нашел наш дом, который теперь показался мне крошечным, игрушечным. Меня окликнула соседская девочка Клава Руссу – она была так рада, а я ни разу ее за эти годы не вспомнил, забыл, что она есть на свете.

Мне было одиннадцать лет, я не умел ни читать, ни писать.

Взрослые, которые развязали ту войну, взрослые, которые сегодня развязывают бесчисленные так называемые малые войны, никогда не думают о детях. У них у самих имеются какие-то пусть абсурдные, идиотские, но цели. По крайней мере, им кажется, что они понимают, во имя чего они посылают людей убивать или сами убивают. Они помнят какое-то прошлое, им мерещится какое-то будущее.

Но у детей во время войн все это отсутствует. Детям даже казаться ничего не может. Я, например, совершенно не понимал, кто с кем и зачем воюет. Я не имел понятия о том, что такое фашизм, социализм, кто прав или не прав – Сталин или Гитлер. Я даже не могу толком сейчас вспомнить, знал ли я эти имена. По-видимому, знал, но это не имело для меня никакого значения. Я совершенно отчетливо помню, что, находясь в гетто, я никакой другой жизни, кроме той, что там была, не знал, не помнил и не ждал. Я был уверен, что так будет всегда, вечно. Не надо забывать, что по сравнению с довоенной жизнью, во всяком случае моей дондюшанской довоенной жизнью, война была необыкновенно зрелищной, интересной, многоплановой: шли танки, машины, шли войска – сначала туда, потом обратно. Все вокруг шумело, гудело, грохотало. Достать гранату или пистолет не составляло никакого труда.

Мы были детьми – нам нужно было что-то интересное, опасное, чтоб дух захватывало. Если разобраться, война для детей – это все равно что война для умалишенных. Они точно так же ничего не понимают: льется кровь, а они усмехаются, рушатся дома, гибнут величайшие ценности, а они в восторге – здорово как! Я еще не понимал, что такое смерть, а уже видел десятки, сотни мертвых тел, фактически я три года жил в морге. Я скажу страшную вещь: если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей. Потому что дети, которые останутся живыми после войны, будут сумасшедшими, они будут уродами. Потому что невозможно остаться, сохраниться нормальным человеком, если в то время, когда ты еще не понимал, что такое смерть, Библию, Тору в руках не держал, ты ел, чесался, сморкался рядом с телом мертвой матери, а чтобы выйти пописать за домом, должен был переступить через несколько трупов людей, которых ты день назад или час назад еще знал живыми.

В нормальных, мирных условиях дети осознают неизбежность смерти постепенно, медленно, в течение ряда лет. Инстинктивно они стремятся пройти этот важнейший, опаснейший рубеж, это испытание как можно более осторожно. Душа ребенка осторожно, трепетно нащупывает путь достойного смирения со своей смертной судьбой.

Как писатель, проживший всю жизнь в СССР, я хорошо знаю, что такое политическая цензура, с которой по мере сил боролся многие годы. Но существует и другая цензура – биологическая, когда сам организм – мускулы, мозг, нейроны, сама кровь препятствуют тому, чтобы человек узнал всю правду о себе. С этой цензурой надо бороться очень осторожно. Возможно, поэтому я и остерегаюсь разобраться до конца во всем, что произошло со мной тогда, в гетто. Я боюсь отмены биологической цензуры. Не исключено, что она скрывает от нас то, что непереносимо, что может убить.

1997

Стихотворения

«Утром Всевышний заходит на склад…»

Утром Всевышний заходит на склад,

где лежат штабелями

миллионы срезанных крыльев.

Интересно, эти крылья,

которыми уже никто не машет,

на какую Его наводят мысль?

Зачем Он приходит сюда каждое утро?

Интересно, если бы я оказался

в этом вселенском крылохранилище,

удалось бы отыскать мои крылышки,

которые Он срезал 25.10.1933?

В ту ночь я упал в огород

моего отца Исаака Давидовича

на севере Бессарабии,

где моя мама, выбежав утречком

нарвать лучку и укропа,

нашла меня под яблоней,

завернутого в горнюю пеленку.

Без

Без мамы,

без детства,

без тишины,

без свободы,

с полным набором без

врезался в чудовищный лес

жизни.

И вот уже прошел его насквозь,

стою с расстегнутой грудью —

без…

«Ты можешь из меня сделать поэта, Господи…»

Ты можешь из меня сделать поэта, Господи,

только Ты и можешь,

поэтому Тебя и прошу —

окажи милость.

Складывать стихи на старости лет

для моей бедной растерянной души

большая отрада:

по строчкам стихотворений,

как по тихой безлюдной лестнице,

душа поднимется, я спущусь

куда положено.

Деконструкция

Я иду домой.

Ясная мысль. Ясное предложение.

Я иду?

Я? Иду?

Домой?

Но кто это я? Это он или это она?

Это он или это я?

Это просто слово «я» или в самом деле я, человек?

А что значит иду?

Быстро, медленно, на твердых ногах,

на обеих ногах, на одной ноге с костылями?

Охотно, неохотно?

Туда, где меня ждут, туда, где меня убьют?

Куда я иду?

А где мой дом, раз я иду домой?

Номер в гостинице, ставший мне домом три дня назад?

Дом моего детства в Дондюшанах?

Казарма Львовского военного училища имени Щорса?

Нары в еврейском гетто, в Бершади,

с которых не поднялись двенадцать

из четырнадцати членов нашей семьи?

Это был их последний дом.

Сколько вопросов!

Сколько неясного, темного!

Но все идут, шагают, спешат, летят,

чего только не делают в отсутствие ясности.

Ясности в жизни очень мало,

ясность подменяется привычками, надеждами,

глупостью,

у неясности много маскхалатов.

Достаточно, чтобы было хотя бы чуть-чуть ясно,

в самой малой степени,

и нам уже кажется, что все ясно.

Нам некогда ждать полного прояснения!

Даже то, что жизнь короткая,

многим не до конца ясно.

Видно, а мы не видим,

слышно, а мы не слышим,

понятно, а мы не понимаем.

Потому что наша задача – не ясность,

наша задача – не правда,

наша задача – не справедливость,

наша задача – быть счастливыми,

как угодно, где угодно, с кем угодно —

быть счастливыми…

Наша задача – быть!

Евреи

1

Раз мы есть,

несмотря на… на… на… на…

значит, кто-то об этом позаботился,

раз мы не забыли самих себя,

значит, кому-то это важно,

раз мы вернулись туда,

откуда были изгнаны тысячи лет назад —

значит, кто-то не уставал нас там ждать,

раз нас ненавидят сегодня,

как ненавидели во времена Авраама,

значит, кому-то выгодно, чтобы ничего не менялось.

Возможно, нас уже давно не существует,

но мы настолько незаменимы на этом свете,

что нас все время выдумывают.

Существованье наше —

самое убедительное доказательство

существованья Всевышнего.

2

Пророки предупреждали:

еврей должны быть готов

в любую погоду

перемещаться откуда угодно куда угодно,

всегда оставаясь при этом

на том же месте в списке Всевышнего.

3

Вы нас выделяете, а говорите, мы выделяемся,

вы так настойчиво нас отмежевывали,

отчеркивали, не смешивали с собой —

в конце концов мы решили:

это Господь выделил нас среди прочих.

Сколько раз мы хотели стать вам родными,

неизменно получая отказ.

Теперь уже поздно:

тысячелетия выточили нашу судьбу,

мы – не народ, мы – камень.

«Кости, помнившие, как их ломали…»

Кости, помнившие, как их ломали,

гневались, матерились,

обзывали меня, страшно вспомнить,

какими словами:

«Предатель! Ничтожество!»

Как объяснишь костям,

что я должен был,

вынужден был

или молчать – или не жить.

Кости, помнившие, как их ломали,

никогда не поймут,

никогда не простят.

«Когда душа маленького мальчика…»

Когда душа маленького мальчика,

которого сожгли в Освенциме,

решила не вернуться на небо,

погибнуть с ним,

Бог, узнав, жутко расстроился —

первый раз со дня творения

Божья душа отказалась от вечности.

Опечаленный, Он удалился в свои чертоги —

несколько дней никто не смел

приблизиться к нему.

«Что он там делает?» —

спросил молоденький ангелочек

у ангела-старика.

«Наверное, молится».

Бог молиться? Кому?

Самому себе?

«День угасает медленно, покорно…»

День угасает медленно, покорно,

чтобы скрыть его последние трепыхания,

ночь опускается на землю.

За черным занавесом ночи,

в окружении таксистов и проституток,

испускает дух отработавший день.

Ангелы вынимают из него душу,

Всевышнему отправляют на суд,

а тело на спецкладбище везут,

там с первого дня творенья

покоится умершее время

Душа в душе

Душа еврея в моей душе

неумолима, неукротима,

она не спит никогда —

поэтому я могу спать каждую ночь,

она не верит никому,

поэтому мне позволено

забываться, обманываться,

она не боится смерти,

поэтому меня угнетает

предстоящее исчезновение.

Верующая душа еврея

в безбожной душе атеиста —

Господи, только Ты мог

создать подобное!

Четыре голоса вечной памяти

В начале II века до нашей эры еврейское государство оказалось под властью одного из самых жестоких, безжалостных правителей в истории человечества, имя которого, как имя Гитлера, евреи должны помнить вечно. Это был царь Антиох IV Эпифан.

В 168 год до н. э. он издал указ, согласно которому были запрещены соблюдения субботы, обряд обрезания, изучение Торы. Фактически каждому еврею было запрещено быть евреем. Всеми фибрами своей зловещей, черной души Антиох Эпифан ненавидел еврейскую духовную самобытность…

Монолог Антиоха IV Эпифана

Кто наказал мои глаза —

почему я должен видеть мерзкую улыбочку иудея?

Их надо бить по зубам, чтобы губы опухали

и не могли складываться в улыбки,

окровавленный рот не улыбается.

Я уничтожу их веру внутри их души.

Не они должны возвещать миру о едином Боге, не они!

Им никто эту роль не поручал,

они сами себя выбрали,

нарекли себя «народом Всевышнего»,

главным народом мира сего,

возомнили себя сидящими у Его ног, лицом к лицу.

Он повернется к ним задницей, их Всевышний.

В самых страшных снах никому не снилось,

что я сделаю с этим народом,

они будут пить собственную кровь:

мать будет пить кровь сына,

муж – кровь жены,

сестра – кровь брата.

Я их буду содержать в таком голоде,

что они сожрут всех свиней вселенной,

но даже свинину я им буду давать только по субботам.

Я убью всех мальчиков, которым они сделают

обрезание.

Он повернется к ним задницей, их Всевышний.

Они забудут слова своей речи, своего языка,

будут лаять друг на друга, как собаки.

Свои священные свитки будут сжигать

собственными руками в собственном храме

и плясать на радости вокруг костра.

На своих горбах принесут наших богов в свой храм —

будут нести осторожно, бережно, чтобы не споткнуться,

не уронить священные образы.

Самые смелые из них

будут вздрагивать от звука моего имени,

самые гордые – станут слугами наших слуг,

самые набожные будут молиться моему слону,

как ангелу,

самые красивые их женщины

будут вытворять с нашими необрезанными предметами

невиданные чудеса.

Он повернется к ним задницей, их Всевышний.

И тогда их священники запоют псалмы ненависти.

Им просто ничего не останется,

как возненавидеть Того, кого они любят сильнее себя.

Мои уши станут свидетелями вопля отречения

самого верующего народа от самого

божественного Бога!

Во все города и села Израиля Антиох направил отборные по жестокости отряды, которые заставляли евреев принимать язычество, поклоняться идолам. И многие евреи отступались от своей веры.

В народной памяти сохранилось предание о еврейской матери и семи ее сыновьях, которых лично Антиох принуждал принять новую веру, но все семеро предпочли смерть отступничеству. Они были зверски зарублены на глазах у матери.

Монолог матери, потерявшей сыновей

Господи, вот я стою перед Тобой —

уже без моих мальчиков, налегке.

Семеро моих сыновей, как Ты того пожелал,

один за другим, на глазах у всего Израиля

сложили головы с Твоим именем на устах.

Спасибо Тебе, Господи, что Ты помог им выдержать

назначенное Тобой испытание.

Кажется, я догадываюсь о замысле Твоем —

оставить грядущим поколениям

достойный пример мужества.

Спасибо тебе, Всеблагой,

что выбор Твой пал на нашу семью.

Меньшенький так хотел жить.

Жуткий страх сверкал в его глазах, он боялся

смерти больше,

чем Тебя, Господи,

прости ему, когда душа его предстанет перед Тобой.

Он прижался к моему животу,

будто хотел обратно втиснуться туда.

Шестеро старших ушли из жизни, как настоящие

герои – ни у одного не задрожала ни одна жилочка,

а младшенького убила я, Всеблагой.

Если бы Ты видел,

как он не хотел расставаться с жизнью,

если бы я не сказала: «Сын мой…»

и не развела вот так руками,

он смирился бы перед Антиохом,

отрекся бы от субботы,

поклонился бы идолам,

откусил бы обгорелое свиное ухо,

которое ему совал в рот начальник язычников —

он был готов ради жизни на все.

Я его остановила,

в моих глазах он прочитал Твой приговор.

Он был целиком в моей власти,

он подчинился мне,

как сухой листочек подчиняется ветру,

как я подчиняюсь Тебе, Господи.

Те шестеро пошли на смерть, как на свадьбу,

даже если бы я их удерживала,

они бы не изменили решение,

а этого я убила.

Держи его душу возле себя, Всевышний,

пусть он найдет в этом утешение,

ему его жизнь была дороже Тебя, но не дороже меня,

я была между вами.

Господи, смилуйся над Израилем,

не заставляй больше матерей совершать подобное.

В 167 году жители небольшого селения МОДИИН, неподалеку от Иерусалима, доведенные до отчаяния, все как один ушли в горы. Так началось еврейское сопротивление. Вскоре состоялось одно из самых крупных сражений в военной истории Израиля. Еврейские отряды возглавлял Иегуда Макковей.

Монолог Иегуды Макковея

Братья, воины Израиля.

Мужья и женихи самых прекрасных женщин в мире.

Через несколько часов нам предстоит

тяжелая мужская работа —

уничтожать врагов нашей веры,

коварных, озверелых, не считающих нас людьми,

многократно превосходящих нас

количеством и вооружением:

на каждого из нас их приходится больше,

чем у каждого из нас имеется ног и рук.

Они пойдут на нас, как слон на козу.

Но мы не козы, мы евреи,

нас всегда было и всегда будет меньше,

чем наших врагов.

Это наша судьба – побеждать не числом, а умом,

побеждать мощью нашей любви к Всеблагому.

В стане врага уже ожидают нашего поражения

купцы, торгующие рабами.

Мы им обещаны задешево – продавать будут оптом,

по сто, по двести человек в одни руки.

Наше поражение с ликованием встретят

не только язычники,

но и тысячи наших бывших единоверцев,

изменивших Завету,

избравших своим ремеслом предательство.

Неужели мы утешим подлое отступничество?

Неужели возрадуем предавших Всевышнего?

Все они ждут нашего поражения,

чтобы убедить себя, что Всеблагой – наша выдумка,

что мы – свихнутый, сошедший с ума народ,

народ-выродок, уничтожить который под корень —

великое благо.

Братья!

Любовь не бывает общей – каждый любит

в отдельности, только я знаю, как я люблю Господа,

только ты знаешь, как ты любишь Господа,

в душе нет свидетелей,

свидетелем станет наша победа или наше поражение.

Завтра утром может наступить конец Израилю,

единственному народу, верующему в единого Бога.

Как мы не можем не дышать,

так мы не можем не победить завтра,

как мы не можем не думать о наших семьях,

так мы не можем не победить завтра,

как мы не можем не мечтать о времени,

когда Иерусалим будет свободен,

когда в Храме Соломона снова зазвучат наши

молитвы, так мы не можем не победить завтра.

Пусть наша победа накроет продажные души

черной волной тоски, которая сведет их со света,

пусть наша победа вознесется в утреннее небо,

как благодарственная песнь Всеблагому.

Берегите себя в бою.

Даже погибнуть каждый из нас имеет право

только после того, как уверится,

что мы побеждаем,

умереть раньше – все равно что сдаться в плен,

мертвый воин – предатель.

Братья, бойцы Израиля.

Не забудьте пописать перед боем,

чтобы ничего не сдерживало вашу ярость.

С Богом.

В сражении, которое состоялось в то утро и на следующий день, немногочисленная, но сильная духом и дисциплиной армия Иегуды Макковея нанесла войскам Антиоха сокрушительный удар. Бойцы Макковея освободили Иерусалимский храм.

Монолог свидетеля чуда

Посмотрите на меня, люди и коровы,

деревья и разбитые стены Иерусалима,

перед вами самый счастливый еврей на свете.

Всеблагой на моих глазах сотворил неслыханное:

только что это произошло – я еще не могу

опомниться, душа еще дрожит от радости и страха.

В Доме Соломона разлитый по лампадам Меноры

елей, которого не могло хватить даже на одну ночь,

горел непрерывно восемь суток.

Он не сгорал. Он начал сгорать, убавляться в лампадах

только час назад, когда принесли первый кувшин

с новым освященным маслом.

Эта жидкость, будто имела разум,

ждала восемь дней и ночей, пока не изготовят новую.

О, эти великие дни и ночи,

незабываемые восемь суток

после вызволения Храма их плена язычников!

Я был в том отряде,

который первый вошел в святилище:

увидев, что сотворили там варвары,

мы превратились в каменные столбики от ужаса.

Храм был разграблен, загажен,

сотни солдат в течение трех с половиной лет

испражнялись внутри и снаружи,

самое благоуханное место Израиля источало зловоние.

Сам Иегуда Макковей,

чье сердце казалось стальным, не выдержал —

опустился на колени среди развалин и заплакал:

крупные желтые слезы катились из глаз,

вся борода была мокрой.

Это он распорядился очистить святилище,

зажечь Менору.

Увы, мы нашли только один небольшой кувшинчик

с неоскверненным маслом,

Иегуда велел священникам

залить, сколько есть, зажечь,

а нам приказал к полуночи хоть под землей

отыскать еще кувшины с елеем.

Мы искали весь день,

молились и искали, искали и молились.

Но Бог не помог нам —

когда мы, понуро опустив головы,

вернулись с пустыми руками,

ожидая увидеть мрак черноты,

мы увидели чудо:

огни Меноры вовсю пылали,

а вокруг пели, плясали, веселились евреи.

«Смотрите, смотрите!» – кричали нам,

и мы заплакали от счастья.

Когда я раньше читал Тору – как море расступилось,

чтобы евреи могли уйти из египетского рабства,

я говорил себе: «Ой, это неправда —

как могут воды стоять стеной, образовать проход?»

Я боялся признаться, но в глубине души не верил.

«Ну как это может быть, – кричала душа, —

ну как, как?»

Теперь я знаю как – ты просто стоишь и смотришь,

а в это время происходит то, чего быть не может.

Быть не может, а происходит.

Не может быть, а есть.

О, Всевышний мой, Родненький, какая это радость —

доверять Тебе полностью,

не сомневаться, что Ты можешь творить невероятное!

Какой камень свалился с души моей.

Теперь совсем другое дело, совсем другая жизнь.

Я не верил – и уверовал,

я не мог себе представить,

а теперь буду всю жизнь об этом рассказывать.

О, Всеблагой, отныне

я буду твердить на каждом углу Иерусалима:

«Никогда не будет по-настоящему свободен тот,

кто не верит в способность Всевышнего являть чудеса».

«Люблю…»

Люблю

свободно реющим воображеньем

творить невероятный произвол,

приписывать друзьям, соседям

несвойственные им черты,

выдумывать конфликты, войны,

участвовать в эпических спектаклях

на планетарной сцене,

ставить людей

перед последним испытаньем,

после которого ты бог или козел.

В миру же

слыть законопослушным гражданином,

богобоязненным евреем,

мечтающим смиренно соблюдать

613 заповедей Торы…

«Ах, какие у меня друзья…»

Ах, какие у меня друзья —

некоторые из моих друзей между собой враги,

а я и с теми, и с этими выпиваю,

плевал я на их разногласия.

У меня разногласия с Всевышним,

и то, если Он меня пригласит,

я с радостью выпью с Ним рюмашку-другую

и даже не попрошу

простить мне, как собутыльнику,

мои грехи.

О Нахмане из Браслава

Когда я умру, сказал раби Нахман,

в ту ночь

исцеляющий дождь пронесется над Уманью,

вы должны выйти на улицу,

постоять под дождем,

промокнуть до ниточки —

это благословение Всевышнего,

тем, кто поверил, что моими устами

не я, а Он обращался к вам.

Беременные еврейки, высунувшие свои животы

под небесные воды в ту ночь,

принесут Израилю великих цадиков

нового поколения.

Из сновидений старика

Небо опустилось на Москву:

Всевышний в сопровождении ангелов

гуляет по улицам Москвы,

рассматривает людей, дома,

с осторожностью спустились в метро,

осмотрели несколько станций, поднялись.

Постепенно все больше людей узнают их,

идут за ними, кто-то кричит:

«Их надо в Кремле поселить!»

Толпа привела священную свиту

к Спасским воротам —

ворота закрыты,

один из ангелов нажал звонок у калитки —

никто не отзывается.

А Красная площадь уже набита людьми,

Всевышнего приглашают на трибуну мавзолея:

«Скажите народу!»

Стоя у закрытых Спасских ворот,

Всевышний говорит негромко,

но слышат все:

«Пускай они там сидят взаперти,

а вас всех я забираю с собой».

Небо медленно начинает подниматься

вместе с ангелами, Всевышним

и теми москвичами,

которые оказались на Красной площади.

Все выше и выше вздымалось небо,

люди радовались, целовались, пели, танцевали.

А оставшийся в Москве народ,

узнав, какое чудо произошло,

прямо на улицах, в метро, где попало

опускались на колени, молились:

«Спустись опять, Господи,

забери нас всех, Господи!»

А один москвич сошел с ума от обиды,

бился головой об стенку ЦУМа —

сосед его звал на Красную площадь

с Богом встретиться, с ангелами,

а он, дурак, не поверил, отказался,

от телика не мог оторваться,

вшивый сериал смотрел.

Плакал, ревел на всю Москву

несчастный.

Еще два видения

Утром народ проснулся, смотрит —

на небе большими буквами написано:

«Люди, вы что, не видите —

хозяин сошел с ума!»

Комендант Поднебесной,

глянув, закричал:

«Небо не для того существует,

чтобы на нем писали всякие глупости!

Немедленно стереть!»

Сто двадцать самолетов с киргизами,

у каждого в руках большая тряпка —

взлетели в небо над Москвой —

три дня и три ночи

киргизы чистили, мыли, скоблили,

но стереть не могли.

Наоборот, буквы выросли, стали огромными,

во всю ширь неба было написано:

«Люди, вы что, не видите —

хозяин сошел с ума!!!»

Мало того, что все осталось, как было,

так еще два восклицательных знака

кто-то добавил.

«Побудьте другим человеком, побудьте…»

Побудьте другим человеком, побудьте,

не уклоняйтесь,

побудьте своим священником,

своим врагом,

любовником своей жены,

героем прочитанной книги,

президентом своей страны,

каждым, кто приснится, привидится,

кто вложет свой образ вам в голову.

Побудьте другим человеком,

не уклоняйтесь…

Нельзя же все время быть

только самим собой.

«Человечество озвереет…»

Человечество озвереет,

если люди перестанут притворяться,

поэтому мы так любим театр —

великую школу притворства…

Монолог Алексея Навального

Угадывать, чем занята моя голова, —

вот новая профессия в России,

до тысячи рабочих мест я преподнес отчизне —

неплохой подарок в пору экономического спада.

Они подслушивают каждый мой чих,

вплоть до интимных стонов в постели,

тысячами километров пленки

забит огромный склад.

Они постоянно нападают на мою улыбку,

она им не дает покоя – уж как они ее не обзывали —

давайте, братцы, давайте —

даю вам на растерзание

ненавистную вам «улыбку Навального».

Поскольку мне приходится

видеть вас на экране каждый день,

я не нуждаюсь в улыбке,

на моем лице нет у нее работы.

Вы ненавидите меня не за мои, а за свои уродства,

вы не в состоянии отомстить природе,

поэтому мстите мне,

будто я виноват в ее неудаче,

будто мне она много дала,

потому что вам недодала.

Что вам еще остается,

как не неистовствовать, не беситься?

О, беспощадные,

даже если вы меня одолеете,

на ваше место придут

похожие больше на меня, чем на вас.

2013

«Убийцы ставят памятники убитым…»

Убийцы ставят памятники убитым —

родственники возмущены,

кричат: мы запрещаем!

Убийцы неодобрительно

посмотрели на родственников:

да, мы убили ваших сыновей,

но мы же, как видите,

воздаем им должное,

возводим на могилах

мраморные надгробья —

благодаря нам память о них

будет жить значительно дольше,

чем сами они прожили на этом свете.

Благодаря нам!

Родственники опускают головы,

молчат.

Скажите спасибо!

И родственники убитых

говорят убийцам спасибо.

«Вот идет человек…»

Вот идет человек,

он ни разу в жизни не подумал о том,

о чем я думаю каждый день,

он всю жизнь всеми силами

стремился стать таким,

каким я пуще смерти боялся стать.

Господи, как Ты можешь

не мешать нам

до такой степени отличаться друг от друга,

что нам не жалко друг друга убивать?

«Глупые жаждут свободы для своей глупости…»

Глупые жаждут свободы для своей глупости

ничуть не меньше,

чем мудрецы для своей мудрости.

Если мудрость не позаботится

о безопасной свободе глупости,

восстание дураков

зальет мир кровью.

«Вот сижу себе тихо…»

Вот сижу себе тихо,

слегка поддавши,

ни о чем не думаю,

ничто меня не гложет,

в голове что-то круглое,

как ноль, как колесо,

которое никуда не катится,

хотя когда-то куда-то катилось.

Голова настолько пустая, порожняя,

что даже не возникает вопроса,

куда подевалось ее содержимое.

Голова без вопросов —

боже, какое это чудо,

какая радость, какое блаженство!

О, голова без вопросов,

ноги без дороги,

конец без начала…

«Я стараюсь не видеть…»

Я стараюсь не видеть

тех, кто меня не любит,

никогда не хожу в гости

к тем, кто меня не любит,

не хожу даже к тем, у кого могут случайно оказаться

те, кто меня не любит,

не интересуюсь, что говорят про меня

те, кто меня не любит,

не хочу знать, за что, почему, из-за чего

меня не любят,

до какой степени меня не любят

те, кто меня не любит.

Забываю о них, будто их нет, и никогда не было,

и никогда не будет на свете.

А было время, когда я обожал посмотреть в глаза

тем, кто меня не любит,

а было время, когда мне доставляло удовольствие

появиться там, где можно было встретить

тех, кто меня не любит,

а было время, когда меня интересовало,

насколько, до какой степени меня не любят

те, кто меня не любит,

а было время, когда я страстно хотел,

чтобы те, кто меня не любит,

еще больше, еще сильнее, еще ярче меня не любили.

Но прошло это время, улетело,

теперь стараюсь не знать, не слышать, не помнить

о тех, кто меня не любит,

теперь я не люблю, когда меня не любят.

О тогда!

О теперь…

«Шел я из гастронома…»

Шел я из гастронома,

накупил еды всякой разной, выбирал подешевле

и вот иду по Малой Бронной

совершенно счастливый.

Никогда я не был таким счастливым,

как в этот вечер

в мои восемьдесят два с половиной года,

никогда я не был так свободен,

никогда я не был так беспечен,

никогда мне не было настолько на все наплевать,

никогда я не был настолько никому не нужен,

никому ничего не должен,

в жену заново влюблен, как когда-то,

живем, как два голубка,

никогда до такой степени

совершенно не думал о завтрашнем дне,

никогда мои чувства, мои мысли

не были настолько чистыми, искренними —

ничего закулисного, спрятанного, тайного,

ни от кого ничего мне не надо,

от меня никому ничего не надо,

никогда я не испытывал такого блаженства,

такую сплошную радость!

Все во мне чувствует себя свободно:

моя лень, мое воображение, мои слова,

которые делают ну буквально все, что хотят,

вступают между собой в немыслимые отношения,

они меня сводят просто с ума,

так они бывают великолепны,

и тут нет никакого проявления моего таланта,

они сами, сами слова проявляют свой гений.

Но ты же скоро умрешь, скажете вы мне

в ответ на мои восторги.

Да, я умру:

свободы жизни не бывает без свободы смерти,

именно неминуемая смертушка,

которая заберет меня, когда ей вздумается,

дает мне в старости полную свободу дерзаний,

и жизнь, и смерть наконец равны —

как я не знаю, что будет со мной,

после встречи с ней,

так она не знает, что будет с ней

после встречи со мной,

ведь моя смерть жива, пока жив я,

они уважают друг друга – моя жизнь и моя смерть,

они подруги, они сестры!

С обеими в обнимку

я шел счастливый по Малой Бронной,

у театра Михоэлса толпа, премьера.

Пропуская небрежно

старичка с коляской, набитой овощами,

люди, конечно, не могли и подумать,

какое счастье накатило на меня в этот вечер,

как я целовался, никого не замечая,

одновременно с жизнью и смертью

всю дорогу

от гастронома до дома.

Татьяне Калецкой

1

Целуй меня, целуй,

на месте каждого поцелуя

вырастет розочка,

утром выйду на улицу, утыканный розами

в самых неожиданных местах,

мужики будут смотреть и радоваться,

будто ночью ты не только меня целовала,

но и каждого из них.

2

Если я с тобой не дай бог разведусь,

я на себе тут же сразу женюсь,

буду сидеть рядом с собой,

как сидят обычно с женой,

буду рассказывать мне о себе,

о том, как я счастлив в новой семье.

3

Какое чудесное времяпровождение —

считать волосы

на голове любимой

и знать, помнить всю жизнь,

сколько их насчитывается,

быть единственным на свете мужчиной,

кто не поленился это сделать.

«Теперь…»

Теперь,

когда я выпиваю пятьдесят грамм

раз в три месяца,

когда не осталось в живых почти никого

из моих собутыльников,

лежу – трезвый, скучный на своей кушетке,

вспоминаю – где, когда, с кем,

против кого, за что выпивали,

с какой радостью,

с каким вдохновением,

с каким остервенением!

Как нам нравилось это делать!

Как мы ненавидели цензуру, начальство!

Как мы обожали друг друга!

Фу, черт – отворачиваюсь к стенке,

чтоб от умиления не зарыдать, —

у меня в памяти

умершие помнят себя живыми.

Предназначение скуки

Вял мой мозг, вялостью дышит душа,

все неинтересно,

все уже было/перебыло,

ничего не задевает, не напрягает.

Но я знаю,

душа нуждается в томлении скукой,

в полной неподвижности любопытства,

в необратимой бессмысленности любых усилий,

и так опускаясь, опускаясь все ниже, ниже,

на самое дно ничтожности,

расположившись там, как дома,

скинув с себя все одежки,

голая душа

(вы можете себе представить свою душу голой?),

моя голая душа, усмехнувшись самой себе,

одухотворенная, полная вдохновенных сил,

неизвестно, непонятно откуда мгновенно взявшихся,

вдруг взлетает и начинает творить бог знает что —

в том числе вот это стихотворение,

которым – не знаю, как вы – автор вполне доволен.

О, великое предназначение скуки!

«Быть может…»

Быть может,

когда люди будут жить

лет двести,

они испытать успеют

некий первозданный опыт,

нечто такое, что приведет

к невероятным переменам

в предначертаниях судьбы.

Я ощущаю эту нехватку

непрерывной длительности жизни,

чтоб опознать умом и сердцем

недостающий узел смысла,

без которого мы топчемся в трясине

неполноты бытия.

«Хочу побаловать свое воображение…»

Хочу побаловать свое воображение

напоследок,

даю ему полную свободу —

пусть накуролесит,

напророчит бог знает что

напоследок,

в его невероятностях

слепки моих соприкосновений

с моей жизнью

напоследок.

«Ах, какие пышные похороны…»

Ах, какие пышные похороны

устрою я моей смерти,

в шикарный гроб положу ее,

Пинхас Гольдшмидт, главный раввин Москвы,

прочитает молитву,

проникновенные речи о моей близости с покойной

произнесут, один за другим, мужи именитые,

будет много венков, в том числе

«Моей смерти от меня».

Поминки продлятся всю ночь,

а утром

на моей любимой старой кушетке

в квартире на Малой Бронной

я тихо проснусь,

к зеркалу подойду

взглянуть, как выглядит человек,

похоронивший смерть.

«Обожаю, когда внешне ничего не меняется…»

Обожаю, когда внешне ничего не меняется,

чтобы стол не сдвигался, тем более – диван,

чтобы вещи носились до достойной изношенности;

никуда не переезжать, ничего не переставлять,

пусть лежит, как лежало,

стоит, как стояло,

пусть крутится, как крутилось,

пусть не крутится, как не крутилось,

никаких перемен, замри всё вокруг!

А в это время в душе происходит революция:

всё ломается, выворачивается наизнанку, рушится —

ты уже совершенно другой человек,

но об этом никто не догадывается:

походка та же, усмешка та же,

по-прежнему внимательно рассматриваешь дам,

по-прежнему всегда готов принять сто грамм —

моя любимая хитрость,

мой любимый обман.

Бассейн

(заявка на художественный фильм)

Привиделся мне глубокий

просторный бассейн

в середине середины мира.

Дно его едва покрыто водой,

люди в бассейне стояли

небольшими кучками,

по двое, по трое, по пятеро,

и в каждой кучке – конфликт, борьба,

здесь были представлены все

противоборства рода человеческого:

вечный треугольник —

он ее любит, она любит другого,

отцы и дети, богатые и бедные,

белые и черные,

националисты и космополиты,

евреи и юдофобы,

чеченцы и русские,

ирландцы и англичане,

и так далее, и так далее, и так далее.

Между тем вода в бассейне

понемногу, почти незаметно поднимается:

по щиколотку, по колено,

ниже пупка, выше пупка,

по грудь, по горло,

но люди воды не замечают —

кричат, спорят, ругаются, дерутся,

вода уже до подбородка добралась,

заливает рты,

но непримиримые бойцы

всех известных в мире конфликтов

подпрыгивают, залезают на плечи друг друга,

борьба продолжается, взрывают, стреляют,

душат друг друга

перед тем, как самим утонуть.

Постепенно голосов становится

все меньше, они все тише,

отдельные выкрики, вопли, вдруг – дикий свист,

и вот уже не слышно ни одного голоса.

На поверхности воды всплывают

две соломенные шляпки, чья-то трубка,

рыжий парик, очки,

стодолларовая купюра

подплывает к русскому червонцу,

чей-то окровавленный носовой платок,

палка, кобура, конверт…

Мертвая тишина.

«Вот сейчас, в эту ночь…»

Вот сейчас, в эту ночь,

я спускаюсь еще на одну ступеньку

ближе,

еще одна горсточка сил

в эту ночь меня покидает,

душа поднимает руки вверх,

мол, забирай, Господи, еще кусочек,

нет сил удержать.

Я набрался наглости

каждое соскальзывание вниз

называть: это я Ближе к Тебе,

не умираю, а Приближаюсь —

не сочти, Господи, эти слова

очередным фокусом-покусом

верующего атеиста.

Зимнее

Деревья – японские строчки

на белой странице Тверского бульвара.

Ночь. Руки сложив на голове,

стою у окна, как иероглиф.

Сложнейшее из искусств

Что делать с тем,

с чем ничего нельзя сделать,

но ничего не делать еще больше нельзя?

Врать! Да, врать, обманывать,

прежде всего себя,

да так, чтобы уверовать полностью,

как в святую чистейшую правду,

в собственноручную ложь.

О, это сложнейшее из искусств —

постигается с трудом,

здесь трудятся

высокого класса жулики совести —

обманщики, обманывающие,

что обманули себя!

И всё для того, чтобы избежать

незаживающую боль

от неисправимых несовершенств,

невосполнимых нехваток ума,

от нарастающего потока вопросов,

на которые никто никогда не ответит.

Природа смеется над человеком,

а человек, вместо того чтобы печально

улыбнуться природе в ответ,

пытается ее обмануть

и, главное, верит,

что ему это удается.

Недо

Господи, сколько во мне

всякого разного поместилось,

людей, событий, городов, книг, диалогов,

три года еврейское гетто при Гитлере

восемь лет армии при Сталине/Хрущеве,

три года народный депутат —

захаживал в Кремль, как в сельсовет,

с 41-го по 66-й через каждые три года

менял место жительства,

Севастополь, Камчатка, Кириши, Ленинград,

Ленфильм, Товстоногов, МХАТ, Горбачев, Вайда,

три зеркальца,

из которых мне подмигивают

с того света три Олега:

Ефремов, Борисов, Янковский,

нет сил все перечислить, составить реестр,

больше забыл, чем помню,

в голове не память, а кладбище.

За каждым словом кусок жизни,

не продуманный до конца, во всю глубину,

одно выталкивало другое,

ничего не созревало,

несозревшим

куда-то засовывалось, откладывалось,

сплошные недозрелости,

недоношенности,

недопонятости,

недо-недо-недо,

недонебо над головой,

недоземля под ногами,

как сказал герой одной моей пьесы:

«Слишком много впечатлений

для одной пары глаз» —

недозапомнил, недозабыл

недожил, недонежил,

недоумер,

недоумершим вот и написал это.

Шестидесятники

Мы дышали свободой,

которой не было,

она врывалась в нашу грудь

из глубин своего отсутствия,

завораживала,

мы никогда не забудем ее,

недосягаемую,

неистребимую.

Зло творило добро,

другого добра мы не знали,

кто вышел из этого пекла живым,

глядит на себя и плачет.

Люди исчезают

Люди исчезают.

Где Саша Свободин?

Где Олег Ефремов?

Где Саша Володин?

Где Товстоногов?

Где Егор Яковлев?

Где Женя Евстигнеев, Миша Рощин?

Где Булат? Где Смоктуновский?

Умерли? Не надо сказки рассказывать —

их украли!

Ворвались, скрутили и увезли.

Да они просто состарились, болели и умерли,

ты же сам был на похоронах.

Не было никаких похорон!

Это нам показалось, мистика! Гипноз!

У них целый штат гипнотизеров!

Их украли!

Я требую провести расследование!

Почему прокуратура молчит?

Это сделано специально, чтоб мы остались без них,

вы что, не видите, что происходит

в их отсутствие?

Вы что, не понимаете – если бы их не похитили,

всего этого не было бы?

Где Высоцкий?

Где Юра Афанасьев?

Где Андрей Дмитриевич Сахаров?

Где он?

Памяти Ежи Гротовского

Гротовский учил меня

летать на уровне окон второго этажа:

«Руками маши, маши! Как крыльями!

Поверни голову к окнам!»

Боже, как много людей в Варшаве

не спят глубокой ночью —

никогда не поверил бы,

если бы не видел своими глазами,

если бы Ежи не научил меня

поздней ночью, крепко выпивши,

летать на уровне окон второго этажа:

он впереди, я за ним.

«Руками маши, маши! Как крыльями!»

«И я полетел…»

И я полетел.

Я помню, мысль мелькнула:

«Ну, вот и всё»…

Не забуду никогда это ощущение:

лечу никуда, понимаю, что всё, конец,

и ничего не могу с этим поделать.

Помню надежду:

может, Бог бросит какую-нибудь ветку,

какую-нибудь веревку,

упаду на что-то мягкое, в воду… выплыву —

надежда то возникала, то пропадала.

Я молился быстро, быстро,

слова не успевали, без слов.

Я клялся: «Буду верить,

как никто в Тебя не верил!

Буду…»

Всевышний не успел меня спасти —

я стонал во сне,

жена испугалась, растолкала,

помешала Богу прийти мне на помощь,

опередила.

«То забываю, то вспоминаю…»

То забываю, то вспоминаю,

что скоро умру.

Забываю легко, незаметно,

день-другой живу как бессмертный,

смерть, однако, дремлет недолго,

просыпается резко

и меня, старикашку,

властно ставит на место.

Я подчиняюсь —

пишу завещание,

что делать с вещами,

усердно читаю Тору,

грехи заношу на листочек

для предъявления Богу,

когда посещу синагогу.

Но вдруг в голове смещается нечто

и снова-опять начинается вечность.

Вот так и живу,

то забывая, то вспоминая,

что скоро умру.

«Это не звезды сверкают на небе…»

Это не звезды сверкают на небе —

это мерцают золотые осколки

от начертаний Святого Завета —

когда Моисей, голову запрокинув,

Божьи слова зачитывал евреям

с распростертой небесной страницы.

От миллионов греховных взоров

горние наказы скорежились, стерлись,

только точечки светящиеся остались —

мигают, сигналят, не теряют надежды

пробудить огонь первозданной веры.

«Вопросов больше, слава богу, чем ответов…»

Вопросов больше, слава богу, чем ответов,

когда ответов станет больше, чем вопросов,

не дай бог, не дай бог,

в гладкие камушки на берегу океана

превратятся люди.

«С жизнью своей в обнимку…»

С жизнью своей в обнимку,

как с девчонкой,

гуляю по Москве.

Господи, как хорошо нам

чувствовать близость друг друга

перед разлукой.

«Какие дивные ночи…»

Какие дивные ночи

выстроились в затылок,

одна за другой, одна за другой,

ждут своей очереди.

Во сне я кричал, я требовал:

«Покажите ту ночь, которая

после смерти моей наступит,

я хочу переспать с ней, вы слышите,

переспать с ней хочу, пока жив!»

О, первая ночь без меня, сиротка,

зареванный небосвод,

мокрые звезды…

Юрию Росту

Среди тех десяти-двенадцати пар глаз,

которые занимают в моей душе

самую светлую комнату,

твои глаза первыми встречают меня,

когда в печальную минуту

я открываю туда дверь.

«Последнее будущее…»

Последнее будущее

согрело корни

моих голых замерзших слов,

все трудней удается из будущей смерти

отлучиться сюда, где я еще жив,

судьба уже стоит позади,

как дом, из которого я только что вышел, —

жизнь – моя родина,

смерть – моя муза.

«Когда до пропасти осталось два прыжка…»

Когда до пропасти осталось два прыжка,

не хлопочи, не надо ничего —

смотри в окно последнее кино.

«Время спит и видит во сне…»

Время спит и видит во сне,

как я плаваю на спине,

не обнимали меня никогда,

как обнимает меня вода,

я боюсь только одного:

время проснется – я рухну на дно.

«Ой, я старый…»

Ой, я старый,

ой, не молодой,

еду с базара,

торговал душой,

слава богу,

не всю купили,

не совсем будет стыдно

лежать в могиле.

«О, старость – молодость мудрости…»

О, старость – молодость мудрости,

яркость последних мыслей,

не скованных страхом жизни.

Людмиле Петрушевской

Люся, а известно ли тебе,

что однажды, году в семьдесят восьмом

или семьдесят девятом,

я и Виктор Сергеевич Розов,

точнее, Виктор Сергеевич Розов и я,

это была его инициатива,

которую я поддержал,

мы пошли к министру культуры Демичеву

постоять за тебя горой.

При этом, правда,

мы заранее не объявили цель нашей встречи,

Розов попросил помощника министра передать

министру,

что мы хотели бы встретиться,

обсудить проблемы современной драматургии.

Министр согласился нас принять.

Груди наши были полны решимости,

нас провели в просторный кабинет,

предложили чай,

мы от чая отказались,

но чай нам все равно принесли.

Сначала Розов подробно, внушительно

объяснял министру, какая ты и твои пьесы

подлинная ценность для культуры СССР,

«Придет время, – сказал он, – когда нас

с Гельманом забудут,

а Петрушевскую будут помнить, и помнить, и помнить».

«Это смешно и глупо, – сказал я после Розова, —

во всех театрах СССР ее пьесы читают, знают,

а министерство запрещает. Смешно!»

Розов играл мудреца,

я – несдержанного.

Демичев не смеялся,

уши у него покраснели от напряжения,

на лице его была написана большая досада,

большое сожаление,

обида, что дал себя обмануть,

обещали о проблемах,

а говорят о Петрушевской какой-то.

Он твоих пьес не читал,

но фамилию слышал

и знал, что «это не надо»,

кто первым сказал «это не надо»,

он не знал,

но у него было правило:

самому первым ничего не читать,

запрещенное другими не разрешать.

Он сказал: «Мы подумаем»,

Розов был настойчив:

«Мы можем передать автору,

что ее пьесы будут разрешены?»

Демичев повторил: «Мы подумаем».

Я сразу понял, что это плохое «мы подумаем»,

у них случались и неплохие «мы подумаем»,

но это было очень плохое «мы подумаем».

Оно ничего не обещало, ноль.

Но Виктор Сергеевич, я это видел,

все же надеялся на это «мы подумаем».

Он решил еще раз перед уходом

объяснить министру культуры СССР,

почему Петрушевскую запрещать не надо, даже нельзя.

Демичев еще раз повторил

свое плохое «мы подумаем».

Мы покинули просторный кабинет,

на улице Розов сказал негромко:

«Все-таки сволочи»,

я сказал чуть погромче: «Суки!»

Хорошо помню неожиданную мысль,

которая мне пришла в голову:

я пожалел, что со мной Розов, а не Олег Ефремов —

самое время было выпить по полстакана водки,

но Виктор Сергеевич,

это было широко известно, не пил —

хорошие люди тоже имеют недостатки.

Памяти Олега Ефремова

1

После смерти, Олег, кто угодно

может с тобой делать всё что угодно,

одни говорят – ты был не совсем на высоте,

на меньшей высоте, чем от тебя ждали,

другие – ты был на недосягаемой высоте,

на гораздо большей – чем от тебя ждали.

О, эти, которые стоят с рулеткой в руках,

отмеряют с точностью до миллиметра,

кто недопрыгнул, кто перепрыгнул…

Как их много, Олег,

как они довольны

результатами своих измерений,

скушать готовы друг друга,

но свой замер не позволят

изменить ни на один миллиметр.

Властью своей над ушедшими

они пользуются умело, азартно, бесстыдно,

с такой уверенностью в своем праве,

что это не может не вызывать восхищения.

2

Ты уходишь все дальше, все дальше,

а время твое возвращается, возвращается.

Ты знавал очаровательных дам:

Цензуру Никитичну,

Цензуру Леонидовну,

теперь у нас Цензура Владимировна.

Опять востребован твой лукавый талант

обращения с начальством,

опять надо притворяться шутом

или напиваться,

чтоб не видеть выражения

собственных трезвых глаз,

слово «опять» от частых употреблений

с каждым днем набухает, тяжелеет —

вот-вот сорвется,

упадет нам на голову.

Ты уходишь все дальше, все дальше,

а время твое возвращается, возвращается.

Григорию Нерсесяну

Настоящее захвачено

прошлым и будущим.

Спохватишься, закричишь:

да это же оккупация!

В настоящем хочу

ощущать настоящее!

Вон с пространства

моего существования!

Спины. Затылки. Молчание.

Только большая беда

возвращает нам

настоящее в полном объеме,

только боль не дает отвлекаться

ни на прошлое, ни на будущее.

«Последнего будущего не бойся…»

Последнего будущего не бойся,

в адские муки не верь,

как лето переодевается в осень,

так жизнь переодевается в смерть.

«На старости лет…»

На старости лет

переехал в маленькую гостиницу

на окраине моего воображения:

тихо, солнечно, ласточки щебечут,

когда захочу, дует ветер,

когда захочу, идет дождь.

«Мы верим в каждую эту секунду…»

Мы верим в каждую эту секунду,

что в следующую смерть нас не тронет —

мы передаем себя, свою жизнь

от одной верующей секунды

другой верующей секунде —

это наша непрерывная вера,

отказаться от которой не может никто,

даже самый завзятый атеист.

Подлинный Бог

не требует, чтобы ему верили,

он знает: как вода не может не быть мокрой,

так жизнь не может не быть верующей.

«Дети должны приносить отцу огорчения…»

Дети должны приносить отцу огорчения,

иначе какие они дети, чьи они дети?

Осла? Верблюда?

Отец должен перманентно приходить в ярость,

покрываться холодным потом,

его должен охватывать ужас.

Иначе какой он отец, чей он отец?

Манекенов? Кукол?

Дети должны быть такими, чтобы отец

каждый вечер, ложась спать,

молил Всевышнего

не дать ему утром проснуться.

Тогда это дети, тогда это отец,

тогда понятно, почему

Бога мы зовем Отцом.

МЕЖДУ

Мы родом из середины —

между,

между началом и концом,

между концом и бесконечностью,

Всё, что нам кажется с краю,

на самом деле – между,

между между.

Кому жаловаться,

если даже детородные органы

у мужчин и женщин

Всевышний расположил

между.

Не ищите нас там или тут

мы – между,

между войной и опять войной и опять войной,

мы дважды, трижды, стожды между,

Не между добром и злом

а между злом и адом,

между плохо и никак —

между между.

«Пушка совести…»

Пушка совести

все время запаздывает, не успевает,

выстрелит – а грех уже совершился.

Пушку совести

все время надо откуда-то приволочь, пригнать,

ее никогда нет на месте,

выстрелит – а грех уже совершился.

Пушку совести

я заставил безотлучно дежурить,

высвободил для нее в голове нишу.

Не помогает, спит на посту —

проснется, бабахнет,

а грех уже совершился.

«В двух шагах от обид…»

В двух шагах от обид,

которых забыть не могу,

стараюсь пройти, не задев.

«Совсем отказаться душить друг друга?..»

Совсем отказаться душить друг друга?

Это невозможно,

об этом не надо даже мечтать.

Душите, только не обязательно до конца,

душите, потом целуйте шею,

которую сжимали железными пальцами.

Это по-царски, по-русски!

Недозадушенные

обожают своих душителей.

«Я друг одиночества, покоя…»

Я друг одиночества, покоя,

которых мне всегда не хватает,

я друг маленькой горсточки людей —

большинство уже на небесах,

я друг моих привычек,

моего воображения,

стараюсь быть другом моей старости,

даже с моей смертью пытаюсь подружиться,

смею заявить:

я друг Природы, Вселенной,

но у меня никогда не повернется язык

сказать, что я друг Пушкина или Руми —

это все равно

что объявить себя другом Всевышнего.

Памяти Джалаладдина Руми

1

Читаю и чту тебя, мой учитель,

мое вдохновенье смешалось с твоим,

плачу от счастья.

В строчки твоих стихотворений

слова вступают,

помолившись.

2

Через семь столетий

у меня в груди

нашли друг друга

Целан и Руми,

жалко, что я стар,

гаснет моя звезда —

скоро им придется

расстаться навсегда.

«Каждый день, многие годы…»

Каждый день, многие годы

из окна смотрю на развилку дорог:

одни люди останавливаются,

соображают, прикидывают,

после чего идут

направо или налево,

другие с ходу, с лету выбирают,

заранее всё продумали.

Есть и такие:

сначала идут направо,

но вдруг возвращаются —

идут налево,

а некоторые, наподобие меня,

не могут решиться —

они поселяются у развилки,

живут там до конца жизни.

Наталье Старовойт

1

То, что нас связывает,

еще не связало нас,

середина, пожалуй,

уже едина,

а концы не сходятся —

между нами пыхтит, ворочается

большая разница:

ты для меня

последняя женщина,

я для тебя

не последний мужчина.

Но я знаю, я помню,

буду помнить всегда:

на этом свете

над всеми разницами

колдует судьба.

2

Немножко думаю о тебе,

немножко больше, чем немножко,

листаю тебя, как книжку,

на каждой странице то твое лицо,

то пол-лица,

то затылок с плечами,

прелесть какая – затылок с плечами,

даже с одним плечом замечательно!

Рука – какая не пойму, правая или левая,

поправила волосы,

указательным пальчиком мазнула по носу,

но ни на одной странице

нет тебя полностью, целиком —

с ног до головы, с пяток до макушки,

а я так хочу увидеть тебя всю, как ты есть:

ты куда-то уходишь, уходишь, уходишь

и все время оглядываешься,

как-то так оглядываешься,

что я начинаю верить – скоро вернешься,

уходи быстрей, чтобы скорей вернулась!

3

Несколько раз в своей жизни

я был удостоен чести

уверовать в чудо —

позволь мне еще раз, Господи,

тихо, про себя, прошептать:

«Не может быть, а есть,

быть не может, а вот оно,

вот она…»

4

Негромко смеюсь над собой —

полусочувственно, полуязвительно,

что-то мешает расхохотаться в полную силу —

неуклюже, смиренно жду твою милость.

Прежде, давненько,

я был беспощаден,

самообман выжигал из души,

но с тех пор

гнев поугас, измельчал,

самость утратила волю —

прощаясь с собой,

прощаю себе

тебя.

5

Порой мне кажемся,

что жизнь моя затянулась надолго

исключительно для того,

чтобы успеть встретить тебя.

Не знал, не ждал,

что вдруг такое начнется,

теперь не знаю, жду,

когда это вдруг кончится.

Да здравствует свобода будущего!

6

Я хочу тебя всю —

не только тело,

даже не столько тело,

всю – вместе с телом.

И то, что видно, слышно,

и то, что не видно, не слышно,

о чем ты даже не догадываешься,

что оно в тебе есть,

и то, что ты в себе зачеркнула,

замазала, стараешься забыть.

Ты нужна мне вся

без пробелов,

без купюр.

7

Ночью подумал:

скорей всего, между нами

никогда не будет, как я хочу,

никогда не будет, как ты хочешь,

ничего у нас не получится,

наш толстый роман

состоит из одних первых страниц.

Ну и что – спросил я себя —

какие выводы?

Вывод один:

пускай еще долго

продолжает ничего не получаться.

8

Вот сижу

с неистраченной нежностью

в висках, в коленях,

губы размыкаются,

только чтобы что-то съесть,

руки вянут от безобъятий —

все предназначалось тебе,

которая вчера в 20.40 улетучилась,

превратилась в золотистое облачко,

подсвеченное заходящим солнцем.

Что будет с тобой без меня,

примерно знаю,

что будет со мной без тебя,

боюсь/гадаю,

надеюсь, Всеблагой не допустит,

чтобы я ушел из жизни

влюбленный в никого —

где-то за углом Малой Бронной

моя новая подруга

уже выставила загорелую ножку,

о которой через неделю-другую

я споткнусь.

9

Опять все спутывается, смешивается,

все время эта сгущенность

неразвернувшихся чувств,

не успевающих зацепиться за слова —

вспышки полумыслей,

намеки непонятно на что.

Боже, как мне нравится эта бессмыслица,

эта невыразимость,

эти напрасные попытки

все же начертать этот хаос обожания,

когда твое лицо я больше слышу, чем вижу,

глаза и уши

отнимают тебя друг у друга.

10

Чо-то ломается, что-то ломается,

никак не сломается,

наша встреча ничего б не стоила —

если б внутри ничего не сдвинулось,

не упало, не опрокинулось,

пусть сломается то, что ломается,

когда живое, вдруг, начинается,

что-то уходит, что-то кончается —

новая свобода от старой свободы

освобождается.

11

Если правда,

ты никого сейчас не любишь,

полюби меня, старика,

пусть ненадолго, не навсегда —

полюби меня хоть немножко.

Зачем впустую транжирить дни,

еще неизвестно, сколько этих дней уйдет,

пока там кто-то сведет тебя с ума,

а я, видишь,

стою с протянутой душой,

пусть ненадолго, не навсегда —

полюби меня хоть немножко,

все самое лучшее,

что во мне осталось,

все выкладываю перед тобой

без остатка:

пусть ненадолго, не навсегда —

забери мое всё

за твое немножко.

12

Спрашиваю себя:

это кончится еще при моей жизни

или только вместе с моей смертью?

А ты как хочешь? —

спрашивает меня мой вопрос.

Ой, это нехорошо —

когда мои вопросы

задают мне вопросы.

13

За окном чума бушует,

смерть гоняется за стариками,

люди прячутся от людей —

я спокоен, эта беда меня минует,

я по другому списку значусь —

я умру молодым, девяностолетним,

начинающим поэтом,

влюбленным женихом

без невесты.

Радуюсь тихо,

незаметно для посторонних,

никогда не мечтал

о таком празднике старости,

о таком подарке Всевышнего

за никакие заслуги,

за ничего,

просто так.

«О, эти промежутки «между»…»

О, эти промежутки «между»,

между оклеветали – извинились,

растоптали – покаялись,

выдворили – позвали обратно,

уничтожили – реабилитировали,

даже когда они очень короткие,

кто-то успевает озвереть,

сойти с ума, повеситься.

О, эти промежутки —

даже когда они очень короткие.

Но у нас они тянутся годы, десятилетия,

гибнут люди, книги, целые науки,

целые народы лишаются родины,

горы реабилитированных трупов

возвышаются над нашей судьбой.

О, эти промежутки «между»,

даже когда они очень короткие…

Сновидения старика

1

Я в рабстве, меня продают.

Рабовладелец мой – женщина,

она меня купила мальчиком,

использовала как мужчину много лет,

теперь я стал непригоден для ее забав,

продает.

Нахваливает:

какой я порядочный, умный, чистоплотный.

Врет! Врет, не стесняясь меня,

знает, я буду молчать, а то прибьет,

убить раба для нее,

как выплюнуть косточку вишни.

Покупатели меня осматривают,

поворачивают, велят раздеться,

я раздеваюсь,

велят трусы снять,

я снимаю.

Дама палочкой приподнимает мой член,

спрашивает у хозяйки: «Уже всё, угас?»

Хозяйка: «Я не вникала».

Даже покраснела от скромности —

она не вникала…

Щупают, щекочут,

щелкают по голове, как по арбузу:

конечно, пожилой мужик,

что с него взять,

разве что сторожем.

«За полцены отдашь?»

Не соглашается:

«Он гадать умеет, он предсказывает!

Я б его ни за что не продавала,

если бы не беда – у меня дом сгорел».

От такого вранья у меня щеки горят —

никакого пожара не было,

у нее между ног пожар, это да.

Подошла старушка-одуванчик,

еще я стоял голый:

«Одевайся, – сказала, —

поедешь со мной».

Заплатила сколько просили —

было похоже, я ей не нужен,

просто пожалела.

2

Я спал у мамы в животе,

и там мне снились буквы – О, А, Ю, —

только гласные,

и каждая имела голос,

вслух себя произносила,

чтоб я запомнил,

как они звучат.

3

Миша Жванецкий читает перед народом,

читает смешное, а народ не смеется,

читает еще более смешное,

а народ еще больше не смеется,

читает еще более, более,

более, более смешное,

а народ еще больше, еще больше,

еще больше не смеется.

Один я смеюсь, хохочу

и падаю со смеху

в какой-то черный колодец.

Миша прекращает читать,

подбегает к колодцу, кричит:

«Саша, ты живой?»

А я оттуда, из глубины, отвечаю:

«Я еще не долетел!»

Миша обернулся к народу:

«Он еще не долетел.

Если вы засмеетесь,

он взлетит обратно.

Смейтесь же,

спасите Сашу Гельмана!»

Ни одной улыбки ни на одном лице.

С воплем ужаса

я ударился головой

о бетонное дно колодца

и проснулся.

Вскочил с кровати, перекрестился,

забыл, что я еврей.

4

Я стоял перед надгробным камнем

на моей могиле,

долго смотрел

на даты рождения и смерти,

вдруг черточка, черная черточка

выпорхнула из промежутка

между двумя цифрами

и взлетела в небо.

Волнение захлестнуло меня:

эта черточка, этот промежуточек —

это все, что осталось от моей жизни,

это я, это я! Куда я лечу?

Черточка в небе заметалась —

в одну сторону, в другую,

выше, ниже,

она не знает, куда лететь, —

ее нигде не ждут,

ее никуда не зовут.

А в это время

оставленные на надгробном камне

две мрачные цифры поползли вверх.

Они добрались до бедной моей

дрожащей в воздухе черточки,

год рождения встал справа от нее,

год смерти – слева от нее,

цепкими ручищами

схватили мою черточку,

потащили вниз

и грубо ткнули ее в то место,

откуда она взлетела.

Я плакал.

Не вытирая слез,

покинул кладбище.

«С некоторых пор…»

С некоторых пор,

с некоторых горьких пор

утром ночь не уходит из глаз,

день не знает, как быть

с обнаглевшей ночью —

попробуй ее прогнать,

полную заговоров, угроз,

приклеенную к небу

густой, молодой спермой.

Изнасилованные дни —

вот что нам оставили,

вот что мы оставляем.

«Моя свобода стеснялась себя…»

Моя свобода стеснялась себя,

робела перед собой,

в свои силы верила/не верила,

пряталась, боялась…

Трусливая свобода – да, и такое бывает.

Боже, как я был счастлив,

когда моя несвободная свобода,

затоптанная зависимостями,

вдруг вырвалась!

Слова мгновенно откликнулись —

я не ожидал, не думал,

что возможно такое счастье слов:

запрыгали, завизжали,

сплетались то так, то этак,

сходили с ума, кувыркались,

обнаруживали невероятные смыслы,

неслыханные сложности

проявляли загадочную ясность!

Настоящий праздник речи

гудел у меня в голове.

Никогда не забуду ту ночь,

я боялся:

свобода моя сбежит обратно,

опять устыдится себя, испугается,

сломает свою удачу.

Ночь была жаркая, конец июля,

а я закутался в зимнее пальто,

просидел в нем всю ночь,

загородил путь назад,

в мою трусливую грудь.

Мне неслыханно повезло:

я был свидетелем невероятного события —

освобождения свободы,

моей свободы!

Не знаю, кого благодарить,

разве что двух-трех поэтов,

которых обожала моя свобода, —

не я, не я, она читала божественные строки,

читала и верила,

что и она могла бы, могла бы,

если бы не была повязана

веревками робости

еще в животе моей мамы,

которая впитала в себя дух покорности

из безымянных глубин

еврейских прапрабабушек.

Всевышний помог —

в ту ночь

он отключил колючую проволоку страха.

Спасибо, Всеблагой!

Я скоро уйду,

но моя свобода,

с таким трудом

вырвавшаяся из собственной неволи,

теперь будет долго жить

в сердцах моих сыновей, внуков и

пра-пра-пра…

пра-пра-пра…

Марату Гельману

Ясное смертно,

бессмертно загадочное,

бессмертно туманное,

блики бессмертны, намеки, сны,

полупришедшее, полуушедшее,

тени бессмертны,

тени останутся —

тени летучие, неуловимые.

«Вспоминаю то, чего не было…»

Вспоминаю то, чего не было, —

какая свобода мысли,

какие намеки, ужимки, вскрики —

обхожусь без запятых, без точек,

по яркости словосочетаний,

по невероятным соседствам событий

с правдой-скромницей никакого сравнения!

Боже мой, это же огромный мир,

к которому я почти не прикасался —

как радостно, как трогательно

вспоминать то, чего не было.

Какие сюжеты! Какие женщины!

«Победители любуются собой в зеркалах…»

Победители любуются собой в зеркалах,

машут себе руками,

посылают воздушные поцелуи своим лицам,

влюбленным в себя глазам —

ну, молодцы, ну, молодцы!

Неожиданно между их отражениями

всплывают изуродованные тела,

трупы победы.

Победители возмущены:

кто это сделал, кто дал право?!

Они закрывают глаза,

отворачиваются, уходят.

Но лица их остаются

на зеркальной глади

среди все новых всплывающих

убиенных.

Люди

люди убивают людей,

люди посылают людей

убивать людей,

люди награждают людей

за то, что они убивали людей,

люди возносят молитвы Всевышнему,

просят поместить в рай людей,

которые посылали людей

убивать людей,

люди готовы

по приказу людей

убить всех людей,

включая себя,

во имя победы.

«Люди выстроили баррикады…»

Люди выстроили баррикады

против себя,

против правды о себе,

бьются за то,

чтобы оставаться никем, ничем:

пыль истории,

взметнувшись, кричит «ура»!

Зимнее, 2018

О мой народ, русский мой народ,

мой, еврея, русский народ,

твой язык, буквы, звуки твоей речи

научили меня быть человеком —

распознавать, отличать,

идти навстречу, отворачиваться —

меня ты научил, себя не научил.

Веками жить

среди такого безмерного сочувствия

русского слова к человеку,

а на флаге своем написать:

«жизнь – копейка».

Слова твоих великих учителей

все еще ждут,

все еще надеются,

плачут.

«Ощущаю себя виноватым…»

Ощущаю себя виноватым

пред моим иудейским началом,

слишком долго оно молчало,

на удары не отвечало,

понимаю, что это чревато.

Тем не менее, тем не менее

не припомню такого мгновения,

когда мной овладело бы мщение —

не могу, не хочу, не умею

ненавидеть меня ненавидящих.

«Глазам необходимы лица…»

Глазам необходимы лица —

лицо Врага, лик Спасителя,

безлицый Бог глазастым не указ,

они ему лицо нарисовали,

и молятся лицу Безлицего

рабы видимости.

Отпуск

Все во мне повернулось спиной

ко всему во мне,

и глаза, и уши, и ум

повернулись своими спинами

к моей душе!

Беру отпуск

от озабоченности выразительностью

моего слова,

от проникновения все глубже

в свинцовые мешки моей памяти.

Беру отпуск

от ожидания последнего будущего,

главной свадьбы моей жизни —

когда Смертушка выйдет за меня замуж.

Беру отпуск

от новых попыток-пыток

доводить до сведения,

ставить в известность

о том, что все знают:

уже многие годы

запах гибели

дует нам в ноздри,

назревает слепая беда:

история оружия

завершила полный кругооборот:

от возможности убить одного человека

до возможности убить всех людей.

И что же? Народы празднуют

торжество смертоносности!

Пляшут, хвастаются, кричат «ура»!

Здесь, в Москве,

сегодня и надолго,

может быть, навсегда,

достигнут полный предел нелепости:

люди хотят того,

чего не хотят.

Беру отпуск

от стремления понять,

искать причины, обрести надежду —

зачем? для кого?

«Из всего, что Ты даровал нам, Господи…»

Из всего, что Ты даровал нам, Господи,

только вопросы не умирают,

из века в век обращаем к Тебе

одни и те же, одни и те же вопрошания.

Почему? За что? Доколе?

Потеряв надежду услышать ответ,

мы научились радоваться

отточенному трепету вопросов —

Ты вырастил великих мастеров

этого жанра.

«Сколько ушло поколений…»

Сколько ушло поколений,

уверенных в своей правоте,

печально мы смотрим им вслед:

как они ошибались!

Время – щадящее зеркало —

показывает, кто мы такие,

когда нас уже нет на свете…

«Там, в темноте, в темноте…»

Там, в темноте, в темноте

стану неразличим,

как вода в воде.

Юрию Погребничко

Начну старомодно:

сердце у него в груди

благоухает, как роза,

он дарит ее каждому зрителю,

когда тот выходит из его театра.

Он ставит спектакли о том,

что всё в нашей жизни повторяется, повторяется,

но каждый раз чуточку прибавляется

к тому, что было,

или чуточку отнимается

от того, что было.

Он любит эти чуточки —

чуть-чуть больше, чуть-чуть меньше,

от этого мир может перевернуться

или, покачнувшись, сохранить устойчивость.

Он владеет подлинно русским воображением —

знает, что счастье в России

придумывают, а не строят,

русское воображение,

как, может быть, нигде в мире,

воспринимается не как фантазия,

а как то, что есть:

с воображаемым считаются как с реальностью,

а иначе вообще не с чем было бы считаться.

Когда Юра Погребничко

(какая прелестная фамилия!)

смотрит на вас,

он делает это, чтобы увидеть именно вас,

а не для того, чтобы увидеть, как вы

смотрите на него.

Когда он упирается в черту,

через которую переступить нельзя,

черта от него сама отскакивает.

Когда он оказывается в компании,

где беспардонных лгунов больше десяти процентов,

он тихо линяет.

У него маленький-маленький театр,

бóльшая часть которого несколько лет назад сгорела,

теперь у него крошечный театр – живая клеточка

в огромном, в значительной мере мертвом

мировом театре.

Мы с ним родились с один день —

25 октября, мы скорпионы.

Скорпион – это самоедство

во имя совершенства,

слава богу, он еще не всего себя скушал.

О чем говорит его театр,

если выразить это

в трех коротких предложениях?

Первое: страшнее смерти – не родиться.

Второе: история отвратительна, а жизнь прекрасна.

Третье: не бывает настолько плохо,

чтоб не могло быть еще хуже.

Юра ставит спектакли, спектакли ставят Юру,

эта творческая взаимозависимость,

даст Бог, будет продолжаться долго-долго,

вот уж кому действительно имеет смысл

прожить сто двадцать лет.

«Безгрешный поэт…»

Безгрешный поэт,

чтоб написать бессмертные стихи,

придумывает себе грехи,

придумывает сражения, которые проиграл,

женщин, которые ему изменяли,

задает кощунственные вопросы:

«Может ли Бог, поскольку он может всё,

сотворить еще одного Бога?» —

он готов обрушить на мир новый потоп

ради трех гениальных строк.

«Я боялся, что окажусь трусом, не посмею…»

Я боялся, что окажусь трусом, не посмею,

страх оказаться ничтожеством

научил меня смелости,

мужеству.

Один страх победил другой страх,

моя душа знает,

что такое война страхов.

Страшный сон

Мне приснился поезд.

В этом поезде ночью куда-то уехал

весь русский народ,

включая одного еврея, меня.

Огромная территория безлюдна, ни одной живой души,

рельсы блестят, семафоры открыты,

длинный-предлинный поезд мчится,

вагонов столько – неизвестно сколько,

куда держим путь, никто не знает.

Куда-то.

А когда русский народ отправляется неизвестно куда,

население других стран начинает беспокоиться:

«Может, они едут к нам, собираются у нас поселиться?»

Надо, думаю, остановить поезд, пока не поздно,

успокоить человечество.

Но остановить не могу,

дергаю стоп-краны – один, другой, —

не останавливается.

Представляете мое положение:

русский народ едет неизвестно куда,

весь мир охватила паника,

а я не могу остановить поезд!

А над Россией в это время

идут густые тяжелые дожди,

страна превращается в болото, потом в море,

поезд превращается в корабль,

и вот мы плывем по морю «Россия»

и не знаем, что делать, куда пристать,

и во всем этом виноват я —

единственный еврей на этом корабле,

Гельман Александр Исаакович.

«Лом стоит на земле…»

Лом стоит на земле —

трещат кости, улицы, годы,

все, оказалось, можно сломать.

Трещины стали дорогами,

по которым можно сбежать только в ад,

больше некуда.

«Если что-то тянется долго…»

Если что-то тянется долго —

даже если это война,

даже если это рабство —

невозможно не привыкнуть.

Люди созданы Богом – привыкающими,

правители этим пользуются,

они заставляют нас привыкать

к чему привыкать нельзя,

а не привыкать невозможно,

они превратили ужас в привычку:

и для тех, кто его творит,

и для тех, кто его терпит.

«Мама приснилась…»

Мама приснилась,

сказала: «а я тебе здесь братика родила

вместо погибшего в сорок втором Шаюни»,

сказала: «так что не бойся там умереть,

тебя ждет здесь брат»,

сказала: «он растет, как я захочу —

то быстрей, то медленней,

когда бы ты ни прилетел к нам,

ему будет ровно двадцать,

ты будешь старый, он – молодой»,

сказала: «я ему о тебе рассказываю все, что помню;

нарисовала твое лицо на ладони его правой руки,

чтобы ангелы, с которыми он здоровается по утрам,

почувствовали, какой ты у меня красивый»,

сказала: «не тяни, прилетай, вся семья будет в сборе,

одного тебя не хватает».

«Я опоздал…»

Я опоздал,

опоздал навсегда,

как Россия.

Опоздавшие навсегда,

от невероятной свободы после полного отчаяния

способны сотворить

как великое добро, так и великое зло —

с равным успехом.

«Жуткий сон…»

Жуткий сон:

будто повесили Сталина,

и веревку, на которой он был повешен,

разрезали на миллионы кусочков

и раздали каждому жителю России

по кусочечку.

И каждый

из своего кусочка веревки

сварил себе суп,

и все хлебали

из солдатских котелков этот суп,

и все были счастливы.

«Иди, не бойся страха…»

Иди, не бойся страха,

В России неизбывен страх,

здесь надо овладеть искусством,

не сокрушая страх в груди,

проявлять отчаянную смелость,

здесь мужество и страх родные братья,

всё несовместное здесь совместимо.

«Чтобы договориться…»

Чтобы договориться

не уничтожать друг друга,

надо сначала

о многом, многом, многом другом

договориться,

но этого много, много,

так много,

что у всех, кто за это берется,

руки опускаются.

«Тонкая политика для грубых целей…»

Тонкая политика для грубых целей —

какое упорство притворства!

Нынче в России искусство политики

значительно превосходит искусство искусства,

народ-зритель околдован, ликует,

целует следы на снегу от сапог властителей,

готов на все ради ничего.

«Между всем и ничем…»

Между всем и ничем,

между первым и последним,

между краями, между серединами,

между обломками неизвестно чего,

неизвестно откуда взявшимися

и цельно-целым мирозданием

обнаруживаются связи/бессвязности,

пригодные для поэзии.

Из ничего, из нуля,

как из горящего круга в цирке,

строчки выскакивают,

занимая свое незаменимое место

в растущем стихотворении —

с какого слова ни начни,

какую строчку первой ни поставь,

душа находит продолженье.

«Яблоко, здравствуй!..»

Яблоко, здравствуй!

Здравствуй старый друг,

главный моей жизни фрукт

в нашем скромном саду, в Дондюшанах,

где имелось всего шесть деревьев,

не считая акаций, яблонь было две,

на одной росли зеленные антоновки,

на другой – красные щечки, райские яблочки.

Я про рай еще ничего не знал

(можно подумать, теперь знаю),

но название «райские яблочки»

полюбил больше самих яблочек.

В детстве, до войны,

кругом было много яблок,

во время войны, в гетто, все три года

я не встретил ни одного яблока,

даже забыл само слово – яблоко, яблоки,

но когда я их снова увидел летом 44-го,

я знал, чтó с ними надо делать —

вкусив большое, как моя головка,

зеленное яблоко,

я вспомнил забытый вкус

далекой довоенной жизни.

Война отняла у меня

маму, братика, бабушку Цюпу.

Тети, дяди с двоюродными братьями —

никому из них я уже никогда

не смогу протянуть яблоко,

только их дома в Дондюшанах

стоят на прежнем улицах,

но выходят оттуда чужие, незнакомые люди.

Когда-то во всех этих домах, во всех комнатах,

стояли вазы, подносы, большие тарелки,

большие кастрюли,

корзины и даже целые мешки с яблоками.

Когда буду умирать, если хватит сил выговорить,

попрошу зеленное яблоко —

вряд ли я смогу тебя надкусить,

прижмусь щекой к тебе, друг мой,

прикоснусь губами.

В знак благодарности,

последней молитвой попрошу Господа

освободить яблони от неподвижности,

пусть гуляют по миру, как люди.

«А еще есть те…»

А еще есть те,

которые проходят через дверь,

а говорят, что прошли сквозь стену.

А еще есть те,

которые, как два глаза

на лице человека,

вместе смотрят на этот мир,

а друг друга не видят.

А еще есть те,

которые слишком поздно

поняли, что самое главное в жизни —

это то, что она короткая.

А еще есть те,

которых давно уже нет,

но мы с ними чаще встречаемся,

чем с теми, кто есть.

А еще есть тот,

которого никогда не было,

потому что он был всегда.

К дню рождения

Моя жизнь подходит к концу

в окружении зловещей войны —

стыдно, невозможно,

когда рядом гибнут тысячи молодых людей,

переживать, испытывать волнение, страх

в ожидании смерти

от обыкновенной затянувшейся старости,

стыдно горделиво взирать

на свои без малости девяносто лет,

подводить славные итоги,

перечислять достижения,

писать мемуары,

когда рядом убивают сотни детей.

О, мы, долгоживущие молчуны,

у нас один итог на всех —

вот эта война,

длинные ряды одинаковых свежих могил

на кладбищах наших городов.

Когда есть атомные бомбы,

когда известно, как их делать,

войны как таковые должны быть исключены

из жизнедеятельности народов.

Вот чему мы должны были

посвятить всю свою жизнь,

долгоживущие молчуны.

Только этому!

Каждый день, каждую ночь!

Тысячи людей убивают тысячи людей

и громко на весь мир хвастаются,

кто больше убил —

эта война отнимает у людей

не только свободу жизни,

но и свободу смерти.

Рай на земле —

это когда смерть приходит

не от полчищ ракет и бомб,

а от старости,

только от старости.

За свободу смерти!

Молчание сегодня – это кровь,

ведра, бочки, цистерны

человеческой крови,

в мире ничего не случилось,

кроме безрассудства немногих

и молчания многих,

чтобы оправдать эту войну.

Устаревшие, загнивающие конфликты,

бессмысленные, абсурдные,

залили кровью Украину.

Молчание сегодня – это кровь,

ведра, бочки, цистерны

человеческой крови.

Ночью,

после того, как написал эти стихи,

два ангела подлетели к моим ушам,

одновременно зашептали разное, невпопад,

я ничего толком не расслышал, не понял.

Уверенные, что передали мне всё,

что было им поручено,

довольные собой,

они улетели обратно.

Я выматерился на Божьих чиновников,

злой, уснул.

«В тишине задумавшихся чувств…»

В тишине задумавшихся чувств

сердцебиение разбудило уши,

тот особый трепещущий слух,

откликающийся на звуки,

из которых складываются стихи.

Из дневника

2014

Апрель

В каком-то смысле я рад, что наши псевдопатриоты получили сейчас возможность говорить то, что они думают, быть такими, какие они есть. Да, я этим доволен, несмотря на то, что это опасно. Но впереди более страшные опасности, опасности для жизни целых народов и даже для жизни рода людского. И именно такого рода люди, как они, люди, которые не отдают себе отчета в том, что они дикари, предоставив возможность своим любимым вождям совершать гибельные поступки, проводить гибельную политику, содействуют началу новой мировой войны. Именно в этой среде сегодня кричат: очень хорошо, что у него рука не дрогнет. Именно в этой среде живет и набирает силу идея о том, что в атомной войне можно победить, идея о том, что холодная война полезней, чем поиски мира. Чтобы уберечь историю человечества от гибели, эту опасность надо видеть воочию, надо претерпевать от нее, переносить ее удары, ее наглость, ее воинственную глупость. Без такой наглядности зла новый урод, наподобие Гитлера, вооруженный страшными бомбами, при поддержке диких масс приведет мир к гибели. Так что не кряхтите. Не морщитесь, не материтесь. Всмотритесь в это, познайте это. Готовьтесь к тому, что с этим надо что-то делать, и никто это за вас не сделает. Дикарей полно не только в России. Поэтому повсюду важно их увидеть во всей их омерзительной красе. И запомните: подлинными героями человечества будут не честные, совершающие честное, а бесчестные, нашедшие в себе силы встать на сторону бесценности человеческой жизни, рода человеческого.

Все чаще стали встречаться люди, которым их взгляды, их чувства дороже их собственной жизни и жизни других людей. Произошел какой-то массовый вывих сознания. Безоглядное бешенство. А какое-то время назад мне казалось, что понемножку, понемножку у нас нарастает объем благоговения перед человеческой жизнью.

4 июня

В дни моей юности люди верили в будущее, как в Бога: пусть мы страдаем, зато внуки будут жить привольно, справедливость восторжествует, правда возьмет свое. Умерло это время, я видел, как оно умирало. Сегодня вся история человечества брошена на слабые руки ныне живущих людей, которые несут ее, сами не знают куда.

6 июня

Это было скорее давно, чем недавно. Я пережил жуткий кризис и в какой-то момент понял, мне стало совершенно ясно, что я себе не нужен. У меня нет планов, задач, замыслов, дел, которые бы я хотел осуществить. Ничего не хочу, ничего мне не надо, никуда не стремлюсь. Не хочу ни с кем спорить. Не хочу ни с чем, ни с кем бороться. Я себе не нужен ни для чего. При этом, нет, о самоубийстве не помышлял. Спал, много спал – спал, спал и спал. Ничего интересного не снилось. Новости по телику смотрел, но не регулярно и равнодушно. Ну да – там плохо, тут ужасно… ну и что? Я не знал, не понимал, чем может кончиться такое состояние. Я даже такого вопроса себе не задавал. Аппетит? Какой-то слабый был. Интерес к другим? Нет, почти нет. Как я вышел из этого состояния? Ничего для этого не делал – чтобы выйти. Не принимал лекарств, не обращался к врачам, даже не жаловался близким. Но однажды утром у меня неожиданно проснулся какой-то интерес к самому этому моему состоянию. К этому «я себе не нужен». Что это такое, какова природа этого явления? Откуда и как началось это у меня – после чего, из-за чего? Я вдруг стал себе нужен для того, чтобы разобраться, почему я себе не нужен. Точнее, почему я был себе не нужен – ведь это тут же кончилось, это состояние сошло с меня, в миг растаяло. Интерес к изучению явления, во власти которого я находился с полгода, не меньше, с каждым днем, даже с каждым часов нарастал. Не буду здесь рассказывать, что мне открылось, в какой последовательности прояснялось произошедшее со мной, какие я сделал выводы. Какие-то моменты я записывал, наговаривал на магнитофон… наверно, это через какое-то время опубликуется. Принципиально важно тут одно – интерес к жизни вернулся через интерес к тому состоянию, которое лишило меня этого интереса. Болезнь спасла меня от самой себя. Она была настолько неожиданной, яркой, жуткой, что не могла не обратить на себя мое угасающее внимание. Тут главная первопричина – сработало какое-то сильное качество присущего мне внимания. Я убедился – значение особенностей внимания в жизни человека просто колоссальное. Недуги, болезни внимания очень опасны. Надо учить людей беречь внимание от порчи. Нельзя слишком безжалостно использовать свое внимание, утомлять его до предела, надо беречь его потенцию. Надо его изучать, разбираться в его особенностях. Вы будете реже ошибаться в людях и в самом себе, если будете знать характер своего внимания. Если бы я был моложе и у меня было больше сил, я бы открыл школу овладения человеком своим вниманием.

13 июля

Я хочу вам рассказать об одном человеке – уже немолодом талантливом, но бедном изобретателе, ему было за семьдесят, когда я с ним близко познакомился. Так вот, у него, у этого человека, были двенадцать знакомых миллионеров и два знакомых миллиардера. Представляете? Причем это были хорошо ему знакомые люди, не такие, которым при встрече приходится напоминать, кто ты такой и где мы последний раз виделись, а в ответ услышать «А-а-а, да-да, вспомнил, вспомнил». Вспомнил и тут же забыл.

Нет, моего героя эти двенадцать миллионеров и два миллиардера сами всегда узнавали, подходили, жали руку. Он был известный человек, хотя и жил бедновато. Они его каждый раз спрашивали: «Ну, как жизнь, как дела?» Причем спрашивали так, что, если бы он ответил, что дела не очень, если бы пожаловался, они вызвались бы помочь. Но он всегда неизменно отвечал: «Все нормально, все хорошо». Хотя на самом деле они с женой с трудом сводили концы с концами. Тем не менее вот так: никогда ничего не просил.

Это был гордый человек. Жена ему, бывало, говорит, у тебя такие видные богатые знакомые, поговори с ними, попроси, они нам помогут, им это ничего не стоит. Он наотрез отказывался: никогда! Нет, он допускал возможность к ним обратиться, но только при самой крайней нужде. Он их держал про запас. Он их держал на тот случай, если вдруг произойдет что-то ужасное и срочно потребуется большая сумма. Например, он, или жена, или кто-то из сыновей (они произвели на свет двоих) тяжело заболеют. Не дай бог рак или потребуется операция на сердце, шунтирование, или сгорит старая дача, где они жили летом и зимой. Вот если такое что-нибудь, тогда он был готов, пользуясь многолетним бескорыстным добрым знакомством с двенадцатью миллионерами и двумя миллиардерами, обратиться к ним за помощью. И был уверен, не откажут. Кстати сказать, еще и потому не откажут, что при обычных, рядовых сложностях и трудностях жизни он никогда к ним не обращался. Сам решал свои проблемы.

Словом, нельзя сказать, что этот человек бескорыстно поддерживал отношения с двенадцатью миллионерами и двумя миллиардерами. Нет, не бескорыстно, хотя корысть его была отложенной, на случай большой беды. Этот факт, то, что он был уверен, что благодаря своим знакомым двенадцати миллионерам и двум миллиардерам он не боится большой беды, этот факт вносил в его душу спокойствие и уверенность в завтрашнем дне.

Он не просил, но не сомневался, что в случае крайней надобности есть у кого попросить. Поэтому он очень дорожил знакомством с двенадцатью миллионерами и двумя миллиардерами, хотя никакой пользы из этого знакомства не извлекал, а только надеялся когда-нибудь извлечь.

В прошлом году этот замечательный человек умер. Ему, слава богу, так и не довелось обращаться за помощью к двенадцати миллионерам и двум миллиардерам, поскольку никакой большой беды в его семье, слава богу, не случилось. Незадолго до смерти он поделился с женой одной важной для него мыслью: он считал, что большие беды миновали его семью именно потому, что он никогда без особой надобности не обращался к своим знакомым двенадцати миллионерам и двум миллиардерам. Он умер совершенно счастливый, сияющий, полный благодарности к своим знакомым двенадцати миллионерам и двум миллиардерам…

На похороны пришли не все двенадцать миллионеров и два миллиардера, но пять миллионеров и один миллиардер присутствовали. Они подходили к вдове изобретателя, говорили, чтоб она не стеснялась, если что – обращалась к ним. Но и она старалась не обращаться, хотя жить было еще трудней, чем когда был жив муж. Она держала их про запас, на тот случай, если произойдет что-то особенно бедственное, но ничего такого так и не случилось. Жили бедно, это да, но уже и сыновья подросли, один даже помогал матери, пока не женился. Она хотела было попросить денег у двенадцати миллионеров и двух миллиардеров на памятник покойному мужу, но, поразмыслив, решила, что на скромный памятник она выкроит деньги, а шикарного памятника и не надо. Она помнила, как муж, бывая на кладбищах во время похорон друзей или родственников, высмеивал выдающиеся памятники на могилах невыдающихся людей.

Через десять лет после смерти изобретателя и жена его умерла. С большим трудом сыновья добились разрешения похоронить маму рядом с папой. Был даже момент, когда сыновья были готовы обратиться за помощью к двенадцати миллионерам и двум миллиардерам, но в последний момент сравнительно небольшая взятка решила проблему. На похоронах супруги изобретателя уже не было никого из двенадцати миллионеров и двух миллиардеров

Эти богатые люди и понятия не имели, какую значительную роль они сыграли в праведной жизни своего товарища, талантливого, но бедного изобретателя, и его замечательной супруги.

18 июля

В преддверии августа

У меня тяжелое ощущение происходящего. Оно началось, когда я два дня назад медленно двигался в очереди, чтобы попрощаться с Валерией Ильиничной Новодворской. Замечательные люди стояли в этой очереди, пожилые, молодые, на их лицах было написано самое главное, что должно быть в человеке, – глубокое уважение к человеческой жизни, к человеческой смерти. Я подумал о том, что вот этих людей сегодняшняя российская власть, ее предводитель, считает предателями, пятой колонной, с мыслями и чувствами этих людей власть не только не считается – власть отворачивается от них, боится, нагло, демагогично осуждает, клеймит, заставляет жить в тревоге, в неуверенности в своем завтрашнем дне. Эти люди сегодня России не нужны, их как-то терпят, не сажают массово в тюрьмы только потому, что еще какое-то время надо выглядеть в глазах мира более-менее пристойно. Не по существу, а формально пристойно. Казенно пристойно. «Как это мы не уважаем оппозицию, зачем вы нагло врете – сам президент и сам премьер публично выразили соболезнования близким Новодворской». После гибели Валерии Ильиничны – я считаю, она не умерла, а погибла, – смерть разгулялась, разбушевалась: в метро 24 человека[1], под Донецком 298 человек[2]. Весь мир считает, что сбитый специально или случайно самолет – на совести нашей страны, на совести нашего президента, который положил начало страшной российско-украинской войне, российско-украинской трагедии, обретающей все более выраженный планетарной характер. Встревожены государства, народы. Наших властителей пытаются привести в чувство, идут непрерывные переговоры, уговоры. Наш президент неоднократно уличен в обмане, в лукавстве. Обещает, но не делает. К нам применяют все более жесткие экономические санкции. Мир не может допустить безграничной наглости одной страны, правителя одной страны. Конечно, руководители других стран проявляют осторожность. Россия обладает страшным оружием. Осторожность обоснованная – дело не только в лидере, дело в том, что и часть народа настроена у нас воинственно, готова оправдать даже ядерную войну. Появились политики, философы, доказывающие, что атомная война – нормальное явление, в атомной войне можно победить. Многие наблюдатели, аналитики всерьез предсказывают возможность такой войны. Люди, облеченные высшей властью, прижатые к стенке морально и экономически, способны от отчаяния решиться на все что угодно. Я тоже считаю, что не исключено, что мы в нескольких шагах от страшных событий – когда погибнут миллионы людей и сотни городов будут стерты с лица земли.

На что можно надеяться? К сожалению, как и перед Второй мировой войной, народные массы в таких ситуациях мало на что способны даже в демократических странах. Мы можем рассчитывать, мы можем надеяться только на мудрость властителей сегодняшнего мира. Не исключая и разумности нашего президента. На его способность образумиться. Конечно, велика роль и тех людей, кто составляет ближайшее окружение первых лиц государств.

Плодами великих умов воспользовались для создания страшного оружия. Чтобы сейчас избежать его применения, нужны усилия не менее умудренных людей.

20 июля

Серьезная сказка

После тяжелых мыслей последнего времени хочу и себя, и моих друзей развлечь изложением одного моего старого миротворческого проекта, который, как мне представляется, не утратил актуальности. Отчасти эту идею излагал один из героев моей давней пьесы «Профессионалы победы», поставленной много лет назад в одном московском театре. К сожалению, и эта пьеса, и мысли, которые в ней прозвучали, не получили ожидаемого резонанса. Однако меня не покидает убеждение, что здесь вина не автора, а публики. Поэтому сделаю вторую попытку, нет, это уже третья публикация – время для этого самое подходящее.

Проект, с которым вы сейчас познакомитесь, замахнулся на разрешение самой сложной международной проблемы современности – как наладить, причем наладить необратимо, доверительные отношения между Россией и США. Я изложу только сердцевину идеи, главную действенную часть плюс несколько коротких комментариев.

Итак, представьте себе, что в один прекрасный день, в один и тот же день, в России и США происходят выборы. Но выборы совершенно необычные, которым предшествовала огромная политическая, юридическая, законодательная подготовительная работа. А выбирают вот кого: российский народ выбирает (из нескольких претендентов) российского вице-президента Соединенных Штатов Америки, а американский народ выбирает (из нескольких претендентов) американского вице-президента Российской Федерации.

Выбрали.

Опять-таки в один и тот же день наш с небольшой командой летит в Вашингтон, а американец в Москву.

Прилетели.

Расположились в помещениях по своему рангу вице-президентов. Первый рабочий день. Первый раз американец присутствует на заседании Совета безопасности России, а наш человек – визави – на заседании аналогичного учреждения в США.

Теперь самое важное – то, ради чего такие выборы затеяны: согласно предварительно принятым законам, новые вице-президенты – наш в США, их в РФ – имеют доступ к любой информации, для них не существует военных и государственных тайн. Они входят в ближайшее окружение президентов России и США. Для них все открыто, доступно, любая информация о прошлом, настоящем и предполагаемом будущем. В их присутствии, с их участием обсуждаются и принимаются важнейшие государственные решения. Законами предусмотрены очень серьезные меры пресечения, в случае если обнаруживается, что в обход визави вице-президентов происходят какие-то тайные совещания, принимаются секретные решения.

Можно себе представить, каким огромным вниманием людей всего мира будет сопровождаться подобная реформа взаимоотношений двух стран с первых дней работы над ее осуществлением.

Вы скажете, это фантастика, ничего подобного в реальности невозможно.

Значит, атомная война, истребление миллионов людей возможно, а политические перемены такого рода невозможны? Разве из того, что сегодня происходит в мире, не очевидно, что система существующих международных отношений, сложившаяся в основном в эпоху до возникновения планетарных опасностей, устарела, посольства превратились в легальные гнезда шпионажа, процветает взаимная подозрительность, мир катится в пропасть. Я, естественно, не настаиваю, что именно этот проект должен и может быть реализован. Но я настаиваю на том, что меры должны приниматься именно такого рода: неожиданные, творческие, создающие новые структуры власти, новые гарантии безопасности, способные обеспечить подлинное взаимное доверие.

Я пытался заинтересовать этими мыслям политиков нескольких стран, включая нашу, – серьезного интереса не обнаружил. Хорошо, говорил я, давайте попробуем для начала этот проект, у меня в данном случае нет авторских амбиций, реализуем как игру между двумя командами – российской и американской. Вот как возникла такая идея, как образовалась группа энтузиастов, вот как ее доводили до сведения соответствующих госструктур в Москве и Вашингтоне, вот как трудно и долго согласовывалось само согласие на то, чтобы разработать соответствующую документацию и так далее во всех подробностях того, какой могла бы быть история реализации подобного проекта. Но пока это игра, телесериал – в ней работают артисты, режиссеры, политологи, юристы, философы, священники, раввины и т. д. Игра охватывает весь сюжет – от возникновения подобного проекта до выборов визави вице-президентов, как наши герои начинают работать, какие сложности, какие страхи, какие ошибки, какие попытки похоронить новую систему взаимоотношений двух государств. Может получиться захватывающий политический сериал, к обсуждению которого подключились бы многие толковые головы из разных стран. Пришло бы много интересных поправок, дополнений, предложений по совершенствованию проекта.

И кто знает – после такой игры, после такого кино, может быть, нечто подобное Россия и США попробуют реализовать. Ну, это было бы просто замечательно! Но даже если бы удалось только снять такой телесериал и заронить в головы и души людей мысль о возможности такого рода перестройки международных отношений, это уже было бы нечто весьма существенное.

К сожалению, и на это чисто игровое предложение, кинопредложение, серьезного отклика нет.

Ну вот и все, о чем я хотел рассказать, вся сказка.

Август

Одно из важнейших событий, происходящих сегодня во всем мире, – это осознание трагических особенностей народных масс России, значительная часть которых поддерживает готовность руководства России применить атомное оружие в войне с Украиной.

Разрыв в уровнях понимания, осознания разными слоями общества фундаментальных проблем и опасностей современного мира, а также способов их разрешения, избежания достиг во многих странах, не только в России, тревожных размеров – этот разрыв в уровнях массового сознания приводит к оправданию агрессивной политики, к оправданию применения ядерного оружия. Требуется серьезная планетарная политика просвещения для того, чтобы избавиться от этого трагического разрыва.

14 августа

Существует историческое созревание. Созрела ситуация – и объединилась Европа. Однако процесс созревания может затянуться, опоздать. Сегодня все настоятельнее ощущается потребность в планетарных органах управления хотя бы некоторыми отраслями человеческой деятельности. Прежде всего речь должна идти о производстве оружия, об учреждениях, занимающихся изобретением нового оружия. История оружия на сегодняшний день, по существу, совершила полный кругооборот: от способности убить одного человека, нескольких человек до способности убить всех людей. Между тем политическое устройство человечества не изменилось: мир раздроблен, сотни стран, между многими станами острые конфликты, наблюдается готовность некоторых стран применять самые страшные виды оружия. В этих условиях, до тех пор, пока народы и их руководители не научатся жить миролюбиво, не научатся разрешать конфликты исключительно путем переговоров, сверхопасное оружие должно находиться под полным контролем планетарного учреждения. По-видимому, есть и другие человеческие дела, которым разумнее, учитывая общие интересы, находиться под планетарным контролем.

Сегодня основной, фундаментальный вопрос народов и их правительств – осознание приоритета, главенства планетарных проблем, разрешение которых обеспечит наилучшие условия для мирного развития отдельных стран. Главный инструмент политики – взаимовыгодные или равно невыгодные компромиссы. Линия фронта – за столом переговоров. Главный герой нашего времени – не генерал, не полководец, а талантливый переговорщик, гений компромиссных решений.

Способность изъясняться дана нам Всевышним для того, чтобы не воевать, не убивать, а договариваться.

26 августа

Я нахожу, что в основе российской безнравственности лежит подлинность, правда русской поговорки «жизнь – копейка». Если жизнь ничто, а это сегодня особенно наглядно выступает наружу, чего уж говорить о такой мелочи, как обман, ложь, нарушение присяги, конституции. Нравственность основывается на практически бытующей в обществе ценности человеческой жизни. Самое страшное, с чего, собственно, все и начинается, – для очень многих людей в нашей стране и собственная жизнь – копейка. Не знаю, существуют ли у нас исследования, показывающие, как удалось привить людям такое бесчеловечное/безбожное отношение к себе.

В душе каждого человека имеется черта, граница между допустимым и недопустимым. То, на каком уровне расположена эта черта, зависит от того, испытывает ли человек благоговение перед человеческой жизнью. В каждом обществе исторически складывается некая средняя норма ценности человеческой жизни, которая впитывается душой, по-видимому, прежде всего в детстве. У нас эта норма, укорененная в душах людей чаще всего бессознательно, далека от требований гуманизма. Это и предопределяет проявления такого рода явлений, как терпимость к высокому уровню преступности, приоритет чувства державности перед ощущением человечности, унижение человеческого достоинства пленных, заключенных, инакомыслящих. Это, я думаю, главная фундаментальная проблема России – как укоренить в нашем обществе благоговение перед человеческой жизнью. Великая русская литература XIX века, по существу, и поставила эту задачу перед российским обществом.

18 сентября

Я хочу объяснить, почему я 21 сентября пойду на Марш мира. Дело в том, что война, которая идет сейчас в Украине, – это война, которая может расшириться, охватить и другие районы бывшего СССР, это война, которая может стать страшной мировой войной; эта война возможна не только и даже не столько по вине Владимира Путина – она возможна прежде всего потому, что ее поддерживают или проявляют равнодушие миллионы российских граждан. По моему ощущению, больше равнодушных, чем активно поддерживающих политику войны. Даже у меня порой возникает мысль – ничего сделать нельзя, это не остановить. Такие мысли и порождают апатию, равнодушие, парализуют активность. Все это надо преодолевать – если вы против войны, не надо молчать, не надо впадать в состояние безверия. Надо дать знать властителям страны, и даже не столько им, сколько другим людям, другим гражданам России, чтобы они видели – неравнодушных становится все больше и больше, чтобы в следующий раз, а может быть, еще в этот раз и они присоединились к нашим голосам, к нашим рукам, поднятым против войны, к нашим ногам, шагающим в колоннах Марша мира! Кто за войну – тот за войну, что делать? Но кто против войны, не должен сидеть дома! Еще есть возможность остановить эту настоящую народную беду!

6 ноября

На смерть Алексея Девотченко

Трудно поверить, что это не убийство.

Трудно допустить, что это не начало нового бандитского способа отмщения за беспощадную справедливую критику правящего режима.

Чтобы устрашить, выбрали самого бесстрашного.

Отныне в России не только поэт больше чем поэт, но и артист больше чем артист.

Господи, помести его душу поближе к себе, он это заслужил.

8 ноября

Из записок верующего атеиста

С академиком Гинзбургом я познакомился благодаря букве «Г», с которой начинаются начертания наших фамилий. Народных депутатов СССР горбачевского созыва в Большом Кремлевском дворце рассадили по алфавиту, в результате мое кресло оказалось между Гинзбургом и Гдляном. Справа Гдлян, слева Гинзбург. С Гдляном у нас сложилось вполне корректное, учтивое добрососедство, если не считать два или три случая, когда он активно пытался мне подсказать, на какую кнопку нажать – за или против. С Виталием Лазаревичем как-то легко, сразу и, как оказалось, надолго, навсегда установились доверительные, дружеские отношения. На чем основывалась эта близость? Думаю, прежде всего на том, что мы оба – евреи и оба были обеспокоены в те годы (конец восьмидесятых – начало девяностых) волной нарастающего публичного, уличного антисемитизма. Мы написали по этому поводу письмо председателю Верховного Совета СССР А. И. Лукьянову, встречались с М. С. Горбачевым, – мы настоятельно просили, можно сказать, требовали, чтобы высшее руководство страны отчетливо во всеуслышание определилось в отношении антисемитизма. Нам обещали, но обещания не выполняли. Мы напоминали о данных обещаниях, нам снова обещали, но так в те годы и не было сделано по этому поводу отчетливого, внятного заявления высшего руководства СССР.

– О, вы явились! – встретил меня однажды утром Виталий Лазаревич. – Вчера вы отсутствовали, и на ваше место присел Андрей Дмитриевич. Мы что-то обсуждали, и в это время Горбачев открыл съезд, и раздался гимн. Ну, я, естественно, встал, стою. А Андрей Дмитриевич спокойненько, благодушно себе сидит. Скучает, ждет, когда кончится бравурная музыка и мы продолжим нашу беседу. И действительно, когда я опустился в кресло, мы продолжили прерванный разговор как ни в чем не бывало. Как будто я отлучился на три минуты в туалет. Для него было так же естественно не вставать при исполнении гимна, как для меня – встать. В его глазах, в выражении лица не было никакого упрека, никакого осуждения. Он не считал меня трусом, а себя героем. Вот это абсолютное спокойствие при совершении необычных, даже опасных поступков меня в Андрее Дмитриевиче неизменно удивляет и восхищает. Я тоже в своей жизни совершил несколько неординарных поступков, но при этом каждый раз волновался, переживал. Делал, но нервничал. Сахаров спокоен, как бог.

Должен заметить, что Виталий Лазаревич нередко, и я бы сказал, охотно рассказывал о своих недостатках, неловких поступках, о случаях, когда он выглядел, как ему казалось, нелучшим образом. Он поражал меня своей способностью смотреть на себя со стороны и рассказывать о себе, как о другом человеке.

После Первого съезда народных депутатов СССР возникла первая легальная парламентская оппозиция – Межрегиональная депутатская группа (МДГ), которую возглавили три сопредседателя, но фактически лидером был Андрей Дмитриевич Сахаров. Я в эту группу вошел сразу и был уверен, что Гинзбург сделает то же самое. Где ж ему быть, как не там. Однако он в МДГ не пошел. Я не стал спрашивать почему, мы эту тему деликатно обходили. Но спустя некоторое время Виталий Лазаревич вдруг говорит: «Александр Исаакович, я чувствую, у вас есть ко мне вопрос, который вы не смеете мне задать: почему я не вошел в МДГ? Отвечаю: я считаю вредным выступать против Горбачева, которому и без того очень трудно в окружении враждебно настроенных к нему членов ЦК. Зачем же создавать дополнительные трудности, притом людьми, от которых он ждал поддержки». Я объяснил свою позицию: Горбачев не сможет проводить реформы, оставаясь во главе партии, руководство которой все настойчивее выступает против того, что он делает, у него есть выбор, пусть он решительно станет на сторону МДГ. Его возможности внутри партии исчерпаны. Виталий Лазаревич был со мной не согласен, правда, несогласие его было мягким, не совсем уверенным. Только после смерти Сахарова оно стало категорическим.

К Ельцину он относился настороженно, ничего хорошего от него не ожидал, откровенно высказывал свои опасения даже в тот период, когда Ельцина чуть не носили на руках. Его политические воззрения были всегда отчетливыми, ясными, опирались на логику фактов. Например, он был решительным противником заигрывания с палестинскими экстремистами, считал, что только категорическое солидарное неприятие их действий мировыми державами, включая Россию, и явное военное превосходство Израиля заставит их прекратить террористические акты и признать раз и навсегда еврейское государство.

Когда он стал Нобелевским лауреатом, в Еврейском культурном центре на Большой Никитской состоялся праздничный вечер в его честь. После приветствий, поздравлений, после восторженного приема его яркого, я бы даже сказал, веселого ободряющего выступления перед московскими евреями в нескольких залах были щедро накрыты праздничные столы. Вино и водка, что называется, лились рекой, подавались все новые и новые вкуснейшие кошерные закуски. К столу, где расположились Виталий Лазаревич и Нина Ивановна, стояла очередь мужчин и женщин с полными бокалами, желающих чокнуться, а то и сфотографироваться с Нобелевским лауреатом. Виталий Лазаревич был в чудесном настроении, чокался, обнимался, целовался, выпивал рюмку за рюмкой, раздавал автографы.

На следующее утро он позвонил мне, сказал, что не помнит, когда ему было так хорошо, легко, весело, как на этом вечере. Поскольку я был одним из инициаторов этого мероприятия, благодарил меня, просил передать слова благодарности всем, кто организовал такой незабываемый праздник. Действительно, ни до, ни после этого вечера я не видел, не помню Виталия Лазаревича таким радостным, таким раскованным, свободным, таким пьяным, таким счастливым.

Но видел я его и в самые тяжкие дни его жизни, когда он лежал неподвижно на больничной койке. Я навещал его, звонил, старался развлечь экстравагантными новостями из жизнедеятельности литературной и политической элиты. Каждый раз он спрашивал, где я был, кого видел, что интересного читал, о чем думал с тех пор, как мы не виделись. Я добросовестно докладывал. Во время одной из таких встреч мы говорили о смерти. Я рассказал ему, как недавно, ночью, не мог уснуть и принялся размышлять о том, хочу ли я умереть во сне. И вот, дескать, результат моих размышлений: я во сне умереть не хочу. Умереть во сне, сказал я, это какое-то предательство долгой, сложной жизни. Я хочу пережить приближение смерти, хочу, чтоб у меня были мои последние дни, последние часы, последние минуты. Уснуть и не проснуться – какой-то обман, ускользнул от последнего испытания. «А я, дорогой мой Саша, – сдавленным, негромким голосом сказал Виталий Лазаревич, – был бы счастлив умереть во сне. Вы, слава богу, здоровы, бодры духом, поэтому вам такая смерть кажется недостойной. Я мечтаю о такой смерти».

Последние слова он произнес с неподдельной выстраданной искренностью, – во мне все содрогнулось. Мне стало стыдно, неловко, я ощутил всю неуместность, всю глупость своего самодовольного монолога о самоценности последних дней жизни. Я ушел от него разбитый, подавленный – по существу, в тот день я первый раз в полной мере осознал, как ему тяжело, безысходно, как он унижен беспомощностью своего положения.

Однажды, не помню уже по какому случаю, я ему сказал, что ощущаю себя верующим атеистом. Как он рассмеялся, как он хохотал надо мной! «Это же нелепость, абсурд, вы же образованный человек, вдумайтесь в это бессмысленное словосочетание, что это такое – „верующий атеист“: до обеда вы верующий, после обеда – атеист?»

Верующим атеистом я остался, но эту его звонкую, хохочущую, беспредельную убежденность в своей правоте я никогда не забуду.

22 ноября

Президент Владимир Путин разъяснил на днях, что призывы к свержению действующей власти недопустимы, что такие действия антинародны. Я тоже против военных переворотов и революций. Подобные действия не устраняют народные беды, а только заменяют одни беды другими, часто еще более тяжелыми. Однако революции происходят не потому, что к ним кто-то призывает. Они происходят тогда, когда существующая власть, во-первых, не способна предвидеть драматические последствия своих действий, своей политики, во-вторых, когда она не способна быстро спохватиться, до конца признать, осознать, осудить свои преступные ошибки и, в-третьих, когда она не способна решительно, необратимо изменить свою политику, сделать все для исправления зашедшей в тупик ситуации. Если эти три условия не будут приняты во внимание, не будут выполнены, отсутствие революционных призывов не поможет.

25 ноября

С давних, давних времен обманывать врага во имя победы над ним – это хорошо, это молодцы, это браво! Тут имеется в виду не только чисто военная хитрость, но и хитрость (то есть обман, введение в заблуждение) политическая, мировоззренческая, даже философская. Интересы родины выше любой правды, достоверности, искренности и т. д. В такой правде/неправде и заключается сила, о которой говорит Путин. Именно этого рода нравственность и расцвела в России в последние годы. Святая цель и есть правда, и в этой правде – сила, и все, что содействует ее достижению, делает нам честь. Логика воинской хитрости, ложной маневренности возведена в святость, становится политической повседневностью.

27 декабря

Они знают, отдают себе отчет, что обманывают и в стране, и в мире, но они не знают, что они делают это для того, чтобы успешнее, увереннее обманывать себя. Они только-только начинают догадываться, что тут кроется подвох. Это видно было во время большого интервью Путина. Не прошло это тщательно подготовленное мероприятие так, как хотелось, как обычно. Они думают, это поправимо. Нет, уже непоправимо. Дальше так будет все время. Поздно начали понимать самое главное: они обманывали других для того, чтобы себя обмануть. Они это только-только начинают понимать, и то не все, некоторые. И даже трудно себе представить, чтó будет происходить по мере все большего понимания этого драматического парадокса. Это же явное вмешательство нечистой силы: обманывать других для того, чтобы не замечать, что обманываешь себя. Чем это кончится, достаточно ясно, но дело в том, что перед тем, как кончится, неизбежен некоторый промежуток времени. Он начался. Но никто не знает, сколько он продлится и как будет протекать. Я тоже не знаю. Я только догадываюсь. Но не настолько отчетливо, чтобы поделиться публично.

28 декабря

События уходящего года, Украина, Крым, поведение властей, властителя, реакция народа, большинства на это поведение, – все это вместе взятое, если подвести какой-то итог тому, что в результате происходит в моем сознании, в душе, – полное опустошение гражданского чувства. Почти полная утрата интереса к не личному, не персональному, не касающемуся самых близких мне людей. Чей я гражданин? Гражданин общества, которому наплевать, что с ним происходит, куда его ведут и уже почти привели? Подданный самовлюбленного тщеславца, властолюбца, кто, исходя из своих примитивных ложных уверенностей, начал войну, из которой не знает теперь, как выпутаться, врет живым и мертвым? Часть прислуживающей ему челяди, в числе которых немало пишущей братии? В начале всей этой трагической истории вокруг и внутри Украины был живой интерес обсуждать, понять происходящее. Анализировать, предугадывать. Было желание высказаться, действовать, выходить на многотысячные митинги. Перезваниваться, встречаться, делиться новостями, переживаниями. Все это ушло, пропало, кончилось. Все уже яснее ясного, не о чем говорить, не о чем думать. Нет больше загадок ни в причинах, ни в следствиях. Я все реже звоню, все реже звонят мне. Сгусток боли, стыда, беспомощности сжался, застыл. С очень сложным чувством я слушал сильное, впечатляющее последнее слово Алексея Навального в суде – к кому он обращается? Те, кто смотрят в стол, никогда не поднимут головы, чтобы посмотреть на небо, чтобы подумать о Боге. Они не с тоской смотрят в стол, а со смыслом. Ибо в столе есть ящики, а в ящиках – приличная зарплата. И чем больше, чем дольше они смотрят в стол, тем она становится больше, растет. На днях судьям ее повысили на 30 процентов. Депутатам Думы тем более есть на что в стол смотреть. Не к кому сегодня обращаться, вот в чем дело. Все так сложилось, что постепенно становишься сам себе гражданином. Конечно, вечно так не будет, вся эта структура гнилая, глупая, она рухнет. Но это произойдет не в результате борьбы с ней, а в результате тягучего, затяжного трагикомического самообрушения. И еще не факт, что после них не придут деятели похлеще. Общество этому не воспротивится.

2015

Мы не отказываемся от жизни из-за того, что она короткая. Это фундаментальный человеческий компромисс, который, как мне представляется, до конца людьми не осознан. Недопонимание всей значимости этого компромисса приводит к отказу от поисков компромиссных решений, когда возникали и возникают международные конфликты в современной истории. За семьдесят лет после Хиросимы и Нагасаки, как мы видим сегодня, так до конца и не было осознано, что эпоха войн как метода разрешения конфликтов завершилась. Компромисс не стал господствующим методом международной политики, несмотря на нависшие над миром планетарные опасности. На наших глазах в последние несколько месяцев в центре Европы больше чем наполовину укорочены жизни многих тысяч в основном молодых людей. Убежден, этого можно было избежать, если бы в сознании людей, не только политиков, господствовала идея КОМПРОМИССА как главного, единственно допустимого сегодня способа разрешения противостояний.

Если в ближайшие годы системы образования, воспитания, направленность средств массовой информации, все учреждения культуры, искусства, особенно кинематограф, телевидение, не предпримут активных усилий для укоренения идеи Компромисса в сознании мирового сообщества, большой ядерной войны не избежать. Это, конечно, надо было сделать раньше, намного раньше, не исключено, что уже поздно. Больше того: если войну в Украине удастся остановить и постепенно нормализовать отношения России с ЕС и США, у меня нет уверенности, что эта жуткая война послужит серьезным уроком, содействует укоренению в мире нового отношения к идее Компромисса.

Компромисс вместо войны, стол переговоров вместо поля битвы, переговорщики вместо генералов.

28 февраля

Люди, охваченные агрессивной уверенностью в своем праве наводить порядок в стране и в мире, графоманы жизни, как я их называю, возымели небывалую свободу действий. Поэтому нельзя считать чем-то неслыханным, неожиданным убийство Бориса Немцова. Мама Бориса Ефимовича, которой я скорбно кланяюсь, предчувствовала беду. Тысячи матерей и отцов в России боятся сегодня за жизнь своих детей. В связи с войной в Украине резко возросли масштабы проявлений жестокости не только в местах боевых действий, а повсеместно в стране. Остановить, прекратить эту войну, которая, в сущности, и убила Бориса Немцова, – первый шаг, который необходимо сделать для того, чтобы пресечь эскалацию преступности.

1 марта

Вернулся с Марша скорби. Рад, что было много народу, говорят, 70 тысяч, и главным образом молодежь. Молодые люди не приемлют, осуждают, ненавидят насилие – это чувствовалось. Нельзя не обратить внимания на резкое отличие сегодняшнего спокойного, эмоционально сдержанного траурного шествия от шокирующей, агрессивной, лишенной здравого смысла демонстрации «Антимайдана».

Сейчас подумал: страна наша привыкла к тому, что есть такой особенный человек, смелый политик, такой красивый, незабываемый мужчина – Борис Немцов. И вдруг его не стало, убили! Такое не забывается. И не прощается.

4 марта

Одно соображение в преддверии 9 мая.

Поражение содействует освобождению народа от его недугов, а победа, наоборот, усугубляет свойственные народу болезни. И мы это видим сегодня на примере победившей России (СССР) и потерпевшей поражение Германии. Это не означает, конечно, что в Германии все светло и замечательно, а у нас все темно и ужасно. Тем не менее речь идет о важных уроках послевоенного времени. Думаю, что это справедливо и тогда, когда речь идет о победах и поражениях отдельно взятого человека или коллектива.

Я вовсе не хочу сказать, что проигрывать войны лучше, чем выигрывать. Я хочу обратить внимание на этот парадокс, здесь речь о массовой психологии – поражение заставляет анализировать, критиковать себя, предостерегает от самодовольства. Победителям следует это учитывать после победы, а не способствовать самовлюбленности.

25 марта

Время, когда человек живой, – короткое, время, когда человек мертвый, – длинное; мертвым можно быть очень долго, вечно. Не о всех вечно мертвых помнят люди. Желание славы – во многом именно желание, чтобы тебя долго помнили после смерти. С появлением кинопленки, цифровых камер можно бесконечно долго видеть умерших живыми. Сегодня происходит определенного рода борьба за продление жизни умерших людей. Живые смогут увидеть живыми своих близких, умерших сотни лет назад. Это другая, новая жизнь, другая связь с прошлым, с предками, с историей человечества. Когда сегодня находятся безумцы, которые готовы разжечь атомную войну, способную уничтожить возможность такого будущего, это вызывает предельное негодование в душе, буквально библейский гнев. Молишься Богу, чтобы он любым способом остановил этих дикарей, фанатиков гибели рода человеческого!

31 марта

О памятниках Сталину

Многим, но далеко не всем известно о том, что в конце сороковых годов XX века, судя по всему, к семидесятилетию Сталина, с его согласия, если не по его приказу, было решено очистить города СССР от безногих, безруких инвалидов Великой Отечественной войны. Многие инвалиды занимались попрошайничеством, выпивали, шумели, нагло требовали от власти внимания, помощи – словом, вели себя некрасиво, портили начальству, проезжающему по улицам, настроение, да просто надоели. И в одно прекрасное утро инвалидов не стало, их насильственно выселили на Валаам и в другие такого же рода места, где они вынуждены были и жить, и умирать не по-людски, по-скотски. От большинства ничего не осталось – нет могил, нет ничего.

Я помню это исчезновение инвалидов. В небольшом молдавском местечке Дондюшаны, где я проживал после войны, по воскресеньям собирался большой базар, и всегда туда приезжали инвалиды, десятки инвалидов – кто чем-то торговал, кто просил милостыню, кто подворовывал, к вечеру, когда базар расходился, случались и драки между инвалидами, я помню, как безногих выпивших калек, на груди у которых позвякивали медали, уносили на руках жены и подруги. И вдруг, в одно из воскресений, ни одного инвалида, ни одного! И никогда больше на воскресных базарах инвалиды не появлялись. Я тогда не знал, что случилось, куда они делись. Я узнал о массовом выселении инвалидов, о их судьбе, в частности на Валааме, только через двадцать лет.

Сейчас, перед празднованием 70-летия победы, во многих городах собираются поставить памятники Сталину. А я считаю, то, что он сделал с инвалидами, героями Великой Отечественной войны, о чем мы не имеем права забывать, и есть самый выразительный памятник товарищу Сталину.

Праздник победы подлинно великий праздник, я никогда не забуду, как еврейское гетто, в котором я находился три года, освободили бойцы Красной армии, но я глубоко убежден, что это праздник не только победоносных сражений, это и праздник Правды о войне, какой бы она порой ни была тяжелой и горькой.

Только помня всю правду о Великой Отечественной войне, мы сможем избежать новой мировой войны.

Непорочное опорочено, незабываемое забыто.

24 мая

Мое поколение – одно из самых многоопытных в отечественной истории. Нам повезло: мы жили и работали при девяти вождях, некоторые из нас успеют пожить и при десятом, а считаные единицы прихватят и одиннадцатого… Мы прошли через целый ряд жизненных школ. Мы научились превращать страх в источник вдохновения, в творческий порыв. Два раза мы прошли через школу ложных уверенностей. Первый раз во время оттепели, при Хрущеве, когда нам показалось, что запросто можно построить социализм с человеческим лицом, второй раз при Ельцине, когда нам почудилось, что запросто можно построить капитализм с человеческим лицом.

Мы прошли через большую сложную череду разочарований, научились не впадать в отчаяние. Мы обнаружили, что глупость и мудрость вполне уживаются в одной и той же человеческой голове. Мы узнали, мы осознали, какую большую опасность представляет собой глупость умных людей.

Мы родились в эпоху ограниченных, не тотальных опасностей, когда настоящее надеялось на будущее, когда была уверенность, что дети и внуки будут жить в гораздо лучших условиях, чем отцы и деды. А завершаем нашу жизнь совсем в другую эпоху – в эпоху планетарных, тотальных опасностей, когда настоящее уже не надеется на будущее, наоборот, будущее надеется на настоящее. Уже нет никаких сомнений, что дальше будет только сложнее, только труднее, только опаснее.

12 июня

Ничто так не делает человека несвободным, как неотплаченные обиды – ты должен ответить, поставить на место, отомстить! Чтоб неповадно было! Боже, какая это тяжесть! Это «должен» не дает спать, не дает думать, грызет душу. Человек становится рабом не отпускающих его мстительных чувств. Надо прощать! Как только плюнешь на все обиды и всех обидчиков – ты свободный человек! Обижайте меня, я отвечать не буду. Мне моя свобода дороже, особенно свобода воображения. А ведь мстительность, обиды загружают воображение – главное богатство любого, а уж тем более творческого человека.

Другое дело – несправедливости, лишение законных прав, которые претерпевают многие люди, такие мерзости, как цензура, как отсутствие справедливого суда, как трагедия, которая в эти дни происходит в Украине, – в силу возраста я, вероятно, не окажусь в первом ряду протестующих, но из десятого ряда я помашу вам обязательно.

Главная особенность человека – он одновременно и один из многих, такой же как другие, и единственный в своем роде, ни на кого не похожий. Природа поместила эгоизм и альтруизм в одной и той же душе. По существу, все противоречия – политические, психологические – вытекают из этого факта совмещения в людях этих несовместимых начал.

Между двумя состояниями одного и того же человека все время возникают конфликты. Правда, не в каждой душе соотношение этих противоположных начал одинаковое. Точно так же в течение жизни одного и того же человека это соотношение может меняться. Огромное влияние на соотношения в людях этих природных начал имеет проводимая государством внутренняя и внешняя политика.

Мне уже не обязательно общаться с реальными людьми. Я столько людей в жизни знал, многих прекрасно помню, общение с людьми из моей памяти для меня часто интереснее, чем с реальными, живыми. Я только сейчас отдаю себе более-менее полный отчет в том, что означали для меня те или иные люди, с которыми сводила, сталкивала меня жизнь, отношения с ними, как они влияли на меня, как я влиял на них. Внутри себя я обнаруживаю интереснейшие личности, которых я в свое время не оценил по достоинству, многих удивительных людей вообще забыл, просто начисто забыл, и только сейчас, вспоминая те или иные сюжеты моей жизни, забытые всплывают в памяти, оживают, и эти новые встречи меня очень трогают.

22 июля

Все то время, когда я не помню о том, что скоро уйду из жизни, я живу как бессмертный. Таким образом, каждый день я некоторое время ощущаю себя бессмертным. Это не может длиться долго, ибо это неправда. Неправда коротка. Но даже когда я помню о смерти, осознаю свою смертность, это не стопроцентное, тотальное осознание, я все равно чуточку верю, чуточку надеюсь, что, может быть, и не помру, а во что-то превращусь. Душа моя превратится во что-то такое, от чего у меня останется ощущение, что я живой. Я готов называть своим «Я» не всего себя, а какую-то бестелесную часть меня, которая способна спастись. Мне даже не нужно быть в этом полностью уверенным, достаточно смутно надеяться, что это возможно. Эта смутная надежда то исчезает, то появляется, но и этого мерцания мне достаточно, чтобы не полностью утратить веру в возможность какого-то неясного спасения.

Вот потому я и называю себя верующим атеистом.

9 августа

В преддверии предварительных итогов

Результат этой войны, которая вроде бы идет к концу, но может еще долго то разгораться, то затихать: она принесла, кроме тысяч убитых и раненых с обеих сторон, кроме разрушенных городов и сел, кроме почти трехсот безвинно погибших пассажиров сбитого известно/неизвестно кем «боинга»? Кто выиграл эту еще не закончившуюся, но уже всем понятную войну? Никто. Никому не стало лучше, всем стало хуже. Даже тем, кто год с небольшим назад бурно праздновали присоединение Крыма, уже нерадостно на душе.

Победила глупость. Неистовая, кровожадная глупость. Конечно, не только в России правят бал хитроватые, наглые, по сути своей недалекие, близорукие люди. Похоже, многие из них не способны подвести плачевные итоги, сделать необходимые выводы. Что касается наших стратегов, они, возможно, были бы и рады отказаться, отдать, бросить власть, если было бы кому отдать, если были бы люди, которые смогли бы как-то красиво завершить эту некрасивую историю, да еще так, чтобы их не трогали, не тягали, не задавали вопросов. Но где возьмешь таких людей, такие фигуры? Они давно разлетелись, разъехались, ушли в мир иной. Остались в основном такие же, тот же уровень, что и нынешняя когорта, та же ненадежность, скользкость, слабость интеллекта.

Так что придется самим раскручивать то, что закрутили. Мириться со всем миром. Наши начальники сейчас не знают, как это сделать, да так, чтобы еще и лица не потерять. Поэтому все время подмывает: а может, наоборот! Ударить! А как ударить, не получив в ответ сто ударов, да еще более мощных? Придется договариваться, придется соглашаться, с чем соглашаться никак не охота. Теперь, когда мир нас узнал шире, глубже¸ узнал, чем мы дышим, ситуация значительно изменилась. Незабвенные слова Федора Ивановича Тютчева «умом Россию не понять» несколько устарели, за эти неполных два года войны Россия во многом дала себя понять, может, не желая того, распахнулась, оголилась. Поэтому с нашей стороны будет значительно труднее вести диалог.

Эти затруднения уже дают себя знать.

8 ноября

Как определить внятными выражениями то, что происходит в головах наших властителей? Они хотят невозможного. Они не понимают, что то, чего они хотят, неосуществимо. Для этого не было и нет необходимых условий ни внутри России, ни вокруг. Их мозги, их души набиты, напичканы ложными уверенностями. Ложные уверенности – страшная беда, трагедия российской власти. Вероятно, изредка их осеняют искорки понимания того, как обстоит дело в действительности, но эти искорки гаснут в болоте провозглашенных амбициозных установок. Сомнения порой возникают, не могут не возникать, но они боятся внимательно вглядеться в эти сомнения, они их заглушают, замуровывают. Сомнения – это партизаны правды, истины в душах людей, однако ложные уверенности мощнее сомнений, они их душат, они их уже задушили.

15 ноября

Сегодня многие с возмущением спрашивают: почему человеческие бедствия в других странах, в других городах мира не вызывают такого массового, такого эмоционального сочувствия, такого яростного протеста, как кровавые террористические акты, произошедшие прошлой ночью в Париже? Это справедливые вопросы, это уместные упреки. Здесь мы имеем дело с тяжелой историко-психологической проблемой избирательности гуманизма. Тем не менее то, что произошло прошлой ночью в Париже, – случай особый. Париж – мировая столица Свободы, толерантности. Так воспринимают этот город во всем мире. Это был кровавый удар не только по Парижу, не только по французам, а по всем нам, по европейской цивилизации.

3 декабря

Если поискать одно слово, которое наиболее адекватно отображает то, что происходит сегодня в мире, я думаю, это слово – сложность. Когда-то считалось, что человек – сложное существо, а мир примитивен и поэтому человек страдает. Сегодня человек и мир, человек и общество сравнялись по уровню сложности. На мой взгляд, это очень важное изменение, которое до конца еще не осознано. Еще не до конца понято, что из этой новой ситуации вытекает.

Главная сложность – как уберечь мир от планетарных катастроф, одна из которых – мировая атомная война. А еще есть угроза экологических бед, угроза планетарного терроризма, угроза перенаселения планеты, угроза истощения природных ресурсов. Как обеспечить безопасность человечества, которое состоит из разных стран, разных народов, разных идеологий, разных религий, разных культур, преследующих разные цели, имеющих разные представления о том, что в современном мире самое главное, что второстепенное. Человек, как мы знаем, со своим множеством сложностей более-менее справляется благодаря единому центру управления – своему мозгу, где переплетаются душа, знания, вера. По-видимому, исходя из этого опыта человека, и нынешнему миру, нынешнему человечеству надо выстраивать единую планетарную систему управления, которая будет способна более-менее справляться с обеспечением благополучия и безопасности рода человеческого.

Мозг человека как центр управления складывался в течение тысячелетий. Для формирования планетарного центра управления таких резервов времени нет. Многие десятилетия упущены. После Хиросимы и Нагасаки мудрецы XX столетия Эйнштейн, Рассел, Бор, Сахаров высказались о необходимости образовать мировое правительство для управления опасными отраслями человеческой деятельности. Однако до сих пор в мире не ведутся даже подготовительные работы к чему-то подобному, мы не знаем ни одного основательного проекта такого рода. Немало людей полагают, что мировое правительство может обернуться зловещей планетарной диктатурой. Вероятно, такая опасность существует, но так же вероятно, что можно предусмотреть структурные меры для предотвращения такого развития событий. Нужны глубокие исследования, нужны объединенные усилия планетарной интеллектуальной элиты. В свое время такого рода работой занимался Римский клуб. Насколько мне известно, идеями Римского клуба, его разработками ни одно правительство мира всерьез не заинтересовалось. Между тем положение на планете с каждым годом усугубляется, конфликты между отдельными странами, регионами, между разными идеологиями, между разного рода политическими притязаниями нарастают, сгущаются. Оружие невероятной поражающей силы совершенствуется. Психология людей приучается безответственными политиками разных стран не опасаться, не бояться атомной войны – все чаще звучит преступная мысль о том, что в атомной войне можно победить.

Не исключено, что опоздание в организации действенного планетарного центра безопасности уже обрело необратимый характер.

2016

В эти дни Памяти, когда во всем мире, включая, слава богу, и Россию, люди скорбят по поводу страшного бедствия, которое постигло еврейский народ в годы Второй мировой войны, – в эти дни я думаю о судьбах небольших народов в условиях, когда в больших странах властвуют диктаторы. Гитлеровские фашисты открыто, не стесняясь ни своего народа, ни других народов, заявляли, что их цель – полное истребление еврейского народа, цыганского народа. Сталин лишал целые народы родины, высылал, переселял, куда ему хотелось, обрекая на чудовищные унижения и потери. Беспощадно нарушались не только права человека, отдельных людей, но и права целых народов. Немало малых народов, особенно в Азии, в Африке, бедствуют, несут большие потери от диктаторских режимов и сегодня. Мне всегда казалось, я убежден – небольшие народы, политики, руководители таких народов должны быть особенно внимательны к правам человека в современном мире, активно выступать против их нарушения, где бы они ни происходили. Я с горечью воспринял равнодушие еврейской общины Москвы, когда несколько лет назад ее руководство никак не откликнулось на гонения, унижения представителей грузинского народа. С трудом собрал тогда несколько подписей под заявлением протеста против такого отношения к грузинам, и это были подписи только пожилых людей, узников гетто.

Несколько дней назад мы услышали гневные, глумливые призывы чеченских руководителей нарушать права людей, которые выступают с критикой нынешних российских властителей, объявлять таких людей врагами народа. И это произносят представители народа, который сравнительно недавно, на моей памяти, был без всякого суда изгнан из родной земли, ведь в течение многих лет фактически все чеченцы считались врагами советского народа.

Представители малых народов, их руководители должны быть особенно щепетильными, особенно внимательными ко всему, что касается прав и свобод человеческой личности. Они должны помнить историю своих народов и не грешить против своей истории. Если мы не будем уважать, ценить, отстаивать свободу других людей как свою собственную, к власти неизбежно будут приходить новые Гитлеры и Сталины.

Читая Эммануила Левинаса

Одиночество не только как оторванность от других, как что-то печальное, ужасное, но и как выражение гордости, самостоятельности, свободы. Но тут же мы видим объективное, неизбежное, неустранимое ограничение свободы человека, оно вытекает из необходимости заботиться о себе самом. Надо есть, умываться, иметь крышу над головой. Человек не свободен от заботы о себе. В этом выражается материальность человека. Иначе говоря, внутри каждого человека живут два существа – тот, кто нуждается в заботе, и тот, кто заботится о нуждающемся. Я нечто единое, но во мне одновременно живут две функции: я во многом нуждаюсь, и я же тот, кто обязан удовлетворять мои нужды. Эти две мои особенности взаимозависимы, и между ними возникают конфликты. Дух моего «я» не желает зависеть от материальности моего «я», но зависеть приходится. В этой зависимости духа и заключается незащищенность моей свободы. Забота о себе – не только еда, жилище, здоровье. Поскольку я живу в обществе, моя забота о себе неизбежно взаимодействует с заботой о себе других людей.

Мы больше пространство, чем время.

Время, не успев родиться, умирает, а пространство стареет и только потом умирает. Время не превращается в материю, оно опаляет материю, материя как бы впитывает в себя время, время оставляет следы в пространстве. Пространство испытывает удары времени (мгновений).

Я иногда чувствую, как секунды или даже еще меньшие частицы времени избивают меня. Впиваются в меня тоненькими невидимыми иголочками.

То, что мы называем мгновением, то, что мы переживаем как мгновение, на самом деле состоит из целого узла более коротких отрезков времени.

Мы способны воспринять целый пучок микромгновений как единое макромгновение. За время нашего человеческого мгновения успевают родиться мысль, образ, слово, целое стихотворение. Стихотворение может вспыхнуть в одно мгновение, и уже потом его надо записать.

Наши мгновения – отчасти реальные скачки´ времени, отчасти отпечатки этих скачков в памяти. Сами мгновения несут в себе мысли, слова, строчки. Что-то в нас живущее, соприкасаясь с мгновениями, порождает текст. Отпечатки в памяти давно прошедших мгновений, встречаясь с текущими новыми мгновениями, порождают, творят стихи, музыку. Новое встречается с памятью о старом. Новое возбуждает старое, ворошит старое, вступает порой в совершенно неожиданные отношения со старым. Старого в памяти много, очень много. И что из множества этих следов прошлого будет задето новыми мгновениями – не угадать. Мы можем только, отдавая себе отчет в том, как примерно эти ВСТРЕЧИ нового со старым происходят, держать наши чувства и мысли, весь наш организм в ГОТОВНОСТИ воспринимать искры от столкновений новых мгновений с пометками, следами старых, давних мгновений в нашей памяти. Поэт всегда настороже – главное, что его волнует, что он переживает, это именно встречи новых мгновений со следами давнишних, давно промелькнувших. Именно эти встречи высекают поэзию. Но сами эти встречи весьма сложны, многосоставны, они не так элементарны, как в моем схематичном изложении. Следы ушедших мгновений в памяти не просто встречаются с новыми мгновениями текущего сейчас времени – эти встречи приводят к перестройкам внутри конгломератов следов старых мгновений, затрагивается вся система памяти, разных ее слоев, участков, уровней, это совершенно неуправляемые процессы. Хотя оказать какое-то воздействие на них возможно – можно не ждать, а вызывать вдохновение. Конечно, самопроизвольно возникшее вдохновение мощнее, глубже сознательно вызванного, но и вызванное вдохновение способно порождать мощные пучки поэзии.

2 марта

К 85-летию М. С. Горбачева

Все, что произошло благодаря Михаилу Сергеевичу Горбачеву, благодаря его соратникам, благодаря перестройке, – это сказка, но сказка реальная, мы ее видели, слушали, переживали и никогда не забудем человека, который ее олицетворяет. Это сказка/правда о том, как в считаные годы получили свободу два десятка стран, два десятка народов, миллионы человеческих индивидуумов. Мирно, почти бескровно произошли такие перемены судеб, такая перекройка границ, которые в истории обычно происходили только в результате беспощадных мировых войн. Это была реальная сказка добра – редчайшее явление в истории, которая буквально набита, напичкана реальными сказками зла. Внуки, правнуки тех, кто сегодня клеймит Горбачева, будут просить Всевышнего простить их дедам и прадедам этот грех несправедливости.

Отмечу здесь только два случая горбачевской мудрости. Первый случай – выборы народных депутатов СССР 1989 года, когда по предложению Горбачева были внесены в Положение о выборах изменения, позволившие избирать депутатов не только по административным округам, но и в общественных и творческих организациях. Благодаря чему в парламент страны впервые в истории СССР на свободных альтернативных выборах были избраны несколько сотен сторонников демократии, народным депутатом стал даже совсем недавний, буквально вчерашний «враг народа» Андрей Дмитриевич Сахаров. Был сформирован парламент, который отменил главное страшилище советской власти – жестокую всеобъемлющую цензуру.

Второй урок мудрости Горбачева: несмотря на неприязненность по отношению к Борису Николаевичу Ельцину, несмотря на весь вред, который приносила критика Межрегиональной депутатской группы (МДГ) деятельности Горбачева, имея все возможности разогнать эту нарастающую оппозицию, отправить куда-нибудь подальше Ельцина, Горбачев этого не сделал. Благодаря этой терпимости, разумности, в тот зловещий момент, когда вспыхнул Августовский путч в 1991 году, когда Горбачев был фактически отстранен от власти, арестован вместе с семьей на даче в Крыму, Ельцин, его сторонники воспрепятствовали возвращению к власти коммунистов, протянули руку помощи Горбачеву, начатая Горбачевым политика демократизации была тогда спасена и продолжена. Правда, уже без Горбачева.

Вот уже почти 25 лет, как Михаил Сергеевич является бывшим президентом бывшего СССР. Его и Ельцина часто обвиняют в развале великой страны и всего социалистического лагеря. Обвинения необоснованные. Эти политические конгломераты держались на принуждении, это были насильственные, а не добровольно-свободные объединения. Поэтому, когда пришла свобода, страны соцлагеря и СССР избрали путь самостоятельного, независимого развития. Конечно, в том, что свобода стала возможной, «виноваты» и Горбачев, и Ельцин, но за это надо не корить, не обвинять, не проклинать, а благодарить. Или хотя бы проявлять разумную сдержанность, когда речь идет об оценках сложнейших исторических событий.

Эти 25 лет свободы от власти были для Михаила Сергеевича несвободны от тяжелых переживаний. Ушел от него, покинул его, после мучительной продолжительной болезни, ближайший человек – жена, подруга, соратник, помощник – Раиса Максимовна Горбачева. В эти годы он много путешествовал, выступал с докладами, лекциями, встречался с людьми, которые ему были интересны, которым он был интересен. Горбачев был фактически первым бывшим лидером страны, который жил, действовал, говорил как подлинно свободный человек. Осталось добавить: он никогда не считал и не считает, что во всем всегда был прав, признает ошибки, просчеты, он обманывался в людях, познал предательство, коварство людей, которым доверял. Непростые отношения складывались и складываются у него с политиками, которые пришли к власти после него.

Дорогой Михаил Сергеевич, сегодня многие люди во всем мире будут думать о Вас, вспоминать, говорить, хвалить, ругать, признаваться в любви и нелюбви, Горбачев, Горби – незабываемое имя в истории человечества. Примите и наши – мои и моей жены – поздравления и, конечно же, целый товарняк, сто вагонов самых добрых пожеланий. Мы знакомы с 1983 года, когда Вы с Раисой Максимовной пришли в театр «Современник» на спектакль по моей пьесе «Наедине со всеми». С тех пор прошло почти 35 лет, за эти годы Вы прошли огромный сложный и славный путь. Так вот, мы хотим быть с Вами знакомы еще столько же, а это уже получается типичное еврейское пожелание – до 120 лет!

Михаилу Горбачеву – ура! ура! ура!

26 марта

Ефремов в Греции

Олег Николаевич Ефремов очень редко ставил спектакли в других странах. Его, правда, нечасто приглашали, но, когда приглашали, он, как правило, отказывался. Что-то он мне на этот счет однажды говорил, когда зашла об этом речь, но я сейчас не помню, что именно он сказал, как объяснил, а придумывать не хочу.

Тем не менее об одной его постановке за границей я хочу рассказать. Это было в 1986-м, летом, это было в Греции, в Афинах. У нас у власти уже был Горбачев.

В атмосфере советской жизни уже что-то изменилось. Мы ведь очень чутки к изменениям в воздухе, которым мы дышим. Мы не только им дышим, мы его и видим, и слышим. Российское общество самое настороженное, самое бдительное в мире. Правда, это, как правило, бдительность без последствий. Наша бдительность не помогает нам избежать того, что надвигается. Мы бдительны ни для чего, просто так, у нас этакая любительская бдительность – бдительность для бдительности.

Ставил Олег в Афинах мою пьесу «Наедине со всеми». В этой пьесе всего две роли: муж и жена. В Москве Ефремов и ставил, и играл – с Таней Лавровой. Мхатовский спектакль однажды посмотрели греческие артисты, муж и жена, Костас Казакос и Джени Карези. Им понравилось, они были взволнованы. В Афинах им принадлежал маленький частный театр, и они пригласили Олега поставить у них и с ними эту пьесу.

Два месяца – июль – август 1986 года Олег Николаевич провел в Афинах. Я ему изредка звонил – каждый раз он говорил, что артисты замечательные. Я их видел всего один раз, когда мы ужинали в ресторане. Джени вся в кольцах, браслетах, серьгах, цепочках, на вид скорей цыганка, чем гречанка, Костас скромный, сдержанный, немногословный солидный грек. Но вдруг выяснилось, что Костас не просто артист, а член ЦК Компартии Греции. Выяснилось это, когда он пригласил меня с женой на премьеру, но в Минкульте сказали, что я могу поехать только один. Я попросил Олега поговорить с нашим послом в Афинах. «Зачем нам посол, – сказал Ефремов, когда Костас – член ЦК Компартии Греции. Я ему скажу, он все сделает». И действительно, буквально через три дня мне позвонили: все в порядке, можете ехать с женой. По просьбе Костаса в Москву звонил их секретарь ЦК.

На этом, однако, взаимоотношения с Компартией Греции не кончились. В Афинском аэропорту нас встречал Костас. Я обратил внимание, что он чем-то обеспокоен, что-то его жмет, в глазах какая-то тревожность. Я грешным делом подумал, может, Олег Николаевич «заболел», какие-то перебои в репетициях перед премьерой. Нет, оказалось Ефремов в полном порядке, в отличном настроении, сказал «спектакль, кажется, получается интереснее, чем в Москве», всем он был доволен, все шло хорошо. Позже я узнал, что все-таки не все шло хорошо, просто от Ефремова кое-что скрывали.

Оказывается, кто-то из секретарей ЦК Компартии Греции прочитал пьесу, и Костасу как члену ЦК выразили серьезную обеспокоенность: эта пьеса показывает Советский Союз с дурной стороны: из-за аморального поведения родителей мальчик, сын, остался без рук, стал калекой. Это будет воспринято в Греции как символ горестной, обреченной судьбы молодежи в СССР. Прозвучало пожелание: нельзя ли хотя бы обойтись без отрезанных рук. Костас твердо сказал, что в пьесе ничего менять нельзя – ее в таком виде играют в Москве, в Художественном театре! В Москве, ответили Костасу, социализм непобедим, там можно показывать все что угодно, а у нас социализм еще должен одержать победу.

Костас больше всего боялся, что об этой истории узнает Ефремов – реакция Ефремова, как ему казалось, может быть губительной для спектакля, он может сесть в самолет и улететь. От Ефремова до моего приезда эта информация скрывалась.

Тут следует заметить, что Костас и Джени в политическом плане были по разные стороны баррикад. Джени состояла в какой-то правой буржуазной партии, между супругами шли непрерывные острые политические споры. Джени считала, что ничего скрывать от Ефремова не надо, он должен все знать, а Костас должен, после этого гнусного разговора, покинуть наконец эту гнусную партию.

Костас решил со мной посоветоваться: как быть – говорить Ефремову или не говорить. Переводчица, Лариса Сидорова, которая помогала Олегу на репетициях, ввела меня в курс дела. Я сказал Костасу, что Ефремову надо все рассказать, он с такими ситуациями неоднократно имел дело, это не повлияет на его работу, только придаст последним репетициям больший задор.

Должен признаться, я ошибся. Ефремов жутко расстроился. Не в том смысле, что это как-то повлияло на репетиции, на судьбу спектакля. Об этом и речи быть не могло. Он был поражен тем, как греческие коммунисты беспардонно, в полной уверенности в своей правоте, готовы обманывать свой народ относительно того, что происходит в СССР. Это был восемьдесят шестой год, у нас начиналась перестройка, уходила со сцены цензура, и нам казалось тогда, что уходит навсегда. А тут в Афинах… елки-палки, в свободной стране, надо же какие суки. Но в одном отношении Олег случившимся был доволен: обострившиеся разногласия между Джени и Костасом шли на пользу спектаклю. Олег Николаевич обожал, когда события самой жизни – личной или общественной – помогают театру быть предельно выразительным.

На премьеру пришла целая группа чиновников компартии. Джени играла в тот вечер просто великолепно: в обличениях своего мужа по пьесе я узнавал всю страстность ее обличений Костаса в жизни. Костас играл несколько слабее, чем на последних репетициях. Он переживал из-за конфликта с родной партией, и это отразилось.

Зрители принимали спектакль бурно, долго хлопали. Представители партии тоже аплодировали, но сдержанно. Костас рассчитывал, что они задержатся, будет разговор о спектакле, мы послушаем их, они послушают нас. Он выбежал к ним из-за кулис еще не переодевшись, хотел провести в комнату для гостей, там уже был накрыт стол. Они отказались, сославшись на какие-то дела. Вяло пожали нам руки и ушли. Костас был расстроен. Джени съязвила: они завтра с ним отдельно поговорят. И она снова взялась за свое: неужели тебе не ясно, что после всего этого ты должен плюнуть им в лицо и больше с ними не знаться? На следующее утро в главных газетах Греции были хорошие рецензии, а в газете компартии статья о спектакле появилась только на третий день после премьеры. Рецензия была вежливой, прохладной, и там была фраза о том, что, как и ожидалось, этот спектакль очень обрадовал буржуазную прессу.

Спектакль шел почти каждый день целый сезон. Костас остался в партии, Джени из-за идеологических разногласий на развод не подала. Авторский гонорар составил 30 тысяч долларов, из которых государство оставило мне восемьсот с чем-то. Через три года Олег Николаевич поставил у них в театре «Вишневый сад».

Когда мы с женой несколько лет назад были в Афинах, Джени уже не было в живых, у Костаса была новая жена. Он пригласил нас на спектакль «В ожидании Годо». Когда мы зашли после спектакля в комнату для гостей выпить по рюмочке, на стене мы увидели большой портрет Олега Ефремова.

9 мая

Когда прошлое было будущим

Во Второй мировой войне погибли более 70 миллионов человек. В конце двадцатых, в первой половине тридцатых годов прошлого века эти 70 миллионов человеческих душ были живы, трудились, любили, добивались успехов, терпели неудачи, собирались дожить до глубокой старости. Они не думали, что достаточно скоро будут убиты на войне, о возможности которой в то время уже говорили, писали, называли политические силы, конкретных политиков, в частности Гитлера, которые способны развязать большую войну, мировую войну. Тогда еще не было интернета, телевидения, но были радио, газеты, кино, люди слышали, читали о фактах, свидетельствующих, что подготовка к войне идет, идет, нарастает. Тем не менее люди, наделенные достаточно развитым воображением, вели себя спокойно, не переживали, не реагировали, не действовали адекватно той страшной угрозе, которая надвигалась на мир, на их жизнь, на жизнь их детей.

Фактически до Второй мировой войны эти 70 миллионов человеческих жизней, которые истребила эта война, достаточно миролюбиво, спокойно ждали, когда она начнется и убьет их. Эти 70 миллионов тогда еще живых людей так вели себя всюду – и в Германии, и в США, и в СССР, и в Италии, и в Японии. Некоторые политики, некоторые правительства как-то еще шебуршились, пытались о чем-то договориться, противодействовать или делали вид, что пытаются, но основная масса людей, которых это касалось в первую очередь, потому что именно им предстояло быть убитыми, ничего не делали, чтобы предотвратить черный кошмар мировой бойни.

Сегодня эта жуткая история повторяется. О том, что в обозримом будущем вполне возможна третья мировая ядерная война, имеется достаточно много признаков, фактов, инцидентов, высказываний политиков, встревоженных заявлений писателей, религиозных деятелей. Некоторые даже уверены, что она уже началась. Она стоит перед нами, смотрит нам в глаза – эта война до войны, война перед войной. Я совсем, совсем редко встречаю людей, которые твердо уверены, что ее не будет. Ведь если эта война разразится, она унесет значительно больше, в разы и разы больше, чем 70 миллионов. Нет сомнений, что те конфликты, противоречия, те несправедливости, которые наблюдаются сегодня, из-за которых может разразиться эта чудовищная война, гораздо менее значительны, менее серьезны, менее трудноразрешимы, чем те бедствия, которые обрушатся после такой войны на оставшихся в живых людей.

И что же? Ничего, почти ничего. Как и в двадцатые, тридцатые годы прошлого века, сегодня будущие десятки, если не сотни миллионов жертв новой войны спокойно, терпеливо, не сильно переживая, надеясь на отсутствие надежд, ждут, когда эта война начнется и уничтожит их. Не возникло ни одной серьезной планетарной или национальной общественной организации, которая бы что-то существенное делала для предотвращения гибельной катастрофы. Опять все передоверено политикам и генералам, которые далеко не во всех странах, обладающих ядерным оружием, включая Россию, находятся под каким-либо существенным, надежным общественным контролем.

Я пишу об этом, вовсе не надеясь, что мои слова возымеют какое-то серьезное влияние на обрисованную ситуацию. Просто я хочу, чтобы мои друзья, мои читатели знали, с каким настроением я встречаю День Победы. Какие-то небольшие надежды вселяют шествия «Бессмертного полка», но это дань памяти погибшим – жертвам фашизма и солдатам, уничтожившим фашизм. Это лишь косвенно является движением за предотвращение новой войны. А ведь главное завещание нам, оставшимся в живых, и новым поколениям – не допустить повторения ужасов Второй мировой, ужасов Хиросимы и Нагасаки. И мы сегодня, воздавая должное погибшим, обязаны признать: этот главный завет мы не выполняем.

13 мая 2015 года

Памяти Элема Климова

Сейчас, когда отмечают 30-летие незабываемого Пятого съезда кинематографистов СССР, после которого кинематографический союз возглавил Элем Климов, о котором многие молодые люди ничего или почти ничего не знают, я решил опубликовать мои воспоминания о нем, они касаются в основном последних лет его жизни. Он был своего рода Горбачевым в кинематографе, под его началом совершилась перестройка всего заскорузлого киноорганизма страны, перестройка, благодаря которой даже сегодня молодые кинематографисты все еще обладают некоторой, правда все сужающейся, свободой творчества.

До 1978 года мы были едва знакомы. Неожиданно он позвонил, оказывается, он искал меня в Ленинграде, не знал, что я уже живу в Москве. Он прочитал мою пьесу «Мы, нижеподписавшиеся» и хотел встретиться – сказал, что у него есть соображения, как на основе этой вещи сделать кино.

Я снимал в коммуналке комнату для работы недалеко от метро «Кропоткинская». Элема я встретил у выхода из метро, по пути мы купили что-то выпить, не помню, коньяк или водку, и пошли ко мне.

Тут необходимо в трех словах рассказать сюжет моей пьесы. Комиссия из Москвы приехала в небольшой город принимать новый хлебозавод. Обнаружив ряд недоделок, члены комиссии, их было пять человек, акт не подписали и возвращаются поездом домой. В тот же вагон, что и комиссия, садится молодой человек, диспетчер стройки, с задачей: пока поезд доедет до Москвы, сделать все возможное, чтобы акт был подписан. О том, как он этого добивался, пока шел поезд, и почти уже было добился, но все-таки не добился, и рассказывает пьеса.

По дороге от метро Климов сказал, что в этот сюжет надо внести таинственное начало. Я несколько насторожился. Но только когда мы оказались в моей комнате, выпили по рюмочке, Элем объяснил, что он имеет в виду. В поезде, в этом же вагоне, где расположились действующие лица, едет еще один человек, высокий худощавый мужчина, с какими-то особенными глазами, обладающий безграничной силой воздействия на психику людей. Видя, как наш герой бьется, чтобы получить подписи членов комиссии, поняв, что это необходимо для защиты руководителя стройки, честного человека, которого, если акт не будет подписан, снимут с работы, «мистик» начинает помогать герою. Под его воздействием – в каждом случае это весьма оригинальное воздействие, учитывающее индивидуальные особенности членов комиссии, – акт оказывается подписанным. Это происходит фактически против их воли. Они подписали акт, который подписывать не собирались. Ведь руководитель комиссии получил сверху указание – даже если хлебозавод в полном порядке, акт все равно не подписывать. А они подписали. Председатель комиссии, опомнившись, требует подписанные экземпляры акта обратно. Но акты исчезли – в портфеле, куда диспетчер их положил, их нет. Возникает скандал. А поезд уже подъезжает к Москве. Чем история закончится, Элем еще не придумал, но не сомневался, что конец будет очень сильный.

Предложение Климова вносило серьезное изменение в мой замысел, – по существу, героем фильма становился другой человек, мистическая личность. Я не был готов к такой подмене. Но Элем был уверен – присутствие в моем сюжете мистического момента переводит эту историю совсем на другой уровень. Советскую систему, сказал он, без вмешательства чудодейственных сил не одолеть. Требуются совместные усилия таких людей, как этот парень, твой герой, и своего рода Вольфа Мессинга. Мне тогда показалось, что он и в самым деле всерьез надеется на спасительное вмешательство в нашу жизнь мистических начал. Элем был удивлен, что я не знаком ни с одним московским мистиком, обещал познакомить. Несмотря на то что у меня оставались некоторые сомнения, мы договорились: я за неделю набросаю проект заявки, он берет на себя предварительно прозондировать отношение Госкино к такого рода идее. На этом мы расстались.

Прошло дня три или четыре, звонит Климов: «Саша, ты уже начал писать заявку?» – «Нет». – «Не пиши – они не хотят, чтобы я делал такой фильм. По-моему, они вообще не хотят, чтоб я что-то снимал». Он не стал говорить, у кого он был, на вопросы не отвечал, голос был какой-то скрипучий, произнес только: «Видишь как?» – и положил трубку.

Когда через два года Татьяна Лиознова начала снимать для телевидения фильм «Мы, нижеподписавшиеся», Элем позвонил, расспросил, что да как. Я ему рассказал, каких артистов на какие роли выбрала Лиознова, кто из операторов будет с ней работать. Он послушал, послушал и сказал: «Она снимет неплохую картину, можешь не сомневаться, но то, что я хотел сделать, это было бы совсем другое, не просто хорошая картина».

Общих творческих интересов у нас больше никогда не возникало. Изредка встречались, оказывались иногда за одним столом или за соседними столиками в ресторане Дома кино, не более того. Во времена перестройки мы несколько раз обстоятельно разговаривали на сугубо политические темы, наши взгляды на бурные события тех лет в чем-то расходились, но не сильно.

И только в самые последние годы его жизни, не могу толком объяснить, с чем это было связано, как это вышло, между нами возникли особо доверительные отношения. Мы сравнительно часто встречались, нередко только вдвоем, я бывал у него дома, подолгу говорили по телефону. Элем читал мне свои новые стихи. Некоторые были по-настоящему интересны, неожиданны. В Доме кино он в ту пору почти не появлялся, выпивали в случайных забегаловках, о делах Союза никогда не говорили. Дети, здоровье, книги, политика – темы, которых мы чаще всего касались. Помню минуты его необыкновенно яркого вдохновенного настроения, когда он вспоминал свое детство, какие-то странные случаи, встречи – он рассказывал живо, красочно, саркастически описывал ситуации и личности, голос у него был молодой, звенел. Но почти каждый раз Элем неожиданно обрывал себя, умолкал, замыкался. Если дело происходило в кафе, выкладывал на стол какие-то деньги, свою долю, извинялся, просил не провожать, уходил. Спустя час-другой, обеспокоенный, я звонил ему домой, обычно он еще раз извинялся, клал трубку.

Он был несомненно человек с очень сложным, сугубо индивидуальным, особенным строением психики. Меня не покидало ощущение, что его терзали какие-то внутренние противоречия, которые ему не удавалось разрешить или примирить. Душа его была ранена, рана не заживала, не затягивалась. Ему трудно было ладить с собой. Были моменты, когда ему становилось настолько тяжело, мрачно, что это мгновенно передавалось тем, кто находился с ним рядом.

Меня не было в Москве, когда он умер, когда его хоронили. Я помню Элема только живым.

Надеюсь, на том свете душа его успокоилась.

23 мая

Как известно, директор Института экономических стратегий РАН Александр Агеев внес архипатриотическое предложение: 27 миллионам граждан СССР, погибших в Великую Отечественную войну, дать возможность проголосовать на следующих президентских выборах. Но если мертвые могут избирать, почему они не могут быть избранными? Наверняка найдется россиянин, который дополнит идею господина Агеева и выдвинет на следующих президентских выборах в качестве альтернативы В. В. Путину товарища Сталина. И не исключено, что Сталин в первом же туре победит. И что тогда? Представляете, к чему может привести предложение Агеева? Конечно, выход найдется. Сталин может назначить Путина исполняющим его президентские обязанности. Пока будет решаться вопрос о его воскрешении. А если Сталин назначит не Путина, а кого-нибудь другого? Товарищ Сталин – своенравная личность, от него можно ждать всего чего угодно.

Господи, дай мне умереть раньше, чем я стану свидетелем таких небывалых исторических событий!

11 июня

Вчера к Юрию Алексеевичу Рыжову явилась представительница прокуратуры и зачитала ему статью об ответственности за проявления экстремизма. Юрий Алексеевич мой друг, я знаю его мысли, его позицию – да, он действительно настроен критически по отношению к нынешней власти, и этого отношения он никогда ни от кого не скрывал. Право на критику власти, на мирные протестные действия, на демонстрации записано в Конституции страны. Я уже не говорю о том, что ему 86 лет, что он академик, бывший народный депутат СССР, в течение семи лет был послом России во Франции – и вот его пришли предупредить, что его позиция может быть истолкована как экстремистская, мол, замолчи, старикашка, а то и в тюрьму можешь угодить. Такое отношение к одному из умнейших людей России не может не вызвать тревоги и возмущения. Я слышал, что правительство России намеренно вернуть на родину талантливых ученых, крупных специалистов, создать для них привлекательные условия. Прокурорское посещение Юрия Рыжова, видимо, и есть начало создания таких условий. Теперь уж точно можно не сомневаться, что скоро выстроится очередь из жаждущих вернуться на родину.

30 июля

Произнеси: дождь. И помолчи. Почувствуй, вспомни все в твоей жизни, что связанно с этим словом.

Дожди, под которыми ты ходил или стоял, дожди, под которые ты боялся выйти, дожди, от которых ты закрывался зонтиком, – вспомни разные зонтики, все зонтики, которые у тебя в течение жизни были, господи, да это невозможно вспомнить! А женщин у тебя было больше, чем зонтиков? Или меньше? Дождь уводит нас так далеко! Дождь пахнет, запахи дождей на Камчатке, в Севастополе, в Бельцах, в Москве, в Ленинграде, в Киришах; теплый, будто согретый Господом, дождь в Шанхае в холодный осенний день.

Незабываемый дождь в Бершади, гетто, 1942 год, мне девять лет, папа внезапно снимает с меня лохмотья, сам раздевается догола, выводит меня под дождь, как в баню, трет какой-то тряпкой мне спину, грудь, попу, увидев нас, несколько мужчин, одна женщина, голые, выскакивают на улицу, но дождь прекратился, опоздали. Так я впервые в моей жизни увидел голую женщину.

А помнишь дождь в Иерусалиме, какой был проливной, беспощадный дождь! И как он вдруг, резко остановился, будто его выключил Господь.

Боже мой, как я люблю дожди! Дожди, от которых я убегал, дожди, под которыми я был счастлив. Родные мои дожди, дожди моей жизни, дожди моей судьбы, дожди моей старости.

О, рассыпчатые капельки, которые относит ветер, и крупные, которые падают отвесно, как кусочки свинца, и мелкий, мелкий дождичек, словно Всевышний натянул под небом сито.

Помню, в городе Черновцы летом нежданно-негаданно, вдруг, град! Белые кусочки, белые камешки, белые шарики, улицы стали вмиг белыми.

Град. Дождь. Жизнь.

5 августа

Я за активные, настойчивые индивидуальные и массовые гражданские действия, побуждающие государство проводить последовательные результативные реформы.

Нельзя стремиться быстро изменить большое сложное общество. Это приводит непременно к разного рода дикостям и только усложняет, тормозит продвижение по разумному пути. К превеликому сожалению, в России не любят и не ценят сложной работы по постепенному совершенствованию того, что есть. Нас вдохновляют крайности: полный застой, заскорузлый консерватизм – или революция. Мы даже слово «середина» не любим, или – или, поэтому у нас так и не сложился основательный средний класс.

Яростные вспышки национализма сегодня так же неизбежны, как неизбежна глобализация.

Смирение с необходимостью планетарного управления целым рядом отраслей человеческой деятельности будет протекать тяжко, болезненно. Нам предстоит становиться гражданами мира, оставаясь гражданами своих государств, своих национальных культур.

Вероятно, будут и горячие сторонники глобализации культуры, что потребует решительного сопротивления. Предсказываю появление такого понятия и выражения, как «гражданин культуры» Гражданин русской культуры, гражданин японской культуры, гражданин чеченской культуры. Культурное гражданство в условиях глобализации обретет высокий гуманитарный смысл.

На мой взгляд, внедрение планетарного управления опасными отраслями деятельности запаздывает, и это может оказаться трагическим опозданием.

И наша власть, и наша оппозиция совершенно не озабочены этой проблемой. Она даже всерьез не обсуждается.

Язык, речевая культура запаздывают, не поспевают за переменами в мире. Слишком многое остается неопознанным, невыраженным, неназванным, налицо глубокий кризис ясности. Не говоря уж о том, что для значительной части рода человеческого остается неясным, неусвоенным многое из того, что продвинутой части человечества уже достаточно ясно. По степени опасности это отставание в осознании, понимании современной реальности доброй половиной мирового сообщества сопоставимо, я думаю, с опасностью применения ядерного оружия. Эти две опасности взаимозависимы, подталкивают друг друга.

10 августа

Существует много разных определений того, что представляет собой жизнь человека. Наиболее близкое мне определение звучит так: жить означает, избегая опасности, реализовывать перспективы. Когда человек приходит в этот мир, у него появляется перспектива прожить 60–90 лет, но одновременно и опасность потерять жизнь в любой день и час. Смерть круглосуточно на дежурстве. Человеку ничего не остается, как стариться изо дня в день, избегая опасности, реализовывать перспективы. Это именно то, чем мы занимаемся днем и ночью, в сущности, каждую минуту. Это структура жизнедеятельности. Речь, конечно, не только об опасностях для жизни как таковой. Видов и масштабов опасностей и перспектив великое множество. И опасности, и перспективы в течение истории менялись и продолжают меняться. Сравнительно недавно, менее ста лет назад, появилась и прочно укрепилась, судя по всему навсегда, опасность самоистребления человечества в радиоактивном огне ядерной войны.

Из всех категорий, изучаемых науками о человеке и обществе, эта пара – перспективы и опасности, по моему твердому убеждению, является главенствующей. Перспективы и опасности, взаимоотношения, взаимозависимости между ними в жизни отдельного человека, семьи, коллектива, города, страны и мира – это то, что должно занимать основную часть нашего внимания, нашего разума, нашей мудрости. И это касается не только руководства страны, но и значительной части общества. Должна существовать полная свобода для своевременного обнаружения, детального, всестороннего изучения, обсуждения существующих, надвигающихся всемирных опасностей и перспектив их предотвращения. У нас в стране сегодня нет такой свободы. Весь комплекс проблем перспектив и опасностей на всех уровнях внутренней и международной жизни не находит адекватного внимания, понимания и действия. И это – повторю – касается не только наших правителей, но значительной части общества. Россия в последние годы внутри страны и в мире увеличила, а не уменьшила объем опасностей.

Скоро выборы в Думу, выборы президента. Мне представляется, что размышления о перспективах и опасностях в политике, в быту, в культуре должны быть определяющими, когда мы будем принимать решение, за кого голосовать.

10 октября

Когда Анджею Вайде было пятьдесят

1975 год, начало осени, мы жили тогда в Ленинграде, на проспекте Стачек. Вечером раздался звонок, звонила женщина, представилась: секретарь Анджея Вайды. Сказала: Анджей два дня назад смотрел фильм «Премия» по вашему сценарию, ему картина понравилась, он хочет, если вы не возражаете, приехать к вам в субботу, на один день, заказать вам сценарий. Хорошо, буду рад, сказал я растерянно. Встречать, предупредила секретарша, не надо, я запишу адрес, он возьмет такси. И большая просьба – чтобы не терять время на устройство в гостиницу, можно, он у вас переночует.

Принимать таких высоких гостей, как Анджей Вайда, мы были совершенно не готовы, а до его прибытия оставалось двое с половиной суток. У нас была трехкомнатная кооперативная квартира, но две комнаты мы сдавали, и съехали от нас квартиранты всего лишь три месяца назад. Единственное, что выглядело в квартире пристойно, это книги, много книг. Все остальное было старым, потертым, поношенным, расшатанным, неприглядным, прокуренным. Я в то время беспощадно курил, по две пачки в день.

Двое с половиной суток мы трудились в поте лица: в одной комнате наклеили обои, перетащили туда более-менее пристойную мебель, промыли, протерли всю квартиру, круглосуточно проветривали, продували сквозняками. Накупили еды, вина, коньяка, минералки.

Прилетел Вайда днем, часа в четыре, – выпили чаю, перекусили, и за дело. Ему нужен сценарий, социально острый, как «Премия», даже еще острее, круче. Но при этом желательно, чтобы было много женщин, пять-семь, сейчас в Польше с десяток прекрасных актрис, насчет мужчин – как угодно, но главная мужская роль – Ольбрыхский. Если бы до его отъезда удалось придумать коллизию, сюжет, это было бы замечательно. Если не удастся, тоже не страшно, но чем быстрей, тем лучше. Примерно в два часа ночи, когда Вайда уже укладывался спать, мы с Таней придумали следующую историю. В одну из польских провинций, наподобие нашей области, назначен новый первый секретарь обкома, он уже здесь, привез семью. У старого местного начальства немало грехов, и они боятся, что их разгонят. Один из чиновников придумал, как обезопаситься. Ему уже пришлось познакомиться с женой нового шефа – симпатичная дамочка, из Варшавы, весьма самостоятельного поведения. Надо, чтобы жены обкомовских работников пригласили ее в лес на охоту, с ночевкой. В то самое место, где обычно их мужья охотились. Там работает молодой лесник, егерь, красавец, художник, Ольбрыхский, он все подготовит, угощение, охоту, ночлег… Дальше пересказывать не буду. Скажу только – история обладала необходимой социальной остротой. Вайде сюжет понравился. Лес, охота, бабы на охоте… замечательно! Оставшееся время уточняли, разминали, обговаривали некоторые подробности. Спали два часа от силы. Договорились: мы пишем что-то наподобие синопсиса, первую аранжировку сюжета, пересылаем ему. На это дается месяц, не больше.

Мы поехали провожать Анджея в аэропорт. И тут произошло нечто кошмарное. Когда он протянул паспорт таможеннику, тот не обнаружил отметки гостиницы – оказалось, иностранцы не имеют права ночевать у частных лиц, только в гостинице. Никакие наши объяснения, что это всемирно известный режиссер, что мы работали над сценарием всю ночь, не помогли – пришлось схватить такси, поехать в одну из гостиниц, дать там взятку, чтобы поставили штампик, будто бы он у них ночевал. Но когда мы вернулись в аэропорт, возник новый казус. Вайду попросили показать деньги, которые он вывозит. Он протянул конверт. И там оказалось на сто двадцать рублей больше, чем он заявил. Откуда эти лишние деньги, мало того что он в Москве ничего не потратил, так у него теперь еще больше, чем было, – что он продал в Москве? С большим трудом мы добились, чтобы эти лишние сто двадцать рублей отдали нам и его пропустили к самолету. Потом оказалось, что у его секретарши были свои сто двадцать рублей, и она, не предупредив Вайду, положила их ему в конверт, мало ли что – вдруг пригодятся.

С небольшим опозданием мы работу сделали, послали в Варшаву. Вайде с листа перевели, прочитали, он одобрил. У него возникли новые соображения, они касались в основном того, чем занимались мужчины, мужья, в то время, как их жены в лесу охотились на лося. Нас пригласили в Варшаву. Я сейчас не помню – это была наша первая поездка за границу, или мы уже успели к тому времени побывать в Болгарии. Вайда поселил нас в шикарном гостиничном номере – с приемным залом, с кабинетом, с большой спальней. Мы получили аванс, жена накупила шмоток. Отдельная история – почти целая незабываемая ночь, проведенная в этом роскошном номере с Ежи Гротовским, который – мне до сих пор в это трудно поверить – был в восторге от фильма «Премия». Последний вечер мы провели дома у Анджея и Кристины, его преданной жены и соратника, – ужинали, договорились об изменениях, которые мы должны внести в сценарий, договорились о сроках готовности первого варианта. Через неделю примерно мы уже были дома, Вайда нам позвонил и сказал, что, к сожалению, обстоятельства складываются таким образом, что снять такой фильм, какой мы задумали, в Польше сейчас невозможно.

Фильма нет, зато есть добрые дружеские отношения, которым уже почти сорок лет. Каждый раз, когда Анджей и Кристина приезжают в Москву, мы обязательно встречаемся, каждый раз, когда мы с женой бываем в Польше – то же самое. Последний раз мы были в Лодзи на кинофестивале, где показывали польский фильм по моей пьесе «Скамейка». Фильм получился скучный, невыразительный, режиссер поместил скромную мою парковую скамейку на многолюдной палубе прогулочного парохода, и суть, и форма пьесы – все пропало, провалилось, я был жутко расстроен. В Варшаве за обедом Вайда меня утешал, говорил, как ему нравится эта пьеса, какой замечательный был снят в Варшаве телевизионный спектакль по этой пьесе много лет назад, и вообще у него есть идея одного фильма, может быть, мы вместе еще поработаем…

Дорогой Анджей, прими наши поздравления с 90-летием, с таким прекрасным юбилеем! Конечно, мы поздравляем и Кристину с вашим большим семейным праздником, дай Бог вам крепкого здоровья, новых сил для новых деяний! В России в эти дни многие люди думают о тебе, вспоминают твои замечательные фильмы, радуются твоему долголетию! Теперь будем ждать твоего 100-летия – осталось сделать один широкий шаг! А ты на такие шаги мастер!

2017

Июль

Памяти Юрия Алексеевича Рыжова

Позавчера вечером жена говорит: «Позвони Рыжову, что-то я беспокоюсь». Было половина одиннадцатого, я позвонил. Голос у Юрия Алексеевича был слабенький, между словами настораживающие паузы. Оказывается, он был в больнице, два дня назад вернулся, я этого не знал. Спросил его: «Может, приехать к тебе – сейчас или завтра?» – «Нет, нет, все у меня есть, дочки, внуки все время возле меня». Катя, старшая дочка, которая была в это время у него, взяла трубку – она была спокойна, сказала уверенно: через несколько дней папа окрепнет, приезжайте. Я и подумать не мог, что через несколько дней поеду прощаться.

Как-то я повел его обедать в кошерный ресторан в синагоге на Большой Бронной, ему понравились кухня, обхождение, и мы стали туда изредка захаживать. С месяц назад он позвонил, сказал: «Слушай, что-то мы давно не были в синагоге…» Договорились: вот малость потеплеет, чтоб можно было на свежем воздухе, на крыше пообедать, и обязательно пойдем.

После смерти Олега Ефремова последние почти двадцать лет у меня не было человека ближе по духу, по ощущению происходящего на этом белом свете. Встречались нечасто, но по телефону говорили временами почти каждый день.

Его оценки людей и ситуаций, аналитические основания, из которых исходили его жесткие нелицеприятные выводы, касающиеся российской политики последних лет, свидетельствовали о высочайшем интеллекте, о подлинной мудрости. Он смотрел в корень и видел, что корень гниет.

Жалко, очень жалко, что он ушел. Отсутствие его голоса, его мысли, его тревоги, его открытости, смелости – поистине невосполнимая потеря для России.

А мы, кто его близко знал, кому он дарил свою дружбу, мы потеряли родного человека, которого будем помнить, вспоминать, у которого будем учиться жить, пока живы.

7 августа

Хиросиме 72 года! За эти годы опасность атомной войны выросла не в семьдесят два раза, в семьдесят две тысячи раз.

Люди, я вас презираю! И себя в том числе. И пишу это безо всякой надежды, что вы очнетесь, что что-то с вами произойдет, что вы восстанете против смерти, которая нависла над вами, над вашими детьми! Не верю я в это! Будет, будет атомная война, вы ничего не сделаете, чтобы ее не было! Не сделаете!

Вы не способны!

Мы не способны!

2018

24 марта

Наедине со всеми

Я всегда ощущаю себя в одном шаге от страшной беды – я всегда внутренне приспособлен к тому, чтобы снова стать таким, каким был тогда, в фашистском гетто. Это непреодолимая, неистребимая, жуткая готовность: если придется, я очень быстро снова привыкну и поведу себя смиренно – эта готовность образовалась в каком-то мерзком уголке души, по-видимому, восемьдесят пять лет назад, тогда, там, в Бершади. Я иногда даже хочу этого, – чтобы не питать никаких иллюзий относительно того, что я собой представляю, что представляют собой люди.

Я прежде никогда в этом не признавался даже самым близким. Но в какой-то момент я понял, что обязан об этом честно написать – чтобы было до конца ясно, что люди могут сделать с людьми. Я никого и ничего не боюсь, но в то же время я готов смиренно снова стать рабом. Это не трусость, это жуткий опыт, полученный в детстве, когда душа мальчишки ничего не понимала, ничего не различала. В меня внедрился инстинкт раба. Я могу с уверенностью заявить: Чехов ошибался – раба по капле из души не выдавить.

Я не могу забыть, какими люди могут стать – как они могут по-скотски обращаться с другими и как смиренно могут терпеть скотское обращение с собой. Это трудно все время помнить – но забывать об этом очень опасно. Человек при определенных условиях способен озвереть. У меня язык не поворачивается сказать, но я обязан сказать: каждый человек. Скажу чуть мягче – почти каждый. Мы обязаны знать, при каких условиях это с нами может произойти, и делать все необходимое для того, чтобы такие условия не могли наступить.

Что это за условия?

Это вседозволенность одних по отношению к другим. Когда одни люди считают себя вправе делать с другими людьми все что угодно. Это уже начинает происходить, это уже происходит в России. Только что, несколько дней назад, произошло тяжелое, повергшее меня в отчаяние событие: власти предложили рядовым гражданам патриотическую игру – придумывать красивые, запоминающиеся названия новым смертоносным ракетам, и тысячи наших соотечественников с энтузиазмом, весело, радостно приняли участие в этой игре, вовлекая в нее даже малолетних детей.

Мы слишком далеко зашли в этих играх.

Боюсь, их уже не остановить

19 августа

Человек не должен стремиться быть полностью понятным себе и другим. Некоторая загадочность, неожиданность реакций, поступков делает человека забавным, интересным, привлекательным – при условии, что это не игра, а естественные проявления личности.

22 октября

У нас, вместо того чтобы любить свое дело, свою работу, любят Родину.

У нас, вместо того чтобы по-настоящему, озабоченно любить свою семью, своих родителей, своих детей, любят Родину.

У нас, вместо того чтобы трезво, критически относиться к деятельности руководства – от бригадира до президента, любят Родину.

У нас, вместо того чтобы уважать, любить мудрость, глубокий ум, талант, любят Родину.

У нас, вместо того чтобы испытывать благоговение перед жизнью каждого человека, любят Родину.

В результате наша любимая Родина, Россия, бог знает уже сколько времени не может вырваться из отсталости, из бедности, из жестокости. «Жизнь – копейка» – беспощадный приговор русского языка, русской речи нашему способу, нашим навыкам любить Родину.

7 октября

В те дни, 25 лет назад, я отчетливо ощущал, что из Белого дома к власти рвется мрачная, черная сила. К тому же, будучи евреем, я не мог не почувствовать, не увидеть антисемитский заряд этой силы. Поэтому, выбирая из двух зол меньшее, а другого выбора не было, я был на стороне президента. Я и сегодня не вижу оснований для того, чтобы отречься от моих чувств и моего выбора 25-летней давности.

Конечно, некоторые негативные последствия разгона Верховного Совета дают себя сегодня знать. Прежде всего это связано с неуравновешенным разделением властей, установленным Конституцией девяносто третьего года. Парламенту, призванному согласовывать интересы разных сословий общества, явно недостает полномочий для реализации этой фундаментальной задачи. Судьба человека, судьба народа в России все еще почти целиком зависит от особенностей личности первого лица государства. Однако я не думаю, что, если бы 25 лет назад победили Хасбулатов и Руцкой, мы имели бы сегодня более полноценную демократию.

Могу добавить следующее: я полностью согласен с Игорем Клямкиным, который несколько дней назад написал, что на какой бы стороне того октябрьского конфликта не встать, надо иметь в виду, что выбор тогда шел не между демократией и диктатурой, а между двумя не слишком уж различающимися диктатурами. Это, конечно, делает затянувшееся выяснение того, кто тогда был прав, кто виноват несколько глуповатым. Серьезным для меня остается только одно: скорбь по погибшим, независимо от того, на какой стороне они были.

6 ноября

Царь старости

Мне приснился странно-страшно-нелепый сон: я – царь старости.

Старики и старухи всех времен и народов объединились в отдельную страну и посадили меня царем.

Меня окружают старухи-помощницы, старики-охранники, я встречаюсь с президентами разных планет, я веду переговоры о положении стариков на просторах Вселенной.

Я требую гарантии, не совсем ясно, какие именно, но что-то очень важное для пожилых людей.

Я первый в истории Вселенной король старости!

Вдруг все усложняется, мрачнеет.

Оказывается, на Земле остались жить только старики, новые люди не рождаются, доживают последние поколения, моложе семидесяти уже нет никого.

Старые женщины, старые мужчины, молодые только на фотографиях, на дисках, в старых фильмах.

Тоска вокруг невероятная. Люди молятся Богу с утра до ночи, но не знают, что просить.

Я начальник последних людей на Земле.

Я обманываю моих подданных, обещаю: скоро появятся молодые, переселенцы из других планет, с правителями которых я веду секретные переговоры, без свидетелей, только ночью.

Старики жаждут утешения, надежды, я им потворствую, мне верят, я сам начинаю верить в мои выдумки, это усиливает правдоподобие моих отчетов о ходе переговоров, которые я докладываю каждое утро.

Старики ждут: вот-вот прилетят тысячи молодых мужчин и женщин.

Новая информация: многие молодые мужчины там, где они сейчас проживают, специально поженились, девушки забеременели, а рожать будут здесь. Так что скоро по нашим пустым улицам будет гулять много женщин с большими животами.

Я неистощим, моя афера обрастает невероятными подробностями, старики готовы поверить во что угодно, лишь бы не потерять надежду. Надежда дороже правды.

Последнее мое сообщение: там, на тех планетах, откуда к нам прилетят молодые люди, оказывается, разработаны такие пилюли, если их принимать перед соитием, обязательно будет двойня или даже тройня. Все молодые женщины, которые к нам прилетят, принимали эти чудодейственные пилюли, они приедут к нам с огромными животами.

Теперь нам есть о чем просить Бога: Господи, пусть они долетят здоровыми, невредимыми, чтобы все роды прошли удачно, чтобы детишки родились здоровенькими, чтобы женщины снова забеременели… а мы Тебе обещаем, Господи, что будем помогать молодым матерям – и по хозяйству, и нянчить, и во всем, что только потребуется…

По ночам я плачу, слез моих никто не видит, плачу в полном одиночестве, мне страшно подумать, что меня ждет, когда мой обман будет обнаружен.

И вот наступает утро, за дверью моего жилища толпа стариков ждет моего выхода, они ждут очередные обнадеживающие новости о последних моих ночных переговорах. А я не могу выйти, я не могу больше ни врать, ни признаться, что до сих пор врал. Я ничего не могу. Я схожу с ума.

И, почувствовав облегчение, радость оттого, что теряю рассудок, я начинаю петь, плясать, благодарю Бога, наславшего на меня спасительное сумасшествие.

Распахиваю дверь, толпа стариков меня радостно приветствует, все пляшут, поют.

Десятки рук держат огромный щит, на котором нарисована молодая женщина с огромным животом.

Я просыпаюсь счастливый!

2 декабря

Старички, не гадайте о будущем. А вдруг без нас, после нас будет не так, как при нас и до нас. Наши внуки молниеносно что-то ощутят, поймут и начнут по-другому – не так, как мы, не потому, почему мы. Само «почему» испарится – ответы будут являться раньше вопросов. В мире уже накопилось и грядет столько глубочайших перемен, что вдруг я почуял, мне привиделась гибель нашей исконной повторяемости – рабское отпадет, отвалится в силу полной исчерпанности какой бы то ни было пользы кому бы то ни было. У новых поколений будет другая жизнь, новые заботы выдуют привычные чувства, новые опасности заставят искать другие защиты. В короткие сроки люди освободятся от ложных уверенностей. Возобладает планетарный патриотизм. Я отдаю себе отчет в недостаточной обоснованности моего порыва, возможно, я просто устал от собственных дурных предсказаний. Но в одном я убежден: избавление придет не с той стороны, с которой мы ожидаем. Зреют новые мысли, новые выводы, новые словосочетания.

19 декабря

Некоторые соображения перед Новым годом

Народ нынче не безмолвствует, а поддерживает возврат к диктатуре, взывает к такому возврату – к унизительному положению человека в обществе. Все дело в том, что многие при советской власти не ощущали этой унизительности.

Когда-то давно, когда я работал на строительстве нефтезавода в Киришах (Ленинградская область), мне говорил один прораб: «Ты не понимаешь, что люди у нас, помня о своей лени, помня о своем пьянстве и прочем в этом роде, сами хотят иметь над собой строгого начальника. Потому что иначе вообще работать перестанут, и Россия погибнет. Мы относимся к себе критически. Понимаем свою сущность, свои неисправимые привычки и пороки, знаем, что без строгого вождя, без страха у нас все остановится и разрушится. Это признак стихийной, но высокой осознанности нашим народом своего подлинного положения, это трезвое критическое отношение к себе, это вывод из признания правды».

Эти слова тогда, в мои тридцать тогдашних лет, произвели на меня определенное впечатление.

2019

19 февраля

К 100-летию Александра Володина

Это было в тот вечер, когда МХАТ праздновал 100-летие. Я приехал в театр на полчаса раньше, должен был с кем-то встретиться. Захожу в литературную часть, а там скромно, сомкнув коленки, сидит худой, седой, как белая бумага, Саша Володин. Я очень обрадовался, мы не виделись года три-четыре, а поскольку я уже успел в другом кабинете принять две стопки водки, предложил немедленно, пока не началось торжество, отметить встречу. «Нет, нет, не могу. Олег два раза звонил в Питер, чтоб я приехал, просил сказать несколько слов, а я еще не знаю, что буду говорить». Тут нас позвали, повели на сцену, там для авторов МХАТа был специальный столик. Принесли водку, пирожки. Я наблюдал за Володиным – он волновался, собирался мыслями, на приветствия отвечал скупыми формальными кивками.

На авансцене послышался голос Ефремова, раздались аплодисменты, началось торжество. А за нашим столиком, впрочем не только за нашим, уже звучали тосты, звенели бокалы, уплетались пироги. Володин чокался и ставил свою полную рюмку на стол. Не вступал в разговоры, ждал, когда его позовут. Прошел час, полтора. Саша не выпивал, сидел несколько отчужденно, в напряжении. Ждал.

А о нем забыли. Только спустя два часа кто-то из помощников Ефремова мимоходом не то спросил, не то сообщил: «Драматурги, ничего, если мы вас не выпустим? Видите, как все затягивается». Саша на секундочку сник, его кольнула небрежность. Но тут же скинул с себя эту, как оказалось, пустую заботу, напрасное напряжение, оживился, повеселел… Выпил одну рюмку, другую, все ему объяснялись в любви, он отвечал тем же. К нему подходили от соседних столиков артистки, обнимали, целовали. Инцидент был исчерпан, забыт.

А я навсегда запомнил поразившее меня его чувство ответственности, даже долга, по, казалось бы, не бог весть какому случаю. «Я обещал» в его устах звучало как «я поклялся, я дал клятву». Вот за эту его естественную обязательность, за эту зависимость свободного одаренного человека от своей неизбывной чуткости, порядочности, за это изящество личности я любил, люблю Сашу Володина и буду помнить его, пока буду жив.

21 марта

Памяти Марлена Хуциева

Было несколько лет, когда мы были особенно близки с Марленом: во время перестройки, на переходе от Горбачева к Ельцину. Мы сидели рядом на Конституционном совещании, которое вырабатывало проект ныне действующей Конституции РФ, разумеется, без постыдных поправок, которые внесли при Путине и Медведеве. Хуциев представлял на этом высоком совещании Союз кинематографистов, я – Союз театральных деятелей. Каждый раз, отсовещавшись, заходили куда-нибудь выпить, обсудить сложные ситуации того времени. Мы были тогда увлечены больше политикой, чем творчеством. Марлен все время повторял, повторял: «Перемены, которые происходят очень быстро, не могут быть прочными, долговечными». Я был настроен более оптимистично, а точнее сказать, более легкомысленно. Хуциев оказался прав. Он думал медленно и формулировал свои мысли медленно, с остановками, с уточнениями. Его суждения, а порой и поступки были часто неожиданными, удивляли. Он полагал, что в жизни непримиримость и компромисс одинаково важны, равнозначны для спокойного движения истории. Со временем наши встречи и беседы стали происходить все реже и реже. Я сожалел об этом – каждый раз, когда мы случайно где-нибудь встречались, клялись друг другу, что непременно в ближайшее время возобновим регулярное общение. Теперь уже только на том свете. Прощай, дорогой Марлен. Пусть земля тебе будет пухом.

8 мая

К Дню Победы

В День Победы надо демонстрировать не военную силу, а все, что предприняла страна, ее руководство в течение года от предыдущей годовщины для того, чтобы не было новой мировой войны. Надо воспитывать у молодежи не уверенность в будущих военных победах, ибо в условиях применения ядерного оружия никаких будущих побед быть не может. Будут мультимиллионные жертвы, неслыханные планетарные бедствия, человечество и его история провалятся в дикое прошлое. Достижения десятков поколений ученых, деятелей культуры, педагогов, инженеров, изобретателей, рядовых тружеников пропадут, сгорят, испепелятся в результате глупости, невежества, страха, непомерного тщеславия, непомерной гордыни нескольких десятков политических лидеров. День Победы должен быть преисполнен не уверенности в будущих победах, а тревоги за будущее.

Это касается и так называемых маленьких войн – любая из них может перерасти в большую войну.

С Днем Победы, дорогие друзья, – с Днем Победы в последней мировой войне!

Одно из двух: или мы не допустим мирового ядерного пожара, или большинство из нас сумасшедшие.

Ноябрь

Будущее театра[3]

С начала перестройки в течение двадцати лет главные спектакли в СССР, а потом в России шли не на театральной, а на жизненной, точнее, на политической сцене. Вспомним: с неба свалившийся генсек КПСС, жаждущий свободы, отмена цензуры, возвращение из ссылки Сахарова, свободные выборы 1989 года, Первый съезд народных депутатов СССР, первая легальная оппозиция, падение Берлинской стены, распад соцлагеря, прекращение Варшавского договора. Рейган и Горбачев гуляют с народом на Красной площади, путч 1991-го и его поражение, Горбачев уходит – Ельцин приходит, распад СССР, 1993 год – танки стреляют по Белому дому, Ельцин правит страной, как балом, на котором лихо сам и отплясывает, война в Чечне… Какие одновременно и злободневные, и исторические спектакли! Какие исполнители главных ролей! Хохот и рыдания! Что могли этому противопоставить артисты на своих маленьких театральных сценках? Вся страна стала театром, народ стал зрителем захватывающих телевизионных спектаклей. Из всех сценических искусств процветала только развлекательная эстрада, это была эстрадная эпоха в истории нашей культуры. Но когда из бурлящего двадцатилетия в качестве его мрачного и жалкого итога установился, вылупился более-менее устойчивый порядок, новый жесткий режим власти, тут сразу появилась интересная работа для остросоциального театра. Четко вырисовались сюжеты и герои. Формируется и основной жанр современного российского театра – сатирическая драма, сатирическая трагедия. Общественный строй, который у нас утвердился и старается прочно закрепиться, – наглый, равнодушный к человеку капитализм после наглого, равнодушного к человеку социализма. Но капитализм, включая и дикие его формы, в мировом искусстве, в мировой литературе, в мировом театре со всех сторон описан, изображен – его конфликтные коллизии, его человеческие типы запечатлены. Здесь возможны только новые вариации, ответвления, более современный язык, более пристальные наблюдения. По-настоящему новая жизнь, новые перспективы и опасности, новые конфликты, новые характеры, новое ощущение человека, его судьбы и, соответственно, новый фронт деятельности для театра, кино, литературы сегодня открывается на планетарном уровне. История развития оружия прошла полный кругооборот: от возможности убить одного человека до возможности убить всех людей. Мировая история вооружений значительно обогнала мировую политическую историю, мировую историю культуры. Реальные планетарные опасности уже существуют, а политически мир планеты все еще раздроблен, полон внутренней многообразной нетерпимости, враждебности, готовности сражаться. Глобальных серьезных мер, способных обеспечить общемировую безопасность, нет и в помине. Хотя уже совершенно ясно, что многие отрасли человеческой деятельности, для того чтобы они не привели к всемирным бедам, нуждаются сегодня в планетарных органах управления, в мировом правительстве. Однако ничего подобного даже не проектируется, к такого рода переменам никто не готов – ни народные массы, ни политические элиты. Единственный обнадеживающий пример – объединенная Европа, но и она переживает трудные времена. Тут масса новых вопросов, проблем, конфликтов, которые способен изображать, обсуждать современный театр. Новые фигуры, новые герои, носители новых мировоззрений. Люди очень трудно расстаются с привычными формами патриотизма. Сегодня прежде всего надо быть патриотами жизни, ибо ей – жизни как таковой – угрожает гибель. Сугубо национальный патриотизм все чаще оказывается опасным. При этом новые чувства не должны уничтожать старые, привычные – люди должны научиться их сочетать, совмещать. Местнический, национальный патриотизм должен признать превосходство глобального самосознания. Гражданами мира пока ощущают себя очень немногие люди во всех странах, а нарастающие опасности, да и новые перспективы все отчетливее нуждаются в планетарной гражданственности, планетарной солидарности.

Искусство сможет способствовать переменам общественного сознания, если будет отражать главные стратегические конфликты современности: противоречия между планетарным характером новых опасностей и засильем, укорененностью местнических, групповых, националистических интересов. Мы не только русские, немцы, англичане: мы – земляне, наша родина – планета Земля. Космополитизм из явления сугубо отрицательного, в России привычно осуждаемого, обретает сегодня позитивный характер, востребован проблемами обеспечения международной безопасности, обретает черты спасительности. Выбор суров: компромиссы во имя объединения интересов разных стран или мировая ядерная война. Театр способен показать психологические, духовные препятствия на пути к обретению человеком статуса гражданина мира.

31 декабря

Предновогоднее

Что-то не настроен я бурно и весело встречать приближающийся новый год. 2020 – слишком красивое число. Эти два нуля – два зеркальца: в одно посмотришь – вроде ничего, большую часть дня пока еще забываешь, что ты старик, глаза не потеряли прыткий интерес к женщинам, слова складываются в строчки; в другое посмотришь – видишь вывешенный под Новый год мерзкий хвастливый плакат ракетчиков «После нас – тишина» и ощущаешь себя никем, ничем, ничтожеством, с которым можно делать и уже делают все что угодно. Внутри себя, внутри небольшой горсточки близких тебе людей ощущаешь еще возможность быть счастливым, радовать и радоваться, но внутри мира, общества, внутри истории – сплошное неразумие, абсурд, дикость. В последние годы я не перестаю ощущать желание «выйти из истории».

Тем не менее звоночек приближающегося Нового года сбивает, переключает настроение на беззаботный лад присутствия вечности в нашей короткой жизни.

Мы вечны, пока живы!

Да здравствует Новый год!

2020

3 марта

Из записок верующего атеиста

Когда-то и я жил во Львове.

Это было более шестидесяти лет назад, с 1949-го по 1954-й. Один год я работал на чулочной фабрике поммастера по ремонту чулочных автоматов, остальное время учился в Львовском военном училище имени Николая Александровича Щорса, которое располагалось прямо напротив знаменитого Лычаковского кладбища – через улицу, по которой шел трамвай… забыл, какой номер. Я поступил в училище потому, что подошло время идти в армию, а я не хотел уезжать из Львова, у меня была девушка, на которой я собирался жениться. Девушка вышла замуж за лейтенанта, окончившего наше училище на два года раньше меня, а я в результате прослужил в армии восемь лет, и только в шестидесятом, когда Хрущев сокращал вооруженные силы СССР, мне удалось стать опять нормальным штатским человеком.

Обширное зеленое Лычаковское кладбище, заполненное солидными надмогильными постройками, скульптурами, красивыми оградами, служило нам, курсантам, местом любовных свиданий. Это был наш парк культуры и отдыха, там, за могильными плитами, на бетонных и чугунных скамейках, мы целовались с девчонками, и не только целовались, прости Господи.

Из Львова я уехал в Севастополь, из Севастополя на Камчатку, из Камчатки в Кишинев, из Кишинева в Ленинград, из Ленинграда в Москву. Много чего со мной произошло за это время. Про Львов я забыл. Совсем забыл. Вспоминал, только когда надо было заполнять суровые советские анкеты – где, когда, кем, чем занимался. Во Львове жил мой друг, друг детства – Йосиф Штернберг, но в начале семидесятых он уехал в Израиль. Я приезжал на два дня попрощаться с ним. И это было последнее мое посещение Львова. Больше никакой надобности думать о Львове, вспоминать Львов у меня не было, и я не думал, не вспоминал. И так тянулось, тянулось, тянулось, пока однажды, уже в Москве, не позвонил мне какой-то человек, какой-то Боря не то Озеров, не то Осетров, и не сказал, что он руководитель львовского театра «Гаудеамус» и в этом театре то ли репетируют, то ли уже поставили мою пьесу «Скамейка», а до этого, доложил Боря, «мы играли вашу пьесу «Протокол одного заседания». Я заинтересовался – пьесу «Скамейка» в ту пору в Москве Ефремову, а в Ленинграде Додину не разрешали репетировать, мы с Ефремовым ходили к министру культуры, к Демичеву по этому поводу, он прочитал, ему не понравилось, чем дело кончится, было неясно, а тут, оказывается, во Львове уже репетируют или даже играют. Где-то мы с Борей Озеровым встретились, не помню где, кажется, при этом присутствовал Юлик Смелков, царство ему небесное, был такой славный театральный критик, Борин друг. Я тогда любил выпить, сейчас тоже люблю, но нельзя – может быть, мы сидели в ресторане ВТО или в ЦДЛ. Тут я и вспомнил про Львов – как же, как же, я же там жил, служил, я там кончил пехотное училище, я там шагал прикарпатским строевым шагом. Был такой особый строевой шаг, который ввел в войсках Прикарпатского военного округа маршал Конев. Правая нога вперед, левая рука назад, левая нога вперед, правая рука назад. Наше училище отрабатывало этот строевой шаг, мы первые в мире зашагали этим уникальным строевым шагом, и я много раз видел своими глазами маршала Конева, он приезжал смотреть, как идет освоение нововведения, а шло оно весьма успешно, и душа маршала радовалась.

Я собирался поехать во Львов посмотреть «Скамейку» – на сцене эту мою пьесу я еще не видел. Но почему-то не поехал, что-то помешало. И вдруг я узнаю – Боря Озеров звонит и сообщает, что он привозит «Скамейку» в Москву, играть будут в Доме ученых один раз, только один раз.

Могу сказать, что тогда это было заметным театральным событием в Москве. Пьеса была опубликована, ее многие читали, было известно, что ставить ее даже Ефремову не разрешают, а тут какой-то львовский театр ее покажет. Зал был набит. Принимали прекрасно, хлопали от всей души. После спектакля поехали ко мне домой. С артистами, с Борей, опять же, кажется, при этом был и Смелков, жена наварила пельмени, мы крепко выпили, и я снова вспоминал про Львов, про то, как начальник нашего училища генерал-майор Орлов издал приказ – не пускать в увольнение курсантов, которые не прыгают через «коня», и я оказался в числе непрыгающих. И вышло так, что первый раз я перепрыгнул «лошадь» в день смерти Сталина, 5 марта 1953 года, все были в трауре, а у меня радость, наконец-то я смогу повидать свою девушку – я еще не знал, что она уже целуется с другим.

Львовская «Скамейка» была своего рода вознаграждением за поруганную любовь, которую я претерпел в этом городе. Город Львов благодаря театру «Гаудеамус» восстановил в моих глазах свою честь, свое достоинство, я снова стал о нем думать, вспоминать, как я там на лейтенанта учился.

Время от времени говорю себе: надо бы как-то до того, как помру, во Львове побывать.

3 апреля

Памяти Леонида Зорина

Все эти дни после смерти Леонида Генриховича Зорина я не мог ни написать об этом, ни позвонить его вдове. Я настолько привык, что он, несмотря на преклонный возраст, есть, работает, пишет, публикует новые произведения, иногда звонит мне, я ему, мы подолгу разговариваем, – было ощущение, что он будет всегда. Его уход для меня намного неожиданнее, чем смерть значительно более молодых моих друзей, знакомых. Умер настоящий труженик литературы, выдающийся драматург, он писал о вечном, как о сегодняшнем, злободневном, а о сегодняшнем, злободневном, как о вечном. Он был для нас, кто моложе его, примером неиссякаемой творческой энергии, неувядаемости таланта. Будь проклят коронавирус, из-за которого я и многие его друзья, почитатели не имеют возможности по достоинству попрощаться с ним, склонить голову у его гроба. Дорогой Леонид Генрихович, пусть земля тебе будет пухом, мы будем помнить тебя, пока дышим!

13 мая

Мысли самозатворничества

К сожалению, в мире людей есть такое явление, как глупость, – это приводит к разного рода мелким и крупным конфликтам, войнам и прочим мерзостям, ведущим к гибели людей раньше истечения естественного срока.

На самом деле, если бы в мире не работала, не старалась глупость, было бы вполне возможно, чтобы большинство людей испытывали от жизни радость, были бы счастливы. Да уж во всяком случае люди не убивали бы людей. То, что одни люди опасны для других людей, то, что люди уничтожают людей, калечат людей, то, что одни люди делают несчастной жизнь и смерть других людей… все это прежде всего глупость человеческая. Ее расцвет!

Действительно ли глупость является неизбывной, непреодолимой? Видимо, да. Но при этом можно стремиться уменьшить урон от глупости и добиваться в этом немалого успеха.

Каким образом? Выбирать или назначать руководителей всех уровней, а особенно высших руководителей – людей толковых, мудрых, умственно здоровых, не одержимых карьерой и наживой. Способных создавать условия для терпимости к инакомыслящим, инакочувствующим, инакодействующим.

Все опасные виды научной и промышленной деятельности должны быть переданы в планетарные структуры управления, в нечто такое, что можно именовать мировым правительством.

Меры по сокращению влияния глупости в жизни человечества должны постоянно обсуждаться и совершенствоваться. Нужны специальные международные институты, которые этим занимаются. Не надо стесняться говорить о глупости как об одной из главных планетарных опасностей.

Важнейший трудный вопрос: как в условиях демократического принципа принятия решений большинством голосов избежать значительного влияния глупости в жизни и деятельности мирового сообщества?

Одним из массовых воплощений глупости в обществе являются ложные уверенности людей. Как практически предотвращать зарождение и распространение ложных уверенностей – это вопрос вопросов.

В еврейской истории эту задачу выполняли рабби, раввины, к которым евреи с древних пор были приучены прислушиваться. Сегодня влияние интеллектуальных, нравственных авторитетов едва теплится, миром правит глупость. Сколько было эпидемий, холер в истории человечества, но люди так и не приняли исчерпывающие меры для полной готовности к этим всемирным бедам. А вот история вооружений достигла полного логического завершения и триумфа – пройден путь от способности убить одного человека, нескольких человек до способности убить всех людей. Человечество сделало все необходимое для возможности полного самоистребления. О чем это свидетельствует, если не о величайшей всемирной глупости.

16 июля

О свободе будущего

У человека есть свобода будущего – завтра он может поступить как угодно, совершенно неожиданно не только для других, но и для себя. Это очень важное ощущение – что будущее мое свободно. Причем свободное будущее начинается со следующей минуты, со следующего часа, дня. Это важнейшее чувство человека – ощущение свободы своего будущего. Тюрьма тем и страшна, что она ограничивает свободу будущего на определенный срок. Но даже в рамках тюремного существования все равно есть определенный объем свободы будущего. Ты можешь этой свободой будущего какое-то время не пользоваться практически, но нельзя терять ощущение, что ты этой свободой обладаешь, она тебе присуща. Человек, непрерывно ощущающий, что он владеет свободой своего будущего, живет совсем иначе, одухотворенней, чем лишенный такого ощущения.

Свобода будущего противостоит цепкой, мощной власти прошлого над человеком.

Свобода будущего реализуется в настоящем, здесь и сейчас. Ни в прошлом, ни в будущим, а сейчас. Начинать что-то по-другому, иначе, неожиданно можно только в настоящем – теперь. Вот прямо теперь, с этой секунды. Это, конечно, в первую очередь касается людей, для которых жизнь – творчество. Всегда надо чувствовать, что завтра ты создашь что-то необыкновенное, новое, совершенно непохожее на то, что ты сделал вчера. И если сто твоих попыток создать что-то новое не удались, ты не должен терять веру в свободу будущего, она всегда с тобой, внутри тебя.

Как драматурга меня особенно интересует свобода будущего в отношениях мужчины и женщины. Он и Она чаще всего жаждут уверенности в неизменности будущего между ними. Она будет всегда моей, я буду всегда ее. Такое стремление к стабильному будущему, к нерушимой верности кажется естественным, привычным. Но мы знаем, очень часто верность нарушается, свобода будущего не считается с клятвами. Между супругами возникает недоверие, подозрительность, ненависть, пары распадаются. А в тех случаях, когда удается скрывать измены или задавить чувства к другому человеку, жизнь становится серой, скучной, безрадостной. Свобода будущего мстит тем, кто с ней не считается. В наше время мужчины и женщины приучаются, привыкают к совместной жизни, заранее не исключающей возможных проявлений свободы будущего. Люди живут вместе, любят друг друга, будучи тем не менее готовыми к тому, что может наступить день, когда все изменится. Это не простая готовность, это более сложная жизнь, это не исключает тяжелых переживаний, но при таком образе жизни развод, разлучение, развал семьи не переживаются трагически, не сопровождаются взаимной ненавистью, не мешают разведенным родителям полноценно участвовать в воспитании детей. Новый уклад семейной жизни, я бы даже сказал, новый уклад любви вырабатывает свои нравственные требования к мужчинам и женщинам. Первое из них: полюбил другую/другого или просто разлюбил/разлюбила, не скрывай, будь честен, не унижай обманом. Другое правило: если новое увлечение, новая любовь не оправдали надежд на новое счастье и при этом сохранилась возможность или даже обновились чувства к прежней половинке, совсем не зазорно ушедшему – вернуться, а оставленному – принять и начать новую совместную жизнь, которая нередко оказывается радостной, по-новому счастливой.

Свобода будущего, разумеется, касается и политической жизни общества. И я уверен, что принятые недавно изменения в конституции, которые призваны сохранить на десятилетия нынешний режим власти, это самоуверенная, ненадежная, ничем не оправданная попытка лишить общество свободы будущего. Суровая расплата за такое пренебрежение свободой будущего неизбежна.

2021

27 марта

Что-то ночное

Надо вставать утром и говорить себе: ну, поглядим, какой сегодня будет спектакль. Предстоящие события наступившего дня воспринимать как новую театральную постановку. Новый день – новая премьера. Ощущать себя немножко зрителем жизни, а не каторжником. Надо напоминать себе общую картину человеческой судьбы: мы появляемся для того, чтобы исчезнуть. Легче, спокойней, с улыбкой смотрите на себя и вокруг. Это позволит отчетливее и человечнее относиться к происходящим в обществе мерзостям, наподобие заключения в тюрьму Алексея Навального.

Поражает, как легко люди представляют себе свою жизнь не такой, какой она является. Не позже, не потом, а прямо во время ее прохождения, проживания ты начинаешь о ней фантазировать и уже видишь ее не такой, какая она есть. Не потом, не после, а тут же. Это происходит так быстро, что не успеваешь заметить, что ты себя обманываешь. Воображение срабатывает мгновенно, буквально на ходу преобразовывает, переиначивает для тебя реальность твоей жизни. Действует какой-то мощный природный механизм, предназначенный для сокрытия правды, для введения тебя в заблуждение относительно твоей же жизни. В угоду чему? Зачем? В угоду стремления к покою, к безтревожности. В угоду страху испытать сильные переживания, потрясения от сознания того, что ты на самом деле собой представляешь. Нередко это происходит ради сохранения любви к женщине/мужчине, к полезному большому начальнику, несмотря на то что оснований для такой любви уже нет или даже никогда не было. Должна случиться большая беда, чтобы человек опомнился, очнулся от этого самообмана, узрел, осознал и признал правду о себе.

Мы живем как бы в каком-то зловещем сне – не отдавая себе отчета, куда мы себя толкаем, в какую пропасть. Но это не сон, это явь. И я подозреваю, что во сне, должно быть, многим людям сегодня снится что-то разумное, радикальное, животворящее. Мудрость ушла в сновидения, а в нашей бодрствующей жизни остались мрак, глупость, близорукость, сумасшествие.

Записи разных лет

Бог одарил нас даром воображения для того, чтобы мы не сомневались, что есть то, чего нет.

Обидно не то, что беспощадно старею, обидно, что мысль при этом становится все моложе, все ярче.

Мы уходим не только из внешнего окружающего нас бытия, мы уходим из мира, который внутри нас. От себя, из себя уходим.

Быть невечным в вечном мире – скорбная участь человека.

Страшнее смерти – не родиться.

Каждый человек одновременно – и как любой другой, и как никто другой.

Если слушать человека как Бога, человек заговорит как Бог.

Отдельность обманчива, мы не знаем всех связей отдельного с всеобщим.

Какое счастье, что хватило воли не пошевелить губами целые сутки, дать молчанию выговориться.

Все происходит в настоящем, но мы к настоящему невнимательны и не в состоянии охватить многое происходящее одновременно, здесь и сейчас. Многие ощущения мы не в состоянии расшифровать, понять, что они означают, о чем свидетельствуют.

Проследить, как во сне монтируются события. Учиться монтажу у сновидений.

Тишина как молитва. Дело не только в том, что в тишине рождается молитва. Тишина сама есть молитва. Тишина обращена к Богу.

О, наши нищие глаза, они не замечают, как многое начинается одновременно в разное время.

Всевышний оставил человечеству достаточно свободы, чтобы ему удалось покончить с собой.

Я не знаю себя – я знаю только некоторые свои впечатления о себе.

Самостоятельность, самобытность человека во многом определяется структурой и качеством его внимания.

Благодаря уточнениям, совершенствованию уже известного познание мира продвигается вперед не меньше, чем благодаря открытиям нового.

Нечеловеческое в людях может возникать и исчезать, рассеиваться и сгущаться.

Если вы намерены предпринять нечто, что способно быстро изменить положение, жизнь огромной массы людей, не делайте этого, откажитесь, будет беда.

Государство, в котором вся жизнь уходит только на то, чтобы выжить, не достойно уважения.

Настырно добиваясь того, чего нам не хватает, мы губим то, что у нас есть.

Сегодня обретение статуса великой державы все больше зависит не от размеров территории, не от богатства недр, не от мощи вооруженных сил, а от вклада национального интеллекта в борьбу за предотвращение планетарных опасностей.

Бывает, когда другой человек настолько не я, что его словно нет на свете. Хотя он стоит рядом.

Душа, пропитанная ненавистью, тяжело поднимается в небо.

Ждать, ждать, с готовностью не дождаться.

Заведи себе помощника по напоминаниям – электронного или живого, пусть он пять раз в день напоминает тебе о том, о чем ты помнить не хочешь.

Неравенство в использовании близкими людьми друг друга – массовая форма эксплуатации, особенно

в России.

Душа нуждается в душе. Это незаменимо.

Нашим властителям свойственно аналитическое жульничество – это когда называются не те причины, из которых делаются не те выводы и принимаются, соответственно, не те меры.

О, душа, познавшая выгоды от победы страха над

совестью!

Поразительно, как люди мало и неумело пользуются воображением, этой сказочной возможностью увидеть себя со стороны, взглянуть на свои жизненные обстоятельства из будущего. Это же настоящее чудо – еще не совершив поступка, еще не содеяв глупости, заранее увидеть последствия!

Сложность – не порок.

Тютчев написал «умом Россию не понять» с горечью, а не с гордостью.

Нередко люди начинают ощущать себя счастливыми только потому, что устали ощущать себя несчастными.

Уверенность оправданна только на короткий срок. Длительная уверенность в чем-то или в ком-то, как правило, является ложной, чревата большими разочарованиями.

Россия обладает огромной массой людей, готовых на всё ради ничего.

Виртуозы нелепости: они хотят того, чего не хотят, со всеми вытекающими последствиями.

От каждого человека можно ждать всего, чего от него не ждешь.

Приучившись воспринимать себя как другого, ты начнешь другого воспринимать как себя.

Гордыня – это когда человек полагает, что его может понять только Всевышний.

Теперь можно с уверенностью сказать: свобода – это нечто большее, чем мы в силах вынести.

Главное, к чему всю жизнь приспосабливается человек, – это то, что он умрет, – все остальные компромиссы проистекают из этого, фундаментального.

И станет Земля музеем – роботы со всех планет Вселенной будут прилетать сюда, чтоб понять, уразуметь, почему все так бездарно, нелепо кончилось у этих людей.

Нет ничего сложнее, чем быть соразмерным себе, жить на пределе своих возможностей.

Мы вечны, пока живы.

Душа всегда к чему-то готовится: что-то совершить, о чем-то заявить, от чего-то отказаться, с чем-то смириться – прислушайтесь, к чему ваша душа сейчас готовится, это лучше знать заранее.

Мрак чрезмерного сияния.

Кто не ощущает близость смерти, лишает себя ощущения тревожного великолепия жизни.

Свобода – это не отсутствие зависимостей. Свобода – это всего лишь свободный выбор зависимостей. Не более того.

Когда Всевышний не успевает или по каким-то причинам не хочет тебе помочь в тяжелую пору жизни, на помощь приходит другой человек, который

фактически выступает в роли заместителя Бога. Будем же неустанно друг другу напоминать, что мы друг для друга – и. о. Всевышнего.

Настроения человека тесно связаны с направленностью внимания. Перемести внимание – изменится настроение.

У нас всегда есть свобода не задавать себе некоторые вопросы, и мы этой свободой охотно пользуемся.

Не бездны греховности, а бездны раскаяния делают людей великими грешниками.

Резкие повороты, быстро меняющие жизнь в обществе, есть нечто ненормальное, и рано или поздно последуют откаты назад. Нормальное развитие – это медленные, постепенные изменения.

Русские люди, как земля, – терпят все, что с ними

делают.

Когда раньше я заглядывал в будущее, я видел там себя среди прочих, теперь я вижу только прочих, поэтому гораздо реже заглядываю туда.

Вера в высшее начало, по существу, в Бога, настолько глубоко укоренена в моей душе, в моем теле, что ей совершенно не мешает то, что я считаю себя атеистом.

У нас, как правило, меньшее из двух зол такое большое, что фактически между ними стирается разница.

В России никогда не бывает настолько плохо, чтобы не могло быть еще хуже.

Человек есть нечто сложное внутри простого, сложное в обнимку с еще более сложным.

Враг – тоже человек, и то, что он человек, важнее того, что он враг.

Учиться мыслить у чувств, у дрожи сердца, внимательно воспринимать вопросы, которые задают нам наши чувства, наши переживания, – логику поверять чувствами, а не наоборот.

Человек всегда себе приписывает – к тому, какой он есть, – немножко из того, каким он хочет быть. Это психологическое очковтирательство происходит невольно, почти неосознанно.

Крупное, тяжелое грехопадение мне совершить уже не по силам – опоздал, слава богу.

Значительную часть жизни мы живем как бессмертные – в этом и глупость, и мудрость жизни.

Русские люди не требуют от руководства гарантий лучшей жизни, им достаточно надежды.

Смирение с необходимостью планетарного управления человеческой деятельностью будет протекать тяжко, болезненно. Нам предстоит становиться гражданами мира, оставаясь гражданами своих национальных культур, – это драматическое испытание для многих людей. Предсказываю появление такого понятия, как «гражданин культуры». Гражданин русской культуры, гражданин японской культуры, гражданин чеченской культуры. Культурное гражданство в условиях глобализации обретет высокий гуманитарный смысл.

Люди, обладающие самостоятельностью внимания, встречаются редко. Свобода внимания – одно из прав человека, соблюдать которое необыкновенно трудно, ибо люди нередко сами жаждут, чтобы их вниманием управляли. А управление вниманием и есть управление сознанием, поведением людей.

В моей душе не может зародиться вопрос, на который Всевышний загодя не припас бы в моей же душе ответ. О, эти ответы, которые являются раньше вопросов.

История отвратительна, а жизнь прекрасна.

Возможность компромисса часто зависит от владения языком, от способности переформулировать возникающие проблемы, конфликты, найти новые

акценты, варианты, сбалансированные выражения. Речевое искусство является залогом искусства дипломатического, политического.

Язык нам Богом дан для того, чтобы не воевать, а договариваться, договариваться опять и опять, снова и снова, пока не договоримся. Помирившимся врагам Бог прощает все грехи.

Умирает не смертный, а бессмертный человек – вот почему смерть исполнена такой печали. Пусть нам только кажется, что бессмертие возможно, – то, что нам кажется, зачастую вызывает такие же чувства, такую же веру, как и то, что есть на самом деле.

Топчемся посередине между «лучше так, чем никак» и «лучше никак, чем так».

Схватил за горло свой неправедный гнев и задушил, и уснул счастливый, первый раз в жизни мне это удалось.

Жизнь – сплошное настоящее. Память и воображение работают только здесь и сейчас. Нельзя о прошлом помыслить в прошлом, нельзя о будущем помыслить в будущем.

Наше внимание, выделяя под напором обстоятельств что-то одно, прячет от нас многое другое. Мы не способны переживать весь объем своего существования во всей его полноте.

Есть тяжелые истины, которые никто никогда не изменит, но стараться изменить их необходимо. Благословен напрасный труд!

Быть виноватым красиво.

Смерть казалась далеко – где-то, когда-то, почти никогда. Теперь вот она совсем близко, ближе не бывает, словно нанятая сыновьями сиделка.

Какое на душе наступает облегчение в те редкие минуты, когда ты веруешь, что есть Тот, который ведет тебя по жизни, на которого ты можешь полностью положиться.

Бог бессмертен потому, что люди смертны.

Слова опаснее людей – их нельзя убить.

«Летающая косточка жизни» – проснулся с этой строчкой на языке, очевидно, она привязалась ко мне во сне. Ничего особенного в этих словах нет, но почему-то, когда я их произношу, душа радуется.

Два человеческих типа: одни всегда помнят о том, что есть люди, которым живется лучше, намного лучше, другие всегда помнят о том, что есть люди, которым живется хуже, намного хуже.

Тупость – это нарастающее упорство в борьбе за разрешение неразрешимых противоречий. В России глупость истекает кровью.

Я за ненасильственный эволюционный радикализм.

Если бы люди осознавали, до какой степени они себя не знают, их охватил бы ужас.

Люди часто за собой не поспевают: они уже другие, но сами об этом еще не знают.

Обреченная вечность плачет стихами.

Пусть лучше зияет пустота, чем повторяется надоевшее.

Влияние СМИ на массовое сознание – это прежде всего влияние на направленность внимания людей. Страшно подумать, какое множество людей сами не управляют своим вниманием, а позволяют делать это за себя телевидению, интернету, радио.

Соскабливаю одним чувством другое чувство – мерзкая работа.

Бывали случаи, когда мой образ, моя маска испытывала стыд за меня настоящего, подлинного.

Есть огорчение особого рода – когда человек видит приближение беды ясно, как свои руки, но ничего не может сделать, чтобы миновать ее.

О гордый человек, назови хоть одну мерзость, на которую ты не способен.

Революционеры никогда не будут способны до свершения революции предвидеть ее зловещие последствия. Когда я до конца осознал коварство этой истины, отчасти заложенное в самой природе человека, я возненавидел всякий революционный порыв. Я влюбился в совсем другие понятия: реформа, переговоры, эволюция и особенно замечательное, великое, спасительное, благословенное слово – компромисс.

Тактику диктуют события, стратегию диктуют идеи.

В мире сегодня может возникнуть групповой или даже массовый психоз: если меня или нас не будет, тогда пусть не будут никого. Такие настроения уже наблюдаются, вспыхивают в разных точках планеты, не исключая России.

Выводы из полученных мной в течение жизни ударов, из сделанных ошибок, глупостей, из пережитых предательств, измен, поражений – эти выводы превратились в определенного рода чувства. Они в моей душе, в моей голове дежурят, не спят, управляют моим поведением, готовы упредить, отразить новые опасности.

В отношениях между людьми неизбежна та или иная доля притворства, игры. Человек почти всегда в маске. Нередко маску, которую он носит для общения с другими людьми, он не снимает и тогда, когда общается с самим собой. Смотрит на себя как на другого. И разговаривает с собой как с другим. И думает о себе как о другом.

Глаза видят мир при значительной поддержке, помощи слов, языка. Смотрим, видим одновременно глазами и словами. Когда обращаем свое внимание на наш внутренний мир, нам трудно засечь наши чувства, наши ощущения, всплески воображения, не наложив на все это печать словосочетаний.

Помни: в большинстве случаев ты не будешь полностью готов к решительному поступку – только сам поступок завершит твою уверенность в его необходимости.

Мы привыкли к себе, поэтому не замечаем своей чудесности. Способность видеть, передвигаться, говорить, способность воображать, способность ставить перед собой цели и достигать их – все это нечто совершенно фантастическое! А как компактно человек сколочен: небольшой по объему, а сколько в нем упаковано биохитросплетений. А метаморфозы человеческого духа: злодей вдруг становится святым, святой – злодеем…

Существованье хотело себя увидеть, осмыслить – желание было настолько могучим, что возник человек.

Мы является ядром слова сМЫсл: я смысл меня, мы смысл нас.

Старость не приходит, не приползает, старость вспыхивает в человеке, вдруг обнаруживается.

В поэзии слова выступают в роли персонажей, каждое слово – личность.

Бог даровал нам свободу выдумывать, и мы тут же выдумали себя, теперь все вокруг нас – выдумки выдумавших себя безумцев.

Раньше, лет двадцать назад, я мог выключить вспыхнувшее воображение, если оно мешало моим занятиям, возникало в неуместное время. Но с некоторых пор я утратил власть над моим воображением – теперь оно занимает мою голову, когда и насколько ему вздумается.

В молодости я пробегал мимо многих своих чувств, как мимо не интересующих меня вагонов, когда встречаю кого-то на перроне.

Говорите иначе, выражайтесь иначе – и мир станет иным.

Важнейшая вещь для писателя – ощущение чужого сознания, его суверенность, его своеобычность, его настырность, готовность вступить в конфликт при соприкосновении с иным, чужим сознанием.

Слова на нас взирают с усмешкой – им тысячи лет, они насквозь нас видят, а мы, недолго живущие, пытаемся использовать их как слуг.

Какое это счастье – быть только читателем того, чему я был свидетелем и участником.

Человек существо сравнивающее. Право делать любые сравнения – одно из важнейших прав человека. Сравнения разоблачают наши заблуждения, завышенные самооценки, наши ложные уверенности.

Изменяя интонации, формы, жанры общения с самим собой, можно изменить свой характер, можно стать другим человеком.

Большинству наплевать на большинство.

Оторопь берет, когда думаешь о том, до какой степени люди остаются непонятыми, неузнанными. Какая-то одна черта личности, нередко случайная, запечатлелась, закрепилась, и уже ничего не изменишь.

Кругом люди, люди для нас не редкость, обыденность, ничего особенного. Мы привыкли быть людьми. Это мешает нам восхищаться чудом человеческой жизни.

Чтобы полностью положиться на Бога, требуется большое мужество.

Когда прошлое было будущим, вот когда надо было действовать, а не теперь, когда будущее стало прошлым.

Столько усердия, столько ума, столько таланта, столько толковости вкладывать в бессмысленную смертную судьбу человека – разве это не чудо бескорыстной природной красоты?

То, какими мы хотим казаться, показывает, какие мы есть.

Если не удастся объединиться в единое человечество живых людей, придется объединиться в единое человечество трупов.

Российская культура управления: сначала несколько лет запутываемся, потом несколько лет распутываемся, и это периодически повторяется: запутываемся-распутываемся, запутываются-распутываются… Другие страны развиваются, а мы только запутываемся и распутываемся.

Есть такие люди, которые, встретив знакомого, ни за что не упустят возможности дать ему почувствовать свое к нему почтение или презрение.

Живи, ничего не подчеркивая. Новое непонятное обгоняет новое понятное.

Эгоист резко выделяется служением себе, альтруист резко выделяется служением другим. Но в обоих случаях цель одна – выделиться.

При всех различиях мы все так одинаковы, Господи! Эта одинаковость одновременно нас угнетает и спасает, вызывает протест и благодарность, порождает надежды и отчаяние.

Слова – это не реальность, а то, что от нее остается.

Сложное и простое разделили людей на два лагеря, битва между которыми развернулась уже в полную силу и может стать гибельной.

То, о чем надо все время напоминать: 12 миллионов трупов при Ленине и 50 миллионов 114 тысяч 267 человек, репрессированных при Сталине. Это цифры, названные Генпрокуратурой в 1991 году по запросу Верховного Совета СССР.

У нас не любят сложную работу по совершенствованию того, что есть: или застой, или революция.

Добро и зло живут в обнимку, при всей их беспощадной противоположности. Язык – сводник добра и зла.

Радикальная субъективность есть поэзия.

Неясность, непонятность происходящего настораживает, порождает подозрения, тревогу – для человека лучше ложная уверенность, чем никакая.

Нахман из Брацлава: «Если можно все испортить, значит можно все исправить». Это неправда, но это успокаивает, надежда нам дороже правды.

С приближением смерти пропадает интерес к политике, газетам, новостям, раздражает заграможденность головы, квартиры массой ненужного, необязательного.

Антисемитизм – грязь души.

Ты можешь каждый день наблюдать, как умирают другие, но для тебя это все равно будет первый раз, он же и последний. Подготовиться к этому невозможно.

Люди честны, когда другого выхода нет.

Дорога, после того как ты ее выбрал, сама тебя ведет и приведет туда, куда она проложена.

Бог – вечный другой, который всегда на посту, всегда на месте.

Приспосабливаем себя к себе: вчерашнего к сегодняшнему, сегодняшнего к завтрашнему.

Как говорил Сережа Бархин: каждая встреча может оказаться последней: до несвидания, до непока, до никогда, до нигде.

Моя смерть жива до тех пор, пока жив я, мы умрем одновременно, поэтому, возможно, она не торопится.

Сам тот факт, что людям приходится притворяться хорошими, честными, добрыми, а не злыми и коварными, скрывать злонамеренность, а не доброжелательство, свидетельствует о естественном приоритете добра в человеческой природе.

Даже самый умный человек не в состоянии по всем заслуживающим внимания проблемам иметь самостоятельно выработанные суждения, свою позицию – во многих случаях нам приходится «одалживать» точку зрения у других людей, у телевизора, у интернета, у нас просто нет другого выхода.

Нам легче погибнуть, чем быть людьми.

Я пережил себя – смотрю на себя как на старого приятеля, с которым бывало сложно, даже жутко приходилось – теперь спокойно на него взираю, все улеглось, разместилось на полочках, а что осталось неразобранным, лучше не трогать.

Образ человека – это ответ его индивидуальности на правила и порядки, существующие в обществе.

Язык помог мозгу стать внятным, но теперь, когда мозг с помощью языка добился грандиозных достижений, он, мозг, начал испытывать стеснение, несвободу из-за тотальной захваченности языком. Язык – оккупант мозга.

Анализ сегодняшней ситуации в мире, в стране, в собственной жизни можно начинать с самых разных сторон. Мне представляется наиболее разумным взять за основу два универсальных понятия: перспективы и опасности. На мой взгляд – это две оси, вокруг которых крутится индивидуальное и общественное бытие.

Когда человек приходит в этот мир, у него появляется перспектива прожить 70–100 лет. Но при этом существует постоянная опасность гибели. Жизнь каждого в отдельности и общества в целом – стремление, избегая опасности, реализовать перспективы. Это то, чем мы занимаемся с утра до вечера все дни нашей жизни: избегая опасности, реализуем перспективы. Отсюда следуют главные заботы человека – глубинное, сосредоточенное познание, изучение опасностей и перспектив всех видов и масштабов – от сугубо индивидуальных до планетарных.

Талант безошибочности.

Чудо неожиданного соединения слов есть поэзия.

Судьба моего поколения: не успели вырваться из суровых лап советской власти, как тут же попали в беспощадные лапы старости.

Завершая, начинаю.

Мне Бог доверил быть себе судьей.

В России не осталось воздуха, который хотя бы однажды не побывал в грудной клетке зэка – мы дышим тяжелым составом лагерных испарений.

Когда звери обвиняют зверей в том, что они звери, – это значит близок конец звериной власти.

Чтобы одному однажды удалось, тысячи других должны каждый день напрасно надеяться, что это возможно.

Фундаментальный порок людей: ум есть, но его недостаточно, обнаруживается неизбывная нехватка интеллекта, она небольшая, поэтому кажется легко преодолимой, устранимой, но на самом деле она не исчезает, и хотя она не велика, ее, этой нехватки ума, достаточно, чтобы на протяжении всей истории человечества наиболее ответственные решения принимала глупость, а не мудрость.

История сталинщины показывает, как легко обмануть целый народ на протяжении десятилетий.

Вот настоящая трагедия: сегодня будущее стоит на коленях перед настоящим.

Человек держится за существование смысла жизни, как Антей держался за землю.

Беда людей не в том, что им что-то неясно, непонятно, неизвестно, а в том, что они не считаются с тем, что им ясно, понятно, известно.

Мы родом из середины – пришли сюда не в начале истории и уйдем отсюда, даст бог, не в ее конце.

Исчерпывающее осознание приближающейся смерти может убить.

Вопросы, которые задают нам наши чувства, достойны не меньшего внимания, чем мировые проблемы.

Вера и атеизм не должны между собой бороться, поощряя тотальную непримиримость, – напротив, сотрудничая, взаимодействуя, щадяще полемизируя, атеисты и верующие вместе способны содействовать достижению гармонической целостности общества.

Полезно задать себе вопрос: кем ты себя больше ощущаешь – уникальной индивидуальностью или личностью определенного типа.

В России глупость истекает кровью.

Не замечать, чтo ты творишь с другими, не понимать, чтo другие творят с тобой, – что может быть печальней и опасней?

Я не разочаровался – я просто дошел до края очарований.

Однообразие сметает разнообразие – воспрепятствовать этому почти невозможно.

России нужен сильный лидер, вождь. Но вождь, главная цель которого – привести общество к демократическому строю жизни. Я убежден: это кратчайший путь России к демократии. Сначала диктатор-демократ, потом парламент. Но где взять диктатора-демократа?

Когда добро и зло получают равную свободу, верх всегда берет зло.

Каждый оставляет после себя некий призыв. Каким

будет твой призыв – к чему? куда?

Свобода внимания – одно из важнейших прав человека, которое нарушается цензурой. Запрещая тексты или передачи, цензура лишает внимание выбора.

О, старость – молодость мудрости, яркость последних мыслей, не скованных страхом жизни.

Глупо искать, где начинается то, что нигде не кончается. Надежды нам дороже правды.

Память – кладбище, забитое трупами забытых.

Учусь на финалолога, финалология – наука о всевозможных завершениях, окончаниях, концовках, последних днях, последних словах, последних войнах.

Бунт начинается не тогда, когда людям плохо, а тогда, когда они не могут свободно говорить, обсуждать, читать и писать о том, почему им плохо.

Борьба с отдаленностью. Мы или приближаемся, или приближаем к себе. Непрерывная борьба за близость – к людям, событиям, к Богу.

Еще никто не стал настолько слаб, чтоб не хватило силы умереть.

До людей не было Бога, после людей не будет Бога.

То, что происходит сегодня в обществе, по своей сложности, многоликости, разнонаправленности не уступает тому, что происходит в душе человека. Общество и личность по уровню внутренней сложности сравнялись. Это, на мой взгляд, важнейшая черта Нового времени.

Старые блокноты

Рильке

(запись 1995 года)

Прочитал несколько строк Рильке, и сразу душа изменилась, перестроилась на его лад, под его музыку. Но что это – его лад, его музыка?

Это вот что.

Некто Рильке – в одиночестве – задумался, и из своей задумчивости, присматриваясь, прислушиваясь к ней, черпает (вдыхает) образы и мысли, как из кладовой Господа. В тишине своих задумавшихся чувств Рильке обнаруживает необыкновенные богатства словосочетаний, поэзию самой высокой пробы.

Да, именно так – у Рильке думают чувства, чувства мыслят, а мысли переполнены ощущениями. Слова не только помогают ему выразить его чувства, но и «доделывают», дописывают, доформировывают эти чувства. Без слов его стихов его чувства находятся в сыром, необузданном состоянии. Но он умеет – в этом мастерство его сердца – оформляя свои чувства, не лишать их ощущения необузданности. Рильке своими стихами говорит нам о своих чувствах, вероятно, больше, чем сам понимает, чем сам видит, а видит он так мощно и далеко, как нам и не снилось. О Борисе Заборове

Хотел написать письмо Борису Заборову о тех впечатлениях, которые остались от общения с ним и его работами после посещения его мастерской в Париже. Хотел, но не написал.

Он стал похож на свои картины. Сначала он был не таким, он был другим: это было лишь свойство его души, одно из свойств его души. Но долгие годы, работая с этим цветом, с этим светом, с этим воздухом, с этим видением (всматриванием), с этим чутьем-чуткостью, он постепенно стал сам таким, как его картины.

Он сидит рядом с картиной на фотографии и вполне сливается с ней. Становится персонажем своей картины, немногое отличает его фотографическое изображение от изображения его героев на его полотнах. Лица, лица, лица – не мог оторваться от лица своего – какие-то варианты, варианты, варианты, какие-то попытки выйти чуточку за пределы лиц, лица, но невозможно. Только лица, как бы втиснутые в его зрение, в его душу.

Это несвободное искусство. Несвободное от близости лица, которое не дает покоя. И наконец, как взрыв свободного духа – его книги-скульптуры, скульптуры на основании видения книг. Это другое, это уже лица, превращенные в культуру, в искусство, отчетливо отличимое от всего предыдущего и будущего. Книги-скульптуры – великая удача, великая находка – находка мысли и чувства художника, слитых воедино, это – спрессованные лица. Лица были и будут – это вечный предмет изображения – лица из слов, лица из камня, лица из света и тени. В искусстве лиц много, очень много, от них рябит в глазах. Даже самых запоминающихся лиц. А вот эти лица, втиснутых в тяжелые страницы медных/латунных книг, – это нечто новое и по-новому прекрасное.

Это перепалка, споры душ в душе художника. Это лица, преобразованные вдохновением, порывом догадливости. Изнутри этих книг-скульптур мы ощущаем дыхание людей: мудрецов и шакалов, всех тех странных людей, которые писали и пишут книги.

Борис Заборов, минчанин, живущий и творящий в Париже, – незабываемый художник.

Несколько слов о Борисе Зингермане

Значительную часть времени в последние месяцы я трачу на разбор старых записей. Сегодня наткнулся на небольшой текст о Борисе Зингермане. По-видимому, готовился выступить на каком-то мероприятии, посвященном Зингерману. Не помню, выступал ли. Мы не были близкими друзьями, мы были, я бы ска-зал, желанными собеседниками. Я не уверен, что все мои друзья по ФБ знают, кто такой Зингерман. В Википедии о Борисе Исааковиче написано так: «Слово Зингермана было законом, потому что мало что в театральной науке ХХ века можно поставить рядом с идеями, рожденными за его потертым письменным столом». Он прожил 72 года, умер в 2000-м, бóльшую часть жизни работал в Государственном институте искусствознания.

Тексты его давали ощутить, как он думает. Как возникают у него мысль, фраза, абзац. Как он их отделывает, доводит до совершенства. Им владело неукротимое стремление к исчерпанности изложения. То есть то, про что он помыслил или написал, носило исчерпывающий характер.

Это свойство – способность достигать исчерпанности, на мой взгляд, первейший признак таланта. Не добавить, не убавить. Само стремление к схватыванию исчерпывающей сути явления или персоны уже является чем-то выдающимся. Десятки авторов, в том числе литературоведов, театроведов, читая которых не ощущаешь того, как эти люди мыслят, каковы их фундаментальные установки, исходя из которых они судят, оценивают, доказывают.

Когда читаешь Зингермана, отчетливо чувствуешь, как вспышками внезапных догадок рождались его главные мысли в том или ином тексте. Чувствуешь, что стержневые идеи рождались не в процессе написания статьи, а в процессе предварительного размышления, в процессе обдумывания даже не этого конкретного текста, а тех основных вопросов, которые Зингерман ставил перед собой или которые жизнь ставила перед ним.

Почему кажется, что то, что написал Зингерман, есть правда, есть сама истина? Надеюсь, никого не смущает, что я в данном случае употребил слово «кажется». Правда написанного всегда является кажущейся правдой. Предположение талантливого автора звучит как сама истина, но при этом, конечно, остается предположением. Сравните, что написали о Достоевском, допустим, Бахтин и Голосовкер. Это совершенно разные Достоевские. Но когда читаешь Бахтина, веришь Бахтину, читаешь Голосовкера – веришь Голосовкеру. Этим свойством писать так, что написанное кажется исчерпывающей правдой, в полной мере обладал Борис Зингерман.

Когда читаешь у него о сущности чеховских текстов, доверяешь автору полностью, даже забываешь, что у тебя самого были какие-то другие мысли о Чехове.

Как это достигается? Я думаю, это достигается тогда, когда глубина ощущения, понимания жизни такого мыслителя, как Зингерман, соприкасается с такой же или почти такой же глубиной ощущения, понимания жизни такого писателя, как Чехов. Контакт равноглубинных интуиций порождает вспышки догадок, сокрытое выплескивается наружу. На самом деле – объективно – это только часть истины, но талант превращает часть в целое. Зингерман обладал в полной мере этим чудом превращения частичного в целостное.

Зингерман относился к писателям, внутри которых сидит другой, никому неведомый писатель – секретный, тайный писатель. Писатель сидит в писателе. Не в каждом писателе сидит этот другой писатель. Те, у которых внутри никто не сидит, они пишут от себя, сугубо от своего имени, а Зингерман писал не от себя, а от имени того писателя, который прятался в его душе, в его уме, не знаю точно где, и в миру называл себя Борисом Зингерманом.

У Зингермана невозможно учиться. Он способен вдохновлять. Но только в том случае, если внутри тебя тоже кто-то или что-то сидит. Но даже те, кого он не вдохновлял, все равно догадывались о масштабе и силе его дарования.

<2000>

Статьи

Не выверни свободу наизнанку

Одинакового в людях гораздо больше, чем неодинакового.

Тело у всех состоит из одинаковых по своей функциональной предназначенности органов. Мы одинаково появляемся на свет, мы одинаково занимаемся любовью, мы одинаково испытываем голод и боль. Мы все более-менее одинаково недолго живем на этом свете. Это «равенство в смерти», быть может, и есть то главное, что нас должно роднить и примирять: жизнь и без того коротка, чтобы ее еще укорачивать друг другу.

Однако люди так устроены, что самое большое значение они придают не одинаковому, а особенному. Мы активно стремимся утвердить одну сторону нашей сущности, нашу неповторимость, попирая при этом другую сторону – нашу родовую общность. Мы существа одинаково разные, одновременно и одинаковые, и разные, но важнее для нас то, что мы разные – одни мужчины, другие женщины, одни молодые, другие старые, одни умные, другие глупые. Эти и многие другие природные и обретенные разделения единого рода человеческого, переплетаясь, образуют основной репертуар конфликтных сюжетов, разыгрываемых на жизненной сцене.

Сюда относятся и конфликты на почве национальных различий, о которых и пойдет речь.

Национальные различия в последнее время все настойчивее объединяют нас с одними и разделяют с другими. В этом нет ничего плохого, в этом есть много хорошего – но только до определенной черты.

Отмечу здесь попутно, что и в целом для человеческих взаимоотношений в любой области, на любом уровне имеет огромное, судьбоносное значение проблема черты. Во всем есть черта, переступишь ее – и добро оборачивается злом, человечность бесчеловечностью. Вся сложность в том, что природа не встроила в наш мозг такой механизм, который бы срабатывал автоматически каждый раз, когда мы собираемся эту черту переступить. Эту службу оповещения, предупреждения несет в обществе культура – я имею в виду в данном случае культуру в наиболее обобщенном смысле слова, как культуру всей жизнедеятельности человека.

Так вот, культура с очень давних времен, не отрицая значения национальных различий, уважая эти различия, тем не менее последовательно настаивает на том, что все люди, независимо ни от каких различий, заслуживают равного уважения.

Создается впечатление, что в прежней нашей несвободе мы больше ощущали общность нашей судьбы, чем в теперешней нашей свободе. Можно услышать и даже прочитать, что свобода не объединила, а разъединила нации. Перестройка, говорят, разрушает дружбу народов, которой мы всегда законно гордились.

Я с этим не согласен. Официозное прославление нашей дружбы народов прикрывало затаенные жгучие вопросы. Нынешние конфликты тянутся издалека. Долгое отсутствие свободы для их обсуждения и решения не размывало, не рассеивало эти конфликты, как некоторым казалось и кажется, а только загоняло их вглубь, где они набухали мрачным отчаянием.

Считалось, что мы единый неделимый народ. Интернационализм зиждился, как и экономика, на уравниловке. Равенство истолковывалось не как равное право каждого народа свободно творить свою судьбу, а как равная беспрекословная обязанность каждого народа подчиняться единым, общим установлениям. Конечно, если такого рода равенство принимать за эталон, то действительно, сегодня происходит не объединение, а разъединение. На самом же деле происходит возрождение национального достоинства народов, а национальное достоинство невозможно восстанавливать в общей куче, дружным единым порывом. Каждая нация должна для этого собраться, сомкнуться, очертить границы своих особенностей, должна обсудить свои сугубо национальные проблемы, подсчитать потери, залечить старые раны, дать полную волю своему языку, своей культуре. Да, по сравнению с тем, что было прежде, это похоже на стремление к сепаратизму, на отчуждение от общего дома. Да, прежнего общего дома уже не будет. Будет общий дом, но другой, и порядки в новом нашем общем доме будут заметно отличаться от прежних. Это будет общий дом, но в каждой его квартире будут свои законоположения, которые надо будет, входя, уважать. Это будет общий дом самостоятельных, а в чем-то и своенравных народов. Наверняка и в экономическом благополучии разные регионы нашего обновленного общего дома будут заметно отличаться. Но это будут справедливые отличия – в зависимости от результатов деятельных усилий.

Но почему же, если все так хорошо и разумно развивается, тревожно на душе, когда думаешь о событиях межнациональных отношений последнего времени? Потому, что мы уже однажды вывернули свободу наизнанку, мы уже однажды умудрились огромную, невиданную свободу, которую принесла нам революция, превратить в чудовищный режим насилия. Мы уже однажды под водительством Сталина переступили черту и зашли так далеко за нее, как не заходил, может быть, ни один народ в этом столетии.

Поэтому нас не покидает тревога: мы опасаемся, чтобы то же самое не произошло и в этот раз – с нашей новоявленной, с молоденькой нашей четырехлетней свободой. В тот раз бес толкнул Россию за черту человечности, воспользовавшись засильем нашего классового мышления. В этот раз опасность подстерегает с другой стороны – черт нас может попутать на межнациональных разногласиях, если на этом поприще возобладает безоглядный экстремизм.

Приглядитесь и увидите – всюду, где имеют место межнациональные напряжения, где эти напряжения превышают, так сказать, норму, мы имеем дело с неумелым, неразумным, торопливым, неуравновешенным, а порой и просто небескорыстным обращением со свободой. Чтобы свобода могла служить решению наисложнейших национальных вопросов, ей нужно придать сначала форму, заключить ее в подлинно демократические рамки, упорядочить на принципах равноправия процедур пользования свободой. Можно понять нетерпимость людей, можно понять, почему они спешат, но если при этом не будет проявлена настоящая забота о том, чтобы защита национальных интересов одного народа не вступала в противоречия с интересами других народов, толку не будет. Нельзя, обрадовавшись возможности расширить собственную свободу, забывать о том, что это нужно делать с полным уважением к не менее свободолюбивым устремлениям других. Вместе с другими, наряду с другими, а не за счет других.

Нельзя забывать, что межнациональные интересы в сегодняшних условиях – это не интересы начальствующих элит разных наций, это прежде всего интересы простых людей разных наций, а простые люди одной нации ничем не виноваты перед простыми людьми другой нации. Человек не должен быть наказан за то, что он родился евреем, а не русским или русским, а не эстонцем, он также не должен быть наказан за то, что его местом жительства оказалась не Москва, а Вильнюс, хотя он русский, не Ереван, а Баку, хотя он армянин. Судьбы простых людей, их привязанности, род их занятий, места рождения и проживания определялись историческими коллизиями, обстоятельствами, которые от них непосредственно не зависели и за которые они не ответственны.

Без тщательного учета этих важнейших моментов межнациональные проблемы не разрешаются, а лишь обостряются. Это наглядно обнаруживается, когда поочередно проходят массовые демонстрации коренных и некоренных жителей того или иного региона. К чему это может привести? Что может успокоить, примирить тех и других? Ведь жить все равно придется вместе, рядом. Не будет ли таким образом положено начало перманентному отчуждению, долголетнему тупиковому противостоянию? Как сделать, чтобы стремление к свободе самоопределения наций не обернулось дестабилизацией элементарного производственного и общественного порядка, что при определенном стечении обстоятельств, в какой-то критический момент может привести к установлению «насильственного интернационализма».

Я не вижу другого выхода, кроме уже упомянутого: добиваться большей свободы для себя, для своего народа нужно таким образом, таким способом, чтобы при этом не ущемлять свободу людей других национальностей, а еще лучше, чтобы заодно расширять и их свободу. Это непросто, это потребует большей осмотрительности, мудрости, большего времени, это может потребовать некоторого замедления темпов решения межнациональных проблем. Ничего страшного – лучше «чуть помедленнее», но почеловечнее.

В конце концов, не всякая свобода благодатна. Не велико счастье жить в обществе, где самое большое достижение демократии – это свобода воинственной взаимной враждебности наций, свобода непрекращающихся межнациональных конфронтаций. Перспектива такой свободы малоутешительна, а в неустойчивый переходный период, который мы сейчас переживаем, просто опасна.

Недавно я провел самоисследование – решил разобраться: вот я, уже немолодой человек, считаю себя интернационалистом, какие же, интересно, чувства я испытываю на самом деле к разным народам и нациям.

В коротких заметках трудно дать подробный отчет о проведенной работе, отмечу лишь самое главное.

Во-первых, я установил, что испытываю далеко не одинаковые чувства к разным нациям. Во-вторых, и это самое главное, я достоверно установил, что мотивы, из-за которых к одним нациям я отношусь очень хорошо, а к другим сдержанно или даже подозрительно, совершенно не заслуживают того, чтобы с ними всерьез считаться. Мои чувства к разным нациям, как правило, зарождались под влиянием случайных, расхожих, в основном детских впечатлений. Так, когда мне было семь лет, меня укусила собака, которую считали больной, бешеной, и мама, перепугавшись, повезла меня для проверки из небольшого молдавского села, где мы жили, в большой город Яссы. Знакомых в городе у нас не было, мама сняла на две ночи комнатку в доме, владельцем которого оказался угрюмый пожилой турок. Мы устроились, и я тут же побежал в чистенький двор поиграть, а играл я в ту пору только в войну, для чего мне пришлось опрокинуть большую, пустую, выкрашенную в желтый цвет бочку, превратив ее в пуленепробиваемый штабной блиндаж. Из этого блиндажа, схватив сначала за руку, а потом за ухо, меня вытащил мрачный турок и, не выпуская моего уха из жестких пальцев, привел к маме. Он велел нам немедленно убраться. С большим трудом мама уговорила оставить нас хотя бы на одну ночь.

Так вот: до последних лет я больше не встречал ни одного турка, однако той единственной неудачной встречи с представителем этой нации оказалось

достаточно, чтобы на всю жизнь сохранить настороженность к туркам вообще. И только сравнительно недавно, когда в Турции поставили две мои пьесы и я подружился с переводчицей Бельги Паксой, с ее мужем, с двумя их прекрасными мальчиками, когда я рассказал им эту историю, которая приключилась со мной пятьдесят лет назад в Яссах, и мы от души вместе посмеялись, только после этого я почувствовал, что моя настороженность к туркам окончательно рассеялась, улетучилась. Теперь я отношусь к туркам так же доброжелательно, как, скажем, к финнам или ирландцам.

А почему я люблю испанцев? Ведь я никогда не был в Испании и никогда не был знаком ни с одним испанцем. Не знаю почему. Может быть, потому, что давным-давно мне попалась книга о венгре Мате Залке и мне очень понравился Залка, а он воевал в Испании. Позже на это наложилось обожание Испании такими уважаемыми писателями, как Эренбург, Хемингуэй, Кольцов. Но никакого личного опыта общения с испанцами у меня не было и нет. И почему я люблю испанцев больше, чем, скажем, бельгийцев или датчан, одному Богу известно. А вот почему я люблю Югославию, югославов, я знаю точно. Потому что после войны у нас в доме квартировал один замечательный человек огромного роста, с огромными ручищами, очень добрый и ласковый, и он мне много рассказывал о Югославии, где ему довелось партизанить. Он был влюблен в Югославию, а я в него, поэтому я буду до смерти любить Югославию и югославов. А сколько есть наций, народов, о которых я никогда даже не слышал и поэтому не испытываю к ним совершенно никаких чувств.

Я вывел для себя закон: нельзя придавать большого значения чувствам, которые ты испытываешь к тому или иному народу, особенно если это чувства недобрые. Потому что пути зарождения чувств этого рода более чем сомнительны и не дают никаких оснований для уверенных выводов. Поэтому: если ты испытываешь неприязненность к людям той или иной национальности, держи эти эмоции при себе, не выказывай, не обнаруживай этих недостоверных следов случайных впечатлений. В таких случаях лучше будь неоткровенным, неискренним, но побереги ранимое чувство национального достоинства другого человека.

Чувствам принято доверять, а они частенько обманывают. Ложные чувства рождают ложные уверенности. И вот уже перед тобой готовый русофоб или антисемит. Мне пришлось в течение жизни повстречать нескольких яростных антисемитов. Лицом к лицу. Самое страшное не то, что перед тобой стоит человек, который ненавидит тебя в сущности ни за что, страшно то, что сила его ненависти такова, что она невольно вызывает твою ответную ненависть. Звериное в одном человеке пробуждает звериное в другом. Очень трудно после таких встреч вернуться в человеческое состояние.

Я начал с общих рассуждений, а завершаю заметки сугубо личным свидетельством. Убежден – для того, чтобы межнациональные отношения складывались по законам человечности, требуются не только мудрые государственные акции, правительственные установления, но прежде всего добрая воля, активные озабоченные действия непосредственных субъектов этих отношений. Ведь та черта, которую нельзя переступить, может быть обжигающе прочерчена только в душе человека. Но если ее там нет – беда.

1989

Борис Васильев в Тбилиси

(апрель 1989)

Эти заметки – о том, как Борис Васильев, Егор Яковлев и я полетели в Тбилиси 10 апреля 1989 года, через день после «ночи саперных лопаток», когда при разгоне военными мирной демонстрации погибли 19 человек. И вот так совпало, что я пишу эти заметки ночью 19 февраля 2014 года, когда украинский спецназ и милиция жестоко разгоняют многодневный митинг протеста в центре Киева – и тоже есть жертвы, пока не посчитали, но уже ясно, что погублены десятки жизней. Между трагедиями в Тбилиси и Киеве прошло 25 лет. На пространстве бывшего СССР, включая, конечно, и Россию, за это время было много тяжелых противостояний, погибли десятки тысяч людей.

Я хорошо помню слова Васильева, в самолете мы сидели рядом, слова, которые я позже часто вспоминал, хотя тогда, в ту ночь, когда мы летели в Тбилиси, они показались мне необоснованными, надуманными. Он сказал: «Свобода – это, конечно, замечательно, но боюсь, платить за нее придется дорого и долго. Слишком быстро, слишком быстро все происходит, а быстрые перемены поверхностны… это касается и отдельного человека, и целого народа». Я возразил, пытался как-то обосновать свое несогласие. Васильев спорить не стал. Произнес только: «Дай бог, дай бог, чтоб ты был прав, а не я».

Мы летели в Тбилиси в качестве новоиспеченных, только что избранных народных депутатов СССР, чтобы разобраться в случившемся. Избрали нас члены Союза кинематографистов. Это были уникальные для Советского Союза, первые относительно свободные альтернативные выборы, единственный случай, когда членов парламента избирали не только по территориальным округам, но и в рамках научных, общественных организаций, включая творческие союзы.

Утром, после ночного побоища в Тбилиси, Эльдар Шенгелая, грузинский кинорежиссер, позвонил Андрею Смирнову, который тогда руководил Союзом кинематографистов, попросил прислать журналистов, чтобы правда о тбилисской трагедии как можно быстрей стала известна миру. Мы собрались у Смирнова в кабинете, Егор Яковлев, главный редактор тогдашних «Московских новостей», был готов немедленно отправить корреспондента, политического обозревателя. Когда он вернется, созовем пресс-конференцию для московской и иностранной прессы. И тут Васильев спокойно, негромко сказал: «Может, нам самим поехать, мы депутаты, от нас начальство не отмахнется. Вернемся, напишем».

Поздно вечером мы вылетели. Уже в Тбилиси к нам присоединился прилетевший из Саратова еще один наш депутат, режиссер Дмитрий Луньков.

На следующий день хоронили погибших. День был теплый, солнечный. Мы переходили от дома к дому, от покойника к покойнику, у каждого гроба стояли сотни людей, на лицах скорбь и гнев.

Вся площадь, где проходила общегородская панихида, была плотно заполнена людьми. Сюда принесли всех убиенных. Выступил Шеварднадзе, он тогда возглавлял МИД СССР, его послал в Тбилиси Горбачев. Патриарх Грузии Илья Второй произнес короткую скорбную речь, прочитал молитву. Я никогда не видел столько плачущих мужчин и женщин, казалось, вся Грузия плакала.

В день похорон мы побывали в двух больницах, где лежали раненые и отравленные газом, химический состав и название которого держался в секрете. Это затрудняло лечение, медики обращались к начальству, к военным, ответа не получили.

На следующий день началась наша главная работа. Чтобы собрать как можно больше свидетельств, нас развезли в разные концы города, мы расспросили десятки людей. С руководителями республики мы встречались вместе, вчетвером. Само собой получилось, что Борис Васильев стал лидером нашей группы, он был самый известный, самый старший, самый авторитетный. Он шел впереди, он представлял нас, он начинал разговор, он задавал главные вопросы.

Через двадцать пять лет я, конечно, не помню дословно все подробности, нюансы, реплики, но главные особенности наших встреч, позиции наших собеседников, смысл вопросов и ответов помню хорошо. Я описываю тбилисские диалоги, а их с нашей стороны в основном вел Васильев, в привычной для меня форме – как в пьесе.

Первым, с кем мы встретились, был организатор и вдохновитель многотысячного митинга, мы тогда впервые услышали это имя: Звиад Константинович Гамсахурдия. Сын известного грузинского литературоведа, диссидент, 50 лет.

Он не сразу согласился с нами встретиться, мол, кто такие, что им надо, кто их прислал. Ему объяснили, он смягчился. В помещении, где мы его ждали, Гамсахурдия вошел хмурый, подозрительный. Стул, который мы приготовили для него, переставил на другое место, сел.

Гамсахурдия: У меня мало времени.

Васильев: Мы после обеда и вечером встречаемся с Патиашвили, генералом Радионовым, нас обещал принять Шеварднадзе. Но перед этим мы хотим услышать от вас, какова была цель митинга, как он проходил, что происходило ночью – нам важно узнать это из первых уст, чтоб нас не могли вводить в заблуждение. Мы слышали, что вы требуете отделения Грузии от СССР, это правда?

Гамсахурдия: Мы что, не имеем на это права? Я спрашиваю и прошу ответить – мы имеем на это право?

Борис Львович и все мы не были готовы к такому острому разговору, мы не ожидали, что вот так впрямую перед нами будет поставлен такого рода вопрос. Мы приехали задавать вопросы, а не отвечать на вопросы. Несколько секунд Васильев был в растерянности. Егор Яковлев уже был готов вступить в диалог, поддержать товарища, но не потребовалось.

Васильев: Вы знаете, право на отделение от СССР не может решаться на митинге, в котором приняли участие несколько тысяч человек. Я не помню сейчас, что в конституции по этому поводу написано, но совершенно ясно – такой вопрос можно ставить только после референдума, если большинство выскажется за.

Гамсахурдия: Я так и думал, что с вами мне не о чем разговаривать – вы приехали не разбираться, кто убил, покалечил, отравил невинных людей, вы приехали читать мораль грузинскому народу, который посмел во весь голос заявить, что хочет быть свободным. До свидания!

И Гамсахурдия нас покинул. Присутствующие при разговоре наши грузинские друзья-киношники успокаивали нас: дескать, Гамсахурдия – человек нервозный, неуправляемый, беспардонный, не надо обращать внимания. За обедом мы обсудили, какую нам следует занять позицию на предстоящих встречах с начальством. Общими усилиями мы нашу позицию отчетливо сформулировали. Даже если допустить, что требования митингующих носили провокационный характер, но это были всего лишь слова, речи, лозунги, никаких противозаконных бесчинств, бесчеловечных действий не было, это была мирная демонстрация – разгонять ее так, как это произошло, бить людей по голове лопатками, убивать – это преступление. И мы, депутаты, приехали для того, чтобы выяснить, как это могло произойти, кто принимал решения, кто отдавал приказы. Мы должны вернуться в Москву с ответом: кто виноват?

Именно этот вопрос и задал Васильев, когда нас принял в своем обширном, как танцплощадка, кабинете главный коммунист Грузии Джумбар Ильич Патиашвили. Он был опечален, растерян, но принял нас радушно, с почтением, как человек, который так же, как и мы, ошеломлен тем, что произошло.

Патиашвили: Я не снимаю с себя вины, я уже доложил Шеварднадзе и Горбачеву, что готов хоть завтра уйти в отставку. Понести любое наказание.

Патиашвили отвечал невнятно, волновался, сам себя перебивал, путался. Ясно было одно: он обратился в ЦК, к кому именно, не сказал, просил помочь справиться с антисоветским митингом, к которому примыкает все больше людей. Он не был уверен, что тбилисская милиция в состоянии сама справиться с такой задачей.

Васильев: И что вам ответили, кто именно ответил, фамилия, должность?

Патиашвили: Да мне, собственно, не ответили. Мне позвонил командующий Закавказским военным округом генерал Родионов и сообщил, что получил указание из Москвы очистить площадь у Дома правительства от митингующих. Мы встретились, обсудили, договорились: мэр Тбилиси и патриарх призовут людей разойтись по домам, а если не послушают, тогда… я понятия не имел ни о каких саперных лопатках, имелось в виду, что военные будут действовать щядяще, разумно…

Васильев: Разгон митингующих длился несколько часов – вам докладывали, что там происходит? Почему вы не потребовали остановиться, прекратить, вернуться в казармы, узнав, что людей избивают?

Патиашвили: Генерал Родионов мне не подчиняется…

И он опять повторил, что признает свою вину, что готов подать в отставку и понести наказание.

Следующая встреча – в штабе Закавказского военного округа, с командующим округа генерал-полковником Игорем Николаевичем Родионовым. Встреча была по-военному короткой. Генерал даже не дал нам задать вопросы.

Родионов: Я знаю, что вас интересует, и сразу отвечаю на ваши вопросы. Первое – я получил приказ из Москвы: к утру девятого апреля очистить площадь от митингующих. Приказ был выполнен. Второе – митингующие оказали сопротивление, бросали в солдат камни, били палками, прутьями, солдаты защищались, несколько человек в госпитале. Третье – газ, который был применен, это не какой-то особо опасный газ. Он соответствует нормам, принятым при разгоне демонстраций.

Васильев: А почему на разгон мирного митинга солдаты были отправлены с саперными лопатками?

Родионов: Приказа иметь при себе лопатки никто не отдавал, и лопатки был не у всех. Мне доложили, что у большинства не было. Кто-то взял, может, раньше уже участвовали в подобных мероприятиях… по опыту знали, не помешает… Злого умысла не было.

Васильев: Кто именно из высшего руководства страны принял решение о силовом разгоне митинга? Горбачев? Министр обороны?

Родионов: Понятия не имею.

Васильев: А кто вам непосредственно отдал приказ, можно узнать?

Родионов: Какая разница? Вы не следователь, я не подсудимый. От себя могу сказать: я с этим приказом был полностью согласен. Если бы это было в моей власти, я бы обязательно сам отдал такой приказ.

Генерал крепко пожал каждому из нас руку, проводил до дверей.

Следующая встреча – с Эдуардом Амвросиевичем Шеварднадзе. Она была уже под вечер и носила в основном светско-философский характер. Пили кофе с сушками, если не ошибаюсь, был даже коньячок. Эдуард Амвросиевич принимал нас как своих друзей, единомышленников, убежденных сторонников перестройки. С первых слов ему удалось создать такую атмосферу, когда неудобно задавать конкретные вопросы. Речь шла о судьбах сложнейших преобразований в стране, как министр иностранных дел, он посвятил нас и в некоторые международные проблемы. Тем не менее Борис Львович в какой-то момент нарушил эту теплую дружественную атмосферу.

Васильев: Эдуард Амвросиевич, Горбачев знал о том, что происходило в ту ночь здесь, в Тбилиси?

Шеварднадзе: Нет, как он мог знать. Его не было в Москве, он был за границей. Прилетел рано утром. Надо было отдохнуть. Он узнал только вечером, я ему доложил.

Васильев: А Патиашвили вам звонил накануне, советовался, как быть с этим митингом?

Шеварднадзе: Он звонил в ЦК, я даже не знаю, кому именно… конкретно этим занимались военные… Я вам скажу, ведь просто так оставить, чтобы нарастали в Тбилиси эти протесты, эти настроения, нельзя было. Если бы я был, как прежде, первым секретарем ЦК Грузии, я бы сам принял точно такое же решение. Парализовать жизнедеятельность города, столицы республики, недопустимо. Трагедия вышла с этими лопатками… за это надо строго спросить с военных товарищей. Конкретные, элементарные просчеты привели к большой трагедии…

После этих слов министра иностранных дел СССР встреча быстро закончилась.

Поздно вечером мы ужинали дома у одного известного грузинского кинодеятеля. Выпили, расслабились. Случайно разговор коснулся Абхазии. Егор Яковлев спросил, действительно ли существуют серьезные причины для конфликта между абхазами и грузинами. И тут вдруг мы услышали от грузинских наших товарищей, интеллигентов, создателей замечательных фильмов, самые нелестные, явно предвзятые характеристики абхазов, абхазского народа. Абхазы – упрямые, злобные люди, у них никогда не было и нет подлинной культуры, они сравнительно недавно спустились с гор… Мы были ошеломлены, притихли, сжались. Было неудобно возражать, сидя за столом, ощущая искреннюю дружественность, гостеприимство. Но Васильев не удержался.

Васильев: Как вы можете о другом народе так говорить? Они спустились с гор. А вы-то понимаете, откуда вы спустились и куда угодили?

Васильев отодвинул тарелку, поднялся, чтобы уйти. Тут вскочили мы с Яковлевым, Эльдар Шенгелая, еще кто-то: ну зачем так, Боря, мы здесь гости – многого не знаем, не понимаем… Вечеринка расстроилась, хотя еще какое-то время продолжалась. Васильев даже смягчился, перед уходом произнес тост за гостеприимных хозяев.

Рано утром мы вылетели в Москву. Пребывание в Тбилиси оставило у каждого из нас нерадостные впечатления. Васильев сидел в кресле с закрытыми глазами. Я думал, он спит. Вдруг он открыл глаза: «Вот я думаю, мы правильно сделали, что поехали или неправильно? Ты как считаешь?»

Я неопределенно пожал плечами.

Яковлев, который сидел в кресле через проход, строго напомнил: «Саша, Борис, не позже восемнадцати часов ваши материалы должны быть в редакции, иначе не успеем поставить в номер».

На этом я завершаю мои заметки, я хотел еще что-то добавить, но не могу не включить радио, «Эхо Москвы», чтобы узнать, что сейчас происходит в Киеве. Послушав репортаж с места боевых действий на Майдане, я не могу продолжать мои воспоминания. Происходящее в эти минуты в Киеве намного страшнее того, что произошло 25 лет назад в Тбилиси.

Борис Васильев верно предчувствовал: быстрые, резкие перемены в обществе чреваты долгими кровавыми последствиями.

Свобода без сюжета

Когда я представляю себе перспективу возвращения в нашу жизнь тоталитарного режима, нового произвола, я начинаю испытывать, нет, не страх, не гнев, не негодование, даже не обеспокоенность, а некое тошнотворное отвращение. Ко всему и всем, включая себя самого. При этом мне равно отвратительна как перспектива приспособленчества, так и перспектива диссидентского героизма в условиях новоявленного режима. Возвращение в нашу жизнь диктатуры после шести лет какой-никакой, но все же свободы, гласности, после шести лет вполне реальных возможностей заложить необратимые основы демократии – это было бы не просто поражением прогрессивных сил, это было бы чем-то сверхотвратительным, чем-то за гранью любой победы и любого поражения. Это свидетельствовало бы, во всяком случае для меня, о каком-то зловещем, неизлечимом, необратимом заболевании нашего общества.

Признáюсь – в последнее время я не могу без отвращения думать не только о возможности возвращения диктатуры как таковой, я испытываю какое-то внутреннее неприятие даже литературы, искусства на эту тему. Сама эта тема – «человек в условиях сверхнасилия» – притом что я, конечно, прекрасно понимаю ее воспитательную значимость, встречает в моей душе резкое отторжение. Когда я сегодня смотрю фильм или читаю книгу, которые требуют от человека стойкости в условиях сверхнасилия, во мне закипает негодование. Я беру на себя смелость утверждать, что требовать от людей железной стойкости в условиях жестокой несвободы или попрекать нестойких в подлом приспособленчестве – это не очень достойное занятие для взрослых, немало переживших и повидавших людей.

И тут я подхожу к тому самому главному, что продиктовало мне тему этих заметок. Дело не только в том, что природные свойства человека фактически освобождают его от ответственности за поведение в условиях сверхнасилия. Человек, как правило, не в состоянии выносить сильную физическую или душевную боль, длительный голод, слишком высокую или слишком низкую температуру, и так далее и так далее. Человек сделан не из железа, не из бетона, он создан природой для жизни в щадящем, а не жестоком режиме окружающих условий. Человек – дитя природной соразмерности, природной гармонии, а не безудержных катаклизмов и крайностей. Уже только поэтому человека нельзя судить за то, что он приспосабливается, а не сопротивляется в условиях сверхнасилия. Но дело не только в этом, даже главным образом не в этом. Предательство совести и справедливости, предательство человеческого достоинства происходит не тогда, когда в обществе господствует безжалостная, всесильная диктатура и когда многие люди, большинство людей приспосабливаются, чтобы выжить. Предательство происходит до того, до наступления диктатуры, до укоренения режима произвола и насилия. Предательство происходит, когда несвобода зарождается в недрах свободы.

Несвобода всегда наступает из-за того, что во время предшествовавшей ей свободы люди были беспечны и ленивы. Так было после февральской революции в России, когда пришла свобода, появился шанс установить демократию, вырваться к цивилизованному образу жизни, но этот шанс был упущен, свобода была предана и проиграна. Так бывало много раз повсюду в мире. Поэтому совсем не исключено, что и нынешнее, новое явление свободы в России снова будет предано и проиграно.

Мы обязаны очертить сегодняшнюю ситуацию со всей беспощадной отчетливостью. Сегодня мы (я имею в виду сторонников демократического развития страны) в состоянии раз и навсегда покончить с опасностью реставрации репрессивного режима. И что еще очень важно подчеркнуть – сегодня мы можем это сделать без какой-либо серьезной опасности для нашей жизни или свободы. Однако несмотря на то, что прошло уже шесть лет с того момента, как появился этот шанс, положение по-прежнему остается критическим, рискованным, весьма опасным.

Когда с такой определенностью ставится вопрос, люди начинают взвинченно спрашивать – а что, собственно, мы должны делать, что от нас требуется? Я укажу для примера на одно из многих дел, которое мы должны были сделать, но не сделали и продолжаем не делать.

Все мы прекрасно знаем, что многие люди в нашей стране введены в заблуждение, не осознают существующей опасности, более того, не ведая, что творят, многие сами содействуют наступлению реакции, фактически сами призывают на свои бедные головы новую жестокую диктатуру. Совершенно очевидно, что перестройке, гласности должна была сопутствовать некая «эпоха просвещения» для нашего народа. Разве можно было не считаться с тем, что несколько поколений наших соотечественников в течение почти целого столетия были лишены возможности усваивать ряд важнейших понятий и общечеловеческих феноменов? Ведь наше общество – это царство ложных уверенностей. Заложить, начать новую «эпоху просвещения» должна была наша интеллигенция. Но она этого не сделала и не делает.

А каковы наши политики-интеллектуалы, которых вроде бы в последние годы появилось немало, но которым тем не менее не удалось самое главное, чему они должны были отдавать свои мудрые силы, – не удалось достичь единства, сплоченности демократического движения, не удалось пронизать это движение токами подлинной культуры. Словом, мы являемся жалкими свидетелями массы упущенных возможностей. И в чем? В деле предотвращения нового тоталитарного режима, то есть в деле для интеллигенции наиважнейшем. Зато с какой охотой, с каким жаром мы гневно предъявляем нелицеприятный счет тем, кто не показал себя бесстрашными бойцами против режима во времена сталинщины или брежневщины. И тут же рядом, когда речь заходит о новой опасности диктатуры, какая беспечность, какое барское легкомыслие, какой кошмар беспамятства! Быть беспощадными к тем, кто проявил слабость в условиях сверхжестоких или, по крайней мере, опасных, и совершенно не осуждать тех (включая себя), кто в условиях почти полной безопасности не делает всего возможного, чтобы предотвратить наступление новой эпохи насилия, – трудно указать на более яркое свидетельство бескультурья нашей культуры. Вот подлинно непростительное преступление нравственности. Вот это действительно мораль, вывернутая наизнанку.

То, что в нашем обществе обнаруживаются граждане, мечтающие о новой диктатуре, – это не удивительно. Такие люди есть во всех странах мира. Разве мало реваншистов было в послевоенной Германии? Но немцы использовали наступившую после поражения Гитлера свободу для строительства необратимого демократического общества. Они это сделали, они воспользовались свободой сполна, они не упустили исторический шанс. Конечно, это не означает, что там можно почивать на лаврах, – опасность возрождения темных сил непрерывна, повсеместна и вечна. Но в немецком обществе сегодня работает такая система законов и такая система сложившихся уже после войны традиций, которые в состоянии предотвратить новую коричневую чуму.

Почему же у нас не получается? Почему нам не хватает последовательности в борьбе за предотвращение новой диктатуры? Я говорю в данном случае о той части общества, которая вроде бы понимает, как важно добиться необратимости демократических преобразований. Ведь таких людей сегодня много.

По-видимому, дело в том, что на нас неоправданно сильно действует даже небольшая доза свободы. У нас начинает кружиться голова от одного-двух глотков вольности, и мы уже становимся беспечными, ленивыми. Нам уже как-то неинтересно. Мы относимся к свободе, как дети: когда есть опасность, мы вовлекаемся в борьбу, а когда ее нет – наше свободолюбие вянет, испаряется. Мы люди чувства, а не логики. Чтобы проявить настойчивую демократическую волю, нам нужно участвовать в каком-то приключении, в каком-то сюжете. Мы не сами по себе герои, мы герои сюжета. Поэтому мы столько внимания уделяем сведению счетов с прошлым – прошлое сюжетно, там люди делились на героев и предателей, на мучеников и мучителей. Честное слово, иногда мне кажется, что возвращения диктатуры тайно желают не только реакционеры, но и некоторые демократы, – чтобы можно было стать диссидентом, прославиться на весь мир…

Жуть десятилетий несвободы ни в чем, может быть, так ярко не выражается, как в этой неадекватной реакции многих сторонников демократии на первые, начальные ростки свободы. Одни считают, что уже все достигнуто, победа в кармане. Другие хотя и говорят об опасностях для демократии, но это они только говорят и, скорее всего, говорят не потому, что так думают, а потому, что так вроде бы принято говорить сегодня. Но делать что-то всерьез для укоренения демократизма они не умеют и не хотят.

Когда воздвигалась тоталитарная система, мы показали себя не слабее немцев, но вот когда пришло время ее разрушить, ликвидировать, тут-то наше социалистическое прошлое сильно дало себя знать, потянуло нас резко вниз. Наша главная моральная проблема совсем не в том, как вести себя в условиях сверхнасилия, – тут мы как все. Пожалуй, даже лучше других. Наша центральная проблема – как вести себя в условиях некоторой первоначальной, небольшой свободы, в условиях, так сказать, аванса свободы. Когда свободы фактически еще нет, а только появляется шанс обрести подлинную, необратимую, системную свободу. Вот это для нас действительно тяжкая ситуация. Если судить по последним шести годам, тут у нас, как говорится, сплошные пробелы и проблемы.

Нам недостает ощущения нормы свободы, нормальной свободы, достаточной свободы. Наша душа не имеет опыта отмерять, измерять объем свободы. Нам много не надо. Между тем, для того чтобы в обществе возобладала подлинная свобода, надо много чего. Достижение системной, устойчивой свободы – это огромная, трудная, не прекращающаяся никогда работа, которую мы делать не любим и не умеем. Для нас это что-то невыполнимое, это что-то даже невообразимое. Нам легче потом, когда наступит новая диктатура, пойти в тюрьму, стать диссидентами, в крайнем случае повеситься, застрелиться, но только бы сейчас, в условиях почти полной безопасности, не вести рутинную, скучную, бессюжетную борьбу за так называемую настоящую свободу. Нам легче лет через двадцать, переждав очередную кровавую диктатуру, начать новую перестройку, чем доводить эту до логического конца…

1991

Август

Вечером 19 августа, часов в девять, закончив дела в редакции запрещенных «Московских новостей»[4], а дела эти главным образом заключались в принятии обращения учредителей газеты в связи с военным переворотом и в организации выпуска листовок, которые расклеивались по всей Москве, Егор Яковлев и еще несколько человек, включая меня, решили поехать к Белому дому.

Пейзаж и атмосфера у Белого дома описаны и показаны во всех подробностях. Недавно я получил письмо из Израиля от одной молодой женщины, в прошлом преподавательницы вуза. Она пишет, что, когда смотрела 20 августа в Хайфе репортажи о защитниках Белого дома, «плакала и гордилась тем, что я родом из России». Я могу засвидетельствовать: готовность пожертвовать жизнью во имя свободы ощущалась на баррикадах не как трагическая обреченность, а как радостный порыв осуществленной, состоявшейся человеческой солидарности. Это было чувство особое, ничего подобного я никогда прежде не испытывал. Насколько отвратительными и отталкивающими были физиономии, шеи и щеки путчистов, когда показали их пресс-конференцию, настолько прекрасными и незабываемыми были молодые лица защитников Белого дома.

Еще в редакции я договорился по телефону с Бурбулисом, что зайду к нему. (Мы подружились два года назад, когда я приезжал в Свердловск, но с тех пор, как он стал работать в Белом доме, виделись редко.) Яковлев днем уже побывал в Белом доме, видел, что там и как, ему не хотелось подниматься, и мы условились, что, пока я навещу Бурбулиса, он сделает полный круг вокруг здания и мы через тридцать-сорок минут встретимся в том же месте, где расстались, чтобы на его машине поехать домой. Однако ни через тридцать минут, ни через час я не вернулся. Оказавшись в Белом доме, я уже не мог оттуда уйти, остался до утра.

Я вышел из лифта на пятом этаже, в том отсеке здания, где располагались основные службы президента, кабинеты самого Ельцина и других руководителей России. Бурбулиса на месте не оказалось. В приемной было много людей, здесь ожидали молодой священник, два немолодых казака, журналисты, у двери в кабинет дежурил рослый парень с автоматом. Помощники и секретари Бурбулиса беспрерывно звонили, передавали новые указы и распоряжения Ельцина, принимали информацию с мест. Снизу через раскрытое окно доносился голос Беллы Курковой, которая объявляла по местному радио, что сейчас к защитникам Белого дома обратится писатель Юрий Карякин… Наконец появился Бурбулис – усталый, осунувшийся, с тысячью дел и забот в голове, тем не менее приветливый. Мы поздоровались, он кивнул на автоматчика, развел руками – дескать, видишь, до какой жизни дошел: личная охрана.

Кабинет Бурбулиса был одним из главных штабов организации обороны Белого дома. За проведенную здесь ночь я повидал почти всех руководителей России, за исключением разве что Ельцина. Сюда заглядывали все знаменитости демократического движения, лидеры левых партий. Перечисление фамилий заняло бы целую журнальную страницу, поэтому не буду этого делать. Назову только тех, кого хорошо знаю, кто находился в этом кабинете все время, всю ночь: Карякин, Полторанин, Травкин, Логунов, Лопатин, Цалко. Часто заглядывали Белла Куркова, Юрий Рыжов. Несмотря на нескончаемый поток людей, здесь ни на минуту не прекращалась серьезнейшая работа по изучению, анализу складывающейся и все время меняющейся обстановки, по выработке, как правило, не одного, а нескольких вариантов предложений, решений, разного рода тактических и стратегических идей.

Будет или не будет предпринят ночью штурм Белого дома – был главный вопрос, который всех волновал и на который никто не мог с уверенностью ответить. Генерал Кобец, самый крупный военачальник Белого дома, зайдя к Бурбулису, сказал, что если гэкачеписты не предпримут штурм в эту ночь, то можно считать, что они проиграли, время будет упущено. Он сказал, что, скорее всего, события можно ожидать между тремя и четырьмя часами ночи…

Когда-нибудь я опишу во всех мельчайших подробностях это ночное бдение в кабинете Бурбулиса. Теперь же я хочу поделиться лишь некоторыми личными ощущениями и переживаниями той ночи, с 19 на 20 августа, когда еще никто даже подумать не мог, что через полтора дня с ГКЧП будет покончено.

Там, в Белом доме, в ту ночь мне стало вдруг отчетливо ясно, какое именно преступление содеяли путчисты. Эти люди, эта кучка посредственностей, возомнив, что они владеют истиной, что они знают, как и куда надо вести народ, совершили государственный переворот, пытаясь всем навязать свои убогие идеалы и оценки, свои солдафонские представления о добре и зле. О том, что их притязания или их критерии могут быть несостоятельными, им даже в голову не приходило. Это был акт беспредельной самоуверенности, наглого большевистского высокомерия. Ведь при всех тяготах и трудностях нашей жизни высочайшим благом было то, что не стало насилия немногих над многими, что есть свобода слова, мысли, что впервые избрали президентом России того, кого хотело большинство. Но для них все это ничего не значило, ноль. Вы даже представить себе не можете, как остро в ту ночь в Белом доме ощущалась вся наглость этих ничтожеств, всего этого режима, который виноват уже хотя бы тем, что сделал возможным, чтобы люди с такими незначительными мозгочками были в состоянии так о себе думать, мнить, до такой степени не видеть себя со стороны.

Там, в Белом доме, в ту ночь мне вдруг стало совершенно ясно, что они опоздали. Конечно, они не могли исчезнуть с исторической сцены незаметно, рассеяться, как туман, как дым. Они не могли вдруг испариться. Они должны были дать отпор, дать бой, генеральное сражение. Но когда они наконец на это решились, оказалось, что уже поздно. Они никак не могли понять, что же им мешает, почему у них дрожат руки, почему подкашиваются ноги, – а это было потому, что они опоздали. Слава богу, опоздали. Слава их глупости, недальновидности. Слава Горбачеву, потому что, как бы мы ни относились к нему, к его манере маневрировать и манипулировать, мы должны все же признать, что именно благодаря его искусному маневрированию и манипулированию они оттягивали свой удар и в конце концов не успели, опоздали. Слава Ельцину, потому что хотя они и опоздали, они по глупости своей об этом знать не могли, они не догадывались об этом, и поэтому нужен был Ельцин, который ткнул их мордами в тот факт, что они опоздали.

Там, в Белом доме, в ту ночь я себя спрашивал: кто они, эти молодые ребята на баррикадах у Белого дома? Почему они здесь? Кто мы сами такие, сидящие всю ночь в кабинете Бурбулиса? Что мы тут делаем? Кто такой Бурбулис? Кто такие его помощники, его охранники? Что они защищают? Что они сохраняют? И я догадался, в чем дело. Все дело в том, что все мы были владельцами, собственниками. Вот почему мы находились вокруг или внутри Белого дома. За шесть лет перестройки мы успели стать собственниками, и мы пришли защищать нашу собственность – нашу свободу. Пусть еще неполную, еще урезанную свободу, но уже многообещающую, уже прельстительную, уже дорогую, как сама жизнь. Но если бы люди к 19 августа обрели в собственность не только свободу, но и экономические, материальные ценности, движимость и недвижимость, тогда бы на баррикадах собрались не десятки тысяч, а миллионы москвичей. Тогда бы этому ГКЧП путч мог бы только присниться в страшном сне, о котором они постарались бы забыть сразу же, как проснулись. Ведь все эти уродства, все эти организации – аббревиатуры наподобие ГКЧП, ЦК КПСС, ДОСААФ, ВЛКСМ и прочие в этом ряду, все это есть не что иное, как порождения несуверенной, бесхозной, ничейной, так называемой государственной, собственности. Этого величайшего обмана и самообмана всех времен и народов. Бедная, бедная Россия, как она клюнула семьдесят четыре года назад на эту удочку, на этот крючок и как ей теперь приходится его выхаркивать с кровью…

Там, в Белом доме, в ту ночь я увидел новую политику и новых политиков – основу, фундамент российской демократии. Это было другое, новое поколение, обладающее другой ясностью, другой четкостью видения. Новое, системное, не отягощенное предрассудками мышление этому новому поколению политиков дается без натуги, как нечто само собой разумеющееся. Деление общества на антагонистические непримиримые классы или на русофилов и западников вызывает у них усмешку. Для них это мировоззрение с белой бородой, то есть нечто безнадежно устаревшее. Их подход к обществу структурен – все можно изменить, переделать, пересоставить, перемонтировать. Неделима лишь личность индивидуума. Они принимают решения по сложнейшим проблемам, хорошо подумав, но быстро. Быстро думать хорошо – это для моего поколения нечто чуть ли не аморальное, а для них это уже нормальное требование к кадрам. Я должен со всей ответственностью сказать: если те, кто начал государственный переворот, оказались во многих отношениях неготовыми к собственной затее, то те, кто его сокрушал, кто ему противостоял, к своей роли, к своей работе были вполне и хорошо подготовлены. Они были подготовлены уже тем, что у них было уверенное, обоснованное видение перспективы движения общества. Для меня в определенной мере был неожиданным переход ряда офицеров, генералов армии и КГБ на сторону Ельцина, а они не только были уверены, что это возможно, но знали, как этому помочь, как подтолкнуть. Угадывание, разгадывание планов противника, его сильных и слабых сторон, направленность его возможных рассуждений по поводу того или иного события – все это в штабе Ельцина осуществлялось с очень высокой степенью точности. Конечно, были и ошибки, промахи, но их здесь быстро признавали и исправляли. Именно в ту ночь, с 19 на 20 августа, я впервые ощутил уверенность в том, что преобразования в России уже необратимы

Теперь, когда все позади, мы знаем, что самой опасной и трагической была не эта, а следующая ночь, когда был отдан приказ взять Белый дом, когда погибли трое его защитников. Даже 21 августа утром и позже, до обеда, тревога не покидала страну… Но это теперь, а тогда мы, проведшие ту, первую, ночь в Белом доме, полагали, что она была самой трудной, решающей и что с наступлением рассвета опасность пошла на убыль. Тем более что генерал Кобец, заглянув утром к Бурбулису, уверенно подтвердил свой ночной прогноз: «Всё, – сказал он, – раз они этой ночью не решились, они уже не решатся никогда». Нам с Юрой Карякиным передалась эта уверенность генерала, поэтому, когда в начале седьмого мы вышли из Белого дома, настроение у нас было приподнятое. Мы были оба довольны, что провели эту ночь здесь, пережили то, что пережили. «Нам здорово повезло», – сказал Карякин, и я был с ним согласен. Мы шли по направлению к гостинице «Украина», продираясь через узкие проходы в баррикадах. Озябшие защитники Белого дома жались друг к другу, грелись у костров. А мы с Карякиным шли себе не торопясь и рассуждали о том, что мы уже старые люди, что пора нам уже завязывать с политикой и ночевать дома, а не шляться ночами по баррикадам. Конечно, мы слегка ерничали, «шутковали», но одно соображение было серьезное. Мы говорили о драме несовпадения текущей исторической эпохи с биографией нашего поколения: эпоха только начинается, а мы заканчиваем. Мы говорили о том, что это особая и немаловажная забота и работа человека – закончить, завершить свою жизнь достойно. Мы говорили о культуре старости, о культуре ухода и не заметили, как переключились с ухода отдельных людей из жизни на уход из истории прогнивших политических систем.

Я оглянулся. Прекрасная площадь перед Белым домом была в нескольких местах завалена ржавыми металлическими фермами, битыми помятыми троллейбусами, старыми самосвальными кузовами и бог весть еще чем. Неподалеку на обочине стояли четыре танка, четыре стальных робота, разворотивших гусеницами часть тротуара. Прямо на проезжей части – мусор, острые мокрые картонные коробки, какие-то гнилые дыни. А из поджидавшей кого-то легковой машины неприятный голос диктора зачитывал очередное распоряжение ГКЧП.

Социализм уходил из истории гнусно, уродливо.

1991

Другие – это мы

Долгие годы мы жили в обществе, упрощенно говоря, разделенном на две части: с одной стороны, начальство, с другой стороны, мы, просто люди. Мы и они. Они и мы. Это были две достаточно устойчивые общности. Отношения между нами были прозрачно ясными. Мы знали, что они нам лгут, что правят они страной, как оккупанты – бездушно, безалаберно, что власть их держится на насилии, что они творят произвол, и это наше общее знание и общее положение бесправных нас объединяло. Они тоже знали, что мы им не верим, просто терпим, пока терпится, что мы их не уважаем и презираем, но при этом они делали вид, что все в порядке, все хорошо, и это их общее притворство составляло основу их единения. Эта простая, всем понятная, всем привычная социологическая схема «мы – они» в основном и исчерпывала в те годы проблематику феномена, который в западном обществоведении именуется: «отношение к другому». Мы для них были «другие», они – для нас. Взаимная неискренность нас и разделяла и объединяла одновременно.

Но вдруг это лицемерное, фальшивое единство противоположностей развалилось. Вдруг вместо одной пары «других» – «мы – они» возникло целое множество таких пар и цепочек, целая «каша» противоположностей и конфликтов. В сжатые сроки произошли и продолжают происходить разного рода разделения, расчленения, размежевания, расхождения, расслоения. Появились кооператоры и антикооператоры, коренное и некоренное население, патриоты и либералы, члены партии «на платформе» и члены партии вне платформы, разного рода формалы и неформалы, члены Межрегиональной депутатской группы и не члены этой группы, апрелевцы и неапрелевцы. Движения, партии, фронты, ассоциации. Неисчислимые «другие». Водопад «других».

Мы живем сегодня в обществе, разнонаправленно, разнокалиберно расчлененном на «своих» и «других». Отношение к «другому», эта извечная общечеловеческая проблема, совсем еще недавно занимавшая в основном западных экзистенциалистов, обрела сегодня взрывную актуальность.

При столь резком переходе от несвободы к свободе не могло быть иначе. Десятки лет нас объединяла несвобода, поэтому свобода должна нас сначала разъединить, чтобы потом снова собрать, но уже в качественно иную общность. Это и есть перестройка – перегруппировка взаимозависимостей, взаимопритяжений и взаимоотталкиваний. В конце концов, так оно и будет – на развалинах системы «мы – они» возникнет новая, гораздо более сложно структурированная общность. Однако надо дожить до этого «конца концов». В настоящее же время, когда так трудно, болезненно только складывается новое общество на принципах взаимозависимости независимых, мы переживаем психологический кризис, вызванный необходимостью строить новые отношения с новыми «другими».

Проблема «другого», «других» – одна из самых фундаментальных и коварных в межчеловеческих отношениях. Отсюда берут начало добро и зло, гуманизм и антигуманизм. И, скажем, тайну то и дело возрождающегося в разных концах мира фашизма тоже нужно искать в психологическом феномене «отношения к другому».

На первый взгляд тут вроде бы все ясно: другой – это такой же человек, как и я. Но вся сложность именно в том, что другой – это такой же, как я, но не я. Вот в этом «я, но не я» вся трагедия жизни. Люди – существа сугубо обособленные, телесно размежеванные, суверенные. Похожие, почти близнецы, мы вместе с тем каждый сам по себе. Когда другого бьют, мне не больно. Когда другой умирает, я продолжаю жить. О другом можно вообще забыть, что он есть на свете, а о собственном существовании я помню непрерывно. Других у меня вон сколько – тьма! А я у себя один-единственный. Посчитать самого себя дурным, скверным, недостойным человеком почти невозможно, потому что невозможно жить, ненавидя себя. А жить, ненавидя других, нам ничего не мешает. Других мы с необыкновенной легкостью разделяем на добрых и злых, порядочных и негодяев, друзей и врагов. Операции такого клеймения людей мы производим запросто, по самым разным поводам и без всякого повода, на ходу, на глазок, по наитию, по подсказке. С другими можно не церемониться. Себя мы в крайнем случае способны признать сложными, неоднозначными, противоречивыми натурами. А к другим можно относиться как к нелюдям, как к предметам, как к вещам, как к жужжащим мухам.

Я говорю сейчас очень жестокие вещи о психике человека, но это правда, и эту правду надо знать, ее надо помнить. Это правда нашей природы. Да, природа наша такова, что мы можем относиться к другому человеку как к мухе. Природа «не запрещает» одному человеку прихлопнуть другого человека, как муху. И тут же об этом забыть. Подумаешь, его не стало. Будем считать, что его и не было. Могло же его не быть, мог же он не родиться? Такова правда о «другом», и эта правда достаточно часто реализуется в жизни. Но, к счастью, это не вся правда. Природа наша двуедина. Не запрещая человеку творить зло, быть жестоким, она одновременно дает ему эффективные средства для предотвращения зла. Первейшее, наиболее мощное из этих средств – наличие у человека воображения. Благодаря воображению человек обладает совершенно уникальной способностью, которая лежит в основе гуманизма, – человек с помощью воображения может поставить себя на место другого. Благодаря воображению можно ощутить в себе трепет другой жизни, боль и заботы другого человека. Телесно размежеванные в пространстве, благодаря воображению мы способны обрести духовную общность. Через воображение мы возбуждаем в себе чувство милосердия ко всякому живому существу. Посредством воображения мы «поселяем» в себе других людей. И не только конкретных других близких нам людей, но и обобщенный живой образ «другого человека» как такового. Так с помощью воображения человек спасается от одичания, устраняет, сглаживает «пробел» природы, которая дает ему жизнь в виде сугубо обособленных, «других» друг от друга существ. Конечно, этот недостаток природы никогда нельзя устранить до конца. Какая-то степень взаимной отчужденности даже между самыми близкими людьми неизбежна. Однако благодаря способности к перевоплощению мы в состоянии обрести соощущение другого, сочувствие другому. То, что мы называем совестью, есть тоже свойство воображения: это щемящий призыв души оградить от опасности, спасти другую человеческую жизнь, образ которой в нашем воображении живет так же ранимо, как собственное «я».

Другой человек – это я. Таков основной постулат гуманизма. Произнести, написать эти слова ничего не стоит, но держать их постоянно в работающей памяти при всех жизненных перипетиях, при всех столкновениях с другими людьми очень непросто. В особенности при столкновении с людьми чуждых тебе воззрений или поступков. Когда первая реакция – оттолкнуть, осудить, возненавидеть.

Тут надо иметь в виду, что в каждом из нас есть что-то, что может вызвать в другом человеке неприязнь или даже ненависть. Надо помнить о том, что и ты для многих «другой». Надо вспоминать о своих дурных склонностях, когда судишь другого, и тогда суд твой будет более щадящим. Это касается не только межличностных, но и межнациональных отношений – национальный характер любого народа тоже не соткан сплошь из одних благородных качеств. В одной нации бросается в глаза прижимистость, скупость, в другой раздражающая замедленность реакций, в третьей педантичность, расчетливость, в четвертой горячность к месту и не к месту. У каждого народа есть свои недостатки, свои слабые, сомнительные стороны, так что – если, как говорится, считать на круг, – в целом никто не лучше и не хуже.

Чтобы следовать девизу «другой человек – это я», нужно все время следить за собой, не стесняться производить нелицеприятные самопроверки, самоисследования, все время сопоставлять, сравнивать, анализировать свои взаимоотношения с другими. И самое главное – щедро включать в работу воображение, снова и снова ставить себя на место другого.

Никакое иное качество человеческое сегодня так не драгоценно, как эта способность принять чужую судьбу в свое сердце. Многие ожесточенные конфликты проистекают из отсутствия или неразвитости этой способности. В самом деле, есть люди, которые испытывают большие затруднения в обращении со своим воображением, они просто не в состоянии увидеть себя в роли другого человека, примерить на себя его положение, ситуацию, в которой он находится. Для таких людей другой – это всегда чужой, посторонний, и обязательно требуется какой-то формальный, внешний признак, скажем, принадлежность к одной нации, или профессии, или партии, чтобы признать другого «своим». «Другой» у таких людей всегда под подозрением, «под недоверием». Именно из этого типа человеческих натур, по моим наблюдениям, чаше всего образуются фашиствующие когорты. Я в этом еще раз убедился, оказавшись свидетелем отвратительной расистской выходки «группы Смирнова» в ЦДЛ. Поразительно, как жесты, интонации, гримасы, даже типы физиономий членов этой группы были абсолютными копиями, банальнейшими копиями зачинателей фашистского движения в Германии, запечатленных в документальных кинокадрах. А ведь большинство этих незваных гостей на том вечере «Апреля», особенно безусые юнцы, а их было, совсем молоденьких, не менее десяти, наверняка эти кадры немецкой кинохроники не видели. Откуда же это сходство, в чем секрет этой поразительной идентичности? Я думаю, тайна этой жуткой возобновляемости фашиствующей психологии именно в отсутствии культуры «отношения к другому», в неспособности поставить себя на место другого человека, в куцем, неразвитом воображении. Отсюда, именно отсюда проистекает наглый пафос откровенной беззастенчивой ненависти к другому человеку за то, и только за то, что ему дали жизнь мужчина и женщина «нехорошей» национальности.

Люди часто спрашивают в недоумении: как такое возможно после Гитлера? Неужели они не видят, не слышат себя? Неужели они не понимают, на кого они похожи? Не понимают, а если понимают, не находят в этом ничего дурного. Потому что у них нет опыта перевоплощения в другого человека. Чтобы увидеть себя, надо увидеть другого. Увидеть не глазами, расположенными по обе стороны носа, а глазами души.

Когда человек смотрит на человека глазами души, он понимает: другой – это я, другие – это мы.

1990

Дожить бы до смерти

Готовы ли наши вожди, наши руководители к разрешению тех противоречий, которые выдвинула перед ними сегодня жизнь, история? Готовы ли они разрешить эти проблемы таким образом, чтобы это было на пользу живому человеку, главная задача которого – прожить до конца и как можно полноценнее отпущенные ему природой или Богом недолгие годы?

Самые тяжкие конфликты, которые должны быть улажены, – это конфликты, связанные с дальнейшей судьбой Союза ССР. Имея в виду именно эти конфликты, я задаю свой вопрос. Я спрашиваю, способны ли наши власти, способны ли наши президенты и председатели, включая главного Президента, разрешить все это неисчислимое количество межнациональных, межгосударственных труднейших, запутаннейших вопросов? Я спрашиваю, наличествуют ли у наших руководителей те качества и мысли, которые в состоянии содействовать гуманному решению этой необычайно трудной задачи?

Я не могу взять на себя роль судьи последней инстанции. Я не могу с определенностью сказать, как будут действовать наши руководители завтра. Я могу только анализировать, как они действовали вчера, в течение последних лет. Я могу сказать со всей определенностью, что в нашей стране руководители всех уровней в те годы не в состоянии были надежно обеспечить достижение той цели, о которой я веду речь, а именно – не губить, не убивать людей в процессе проводимых перемен и преобразований.

Мы знаем, что после апреля 1985 года погибли сотни людей. Нас не покидает тревожное предощущение новых человеческих жертв.

Чего же не хватает нашим вождям и вожакам? Почему их управленческая деятельность приводит к таким тяжелым последствиям? Я думаю, что им недостает одного качества и одной идеи – они на деле, практически, то есть тогда, когда принимают те или иные решения, не ставят превыше всего жизнь живого человека. Они много говорят о важности человеческого фактора, о гуманизме, однако, судя по их действиям, существует ряд ценностей, которые им представляются более важными, более существенными, чем единственная коротенькая жизнь человека. Таких надчеловеческих ценностей набирается целый перечень. Одни полагают выше и важнее жизни человека судьбу социализма или даже судьбу марксизма. Другие ставят выше интересы целостности и мощи державы. Еще другие превыше всего полагают национальный суверенитет. Для многих нет ничего дороже победы своей партии или группы в политических битвах за власть. И так далее и тому подобное. И все эти приоритеты сводятся к тому, что человек со своей коротенькой жизнью отходит на второй, на третий план, а там, в тени более «высоких» целей, его уже не так и жалко. Тем более что, когда он мертвый, его можно причислить к «подлым врагам» или «славным героям» Родины, то есть перевести в иной ряд понятий, где уже не люди главенствуют, а некие принципы и идеологии, во имя которых они якобы должны жить и умирать.

В этом вся беда – жизнь человека все еще не ставится нашими руководителями превыше всего.

Я не хочу сказать, что вопросы государственности, державности, партийности или вопросы национального суверенитета лишены человеческого содержания и значения. Это не надуманные, не искусственные феномены и ценности. Речь о другом – об иерархии значимости, о том, что чему должно быть подчинено, что от чего должно зависеть. В политике, в управлении именно эти вопросы – что сначала, что потом, что первостепенно, что второстепенно – являются самыми важными, все определяюшими. И именно в этом контексте философия управления в нашем обществе почти не изменилась. По-прежнему человек рассматривается как средство достижения цели. Только если раньше, до начала перестройки, была на всех одна цель – обеспечить КПСС безоговорочную диктаторскую роль в обществе и на этой основе гарантировать нищенскую стабильность, то сегодня таких обесчеловечивающих целей стало больше. Однако это только видимость некоего выбора, свободы, ибо почти все эти новые политические, социальные, национальные цели подчиняют себе человека, ставят человека перед лицом смертельных опасностей. Мы видим, как вдохновители и старых, и новых целей одинаково считают себя в полном праве распоряжаться судьбами и жизнями людей.

Тут законно возникает вопрос – а возможны ли вообще такого рода коренные перемены, какие происходят сейчас в нашем обществе, без человеческих жертв? А если невозможны, то оправданно ли, справедливо ли предъявлять такого рода претензии руководителям, вожакам, которые добиваются общезначимых целей и встречают в этой борьбе сопротивление?

Это очень старые вопросы, на которые, думается, нельзя больше отвечать по-старому. Старый ответ гласит, что жертвы в борьбе за народное счастье неизбежны и оправданны, а посему, как ни прискорбно, как ни печально, мы должны с этим примириться. Это воззрение и является философским и психологическим оправданием использования людей в качестве средства достижения цели. Не вдаваясь сейчас в дискуссию о том, справедливо ли это правило для прошлого нашей истории, я не вижу никакой обязательности придерживаться этого жестокою закона достижения прогресса в сегодняшней нашей ситуации. Я глубоко убежден, что борьба, которая ведется в нашем обществе, на любом участке и в любом регионе, при всей ее остроте и значимости, может быть щадящей и бескровной. Но это при условии, что наши вожди и вожаки в центре и на местах как следует об этом позаботятся. При условии, что они будут исходить из гуманистической философии, считающей жизнь каждого человека подлинным и неповторимым чудом природы, сбережение которой есть высшая цель любой власти, любого начальства.

Конфликты неизбежны, борьба неизбежна, но ожесточение и ненависть в борьбе не являются обязательными. Уровень человечности в ходе общественной борьбы зависит от уровня человечности тех, кто стоит во главе борющихся сторон. Это вполне реалистическое, объективно оправданное и подтверждаемое практикой положение, которое мы вправе принять не только к сведению, но и к руководству. Между тем люди гибнут, но никто за это не несет реальной ответственности. Так было после Тбилиси, после Баку, после Вильнюса, после Риги. Так было и есть во всех остальных инцидентах с человеческими потерями.

Это не только вина властей и вождей, это наша взаимная, даже можно сказать, согласованная вина. Если уж на то пошло, это наш совместный негласный зловещий сговор. А сговор возможен только тогда, когда существует объединяющее чувство. И оно сегодня существует – это чувство неизбежности жертв при глубоких общественных преобразованиях. Мы приучены к жертвенности, как к таблице умножения. Искусство требует жертв. Любовь требует жертв. Перестройка требует жертв. Все требует жертв. Если мы решительно не избавимся от этого навязанного нам чувства неизбежности жертв, то преобразование Союза ССР обойдется в тысячи и тысячи погубленных человеческих жизней. Это может быть и моя жизнь, и ваша, и жизнь ваших детей. Между тем никакой обреченности на такие жертвы как платы за обновленное общество не существует. Существует только наша привычка считать, что без жертв история не делается.

1991

Технология безумия

Девятого мая, проснувшись довольно рано, я долго не вставал, и разные мысли лезли в голову. Мелькнет и исчезнет. Мелькнет, задержится чуть-чуть и исчезнет. Я не мешал им ни возникать, ни исчезать. Полная свобода: вот вам моя голова, можете кувыркаться в ней, как вам угодно. Но одна мысль или, точнее сказать, одна тема несколько раз возвращалась и норовила задержаться. С третьей или четвертой попытки она закрепилась, завладела вниманием.

Это был вопрос, и звучал он примерно так: «Е-мое, ну что же эти политики, эти правители, эти идиоты делают – уже полтора месяца непрерывно, каждый день бомбят, разрушают страну, тратят миллиарды, в то время как множество людей в мире голодают, бедствуют, при этом ни одной благой цели эти стратеги не достигли, только усугубили ситуацию и теперь не хотят себе в этом признаться. Что же это будет, чем это кончится?» Вопрос, хотя вроде бы имелась в виду Югославия, носил обобщенный характер, адресовался всем большим начальникам мира, не только руководителям НАТО. Ведь совсем недавно и мы прошли через чеченскую трагедию, которая фактически продолжается, последствия которой и Россия, и Чечня будут ощущать еще годы и годы. А разве в Китае до сих пор не отдаются последствия жестокого расстрела демонстрации молодежи на площади Тяньаньмэнь?

(В день пятой годовщины трагедии мы с женой, оказавшись в Пекине, пошли искать это место. Я никогда не видел такой огромной площади. Я представил себе, сколько тогда находилось здесь людей и какой здесь царил ужас, когда по ним начали палить танки. Мы же увидели на площади спокойно гуляющих людей, бегали дети, доносилась музыка из транзисторов. На «лобном месте», где развевался государственный флаг КНР, большая толпа китайцев лицезрела смену часовых почетного караула. Казалось, трагедия пятилетней давности прочно забыта. И вдруг над толпой взметнулась и рассыпалась пачка желтых листовок. Буквально в одну секунду люди разлетелись в разные стороны. Никто не взял ни одной листовки, они все лежали на асфальте. А крепкие мужчины в штатском, которые, по-видимому, «дежурили» в толпе, уже волокли несколько молодых людей к машинам. Когда мы покидали площадь, она была совершенно пустой. Только группа девушек в военной форме, проворно перемещаясь на корточках, собирала листовки.)

В отличие от президента Лукашенко я вовсе не считаю, что Югославия сегодня – экспериментальный полигон НАТО по отработке технологии завоевания мирового господства. Я склонен верить, я даже убежден, что руководители НАТО, принимая решение бомбить Югославию, хотели хорошего, хотели остановить этнические чистки в Косово, защитить права людей на жизнь и свободу. Большие начальники всегда хотят только хорошего. Разве наше руководство хотело что-то дурное, когда начинало военные операции в Грозном?

Но почему же эти решения оказываются столь необдуманными и приводят к таким страшным результатам? От политиков давно уже никто не ожидает высоконравственных поступков, решений, но хотя бы какой-то трезвый расчет, заблаговременный учет возможных последствий должны иметь место? Если не у нас, то хотя бы у них? Мы же всегда надеялись, что Запад разумнее, расчетливее. Неужели весь мир обречен – и это при наличии огромных запасов страшного оружия – на подобные трагические просчеты?

Вот те вопросы, на которые я пытался себе ответить утром девятого мая. И вот некоторые выводы, к которым я пришел.

Обычно все начинается с того, что какие-то деятели в какой-то точке земного шара затевают что-то дурное, опасное. Например, начинают этнические чистки или объявляют о создании незаконного самостоятельного государства. Все это набухает, нарастает, появляются пострадавшие. Надо что-то предпринимать, остановить. Сначала нарушителей призывают к порядку, предупреждают об ответственности. Ведутся переговоры, предлагаются компромиссы. Но вот наступает момент, когда мирные попытки нормализовать ситуацию считаются исчерпанными, и тогда делается вывод, что, к сожалению, остается один-единственный выход: нанести удар.

Так вот, когда в очередной раз вы услышите выражение «к сожалению, единственный выход – нанести удар», знайте и помните: начинается большая беда, начинается большая вражда, которая, возможно, продлится десятки, а то и сотни лет. Это самая опасная, самая подлая точка в развитии любого конфликта – когда одна сторона, обычно это более мощная сторона, приходит к выводу, что ничего другого не остается, как воздействовать военной силой. Во-первых, это всегда неправда. Это всегда вывод слишком поспешный, на самом деле наверняка имеется еще несколько неопробованных путей разрешить противостояние без кровопролития. Во-вторых, если вы хорошенько вникнете в процедуры подготовки и принятия такого рода гибельных решений, то обнаружите, что правители, как правило, даже не пытаются выявить все без исключения возможные невоенные пути разрешения конфликтов.

Конечно, в пожарном порядке, за несколько дней или даже за несколько недель невозможно ни обнаружить, ни просчитать все возможные варианты. Но ведь почти всегда имеется возможность заблаговременно провести соответствующую подготовку. Всегда заранее известно, какие ситуации могут получить опасное развитие, особенно если речь идет о социальных, политических или межэтнических коллизиях. Каждый конкретный конфликт имеет целый ряд своих неповторимых особенностей, тщательный учет которых открывает самые неожиданные возможности. Но разумеется, эти возможности открываются перед творчески одаренными специалистами. Мирное разрешение конфликтов – это своего рода искусство, оно требует творческой инициативы, таланта, последовательной настойчивости. Чтобы выиграть операцию по мирному разрешению серьезного конфликта, требуется не меньше, а больше высококачественных мозговых усилий, чем для успешного проведения военной операции.

В случаях с Чечней и Югославией такого рода подготовительной работы было явно недостаточно, и, судя по всему, она проводилась людьми бездарными. Право на такие оценки нам дают результаты проведенных военных операций. Они не просто плачевны или безрадостны – они трагичны. По существу, они преступны.

Должен, однако, заметить, что эти оценки относятся не только к тем, кто начинал военные действия. Не только к Москве и Вашингтону. Сегодняшняя ситуация в Югославии – это совсем не тот случай, когда одна сторона виновата, а другая чиста, как слеза ребенка. Равную меру ответственности несут и те, кто военные действия спровоцировал самоуверенной неуступчивостью, идеологическим упрямством. Сегодня генерал Дудаев и президент Милошевич, возможно, выглядят в глазах своих соотечественников большими героями, но пройдет немного времени, и люди очнутся, осознают, что польза от этого героизма нулевая, а его цена – горы трупов, разбитые, разрушенные города, многолетние бедствия народа. Лидеры небольших стран должны быть особенно осторожными и разумными, они обязаны с особой тщательностью просчитывать последствия принимаемых решений. Они должны особенно бережно относиться к каждой человеческой жизни.

В этом контексте меня восхищает политическая мудрость лидера Татарстана Минтимера Шаймиева. Он сумел в длительных, бесконечных переговорах с центром достичь достойного компромисса. В результате Татарстан, оставаясь в составе Российской Федерации, пользуется гораздо большим реальным суверенитетом, чем Чечня, где война за независимость к независимости пока не привела, но уже унесла жизни десятков тысяч чеченцев. К сожалению, горький опыт Чечни повторяет Югославия. Сегодня, когда большинство стран Европы, соседей Югославии, фактически добровольно ограничили свой суверенитет во имя постройки общеевропейского дома, непомерные державные притязания Милошевича выглядит скорее тупым упрямством, чем самоотверженностью.

По мере обострения планетарных экономических, экологических, технологических, военных опасностей, лидерам отдельных стран в своей внутренней и внешней политике придется все чаше и чаще идти на уступки, соглашаться на компромиссы во имя сохранения жизни и спокойствия в нашем общем доме – на планете Земля. Это процесс тяжкий, но неизбежный.

(Только я поставил точку после слова «неизбежный», как раздался звонок – наша знакомая, известный социолог, сообщила по телефону: «Поздравляю, час назад снят с поста Примаков». Я включил радио. Передавали заявление Ельцина по случаю отставки Кабинета. И вдруг слышу: «В этой ситуации у нас нет другого выхода. Мы вынуждены…» «О боже!» – вырвался у меня истерический смешок, я прервал на некоторое время работу.)

Не берусь с ходу, как некоторые думские политики, кричать, что отставка Примакова – «это самая большая ошибка, которую допустил за свое президентство Ельцин». С таким же правом можно сказать, что импичмент, которого с таким вожделением добиваются депутаты «нижней палаты», – «это самая большая ошибка Государственной Думы за все время ее существования». На самом деле обе «самые большие ошибки» взаимно порождены одной и той же болезнью: наши вожди взвешивают принимаемые решения исходя исключительно из политической выгодности или невыгодности этих решений для себя.

Отсюда то нагромождение тяжелых чрезвычайных ситуаций, которое сегодня наблюдается, увы, не только в России. Мир сегодня разлажен, развинчен, не отрегулированы, запущены взаимозависимости между народами и государствами. Во многом это объясняется несоблюдением принципа «исчерпывающей вариантности» принимаемых решений. Налицо кризис управления мировым сообществом. Это опасная ситуация. Она особенно опасна тем, что ни у нас, ни у них не видно и не слышно тех умудренных, ответственных политических деятелей, которые могли бы в обозримом будущем исправить положение.

А тут еще, понимаете, Примакова сняли…

1999

О маленьких начальниках с большим уважением

Что делает карикатурными наших мелких начальников? Прежде всего их страстное желание обрести над собой большого начальника, лидера, вождя. Пока нет вождя, они безлики, невзрачны, они не бреются, не чистят зубы, вообще им не перед кем показать себя, не для кого держать себя в руках. Большой начальник – это большое, дорогое зеркало, которое их непредвзято отражает, которое им показывает хорошие и дурные свойства их натуры. Сразу сердце наполняется радостью и уверенностью. Главное, можно не скрывать, можно прямо говорить, даже кричать: я уважаю этого человека, я обожаю этого человека, я за этого человека готов пойти в огонь и воду! Вот это важнейшая черта нашей начальствующей мелкоты – ей надо, чтобы было за кого пойти в огонь и воду. Даже на смерть.

Присмотритесь, как маленькие начальники сидят или стоят рядом со своими любимыми большими начальниками. Сколько гордости в их осанках, в приподнятых подбородках, во взорах, независимо от цвета и разреза глаз! Они, маленькие, изнутри просто светятся – до того им хорошо, до того им уютно, до того им радостно сознавать, что их видят все вокруг, а когда по телевизору показывают, то весь народ видит, иногда даже весь мир видит, как они стоят (или сидят) рядом с теми, с кем хотели бы стоять (или сидеть) рядом миллионы. Ну или хотя бы десятки тысяч. Да, в них неистребимо жива эта уверенность, что рядом с их начальниками мечтают постоять, посидеть, полежать десятки тысяч людей. На самом деле, как правило, это неправда или, во всяком случае, далеко не вся правда, но маленькие начальники уверены, что это правда.

А как маленькие начальники зачитывают приветствия большого начальника каким-то коллективам, организациям или спортсменам. Или какому-нибудь юбиляру. Они в эти минуты преисполнены особого самоуважения. Какой подарок судьбы – быть посланцем большого начальника! Ты проходишь между рядами кресел, и все те безымянные, которые сидят в этих обезличенных, одинаковых креслах, смотрят на тебя и думают про себя: вот идет человек, который общается с большим начальником так же просто, как я общаюсь с моим соседом.

Тех, кого малые начальники приветствуют от имени своих больших начальников, они не ставят ни во что, ни в грош. Эти людишки, всегда бурно аплодирующие словам, которые они зачитывают, вообще не занимают их внимания. Этих они никогда не запоминают, никогда о них не думают. Им кажется, что не будь больших начальников, этих людишек вообще бы не было на свете: или матери бы их не донесли, или сразу после рождения их поглотило бы какое-то страшное землетрясение.

А как маленькие начальники готовы служить и помогать женам и детям больших начальников. Но особенно они преисполнены готовности служить любовницам больших начальников. Тут они просто ну на все готовы – в любое время дня и суток. Любовница большого начальника для маленьких начальников просто богиня. Ведь именно с ней их кумиру особенно хорошо, с ней он испытывает минуты подлинного наслаждения и счастья. Известно немало случаев, когда жены или любовницы больших начальников были готовы отдаться начальничкам меньшим, но те из уважения к своим кумирам отказывались. Представляете! Как выразился в связи с такой ситуацией один мой знакомый: член был твердый, но уважение к шефу было еще тверже. Только они, маленькие начальники, по-настоящему знают, как много сил и здоровья большие начальники отдают делу, работе, отчизне. Все свое время, а в конечном счете и всю свою жизнь они отдают народу, обществу, большим задачам, им некогда даже, извините, почесать в том месте, где чешется. Вы скажете: а ночью, в постели, разве уж и там им некогда почесаться немного? В том-то и дело, что они ложатся в свои постели такими утомленными, такими мертвецки усталыми, что им не до того, им ни до чего, они даже не чуют, как у них в некоторых местах чешется, а чтобы еще как-то на это отреагировать, об этом и речи нет.

Трудно быть маленьким начальником: совсем не простое это дело. Хорошо еще, если ты – маленький начальник при одном большом начальнике, а ведь часто бывает и так, что приходится быть маленьким начальником одновременно при трех больших начальниках. Представляете? О себе, о своих проблемах, о проблемах своих детей маленькие начальники думают редко и неохотно, так, иногда, перед сном… Или утром, когда по-быстрому бреются.

А питание маленького начальника – знаете, какое это мучение, питание маленького начальника! Ведь он часто присутствует при приеме пищи своего большого начальника, видит, что потребляет тот, что он ест, что он пьет. Глазам ведь не прикажешь – не глядеть! Глядят, суки! Конечно, когда насмотришься на то, что ест большой начальник, после этого тебе никак не хочется есть то, что тебе приготовит жена твоя, жена маленького начальника. Знаете, чем отличается жена маленького начальника от жены большого начальника? Жена большого начальника, слава богу, не готовит своему мужу, у большого начальника имеется свой повар.

А интересно ли вам узнать, какие сновидения посещают маленьких начальников по ночам? Умора, а не сны. Как показала статистика, в последние годы им снятся в основном животные, и как правило крупные: слоны, жирафы, крокодилы, киты. Что бы это значило – никто не ведает, но самим маленьким начальникам на душе как-то тревожно.

Задумываются ли маленькие начальники о том, как к ним относятся большие начальники, которых они боготворят? Нет, никогда. Почему? Боятся обнаружить полное равнодушие к себе? Нет, не боятся – не боятся, поскольку знают наверняка, что большим начальникам на них совершенно наплевать. Ведь они уважают и любят больших начальников не в обмен на ответное чувство. Они любят их просто за то, что они большие начальники. Как любят красивую местность или великолепное здание. Как любят, может быть, самого Бога. Это не какое-то пошлое социальное, или национальное, или еще какое-то в этом роде чувство. Это сугубо эстетическое чувство, чувство красоты. Маленькие начальники любят красоту больших начальников, красоту власти больших начальников, красоту осанки больших начальников, красоту гордыни больших начальников. И когда какому-нибудь большому начальнику вдруг не повезет, и он слетит и покатится вниз, маленькие начальники ему никогда не посочувствуют, не протянут руку помощи. Для них этот человек ничего больше не значит, поскольку утратил свою красоту, то единственное, за что они его любили. Поэтому они совершенно равнодушны к его беде. Бывшие большие начальники, не зная этого закона эстетики, часто рассчитывают на сочувствие мелкого начальства, обращаются к нему за поддержкой, но никогда ее не получают. Когда большие начальники после своего падения вынуждены сами стать в ряды маленьких начальников, их сотоварищи глядят на них с презрением и норовят побольнее обидеть, унизить. Страшно быть маленьким начальником, если тебе довелось прежде быть большим начальником.

1999

Лицо на экране

Телевидение дает нам уникальную возможность – наблюдать в течение многих месяцев или даже многих лет одних и тех же людей: крупные планы их лиц, звучание голосов, интонации речи. Это лица и голоса популярных телекомментаторов, дикторов, а также лица и голоса знаменитых политиков, которые появляются на телеэкране каждый день или почти каждый день.

Чем эти наблюдения интересны? Прежде всего тем, что мы имеем возможность увидеть, как в зависимости от внутренних изменений человека меняются его внешние черты – выражения его лица и звучание голоса. Иначе говоря, как тело реагирует на дух.

Некоторыми наблюдениями этого рода я и хочу поделиться. Разумеется, это сугубо личные наблюдения, мое индивидуальное восприятие некоторых известных людей, мое сугубо субъективное истолкование заметных на их лицах изменений. Я вовсе не претендую на то, что мои впечатления, мои оценки непререкаемы. Ведь на те физиономии, о которых здесь пойдет речь, вы смотрели множество раз так же, как и я. Я всего лишь хочу вам дать возможность сравнить свои впечатления с моими.

Начну с Евгения Киселева. Попробую показать некоторые итоги его «Итогов», запечатлевшиеся на его лице. Отметины возраста я оставляю в стороне – понятно, что с годами никто из нас не становится моложе и элегантнее. Я имею в виду изменения на его лице, в его облике, связанные с изменениями политической позиции НТВ, которые Киселев регулярно, от недели к неделе добросовестно отражает в своих пространных комментариях.

Скоро уже десять лет, как мы встречаемся с Киселевым каждое воскресенье. Так случилось, что я принимал участие в благословении Евгения Киселева на поприще телевизионного комментатора. Это было в ту пору, когда о канале НТВ и речи еще не было, когда руководил телевидением Егор Яковлев, по просьбе которого я вошел в состав общественного совета тогдашнего Центрального телевидения. И вот на одном из заседаний этого совета незнакомый мне до того молодой человек по фамилии Киселев представил свою пробную программу «Итоги». Комментарий к событиям недели оказался недостаточно выразителен, жидковат, но сам Евгений Киселев всем понравился. Подкупали искренний голос, симпатичное молодое лицо, настойчивое стремление создать, по существу, первую аналитическую программу демократической направленности. Если память мне не изменяет, это было через два или три месяца после августовского путча.

Много воды с тех пор утекло, много разных лиц промелькнуло, не задерживаясь, на телеэкране, а лицо Киселева осталось, прижилось, закрепилось, и теперь уже невозможно себе представить телевидение без «Итогов» Евгения Киселева. Однако в течение этих десяти лет я, как неизменный зритель «Итогов», общался не с одним и тем же, не с одним-единственным, а по меньшей мере с тремя Евгениями Киселевыми.

Первый Киселев комментировал события так, как он лично их ощущал и понимал, а в то время он понимал и ощущал их так, как понимали и ощущали происходящее все приверженцы демократии. Второй Киселев, стараясь выглядеть объективным, все же заметно обнаруживал склонность помогать в предвыборных баталиях девяносто шестого года Борису Ельцину и особенно его ближайшему окружению во главе с Анатолием Чубайсом. Третий, нынешний Киселев по-прежнему старается выглядеть объективным, но еще больше он старается строго соответствовать политической линии своего канала, который сейчас всецело работает на Лужкова – Примакова – Гусинского против Ельцина – Волошина – Березовского.

Я помню Киселева, вставшего на защиту Чубайса всеми средствами своей популярной передачи, хотя многое в действиях Чубайса вызывало тогда довольно серьезные вопросы. И я помню Киселева, бросающего в адрес Чубайса жесткие, даже жестокие, но далеко не заслуженные обвинения. Я не забыл Киселева, весьма прохладно воспринимающего мэра Лужкова, и вижу сегодня Киселева, расположенного к Лужкову, как к родному любимому старшему брату.

Если вначале и даже после первого отхода от планки объективности лицо Киселева было чутким и говорило нам больше, чем слова, а его глаза встречали любой вопрос или упрек как вызов, на который он всегда был готов немедленно дать достойный отпор, то теперь его лицо округлилось не только физически, не только по форме, но и по реакции на неудобные, невыгодные вопросы и ситуации, возникающие во время его передачи. Лицо стало закрытым, замкнутым, в глазах – жесткость, настороженность. Выражение лица и глаз почти не меняются от начала до конца передачи – такое ощущение, будто на то прежнее внимательное, чуткое лицо теперь натянута тоненькая, прозрачная, почти неразличимая маска, которая ничего как бы и не меняет, но на самом деле меняет многое. Такое впечатление, будто лицо Евгения Киселева – глаза, губы, нос, подбородок – много раз было не согласно с тем, что произносил его язык, с оценками, которые он давал событиям и людям, с выводами, которые он делал из поступков и высказываний. Та легкая тень надменности, которую излучает сегодня лицо Киселева, – это, по-видимому, результат длительной внутренней несогласованности в проявлениях души и тела знаменитого комментатора. Изменения касаются и голоса, он стал более сухим, более самоуверенным, палитра его эмоциональной окрашенности осыпалась, обеднела. Голос как бы сжался, убрал все лишнее. В самое его нутро проникла настороженность, опасливость.

Судя по всему, Евгений Киселев научился держать в жестком подчинении сугубо телесные субстанции, материя подчинилась сознанию. Но при этом, правда, на лице, особенно в уголках губ и глаз, остались свидетельства упорного сопротивления. Обычно принято считать, что дух сопротивляется соблазнам тела, но, как видите, бывает и наоборот.

Другой герой моих заметок – Владимир Путин. С тех пор как он стал премьером, он помногу раз на дню смотрит на меня с экрана, а я смотрю на него. Разница в том, что он смотрит на меня, но не видит меня, а я смотрю на него и вижу его. В целом я отношусь одобрительно к той позиции, которую он занял, к той политике, которую он проводит в отношении чеченских террористов. Выражение лица нового премьера полностью соответствует тому, что он думает и делает. Тем не менее где-то с начала октября я стал замечать на крупных планах его лица некоторые новые или прежде мной не замечаемые черты, черточки, эмоции, о наличии которых я считаю нужным доложить нашим читателям. Опять-таки должен предупредить: как и в случае с Евгением Киселевым, все, что вы прочтете в этих заметках о Путине, это не более чем мои сугубо субъективные наблюдения.

Так вот, в последние дни на его лице появилась едва заметная, но все же обратившая на себя мое внимание самодовольная ухмылка. Точнее сказать, некий намек на самодовольную ухмылку. Но намек перспективный, имеющий шанс вырасти в полноценное, полновесное и тогда уже весьма опасное самодовольство. Я вовсе не хочу сказать, что Владимиру Путину, поскольку он глава правительства, воспрещается быть собой довольным. Для того чтобы успешно действовать, добиться поставленной цели, очень важны промежуточные успехи и то чувство уверенности, которое они порождают. Однако это чувство уверенности надо крепко держать взаперти. Это сугубо подсобное чувство, для внутреннего пользования. На самом деле никаких оснований для объективно оправданной самоуверенности пока нет. Чтобы победить бандитов с минимальными потерями, а это условие должно священно соблюдаться, нас ждут впереди серьезные испытания. И самое первое из них – наша нетерпимость, наше желание как можно быстрей достичь полной победы. Но «как можно быстрей» без больших жертв невозможно. Задача Путина чрезвычайно сложна: несмотря на то, что само общество готово смириться с любыми потерями, лишь бы была достигнута победа, Путин должен этому соблазну противостоять и беречь жизни солдат и офицеров. Только в том случае, если он проявит подлинную политическую и человеческую мудрость, ему впоследствии откроется, по существу, безграничная и вполне заслуженная политическая перспектива. Однако ухмылка, на которую я обратил внимание, именно в этом отношении и опасна. Она сигнализирует о том, что наш уважаемый премьер способен в какой-то момент поддаться соблазну. Случайная, точнее, неслучайная ухмылочка говорит о том, что Владимир Путин способен упустить из виду ряд серьезных опасностей, которыми сопровождается нынешняя военная кампания в Чечне. Я назову некоторые из них.

Существует опасность, что в результате успешных действий в Чечне резко повысится военный фактор, военное присутствие в нашей политике как таковой. Государство должно, обязано содержать армию и спецслужбы на достойном уровне, но армия и спецслужбы не должны вмешиваться в политику, подталкивать к тем или иным политическим решениям. Другая опасность – из-за военных действий в Чечне могут быть не приняты все необходимые меры для изменения ситуации в экономике. Вообще существует опасность, что новая политика в отношении Чечни захватит слишком большое внимание государства, из-за чего будут упущены из виду важнейшие внутренние и международные проблемы. Опасность утраты чувства меры в управленческих делах сегодня весьма велика. Не надо забывать и о том, что ввиду возможного политического соперничества между двумя недавними руководителями спецслужб – Примаковым и Путиным – в рядах наших спецслужб может произойти опасный раскол. Не надо также забывать и о том, что найдутся провокаторы (они уже находятся), способные, учитывая особенности характера Бориса Ельцина, спровоцировать смещение Путина с поста премьера. Словом, опасностей более чем достаточно, а та самая улыбочка, о которой я здесь веду речь, которая недавно была замечена на лице Путина, говорит о том, что, увлекшись войной в Чечне, он может забыть все эти вещи, о которых забывать никак нельзя. Сейчас очень важно, чтобы новый руководитель правительства подобрал себе толковых, мудрых, настойчивых помощников по каждой из существующих опасностей. Таких помощников, которые бы его все время тормошили, напоминали, предупреждали.

Спрашивается, как не допустить, чтобы крошечная ухмылочка самодовольства, замеченная мной на лице премьера, не переросла в большую беду? Хотя кто-то может посчитать, что я придираюсь к мелочам или вообще на старости сдурел, я тем не менее уверен, что речь идет о серьезной опасности, и рассматриваю данные заметки как серьезное предостережение. Поэтому я прошу тех читателей, которые имеют возможность подсказать Владимиру Путину, где именно он может ознакомиться с этими заметками, не полениться это сделать. Я надеюсь, я почти уверен, что Владимир Путин, прочитав о моих опасениях, внимательно проанализирует свои сегодняшние чувства, настроения и постарается взять над ними власть. Чтобы впредь всякие самодовольные ухмылочки и улыбочки ни внутри, ни снаружи не возникали и не пугали пожилых писателей, которым всюду мерещатся признаки надвигающихся бедствий.

1999

Владимир Путин вблизи

В прошедшую пятницу в Москве в помещении ПЕН-центра состоялась встреча писателей с Владимиром Путиным. Писателей было человек тридцать, в их числе и ваш покорный слуга. В течение двух с половиной часов я сидел в трех шагах от знаменитого молодого премьера, который, как я выяснил, сам напросился на встречу с пеновцами. По телевидению был показан репортаж об этой встрече, однако думаю, читателям небезынтересно познакомиться с впечатлениями непосредственного свидетеля.

Путин хотел нас послушать, мы хотели его послушать. Получился диалог, обе стороны и говорили, и слушали, и, кажется, остались удовлетворены.

Писатели были в большинстве своем пожилые люди, пенсионеры, поэтому очень бросалась в глаза молодость собеседника. Старые люди задавали вопросы, молодой человек отвечал. Вопросы были всякие: и глупые, и умные, по делу и не по делу, а ответы были неизменно толковые, убедительные и, что особенно радовало, искренние.

Путин, по-моему, испытывал некоторое смущение, он волновался, он отдавал себе отчет, что перед ним сидят, прошу прощения за нескромность, «ведущие инженеры человеческих душ». Ни одним словом, ни одним жестом, ни одной ужимкой он не проявил даже малейшей бестактности или неуместности. Он вел себя абсолютно адекватно, даже более чем.

Теперь я хочу сформулировать мои личные впечатления от встречи. Поначалу некоторые его оценки показались мне излишне категорическими. Он, например, заявил, что все, что сегодня происходит в Чечне, «с нашей стороны абсолютно морально» и поэтому нам ничего не надо скрывать от кого бы то ни было. «Мы готовы показать всему миру все, что там происходит». Услышав эти слова, я про себя воскликнул: «Ну-ну!

Даешь, однако!» Но позже, уже дома, сам себя спросил: а в чем, собственно, Путин не прав? И, поразмыслив, не нашел достаточно серьезного подкрепления своему «ну-ну, даешь, однако».

Конечно, моральные проблемы на чеченской войне имеют место, но это такие моральные проблемы, которые возникают при любой военной операции подобного масштаба. Одностороннее же прекращение войны было бы воспринято чеченскими боевиками как проявление слабости и вызвало бы новые приступы бешеной агрессивности. Нельзя прекращать огонь, если это приведет только к тому, что другая сторона, передохнув, примется за старое. Разговоры на тему «отпустите Чечню» сегодня безответственны, поскольку Чечня два года назад фактически была «отпущена», но это привело не к миру, а к новой войне. Классические формулы гуманизма в настоящее время в Чечне не работают. Реальное положение таково, что только после сокрушительного поражения боевиков на чеченской земле может наступить более-менее надежный мир. В Чечне должны появиться новые лидеры, способные мирными, цивилизованными путями повести свой народ к национальному возрождению. Но чтобы появились новые лидеры, чтобы появились условия для их успешной деятельности, нынешние вожди должны быть повержены. Другого выхода, по-видимому, сегодня нет.

По существу, это и есть позиция Путина. И я должен признаться, что после встречи с ним, после некоторых размышлений под впечатлением этой встречи я все больше склоняюсь к принятию этой позиции. Нынешнее руководство Чечни в объективно, реально существующих условиях не способно вывести свой народ из кровавого кризиса. Они упустили такую возможность безвозвратно. По-хорошему они должны сейчас покинуть Чечню, исчезнуть с ее исторического горизонта. Но для такого шага им не хватает мудрости. Они могут только бежать, уйти они не способны. Все большее число чеченцев начинают осознавать бесперспективность нынешних своих правителей, чем, собственно, и объясняется готовность сотрудничать с российскими войсками. Народ Чечни, это чувствуется по всему, готов сменить своих лидеров.

Замечу, что некоторые наши вопросы Путин оставлял без ответа, как бы их не слышал, но ответы, которые он давал, звучали правдиво, без попытки схитрить или увильнуть. Когда речь зашла о КГБ, а среди присутствующих были писатели, от этой организации в свое время пострадавшие, и их оценки были предельно жесткими, Владимир Путин заметил, что, как человек более пятнадцати лет прослуживший в спецслужбах, он не может согласиться с одной черной краской в оценках КГБ. «Я испытываю искреннюю потребность защитить эту организацию от огульных обвинений». Может быть, не всем его ответ пришелся по душе, но он ни у кого не вызвал протеста, поскольку был определенен и честен.

Вот еще наблюдение: Путин держал себя так, будто он совершенно уверен в том, что в обозримое время, в обозримые годы он обязательно будет одним из главнейших руководителей Российского государства. Его никто об этом не спрашивал, он ничего на эту тему не говорил, но сама интонация речи, построение словесных периодов, некоторые жесты, улыбка – все вместе оставляло впечатление: молодой человек убежден, что взошел на вершины власти надолго. Причем это никакая не самоуверенность, не бравада, а совершенно естественная, я бы сказал, природная уверенность в пригодности к этой работе, к этому, если хотите, ремеслу. Возникает вопрос: о чем это свидетельствует – о том, что это действительно его предназначение, его судьба, а заодно в определенной мере и наша судьба, и он все это предощущает? Или это всего лишь обманчивое внешнее впечатление, некая манера держать себя, и ни о чем это еще не говорит, бабка надвое гадала? Не знаю, не знаю. Могу только сказать, что эта его спокойная уверенность в своем будущем обладает магнетическим воздействием. Впрочем, возможно, это только на меня она так подействовала.

Теперь другое соображение, касающееся облика нашего героя. Он непривычно для занимаемой должности худощав и не круглолиц. Я не помню ни в советское, ни в постсоветское время, чтобы кто-то из первых или вторых лиц нашего государства был так упруг и строен, как Владимир Путин. Россией в основном правили полноватые, грузные мужики. Я уж не знаю, имеет ли какое-то значение степень упитанности наших правителей, но тут случай явно особый. Как заметил один мой знакомый острослов: «Возможно, с приходом худощавого начальника страна наша немного поправится, заведет жирочек». В целом надо сказать, что в поступках и словах Путина многие люди видят добрые предзнаменования. Это ощущалось и на встрече с писателями. Непонятно только – это потому, что Путин дает для этого основания, или просто душа жаждет добрых, умных перемен.

Для полноты картины мне остается рассказать, на какие вопросы во время этой встречи Путин не ответил. Я назову только два из них, именно те, которые сам и задавал. Первый вопрос звучал примерно так: велика ли опасность для его правительства, для него лично, если после 19 декабря парламентские фракции коммунистов и «отечественников»[5] «пожмут друг другу руки» и образуют в новой Думе единый антиправительственный блок? В какой мере он сегодня учитывает такую перспективу? Второй вопрос тоже носил политический характер. Я спросил: поскольку основными соперниками на предстоящих летом будущего года президентских выборах, судя по всему, будут Путин и Примаков, два бывших первых руководителя спецслужб, не произойдет ли в этой связи внутри корпуса российских спецслужб раскол, противостояние, последствия чего могут быть самые тяжелые?

Справедливости ради замечу, что эти вопросы прозвучали под занавес затянувшейся встречи и, может быть, только поэтому остались без ответа…

1999

Ноги без дороги

Урожай глупости этой осенью в России щедрый, богатый. До самой весны нехватки этого отечественного продукта не будет. *

Интересно, что, когда мы размышляем, обсуждаем, переживаем, когда излагаем мысли на бумаге, мы гораздо толковее, сообразительнее, чем когда действуем. Понимаем одно – делаем другое. Хотим идти в одну сторону – направляемся в другую. Голосуем за тех, в ком сомневаемся. Не доверяем тем, кого уважаем. Беспощадно анализируем свои просчеты, но выводов не делаем. А если делаем, не считаемся с ними. Хотим, чтобы с нами происходило что-то другое, что-то совсем другое, но при этом не отдаем себе отчета в том, что с нами уже происходит. Хотим измениться, не понимая – какие мы есть.

У нас ноги не связаны с головой – ноги есть, дороги нет: ноги без дороги.

* * *

Все семьдесят лет советской власти умнейшие люди России и всего мира эту власть проклинали, разоблачали, создавали для борьбы с ней солидные научные учреждения, радиостанции, издательства. В поте лица трудились лучшие разведки. В десятках, сотнях храмов по всему миру молили Всевышнего о спасении России. Но когда наконец Всевышний откликнулся, внял молитвам, когда Россия в мгновение ока стала свободной, вдруг выяснилось, что за все эти десятилетия борьбы и молитв не было создано ни одного сценария, ни одной серьезной программы перехода России от тоталитаризма к демократии. Какая странная, не правда ли, интеллектуальная беспечность? Ни в самой России, ни за ее пределами, ни среди русских, ни среди нерусских не нашлось человека, который подумал бы о том, как вернуться к нормальной жизни, когда это станет возможным. Как организовать перевод экономики из одного состояния в другое, противоположное. Как решать межнациональные проблемы. Какие возникнут опасности в переходный период, как их избежать или хотя бы смягчить.

Когда я спрашивал разных людей, почему так вышло, ответ был почти единодушный: потому, что никто не думал и не верил, что советская власть может вдруг вот так вот рухнуть. Но тогда встает другой вопрос: почему никто не думал и не верил? Неужели не было никаких симптомов, признаков, никаких серьезных оснований для предположения именно такого поворота событий, какой случился?

* * *

В России слишком большое внимание уделяется прошлому. На обдумывание, обсуждение прошлого мы тратим, по моим наблюдениям, в три раза больше текущего настоящего времени, чем на «обслуживание» будущего. В прошлое мы углубляемся, вспоминаем мельчайшие детали, смакуем подробности давно минувших событий, переживаний, часто присочиняем к тому, что было, много такого, чего не было и в помине; словом, для нас прошлое – отдых, отрада, огромное удовольствие, огромное неотъемлемое, неконфискуемое богатство, тут мы даже в пору зрелого социализма были полновластными частными собственниками. К будущему люди у нас проявляют гораздо меньший и какой-то, я бы сказал, беглый, несистематический и несистемный интерес. Если мои наблюдения верны, не исключено, что этим перевесом прошлого над будущим в структуре ежедневных затрат времени объясняются многие явления нашей жизни. В том числе наши неудачи в реформировании экономики, политической системы и многого другого.

Но вот что еще любопытно. Наше столь активное обращение к прошлому малопродуктивно, оно носит в основном созерцательный, эмоциональный, а не аналитический характер. Прошлое для нас не столько учебник жизни, сколько музей незабываемых картин. Поэтому мы наблюдаем, казалось бы, невозможные вещи: люди забыли сталинщину, забыли фашизм, забыли гнет цензуры. Гораздо меньшее сегодняшнее зло легко вытесняет из нашей памяти уроки зловещих недавних лет. Наши головы сегодня забиты, зашиблены таким густым потоком яркой информации, что, пожалуй, пора уже подумать о какой-то национальной службе напоминания. Я не знаю, как и кем может быть организована такая служба, но совершенно очевидно, что, если ничего не предпринимать, страшное прошлое может неожиданно обернуться страшным настоящим, и тогда уже никакие службы не понадобятся.

* * *

Обратите внимание, результаты выборов у нас не выражают подлинных интересов граждан – это скорее презентация заблуждений, предрассудков различных слоев общества. Выборы показывают соотношение господствующих в массах ложных уверенностей. Избиратели поддерживают тех, кто их более умело обманывает.

Политические партии различаются в основном тем, что обманывают разные группы избирателей. Каждая партия специализируется на обмане «своего» контингента. Партия власти обманывает преуспевающих бизнесменов. Коммунисты обманывают трудящихся. «Яблоко» обманывает скептически настроенную интеллигенцию. Фашисты обманывают разномастный люмпен. У каждой партии свой участок, свои методы популистского манипулирования сознанием людей, интересы которых она якобы представляет.

* * *

Это не мы поставили их над собой – это они нашими руками поставили себя над нами.

* * *

Я помню, как в 1992 году молодые реформаторы, только что обретшие власть и влияние, не подпускали, оттесняли, отчуждали экономистов-академиков, считая их представления о рыночной экономике полностью изжившими себя. Те пытались что-то посоветовать, подсказать – нет! Но вот прошло шесть лет, и сегодня происходит нечто зеркально обратное – теперь уже пожилые академики, востребованные к делу новым правительством, вытесняют, отгоняют, третируют молодых реформаторов.

Какие одинаковые разные поколения! Какой живучий, неукротимый демон бескомпромиссности!

* * *

Каждый, кто стоял в последние годы у рычагов власти или был во главе оппозиции, может сказать: «Я хотел иначе, я знал, как надо, но мне не дали!» Гайдару не дали, не дали Черномырдину, не дали Чубайсу. Кириенко, Явлинскому, Немцову, Лебедю, Зюганову, можно сюда еще добавить Руцкого, Хасбулатова – никому не дали. Власть не давала оппозиции, оппозиция не давала власти, президент не давал правительству, олигархи не давали президенту.

Всем мешали, всем не дали. Но кто же им не давал – Бог, черт, мировая война, невыгодное расположение звезд, эпидемия холеры? Вот они все, я их перечислил, сколько их там – девять, пятнадцать, двадцать пять, – они и не давали друг другу. Их можно собрать в одной комнате – пусть посмотрят друг на друга, пусть поближе познакомятся с теми, кто не давал.

Реформаторы, судя по всему, гораздо лучше себе представляли, что такое рыночная экономика – конечная цель реформ, чем советская экономика, которую они взялись переделать. Они значительно лучше знали инструменты, которыми предстояло сделать операцию, чем искалеченный организм самого пациента, которого быстренько положили на стол, даже не собрав толком положенные анализы. Это же была наша родная больная экономика, все в ней казалось понятным, выученным наизусть. Консультантов нанимали по той, чужой, вожделенной экономике, а упиралось-то все в нашу, кондовую, неповоротливую, тяжеловесную и, как все чаше оказывалось, малоизвестную. Даже малопонятную. Впрочем, не мной первым замечено, что самое трудное – отдавать себе полный отчет в том, с чем давно знаком, к чему привык как к собственному дыханию. Очевидное – самое невидное.

* * *

Эти несчастные реформы, боже мой, к чему они только не приспосабливались – к жестоким побоищам за власть, к страшной войне в Чечне, к грандиозной сверхдорогостояшей предвыборной президентской кампании, к игрищам олигархов вокруг объемных приватизаций, к безумным приступам самостийности ряда губернаторов, к непрекращающимся забастовкам шахтеров, к настоятельным требованиям международных финансовых организаций. И наконец, к непредсказуемому, мягко говоря, характеру «главного реформатора» Бориса Николаевича Ельцина. Как они еще продержались эти шесть лет, не рухнули раньше?

* * *

В современной российской истории наблюдается огромный дефицит компромиссного поведения. Это большая беда. Только за последние десять лет, уже в годы свободы, из-за амбициозной бескомпромиссности политиков на территории бывшего СССР погибли более двухсот тысяч человек. Неуступчивость, нетерпимость к инакомыслию, дикость этнического высокомерия – эти и другие подобные «ценности» зачастую господствуют в современном политическом мышлении. Ну и, конечно, сюда надо еще приплюсовать глупость – самую, пожалуй, активную участницу политического процесса последних лет.

Между тем философия компромисса имеет глубокие корни в человеческом бытии, ничуть не менее глубокие, чем философия борьбы. Правда, глубинные ее истоки не были до сих пор достаточно раскрыты, компромиссное поведение пока еще не сыграло в истории человечества такую же судьбоносную, эпическую роль, как насилие, как война. Но сейчас пришла именно та пора, когда культура компромисса выдвигается в качестве доминантной. Пришел ее черед, и это неотвратимо.

Главный, фундаментальный компромисс человека – смирение перед недолговечностью жизни. Взаимоотношения человека со своей неизбежной смертью – это школа, где человек учится управлять своей гордыней, вести трудный диалог с самим собой, с Всевышним, находить радость в смирении и красоту в поисках согласия. Кто пропустил эту школу, становится пленником царства глупости. Когда в этот плен попадает слишком много людей, в обществе начинаются свары, драки, конфликты, безумные политические войны наподобие той, которая привела к нынешнему кризису в России. Его причины ищут в случайном недосмотре неопытного премьера, в намеренном коварстве Всемирного банка, на самом же деле это кризис не финансовый, не экономический и даже не политический, а прежде всего умственный, интеллектуальный, духовный – из той категории кризисов, для преодоления которых Моисей водил евреев сорок лет по пустыне. Евреям повезло – это было три тысячи лет назад, тогда у истории было много свободного времени…

* * *

Двадцатый век, увы, все поставил с ног на голову. Если раньше настоящее всегда с надеждой взирало на будущее, теперь наоборот – будущее смиренно ждет милости от настоящего. На совести и разуме живущих поколений отныне и уже, по-видимому, на веки вечные лежит весь груз ответственности за продолжение истории. История утратила свою самовластную монументальность, она вся вдруг оказалась брошенной на слабые руки обыкновенных, затюканных своими заботами людей и государств, совершенно не подготовленных и не готовых исполнять новые обязанности. Это абсолютно другая ситуация, мы еще не отдаем себе до конца отчета в ее особенностях и требованиях. Ближайший конфликт, ближайшее противоречие новой эры, которое нам придется и уже приходится преодолевать, – это противоречие между глобальным характером новых опасностей и региональным, национальным характером идеологических, психологических потребностей народов. В этом контексте многие кровавые столкновения, происходящие сегодня в мире, в частности на территории бывшего СССР, в Югославии, на Ближнем Востоке, не имеют исторической перспективы, никак не оправдывают ни материальных, ни тем более человеческих потерь, которыми они сопровождаются. Но это не уменьшает их ожесточенности. В то самое время, когда в Югославии в борьбе за обретение национального суверенитета льется кровь, рядом происходит объединение народов Европы, добровольно жертвующих значительной частью своих вековых суверенитетов. Это непосредственное соседство двух противоположных непримиримых тенденций показывает, какой сложнейший кризис надвигается на сегодняшний мир, доживающий последние месяцы второго тысячелетия.

* * *

Кризис не кризис – жизнь продолжается. В России о бедности можно говорить не только как о беде, но и как о культуре. Не знаю, нужно ли этим гордиться, но у нас действительно есть культура бедности. Богатая культура бедности. В ее состав входят особые рецепты приготовления пищи «из ничего», перекройка, перелицовка, переделка одежды, мебели, перепланировка жилья. Наши коммуналки – выдающийся элемент этой культуры. Культура бедности – это не просто искусство скудного выживания, это способность быть радостным, даже счастливым, несмотря на нищету. Справлять незабываемые свадьбы, воспитывать прекрасных детей, собирать уникальные библиотеки, делать величайшие научные открытия – и все это при самом скудном жизнеобеспечении.

Одна из традиций этой культуры – с надеждой воспринимать новое начальство, новую власть. Сколько бы раз ни обманывали нас предыдущие правители, мы не теряем надежды, что новые вожди выведут нас к лучшей жизни.

Недавно, прослышав, что я знаком с Примаковым, взволнованно позвонил бывший сосед, пожилой писатель. «Скажи, на него можно надеяться? Ты веришь в него?» Я ответил, что, по-моему, Примаков – человек здравого ума. «Это очень важно, – заметил писатель, – для выхода из тупика у нас ведь нет ничего другого, кроме ума умных людей».

Увы, к сожалению, у нас есть еще и глупость умных людей. Помню, в молодости, когда приходилось сталкиваться с этим явлением, я не мог успокоиться, не верил своим глазам – такие мудрые мужи и делают такие явные глупости. Я был потрясен. Теперь я уже привык. Теперь я знаю, что глупость умных людей – явление распространенное, и, что особенно печально, с этим ничего нельзя поделать. Это непоправимо. Поэтому очень важно, особенно когда речь идет о государстве, об управлении страной, об участии в управлении миром, очень важно, чтобы рядом с выдающимися людьми стояли обыкновенные, нормальные, здравомыслящие мужчины и женщины, может быть, особенно женщины, которые способны видеть все происходящее таким, каким оно в действительности является. Ибо нет ничего более трудного и ответственного, чем видеть то, на что смотришь.

1998

Диктатура тщеславия

Пришло время разобраться с современным тщеславием. Это явление особое, и прежде всего особо опасное.

Это вам не просто отдельные тщеславные индивидуумы, эгоисты, эгоцентрики, самовлюбленные особы, которых мы привыкли осуждать, клеймить, высмеивать. Это не то тщеславие, которое еще недавно претило нашему коллективистскому социалистическому духу. И это не то живое творческое начало в людях, которое посредственность во все времена обзывает высокомерным тщеславием.

У тщеславия, о котором здесь пойдет речь, есть еще другое имя – властолюбие. В данном случае я имею в виду не столько отдельно взятых властолюбцев, сколько весь объем национального властолюбия страны в целом. Это некое скопище «я», которые испытывают восторг от обладания властью, от того сияния и влияния, которыми власть одаривает человека. Привилегии власть имущих действительно безмерны, особенно в России, – их любят, к ним тянутся красивые женщины и большие деньги, их все время показывают по телевидению, их имена у всех на устах.

Властолюбие властвующих большей частью неприглядно, порою просто мерзостно, но гораздо более опасным является не властолюбие властвующих властолюбцев, а рвущихся к власти, пока ее не имеющих или имеющих лишь небольшую власть. Подлинных властителей сравнительно немного, а этих – огромное число. Сегодня в России на одно властное место в среднем насчитывается минимум десять претендентов. Этот массив властолюбия источает мощное энергетическое поле, внутри которого и происходят все основные общественные драмы и комедии современной истории.

При коммунистах властолюбие было ограничено в своих возможностях. Выборы фактически отсутствовали, на все должности назначала партия, требовавшая взамен безоговорочную, полную преданность, что устраивало далеко не всех властолюбцев. Советское время было раем для мелких и средних подхалимов, эти трудились вовсю, причем довольно успешно. Но для серьезного, масштабного тщеславия достойного фронта деятельности не было, – тщеславие отдыхало. Настоящие тщеславцы отсиживались на бездельных работах: одни спивались, другие копили силы для лучших времен. В наступление которых, впрочем, мало кто верил. Многие безуспешно пытались эмигрировать, но даже те, кому это удалось, не нашли за рубежом достойного поприща – чужие порядки, чужой язык не давали развернуться бесшабашному российскому тщеславию.

Но вот нежданно-негаданно явилась свобода и раскрепостила тысячи и тысячи властолюбивых душ разного уровня и масштаба притязаний. Тщеславие не просто воспряло, наступила эпоха расцвета российского национального тщеславия, которое в настоящее время находится, пожалуй, в самом зените своего взлета. Развернулась совершенно невиданная доселе – откровенная, беззастенчивая борьба целых конгломератов российского тщеславия за обладание властью и капиталом. Наше национальное тщеславие обнаружило новые черты, новые свойства, изменилась его роль в обществе.

Сегодня почти весь объем власти в центре и на местах находится и будет отныне находиться всегда в руках отъявленных тщеславцев. Ни у кого, кроме них, просто нет и не может быть такой огромной энергии, такой железной воли, такого могучего напора и прочих редкостных качеств, без которых вступать в борьбу за власть не имеет смысла. В условиях демократии власть фактически не может попасть в руки нормальных людей – не тщеславцев, не властолюбцев. Выдержать то напряжение, которое сегодня требует участие в политической борьбе, способны только отменные властолюбцы. Только карьеристы первой категории.

Короче говоря, если в наше время общество желает влиять на власть, оно должно научиться влиять на силу и уровень тщеславия. Оно должно научиться различать разные типы тщеславия, выработать положение о некоем допустимом уровне тщеславия, выработать способы воздействия на тщеславие, продумать методологию воспитания тщеславия. И самое главное – во власть выбирать, выдвигать людей с умеренным или, по крайней мере, управляемым типом тщеславия. Распространенное в России неуправляемое, необузданное тщеславие, по ущербу, которое оно может принести, не менее опасно, чем ядерное оружие.

Не следует думать, не следует надеяться, что кому-нибудь когда-нибудь удастся очистить структуры управления от засилья властолюбцев. Это надежды совершенно напрасные, это самообман или глупость. Думать следует только в одном направлении – как привнести в плотные ряды властолюбцев определенные элементы культуры, здравомыслия.

Культура должна научиться работать с тщеславием, находить общий язык. Не стараться ликвидировать, уничтожить, подавить тщеславие, а стремиться его умерить, успокоить, приучить к цивилизованным формам проявления.

Это трудная, тяжкая работа, ее следует начинать чуть ли не с самого рождения человека. Раз во власть неизбежно идут исключительно тщеславные люди, и иначе быть не может, значит, необходимо научиться воздействовать на тщеславие с самых ранних его проявлений. Очень важно раскрыть перед молодыми людьми все существующие неполитические пути и возможности удовлетворения тщеславия, такие как художественное творчество, наука, изобретательство, спорт. Эти неопасные или, по крайней мере, не столь опасные для общества занятия способны поглощать огромные объемы тщеславия, отвлекая их от участия в политических схватках, в борьбе за власть.

Особо трудная проблема – тщеславие посредственности, непомерное властолюбие людей серых, без творческого огонька, с догматическим, тугодумным устройством мозга. Мы хорошо знаем этот тип тщеславия, он процветал во времена Хрущева, Брежнева, Андропова. Одна из форм его проявления – старческий карьеризм. Он встречается и сегодня, ибо основные кадры руководителей и сам президент Ельцин выросли, сложились как личности именно в те времена. Властолюбивые посредственности необыкновенно цепки, изобретательны в мелочах и деталях властепользования, они впиваются в древо власти с такой неистовой силой, что никаким мудрецам не придумать, как их отодрать.

В цивилизованных странах против одичания властолюбцев срабатывают законы, предусматривающие набор разного рода ограничений, запретов, санкций. Эти законы в течение столетий принимали сами властолюбцы, убедившись, что без серьезных противовесов собственному беспределу может порушиться сама система их власти. Властолюбие во имя самосохранения прибегает в этих странах к самоконтролю и саморегуляции. Это огромное достижение культуры – цивилизованное властолюбие.

В России эти уроки еще не усвоены. Казалось бы, мы совсем недавно были свидетелями, как всевластие коммунистов привело их к полной потере власти, однако это не мешает новоявленным коммунистам-властолюбцам, наплевав на собственный горький опыт, снова добиваться всевластия.

Кто-то скажет: они почти столетие властвовали, вот и надеются повторить свой опыт. Да, это большой, страшный срок: люди успевали за это время родиться, прожить жизнь и умереть. Многие умерли, так и не узнав правды о своем времени, – жили в заблуждении, умерли в заблуждении. В наше время такой большой срок всевластия какой-либо одной политической партии, я думаю, невозможен. Сейчас все происходит и проходит гораздо быстрее – и хорошее, и дурное. Тем не менее российское властолюбие все еще остается диким, бесшабашным, способным бог знает на что. Можно не сомневаться, что оно не достигнет своих несусветных целей, но сама попытка их достичь может оказаться трагической.

Эта опасность особенно дает себя знать сейчас, когда нам предстоят парламентские и президентские выборы, когда набухают взаимной ненавистью соперничающие группировки властолюбцев, для многих из которых обладание властью – единственная надежда на спасение от тюрьмы, за противозаконные деяния в недалеком прошлом. Мы все оказались заложниками политического тщеславия двух-трех сотен политиков. Фактически мы обложены со всех сторон безмерно властолюбивыми лидерами, почти одинаково опасными для будущего страны. В этой ситуации нам ничего другого не остается, как научиться отличать беззастенчивых зловещих властолюбцев от сравнительно умеренных, способных хотя бы отчасти считаться с интересами общества.

Приручение дикого тщеславия – задача на многие годы, по существу, она только начинает осознаваться.

1999

Макбет как великий гуманист

Я давно не был в театре, а тут Эймунтас Някрошюс привез в Москву своего «Макбета», и я пошел посмотреть. В прошлом году я видел его «Гамлета» и был в восторге. Образная насыщенность спектакля была просто невероятной. Шекспир поджигает воображение литовского режиссера, и оно горит ярким, необузданным пламенем. В «Макбете» реестр фантастических, незабываемых выдумок мастера получает продолжение и развитие. Если бы я был театроведом, я составил бы «Словарь сценических образов Някрошюса».

Назову только часть из того, что меня поразило. Макбет, перед тем как задушить Дункана, все время глядит на себя в зеркало, он жаждет увидеть в эти минуты свое лицо. Он как бы кричит: «Вот оно какое, вот оно какое – мое лицо убийцы! Я хочу смотреть на это лицо, я хочу хорошенько к нему присмотреться! Я хочу его запомнить!» Поразительная сцена. Някрошюс здесь конгениален Шекспиру: кто не читал пьесу, наверняка подумает, что зеркало существует в тексте драматурга. А когда наступает очередь гибели Банко, режиссер его укладывает рядом с деревянной длинной балкой, и люди Макбета вонзают в эту балку, один за другим, двадцать блестящих острыми лезвиями топоров. Изрубленный Банко поднимается на нетвердые ноги и, истекая кровью, пошатываясь, покидает сцену и этот мир. И тут же появляется дух Дункана с врезавшимся в спину точно таким же сверкающим топором. Дух короля прыгает, почти летает по сцене, и торчащий из спины топор напоминает изящное крыло смерти.

Очень сильное впечатление оставляют падающие с неба камни в самый острый момент терзаний Макбета, когда он осознает, что все кончено, возмездие наступило и оно страшно и справедливо. Камни, настоящие большие камни, много камней обрушиваются на Макбета из четырех высоко подвешенных металлических коробов: стоит невероятный грохот, облако пыли, поднятой камнепадом, наплывает на зрительный зал. В этот момент три молоденькие красавицы-ведьмы подбегают к Макбету и начинают с двух сторон всовывать валяющиеся вокруг него камни в огромные полые карманы его пальто-шинели. Одеяние Макбета становится невероятно тяжелым, и он, едва волоча ноги под этой каменной тяжестью своей преступной души, покидает сцену.

Я бы мог продолжить описание образной структуры замечательного спектакля, но не буду отнимать хлеб у театроведов – задача этих заметок другая. Я хочу поделиться своим нетеатральным, а нравственно-историческим впечатлением от встречи с шекспировским Макбетом в эти весенние дни двухтысячного года.

О чем эта пьеса говорит нам сегодня и что в ней с особой силой подчеркивает замечательный режиссер Някрошюс? Что мы видим? Мы видим человека, который до и после совершенного им убийства непрерывно в течение четырех часов (столько длится этот спектакль) мучается и раскаивается, стонет и плачет, проклинает себя и весь белый свет от сознания содеянного великого зла. Жена, подталкивавшая его на убийство, сошла с ума, оба разбиты, раздавлены судом совести, судом живого человеческого естества. Какие люди, какие времена! Какое счастье было жить в эпоху невиданного, величайшего гуманизма, когда убийца так мощно, так неистово искренне раскаивался в совершенном убийстве!

О, если бы я мог сегодня, думал я, глядя на сцену, жить среди таких убийц, как славная чета Макбет! Я вдруг понял, что уровень, степень гуманизма в обществе определяется не переживаниями и поведением лучших, наиболее добродетельных сынов и дочерей человечества, а переживаниями и поведением преступников, наиболее вероломных личностей, убийц. Шекспир, того не ведая, в образах мистера и леди Макбет изобразил типичных представителей самых человечных времен в нашей истории. Именно эти уроды в человеческом обличье, каковыми считал их Шекспир, сегодня являют собой яркие свидетельства безвозвратно, судя по всему, канувшей в прошлое эпохи высшего расцвета гуманизма.

Можно привести множество примеров тому, что все обстоит именно так. Подумайте только, даже такой человеколюб, казалось бы, как папа римский, только через пятьдесят с лишним лет после победы над итальянским, испанским и германским фашизмом покаялся в том, что католическая церковь помогала или, в лучшем случае, не мешала уничтожать миллионы евреев. Еще один пример. За последние пятнадцать лет в России сотни киллеров совершили многие сотни заказных убийств. Но не было ни одного случая, чтобы кто-то из них или из тех, кто «заказывал людей», не вынес давления совести – сошел с ума или хотя бы признался в содеянном и сам отдал себя в руки правосудия. Подчеркиваю – ни одного такого случая за пятнадцать лет непрерывных преступлений не зарегистрировано, ни об одном таком случае ничего не известно. Я также не представляю себе современного писателя, который был бы способен правдиво, талантливо описать горькие раскаяния современного профессионального убийцы или того, кто такие убийства планирует и оплачивает.

Макбет в современной литературе невозможен за полным отсутствием прототипов. Убийцы типа Макбета полностью исчезли, вымерли как вид. Макбет сегодня может появиться только как герой-чудак, как герой иронической комедии. Пожалуй, я бы мог написать комедию, в которой украинская девица-снайпер, воевавшая на стороне чеченских боевиков, после своего пятисотого точного попадания из винтовки с оптическим прицелом, которую она любила, как скрипач свою скрипку, вдруг захотела зажить по-другому, по-новому и решила устроиться в монастырь. Я себе представляю, во что она превратила бы тот монастырь, в который ее с православным милосердием приняли бы. Монастырь превратился бы в укрепрайон с ракетными установками «Град» и знаменитой на весь мир школой монашек-снайперов.

Современный человек обладает совершенно неизвестной в прошлом особенностью – совесть и грех в его сознании не соприкасаются, не взаимодействуют, не помнят друг о друге. Нельзя сказать, что совесть полностью отсутствует. Нет, она существует, она наличествует, она есть. Но раньше она была неуправляема, раньше она была от Бога и человеку не подчинялась. Она жила по своим горним законам и судила человека по всей строгости этих законов. Сегодня человек овладел совестью, как Эверестом, как энергией атома, как механизмом наследственности. Человек стал полновластным хозяином своей совести, он научился с ней обращаться. Он понял, что совесть – это не более чем некие эмоции, переживания, некие чувства, некая душевная боль. И, оказывается, есть немало способов избавиться от ее мучений или даже не допускать их возникновения. Этому содействуют разного рода пилюли, уколы, диета, а в особенности искусство медитации. Мне рассказывал один психоаналитик, как можно запросто избавиться от неприятных ощущений, если вам довелось убить кого-нибудь. Это делается так. Вы должны себе представить, что человека, которого вы убили, никогда на свете не существовало. Вы его не убивали, он просто никогда не жил, не было такого человека в природе. Вот как его нет сейчас, так его и не было раньше, не было никогда. Оказывается, такая игра воображения современному человеку довольно легко дается, и после двухнедельного психотерапевтического курса данной направленности к убийце приходит уверенность в том, что того, кого он застрелил, никогда на этом свете не существовало. Остается лишь некое легкое ощущение тревоги, как от неприятного сновидения.

Можете ли вы себе представить, чтобы сам Макбет или леди Макбет успокоили свою совесть каким-нибудь подобным образом? Да никогда в жизни. Макбет, правда, иногда обращался к ведьмам за поддержкой и то верил, то не верил их предсказаниям, но даже ведьмы, чей авторитет в те времена был весьма высок, не могли унять голос страха перед судом совести Всевышнего. Да. Именно так – совесть помещалась в душе каждого отдельно взятого человека, но принадлежала она исключительно Всевышнему, была Его номенклатурой и только перед Ним отчитывалась за состояние своего подопечного.

Приватизированная совесть – вот чем нынешние грешники отличаются от грехотворцев Макбет, чья совесть только жила в его и ее груди, но принадлежала она не им, а Всеблагому. Эта разница не просто принципиальная, а коренная, фундаментальная, это такая разница, как между небом и землей.

2000

Интервью

«Цензура Владимировна набирает силу»[6]

В 1970-е годы Александр Гельман был едва ли не самым популярным советским драматургом. Известность пришла к нему после фильма «Премия», где главную роль блистательно сыграл Евгений Леонов. А вскоре после премьеры Георгий Товстоногов и Олег Ефремов поставили спектакли в своих театрах. «Протокол одного заседания» (БДТ) и «Заседание парткома» (МХАТ). «Театрал» предложил драматургу вспомнить, как это было…

– Александр Исаакович, вы предвидели такой поворот событий?

– Нет, конечно. До «Премии» мы с женой, Татьяной Калецкой, написали два сценария – «Ночная смена» и «Ксения, любимая жена Федора». Первый поставил Леонид Менакер, а второй – Виталий Мельников. Это были интересные картины. Нас приютил «Ленфильм». А сценарий «Премии» худсовет студии принял без особого энтузиазма. Однако нашелся режиссер, готовый его снимать, – Сергей Микаэлян, с которым я не был раньше знаком. Встретились, поговорили. Он сказал, что хочет снять в главной роли Евгения Леонова. Мне казалось, что нужен артист помоложе, но Леонова утвердили. Я не ожидал от картины ничего особенного. Ни разу не был на съемках, да меня и не сильно приглашали. Первый просмотр картины – смотрел худсовет – сразу все изменил. Члены худсовета были взволнованы. Микаэляна поздравляли, меня меньше, но тоже. Потом показали фильм всем работникам студии в большом зале – аплодисменты. Но возникли и опасения – начальство может не принять. Показали «Премию» в Ленинградском обкоме – Романов не был в восторге, но копия картины уже была в Москве, в Госкино. Я возлагал надежды на моего героя, на бригадира Потапова – я его и задумал как защиту от цензуры.

– Значит, Потапов – это была ширма? Вы выбрали такого героя для «проходимости»?

– Я много лет был рабочим – ремонтником на чулочной фабрике, фрезеровщиком на заводе, диспетчером на стройке. Я хорошо знал пороки производства при социализме и то, как люди на разных уровнях воспринимают эти пороки. Благодаря этому мне удалось совместить искренность, правду и хитрость. Я знал толковых, думающих бригадиров, похожих на моего героя, но в каком-то смысле Потапов – это я, это мои мысли, мое настроение. Я никогда не был большим начальником (пришел на стройку после восьми лет службы в армии капитаном запаса). Конечно, я мог сделать главным героем инженера, но вот тут я принял решение, учитывающее советскую демагогию о роли и значении рабочего класса. Это было сознательное решение. Вам нужен герой-рабочий? Пожалуйста, вот вам бригадир Потапов. У фильма были и противники, и защитники. Потапов помогал защитникам. А больше всех им помог Косыгин. Ему фильм понравился, и это, по-видимому, имело решающее значение.

– Создатель польской «Солидарности» Лех Валенса как-то сказал, что именно герой «Премии» Потапов вдохновил его на борьбу. А Анатолий Смелянский назвал ваши пьесы «социологической сказкой про советскую жизнь». Как бы вы сами их оценили?

– В данном случае я больше доверяю Леху Валенсе, чем Толе Смелянскому. В разное время Смелянский называл мои пьесы по-разному. «Премия» – не сказка. Это правдивая наглядная политэкономия коренных пороков советского социализма «для чайников». И конечно, в фильме содержался призыв к действию, к решительному исправлению положения. На одной из демонстраций анархистов в Париже в качестве русского анархиста кто-то нес портрет Леонова – Потапова. Кстати, в Париже фильм «Премия» в одном из кинотеатров шел целый месяц. Но, пожалуй, нигде так остро не воспринимали мои пьесы, как в Польше.

– Можно сказать, что после «Заседания парткома» Олег Ефремов нашел своего драматурга. Ведь он поставил все ваши произведения…

– Вы знаете, чему я особенно радовался? Это когда поставили мою пьесу в двух самых известных театрах того времени – БДТ и МХАТе. Не огромному успеху спектаклей у зрителей, а тому, что мою первую пьесу Георгий Товстоногов и Олег Ефремов поставили точно так, как я ее написал. Не было ни одной просьбы ни от режиссеров, ни от актеров что-то изменить в тексте, сократить, переписать, дописать. Было, конечно, несколько цензурных изъятий, но театры приняли мой текст безоговорочно. Я этим гордился – ведь я драматург-самоучка и это моя первая пьеса. Это была очень трудная форма – время действия было равно реальному времени. Шло непрерывное собрание, заседание, где только говорили. Потом я написал еще три пьесы, основанные на этом классическом принципе, – «Мы, нижеподписавшиеся», «Наедине со всеми» и «Скамейку». Должен признаться, это тяжелая работа – непрерывно развивать действие от начала до конца и чтобы зрителю ни секунды не было скучно. Я думаю, качество текстов стало главной причиной нашего многолетнего сотрудничества с Олегом Ефремовым. Артистам было что играть. Ефремов сам играл в двух моих пьесах, играл замечательно. Нас объединяло одинаковое понимание того, что происходит в мире и стране. Мы были сторонниками социализма с человеческим лицом, мы надеялись, что перестройка будет развиваться в этом направлении. Но оказалось, от уродливого социализма можно перейти только к уродливому капитализму.

– В спектакле «Обратная связь» Иннокентий Смоктуновский, уже прославившийся как князь Мышкин, царь Федор Иоаннович, Гамлет и чеховский Иванов, играл первого секретаря горкома КПСС. Он принял эту роль без возражений?

– Однажды во время репетиций, в перерыве, Иннокентий Михайлович отвел меня в сторону: «Саша, – спросил он, – я вас очень уважаю, но скажите мне честно: бывают в жизни такие принципиальные секретари горкомов, как мой герой?» – «Очень редко, но бывают». И я рассказал о секретаре горкома, которого я знал, когда работал на строительстве Киришского нефтеперерабатывающего завода под Ленинградом. Однако по глазам Смоктуновского понял, что убедил его не до конца. «Только не говорите Олегу, что я об этом спрашивал», – произнес он. Спектакль этот принимать не хотели. Министр культуры Петр Демичев даже отказался его смотреть. Ефремов попросил содействия у одного из помощников Брежнева – Андрея Александрова-Агентова. Он посмотрел, попросил вычеркнуть несколько фраз и прислал генерала КГБ. Тот попросил вычеркнуть еще несколько фраз, и с большим трудом разрешили играть. Через месяц пришел на этот спектакль генсек Монголии Цеденбал с русской женой. Им очень не понравилось. Цеденбал пошел к Суслову: «Что у вас там ставят во МХАТе?» Над спектаклем снова нависла угроза. Как-то, не помню уже как, уладили. Кажется, тот же Александров-Агентов вмешался. Когда началась перестройка, Иннокентий Михайлович однажды подошел ко мне: «Саша, а ведь вы были правы, оказывается в „Обратной связи“ я играл Горбачева!»

– Я помню ефремовский спектакль «Мы, нижеподписавшиеся». Огромный электровоз, занимавший всю сцену, поворачивался к залу и устремлял свои фары на зрителей. В этот момент ты понимал, что эта махина готова тебя раздавить. И от всей души сочувствовал диспетчеру Лене Шиндину, которого потрясающе играл Александр Калягин. Он сражался за подписи под актом с такой страстью, словно речь шла о жизни и смерти. Жанр этой пьесы был обозначен как комедия, но перед нами разыгрывалась трагедия. Как рождался этот спектакль?

– Когда я работал на стройке, был такой случай: я ехал на электричке до Ленинграда, а в моем почти пустом вагоне моложавый мужичок поил водкой комиссию, которая не подписала акт о приемке какой-то пекарни. Он умолял подписать… два человека подписали, один отказался. Водку пил, а акт не подписывал… В конце концов и его уломали. Помню, он подписал и ручку, которой подписывал акт, выкинул в окно… Через много лет из этого случая родилась пьеса. Спектакль действительно был мощный. Эту пьесу еще поставил Театр сатиры. Там Андрюша Миронов очень искренне играл Шиндина. Потом Татьяна Лиознова сняла двухсерийный телевизионный фильм…

– Можно ли сказать, что мхатовская «гельманиада» складывалась легко?

– Я оказался везучим и в кино, и в театре. В моих пьесах и фильмах играли великие артисты, ставили меня выдающиеся режиссеры. Это касается, конечно, в первую очередь МХАТа. Жалко, конечно, что много сил приходилось тратить на преодоление цензуры. Если бы не настойчивость Олега Ефремова, многие мои пьесы остались бы у меня в столе. Олег был настоящий верный друг – и по жизни, и по делу, и по творчеству. Когда я приносил новую пьесу, он радовался, тут же просил меня прочитать. Я никогда не приносил куски – только готовый, выверенный текст, в котором я был уверен. Ему очень это нравилось.

– Вашу пьесу «Наедине со всеми» поставил в Москве не только МХАТ, но и еще один замечательный театр – «Современник». Художник Сергей Бархин вспоминал, что его репетировали в вашей комнате. Как же это происходило?

– Они не репетировали у меня дома, но часто вечером после репетиций приезжали ко мне – Алла Покровская, Петя Щербаков, Миша Али-Хусейн, Сережа Бархин. И мы до часу, до двух ночи выпивали, обсуждали репетиции, веселились. Потом Петя Щербаков на своем жигуленке развозил их по домам. Спектакль «Наедине со всеми» в «Современнике» мне очень нравился – Алла и Петя играли превосходно. Я рад, что он был снят для телевидения, сохранился на пленке. К сожалению, от мхатовского спектакля, где Олег Ефремов играл с Татьяной Лавровой, осталась только запись на радио….

– В отличие от перечисленных пьес «Скамейка» была пьесой о любви. Неслучайно ее ставили по всей стране и ставят до сих пор. Но тем не менее в свое время спектакль долго приходилось пробивать. Чем это было вызвано и как все-таки Ефремову удалось его выпустить?

– Это занятная история. Репертуар МХАТа утверждало Министерство культуры СССР. «Скамейку» вычеркнули – это, мол, про проститутку и алкаша, не надо. Тогда Олег попросил, чтобы пьесу прочитал министр Демичев. Тот прочитал – не надо МХАТу такой пьесы. Ефремов попросил министра написать свои замечания, мол, мы учтем. Министр передал пьесу своему заместителю Зайцеву. Мы пришли к Зайцеву – он категорически против. Ефремов говорит: «Будут играть Доронина и Табаков», – надеясь, что это подействует на Зайцева. Не подействовало. Я уже потерял надежду увидеть «Скамейку» на сцене. Но Ефремов никогда не сдавался. Он попросил Доронину пойти к Демичеву. И она пошла. Сказала: «Петр Нилович, неужели вы думаете, что я могу играть проститутку? Мне очень нравится пьеса, разрешите нам с Табаковым репетировать. Мы вас пригласим, если вам не понравится, мы не будем играть…» И пригласили. Он смотрел… с двумя чиновниками министерства. И я с женой. Сделал какие-то замечания, но разрешил.

– Александр Исаакович, в последние годы вы перестали писать пьесы. Зато стали сочинять стихи. Обычно «лета к суровой прозе клонят», а вас вдруг «поклонило» к поэзии. Чем это вызвано?

– Старость, приближение смерти. Смерть, конечно, не новость, не новая тема. Но для меня моя предстоящая смерть оказалась грандиозным вдохновляющим событием. В одном моем стихотворении есть строчка: «Жизнь – моя родина, смерть – моя муза». Это правда. Проснулись новые чувства, новое видение, новое ощущение себя, смесь скорби и усмешки, пыль и камень. У меня вышли две книги стихов – «Последнее будущее» и «Костыли и крылья». Стихи продолжают возникать.

– В одном из своих стихотворений вы написали, что знали Цензуру Никитичну и Цензуру Леонидовну. А при Цензуре Владимировне вам легче пишется?

– Дело в том, что Цензура Владимировна в поэзии почти не ощущается. Но на телевидении, в СМИ, то есть там, где идет интенсивное влияние на массы, она набирает силу, по существу, господствует. Я участвовал как один из трех сценаристов в создании документального телесериала «Свобода по-русски» (10 серий) – проект Андрея Смирнова. Все каналы отказались показать нашу работу. Ее можно увидеть только в интернете.

– Что вас сейчас больше всего огорчает?

– Заигрывание власти с той частью общества, которая не испытывает благоговения перед «человеческой жизнью». Интеллектуальный кризис власти, недооценка планетарных опасностей, которые нависают и уже нависли над миром. Все это не просто огорчает, а вызывает большую тревогу.

Вопросы задавала Елена Владимирова

«В гетто игра была спасением и безумием»[7]

Драматург и писатель Александр Исаакович Гельман попал в гетто в возрасте восьми лет и прожил там три года, потеряв всех родных, кроме отца. В 2013 году Александр Гельман рассказал проекту «Сноб» о том, как ребенок воспринимает войну и смерть, как его спасла способность беспрерывно играть и почему он считает, что сейчас в России созданы все условия, чтобы к власти пришли национал-фашисты и трагедия повторилась снова.

– Каким было первое впечатление восьмилетнего мальчика от гетто?

– Знаете, я сначала хочу сказать вот что: мне кажется, что бывшие узники гетто и концлагерей постепенно вырождаются в старых большевиков, которые уже надоели всем своими рассказами. И слушают их только из вежливости. Вот когда в советские годы выступали большевики, это было занудно, и все было заранее ясно, и чувствовалось, что человек рассказывал это уже двести раз… И я остерегаюсь произвести подобное впечатление (смеется).

– Но тема – детство и концлагеря, детство и смерть – в связи с войной редко поднимается. Потому я уверен, что впечатление старого большевика вы не произведете.

– Конечно, судьба детей на войне – это самый тяжелый вопрос. Потому что все взрослые, так или иначе, виноваты в том, что война началась. Взрослые видят какой-то смысл в войне, у взрослых есть цель – победить. Чтобы всюду был Гитлер или Сталин.

Для ребенка ничего этого не существует. В моем случае это было особенно характерно, потому что родился я в Румынии и с молоком матери не впитал определенную идеологию, как это случилось, наверное, с советскими детьми. Я жил в небольшом местечке Дондюшаны, которое населяли три народа: евреи, молдаване и русские. Мои родители были простые люди, не имели высшего образования. Но я три языка знаю с детства: румынский, идиш и русский.

Когда в 1940 году в Дондюшаны вошли советские войска, мне было семь лет. И я очень обрадовался приходу Красной армии, потому что начался такой переполох, такое всеобщее возбуждение, что мама даже перестала меня заставлять спать днем. Так советская власть освободила меня от дневного сна (смеется).

Я по всему нашему местечку бегал и был счастлив. Кроме того, советская власть познакомила меня с кино. На базарной площади стали показывать фильмы. И почти каждый вечер все местечко туда приходило со своими табуретками. Первый фильм, который я посмотрел, – «Цыганский табор».

Просуществовала советская власть в Дондюшанах год – за это время кого-то отправили в Сибирь, кого-то арестовали. А ушла советская власть как-то внезапно. Ночью. Утром мы проснулись – нет советской власти.

Кое-кто, считаные единицы, до прихода немцев успели эвакуироваться. Наша семья не могла этого сделать, потому что мама только что родила. И вот пришли немцы вместе с румынами. И уже через неделю всех евреев собрали в одном большом дворе и сказали, что нас отправят в другое место.

Надо сказать – к стыду и ужасу, – никто не убежал. Ни один человек! А ведь еще было можно. Мы не смогли из-за маленького ребенка, но там были и молодые люди, и бездетные пары…

Дали одну подводу на всех, туда мы положили нашу бабушку Цюпу, она плохо ходила, и еще несколько старух и больных. И мы пошли. Было непонятно, куда нас ведут и зачем… Охраняли нас всего три человека: румынский офицер и два солдата.

– Вы наверняка задавали себе вопрос: откуда возникла такая покорность? Почему три солдата смогли увести почти двести человек из одной страны в другую?

– Люди надеялись… Надеялись, может быть, нас ведут в такое место, где будет неплохо. Может быть, это временно. Может быть, будет работа. А главное, не было уверенности, что местное нееврейское население обрадуется, если к ним сбегут евреи. А когда мы перешли Днестр и оказались на Украине, уже и мысли не было, чтобы бежать. Мы ощутили, как вокруг нас сгущается враждебность. Жители украинских сел выносили, например, полбуханки хлеба и просили взамен два золотых кольца. Жадность была изуверская. Куда же нам было бежать? Хотя, как потом оказалось, были люди, украинцы, которые прятали у себя евреев. Порядочных людей всегда мало, а в условиях войны, оккупации тем более.

Вышли мы в июне и шли долго, недели две по Молдавии, к нам присоединялись евреи из других местечек, колонна становилась все больше. Нас охраняли уже и румыны, и немцы с собаками. Мне кажется, нас стало больше тысячи человек.

– А взрослые, когда увидели, что колонна становится все больше, стали понимать, что надвигается какая-то угроза?

– Да, постепенно приходило понимание, но и охранники стали относиться строже. Но все это, о чем я сейчас говорю, я осознал уже после войны. Тогда я ни о чем таком не думал. Я очень хорошо помню, что мне все это нравилось. Колонна, военные, мы все идем в какой-то поход. Хотя переходы были достаточно длинные, я на усталость не жаловался. Я воспринимал действительность не такой, какой она была, а такой, какой она представлялась моему неопытному вольному воображению.

Я еще до войны очень любил играть в войну, и эта игра получила новые возможности. Мимо нашей колонны проезжали танки, немецкие части – это было очень увлекательно. Я не знал тогда ни кто такой Гитлер, ни кто такой Сталин. Я только знал, что Красная армия пришла и ушла. А в моих играх воевали не русские с немцами, а немцы с румынами. И румыны были хорошей, побеждающей стороной, а немцы всегда проигрывали.

В дороге умер мой брат, Вэлвалэ, у мамы кончилось молоко. Мама его, уже мертвого, донесла до места, где мы остановились на ночлег. И мы положили его в могилу вместе с женщиной, которая умерла в этот же день. Положили брата моего ей на грудь и закопали. Никакого даже знака не поставили.

– Вы поняли, что случилось?

– Конечно, я понимал, что брата больше нет, но я быстро переключился обратно на игровой лад. Я снова командовал воображаемыми войсками, снова побеждал, снова покорял вражеские армии. Потом нам пришлось оставить на дороге умирать бабушку Цюпу, мамину маму. Она уже не могла двигаться и была, как мне кажется, без сознания. Мама поставила возле нее кружку с водой, вытерла с лица грязь, и мы пошли дальше. А она осталась лежать на земле. Скорее всего, в тот же день она умерла.

Наконец мы прибыли в Бершадь. Это еврейское местечко, гораздо большее, чем Дондюшаны, районный центр. Ту часть Бершади, где в основном жили евреи, превратили в гетто. Нас поселили: в дома, в подвалы. Местные евреи имели хоть какие-то запасы, были связаны с населением соседних деревень; у нас же ничего этого не было.

В Бершади было два коменданта – румынский и немецкий. Румынский занимался непосредственно гетто, а немецкий за ним следил.

Самой страшной была первая зима – с 1941 на 1942 год. Жуткие морозы. Нас поместили в холодном подвале. В ту зиму умерли все мои близкие, кроме папы. Мама, ее сестра с мужем и сыном, мамин брат с женой и сыном, двоюродная мамина сестра с детьми. Из 14 человек осталось двое – я и отец. Его родители, я их здесь тоже считаю, были в другом гетто и умерли там.

Мужчин, способных работать, водили на сахарный завод, на маслобойку, еще на какие-то предприятия. И оттуда они что-то приносили. Папа приносил с маслобойки макух, куски макуха – такое твердокаменное вещество, которое остается от семечек после того, как из них выжимают подсолнечное масло. Я очень любил макух – откусывал, грыз с удовольствием.

Потом, в следующие годы, стало полегче. Вообще, было очень неровно: то с нами обращались предельно сурово, то отпускали чуть-чуть вожжи.

Папа рассказывал, что в гетто приезжали врачи, которые ставили эксперименты на людях. Они проверяли, какую температуру может выдержать человек – от холодной до кипятка. Время от времени вешали кого-то за связь с партизанами. Как правило, это были местные, бершадские евреи.

Бершадский раввин собирал с обитателей гетто золото, чтобы отдать его коменданту. Потому что тот периодически заявлял, что всех нас собираются истребить или отправить в лагерь. Может быть, он обманывал, но как это было проверить? И люди отдавали последнее. Потом раввина расстреляли. Видимо, он уже не мог ничего принести, и тогда его и всю его семью расстреляли.

Я настолько привык к смерти, что относился к ней совершенно спокойно. Но один случай меня поразил. Я о нем нигде не писал, не рассказывал. Приехала за трупом мамы и за другими покойниками похоронная команда. Это были евреи. А у мамы было три золотых зуба. Они положили маму на сани, открыли ей рот, клещами вырвали золотые зубы и спрятали в карман.

По движениям этих людей я догадался, что они делают это не первый раз. В тот момент я ощутил всю жуть происходящего так сильно, как никогда прежде… Наверное, эти зубы помогли кому-то выжить. Все равно это было ужасно. Но меня снова спасло мое необузданное воображение. Даже когда мама умерла, я лежал около нее и продолжал мысленно играть в войну. Я привык, что люди умирают. Я даже не испытывал особой жалости. Ну умерла. А до этого умерла мамина сестра. А до этого умер ее сын…

Когда умерла мама, отец лежал с одной стороны, а я с другой. Она лежала, укрытая шалью, и хотя нам было холодно, мы с нее, мертвой, шаль не снимали.

– А вы думали, что тоже можете умереть?

– Не могу сказать, что я боялся смерти или думал о смерти. Многие свои тогдашние состояния я не могу объяснить. И даже не могу точно восстановить. Я не знаю, что произошло в гетто с моей головой, с моей душой. Но что-то произошло, это несомненно. Я много раз это обнаруживал.

Например, помню, когда мы жили в Ленинграде, муж одной моей хорошей знакомой покончил с собой. Утопился. И мы, чтобы ее поддержать, поехали на озеро, откуда должны были вытащить его тело. Я помню, что, когда увидел его труп, ничего не почувствовал; это идет из моего детства. Я вовсе не бесчувственный человек, но не проходит просто так общение с умершими, мертвыми людьми, которое было у меня каждый день. Ведь тут же, рядом с ними, кушали, выходили по нужде… Смерть была включена в мою жизнь абсолютно.

Есть вещи, о которых страшно вспоминать, но они составляют неотъемлемую часть моего опыта… Я до сих пор все это и слышу, и вижу, и чувствую… До сих пор ногти моих больших пальцев ощущают, как я давил ими в нашем подвале вшей. Это сопровождалось омерзительным треском, и все, кто был в состоянии это делать, делали. Это была страшная симфония из треска раздавливаемых насекомых.

– В гетто существовали такие понятия, как, например, дружба?

– Дружба взрослых? Существовало, скорее, сочувствие местных евреев к приезжим. Вообще, в гетто жило много разных людей – и плохих, и хороших, всё как везде. В гетто были даже проститутки.

После той страшной зимы мы перебрались в дом одной женщины – она в свой двухкомнатный домик приняла четыре семьи. Жили там мы с папой, еще одна семья из трех человек, семья из двух и еще дедушка с внуком. Мы на полу буквально лежали друг на друге.

Эта женщина, ее звали Ита, тетя Ита, стремилась нам помогать, делиться с нами. И не только она – многие местные евреи вели себя очень хорошо по отношению к тем, кого туда пригнали.

Но меня от всего этого кошмара спасала игра. Я играл неистово, беспрерывно. Я даже мог обходиться без всякого пространства – все происходило в воображении. Оно порождало события и ситуации, я был кем угодно и где угодно, но с особой страстью я играл в войну. Для того чтобы играть, мне не нужно было иметь друзей. Я научился играть безмолвно. Я мог даже и не двигаться. Все происходило внутри меня, и я играл все три года, которые провел в гетто.

– Игра для вас стала безумием или спасением?

– Я не знаю. Думаю, это смесь безумия и спасения. Но это был не сознательный побег от реальности. Это получалось инстинктивно. Что-то мне не давало принимать происходящее внутрь себя, в свою глубину.

Дети как сумасшедшие – в том смысле, что они не понимают, что с ними происходит и что вокруг происходит. Они во власти инстинктов и воображения. Опыт жизни минимален. В какой-то момент я начал думать, что другой жизни вообще нет на свете. Я начисто забыл свою довоенную жизнь. Не было вопроса: а что было до этого? Есть только гетто и всегда будет только гетто. Когда я вернулся в Дондюшаны, я с трудом вспоминал: вот девочка Клава, вот наш домик, наш двор – я все забыл, и памяти пришлось все заново восстанавливать…

Я помню, как, начиная с 1944 года, отступали немцы. По соседнему шоссе проезжали танки, машины, мотоциклы… И я умудрялся с этими отступающими войсками воевать, посылал против них своих воображаемых солдат, а поскольку я был командующим всего – и нападающих, и отступающих, – то порой происходили очень сложные баталии (смеется).

Я нашел соратников по игре, несколько мальчишек и девчонок, в 1943 году мы рыли туннели, такие глубокие, что можно было там спрятаться. Мы забывали обо всем остальном. Игра становилась реальностью, а реальность исчезала. Приходишь в настоящий мир, после игры, в наш домик, где живет куча людей, теснота, и этот реальный мир настолько хуже, что только и мечтаешь, чтобы поскорее наступило утро и можно было снова играть. Я помню, что, ложась спать, я мечтал, как утром мы снова пойдем копать траншеи, вести разведывательные действия…

Знаете, люди ведь всегда немного играют. Я вот даже прямо сейчас чуть-чуть играю. Я превратился в этакого бодрого рассказчика об очень грустных вещах. А ведь это не совсем естественно. Когда я об этом думаю наедине с собой, я нахожусь в совсем другом состоянии. Но рассказывать об этом, находясь в таком тяжелом состоянии, я бы не смог. И потому – немного играю сейчас, конечно. Написать и прочитать написанное – да, а когда рассказываешь об этих событиях, вкрадывается фальшь, игра.

Самое главное, что я хочу сказать: любая война есть преступление взрослых перед детьми. Всех взрослых, не только предводителей войн. Все взрослые виноваты перед всеми детьми, если они не воспрепятствовали возникновению войны. Это жестокое преступление, которое отражается на нескольких поколениях. Я с огромной печалью думаю о детях, которые пережили чеченскую войну…

– В ваших произведениях есть страшная мысль: «Если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей. Потому что дети, которые останутся живыми после войны, будут сумасшедшими, они будут уродами».

– Развязывая войну, вы должны понимать, помнить: вы так или иначе будете убивать, калечить детей. Так, может быть, вас остановит закон, который гласит: начиная войну, вы обязаны сначала уничтожить детей. Делайте это заранее, если у вас такие великие идеи, что вы готовы на все ради их осуществления.

Сейчас войны абсолютно бессмысленны – с учетом планетарных опасностей, жуткого нового оружия. Ситуация в мире, обеспечение безопасности требует планетарного управления, чего-то наподобие мирового правительства. Сейчас в мире, как мне кажется, мы наблюдаем острые реакции на неизбежность объединения. Рьяный национализм, религиозный экстремизм – это от ощущения, что придется объединиться, иначе погибнем.

Войны бессмысленны, тем не менее они есть и идут постоянно! И все-таки вместо генерала главным человеком эпохи становится переговорщик, дипломат – тот, кто умеет достигать компромисса.

Я считаю, что после эпохи борьбы, которая длилась много столетий, мир вступил в эпоху компромисса. Компромисс не менее полноценная, уважаемая форма поведения людей, преодоления конфликтов, чем борьба. А главный компромисс – это когда человек, осознавая, что он умрет и его жизнь обессмыслится, все-таки продолжает жить, хочет жить и любит жить. Это фундаментальный компромисс: между смыслом и абсурдом жизни.

Вот я старый человек, мне скоро 80 лет, а я мечтаю, чтобы моя жизнь протянулась еще какое-то время… И это заставляет меня идти на определенные компромиссы: соблюдать диету, реже и меньше выпивать, бросить курить, хотя казалось, не смогу жить без курева, и еще многое другое.

– Какими были основные события вашей жизни в гетто, кроме тех, о которых вы уже рассказали?

– Было еще одно событие, очень важное. Зимой 1943 года объявили, что Красный Крест организовывает вывоз детей-сирот из гетто в Швейцарию, а оттуда – в США. Была квота – 50 сирот. Я не был сиротой, но папа каким-то образом договорился с нужными людьми, и меня сиротой признали (смеется). Я вообще не любил папу ни о чем спрашивать; и обо всем, что связано с гетто, я никогда не хотел знать больше, чем знаю, – так что я не в курсе, как он этого добился.

Я пришел в указанное место, меня одели в чистую, новую одежку – в приличный костюмчик; потом нас отправили переночевать, чтобы рано утром собраться для отправки. Утром всех нас рассадили по десять человек на одни сани, и кортеж двинулся к железнодорожной станции. Помню, рядом со мной сидела девочка – худенькая, тоненькая, как досочка. Приближаемся мы к мосту через реку. И перед тем, как совсем выехать из гетто, я вдруг спрыгиваю, качусь по насыпи и бегу к папе. Первый и последний раз в жизни папа меня избил. Страшно избил. Я до сих пор не понимаю, почему я спрыгнул. То ли мне стало страшно без папы, то ли я не захотел расстаться с нашими траншеями, с нашими играми. Пришлось тот красивый костюмчик снять и одеть обратно лохмотья.

А все эти ребята действительно попали в Швейцарию, и многие из них до сих пор живут в США.

– Как проходил ваш день в гетто?

– Мы спали рядом, прижимались друг к другу, потому что было холодно. В туалет мы на улицу выходили даже зимой. Иногда, чтобы сходить в туалет, приходилось переступать через труп, потому что покойников складывали ближе к выходу. Я не помню, чтобы я в ту зиму вставал, ходил, гулял. Только туалет. Все остальное время я лежал и играл.

Потом, когда мы жили у тети Иты, стало немного получше. Мы спали на полу. Отец всегда просыпался раньше. Когда просыпался я, он уже был на ногах – и в комнатке делался какой-то чай, какой-то очень убогий завтрак. Девочку, дочь хозяйки дома, я вовлек в мои игры. У них на чердаке были книги, и cын этой женщины показывал нам портреты: «Вот это Троцкий, это Сталин»… Так я первый раз узнал, что есть какие-то вожди, важные люди… Я слышал разговоры взрослых, когда фронт приближался, что грядет освобождение, но я не очень понимал, кто приближается и кто нас освобождает.

И, кстати, я не помню, чтобы за все это время я посмотрел на себя в зеркало. Хотя в доме, где мы жили, зеркало было. Но у меня ни разу не возникло желания увидеть: какой я? Я не хотел этого.

– Вы могли бы найти один исчерпывающий образ, что такое гетто для 8–10-летнего мальчика?

– Мертвые люди. Много мертвых людей. Легкость смерти. Смерть как ерунда, как выкурить сигарету.

Были в те времена и пострашнее места, чем Бершадь. У нас все-таки существовали хоть какие-то возможности выжить. Но все равно переход от жизни к смерти был совершенно пустяковый…

Я никогда не забуду, что нас освободил советский, русский солдат. Мы стояли измученные, грязные и смотрели на советский танк, который въехал прямо в гетто. Он остановился, из башни высунулся молодой танкист и спросил: «Ну что, жиды, живы?» И в тот момент слово «жид» мы восприняли как золотое, замечательное слово! Он сказал его так добродушно! Себя я не помню особенно радостным, но помню, что вокруг были такие счастливые люди!

Можно говорить про советский строй все что угодно, но то, что Красная армия освобождала гетто и концлагеря, в том числе и Освенцим, забыть нельзя. Конечно, если вспомнить о том, на какие жертвы ради победы пришлось пойти народам СССР, складывается очень неблагоприятное впечатление от тех, кто стоял во главе страны, во главе армии. Но когда вспоминаешь конкретный факт, то отбрасываешь свое знание и понимание истории. И остается только один образ: советский танкист, который освободил нас. В тот день закончилось наше горе.

И началась другая жизнь. Я вернулся в Дондюшаны, соседи, которые забрали наши вещи, принесли их обратно. Некоторые пользовались нашими подушками, одеялами, простынями – они выстирали их и вернули. А одна соседка как забрала некоторые вещи, так и хранила. Не пользовалась ими. Это я запомнил.

После войны папа женился, мне не нравилась мачеха, и я решил, как мой друг, поступить в Черновцы в профтехшколу трикотажников. Нужен был аттестат за семь классов. После гетто меня сначала допустили во второй класс, потом перевели в четвертый, потом в шестой. И тут папа, чтобы я мог уехать в Черновцы, купил мне аттестат за семь классов. Я помню, как был потрясен. Директор нашей школы был жутко строгий, мы все его боялись, и вдруг – продал папе аттестат… Это была моя первая встреча с коррупцией. Тем не менее от аттестата я не отказался (смеется).

Когда я думал в ту пору об учебе, у меня в голове и мысли не было, что надо бы получить высшее образование, дальше ремесленного училища мои притязания не заходили. Только когда я уже работал во Львове на чулочной фабрике, я закончил десятый класс вечерней школы. При поступлении в военное училище я написал в автобиографии, что я был в гетто. Меня вызвал кадровик, майор, достал листок с моей автобиографией, где красным карандашом было отчеркнуто «находился в гетто». И он меня спросил, грозно так: «А почему вы не эвакуировались?» – «Мне было восемь лет!»

И я почувствовал: государству не нравится, что я был в гетто. Видимо, я должен был бежать или покончить с собой. И тогда я был бы достойным гражданином своей страны, хоть уже и неживым. Многие, конечно, скрывали, что были в гетто, потому что это считалось зазорным. Это как быть в плену. А я не скрывал не потому, что я герой, а потому, что я в первой автобиографии написал, что был в гетто, и потом скрывать это было и глупо и опасно. Но почти каждый раз, когда я официально соприкасался с советской властью, мне давали понять, что пребывание в гетто не украшает мою биографию.

Тем не менее в училище меня приняли. Там был еще один случай. Когда началось дело врачей, в моей роте было два еврея, нас никто не обижал, но напряжение все же ощущалось, потому что во всех газетах писали: евреи-врачи убивали, травили, уничтожали… И однажды вечером, когда я сидел в библиотеке, ко мне подошел старший лейтенант и говорит: «Вы курсант Гельман?» – «Да». – «Начальник политотдела, полковник Третьяков, ждет вас у себя через полчаса».

Я быстро сдал книги и пошел. Прихожу к начальнику политотдела и по лицам понимаю, что здесь собраны евреи. Человек пять. Полковник Третьяков говорит: «Я вас собрал, потому что сейчас в связи с делом врачей могут звучать какие-то неприятные для вас высказывания или даже действия. Я вас прошу, если кто-то оскорбит вас, позвоните старшему лейтенанту (запишите его телефон), и мы сделаем все, чтобы этого не было». Я помню, что был тронут до слез…

– А желания отомстить немцам у вас не было?

– Я долгое время плохо относился к немцам. И когда я первый раз попал в ГДР, был очень насторожен. До сих пор не могу сказать, что их люблю. Не ненавижу, но и не люблю. Понимаете, дело ведь, конечно, не в немцах. Самое страшное – это то, что любой человек может стать фашистом. Человек слаб, его психика очень подвижна, гибка, а слой культуры очень ломкий и тонкий… Страшны условия, при которых люди получают право на насилие. И когда я слышу слова о том, что мы не извлекли уроки, я соглашаюсь. Мы не извлекли главного урока: нельзя создавать условия, нельзя допускать, чтобы возникали условия, при которых все самое низменное в человеке получает свободу реализоваться. В России появился фашизм, потому что возникли такие условия. Можно ругать советскую власть, но откровенных национал-фашистов тогда не было.

А сейчас? Вдруг активизировалась не лучшая часть казачества, некоторые православные священники весьма воинственно настроены против любого инакомыслия, даже появились священники, которые прославляют Сталина.

Наступило время, когда люди, склонные к низменному поведению, получают большие возможности. Опасен не Путин сам по себе, опасно то, что он начинает опираться на те группы населения, которые склонны к насилию, которым свойственно грубое упрощение реальности. А с нормальными людьми, с интеллигенцией он порывает. Он от них отходит, потому что с ними ему сложно. А надо учиться находить контакт и со сложными людьми, не отступаться от них и искать поддержку у самых малограмотных, далеких от подлинной культуры людей.

Нужны руководители, которые отчетливо понимают, насколько опасно поощрение ксенофобии, упрощенчества, любых форм низменного поведения. В такой среде мгновенно появляются люди фашиствующие (скрыто или прямо). Они всегда очень активны, у них масса инициатив, они жаждут влияния и власти. Боюсь, что на этом ложном и опасном пути наше общество зашло уже слишком далеко. Если сейчас провести по-настоящему свободные выборы, вы думаете, победит наша оппозиция? Нет. Вот если, например, Квачкову[8] дать эфир на телевидении, допустить его ко всем СМИ, выберут Квачкова, а не Путина. Возникла эта ситуация по вине ныне властвующих. Уже многие годы отсутствует сколько-нибудь серьезная политика демократического гуманитарного просвещения. Все направлено только на сохранение и умножение власти путинской команды. И существует, я считаю, серьезная опасность, что мало-мальски демократические выборы приведут к власти фашиствующего деятеля. Произойдет то, что случилось в Германии, когда на демократических выборах победил Гитлер. И тогда возникнут условия, при которых – не дай бог! – станет возможным повторение того, что было со мной и моей семьей.

Вопросы задавал Артур Соломонов

Альмар

(пьеса в двух актах)

Действующие лица:

Альберт Эйнштейн, 66 лет

Маргарита Конёнкова, 49 лет

Акт первый

Принстон, США.

Конец августа 1945 года. Поздний вечер.

Двухэтажный небольшой дом – «гнездышко», как его называет проживающий здесь Альберт Эйнштейн. Первый этаж: большая, на всю сцену, комната – это и прихожая, и кабинет, и гостиная. У окна письменный стол, беспорядочно заваленный бумагами, папками. Рядом черная школьная доска, на ней наполовину стертые формулы, графики. Тут же маленький столик с курительными трубками. У стены полукруглый диван. В глубине сцены лестница на второй этаж, там спальня. Слева две двери – на кухню и в ванную. Справа выход на улицу, в сад. У входной двери вешалка, большое овальное зеркало.

Сейчас Эйнштейн находится один в доме. Он спит в кресле посередине комнаты – небритый, неухоженный, в махровом халате не первой свежести. Вокруг кресла раскиданы газеты, журналы – похоже, он уже много дней не убирал прочитанное. На газетах стоит телефонный аппарат, от него к стене у письменного стола тянется длинный запутанный провод.

Эйнштейн спит неспокойно, ворочается, дергается, выкрикивает: «Нет, нет!» Голова падает на грудь, он нервно водит пальцами рук по своим длинным, слипшимся волосам.

Раздается короткий звонок в дверь.

Эйнштейн приоткрывает глаза – закрывает обратно. Продолжает дергаться, ворочаться. Звонок не повторяется, слышно, как ключом снаружи открывают дверь.

С большой дорожной сумкой в руках, в мокром плаще, с мокрым зонтиком входит Маргарита – красивая высокая женщина, выглядит моложе своих лет. Она сразу обращает внимание, что Эйнштейн спит неспокойно, дергается, что-то выкрикивает. Маргарита на ходу выпускает сумку из рук, скидывает на пол мокрый плащ и быстро подходит к Эйнштейну. Смотрит на его жалкий вид, наклоняется к нему, принюхивается к слипшимся волосам. Отстраняется: Эйнштейн плохо пахнет.

Маргарита (негромко). Аль… Аль… Альберт…

Альберт…

Эйнштейн не реагирует. Повернулся шумно в другую сторону, халат раскрылся, обнажив белую майку на довольно еще крепком теле и темные домашние брюки, из которых торчат босые ноги.

Маргарита (решительно заходит за спинку кресла, прямо над головой Эйнштейна громко, по-солдатски.) Альберт Германович, подъем! Встать!

Эйнштейн вскакивает – лицо затравленное, глаза дикие. Перед собой никого не видит. Обернулся назад, увидел Маргариту.

Эйнштейн. Откуда ты знаешь, как звали моего отца?

Маргарита. Мы десять лет знакомы, Альберт. От кого-то услышала. Скорей всего, от тебя… На кого ты кричал во сне?

Эйнштейн. Мар, мне очень плохо, я боюсь засыпать. Меня мучает жуткий сон.

Маргарита. Что за сон… Что тебе снится?

Эйнштейн. Второй город, на который бросили бомбу, как называется? Не могу запомнить.

Маргарита. На-га-са-ки. Первую бомбу бросили на Хиросиму, вторую на Нагасаки. Написать тебе на доске?

Эйнштейн кивает.

Маргарита (подходит к доске, берет тряпку.) Можно стереть?

Эйнштейн кивает.

Маргарита стирает все с доски, мелом пишет большими буквами:

ХИРОСИМА – 6 АВГУСТА,

НАГАСАКИ – 9 АВГУСТА

Эйнштейн. А сегодня какое число?

Маргарита. Сегодня двадцать третье августа.

Эйнштейн. Вот с девятого по двадцать третье… четырнадцать суток, когда бы я ни уснул – днем, ночью, мне снится один и тот же мерзкий сон. Я стараюсь не спать, но совсем не спать я не могу.

Маргарита. Что тебе снится? Ты всегда спишь спокойно, даже чуточку улыбаешься во сне.

Эйнштейн. Летит самолет. Из самолета выпадает бомба. Медленно, на парашюте, падает. Я во сне знаю, что это атомная бомба, внизу Япония. Потом она увеличивается, крупный план, и оказывается, что внутри бомбы лежу я, голый… С одной стороны из бомбы высунулась моя голова, с летящими волосами, с другой стороны – голые волосатые ноги, в этих тапочках (показывает на тапочки на своих ногах), а внизу из корпуса торчит, извини, мой обрезанный член. Но он гораздо толще и длинней, чем в натуре. Как у лошади. При этом я внутри бомбы поначалу чувствую себя прекрасно: веселый, смеюсь, хохочу. Ты знаешь, как они назвали эти бомбы?

Маргарита качает головой – не знает.

Эйнштейн. На Хиросиму которую бросили —

«Малыш», а которую на (взглянул на доску) Нагасаки – «Толстяк». Мне снится как бы «Толстяк». Бомба падает, взрыв! Я одновременно кричу и распадаюсь, разлетаюсь на миллион мелких кусочков. Образуется огромный гриб из пыли, дыма и кусочков меня. Вдруг все исчезает, конец фильма. И тут же начинается сначала: опять бомба выпадает из самолета, летит вниз, я во сне знаю, что внизу Япония… И это каждую ночь непрерывно: кончается – начинается, кончается – начинается. (Он поднимает с пола ее плащ, относит на вешалку.) Я боюсь заснуть. Будь жив Фрейд, я бы позвонил ему, он бы посоветовал, как избавиться… Когда мой сыночек сошел с ума, ему было пятнадцать лет, я уже был женат на Эльзе. Я обратился к Фрейду, он велел немедленно класть в клинику, сам позвонил, говорил с главным врачом… Через три месяца Эдуарда отпустили домой. Но потом опять. Он и сейчас в этой клинике. Я тебе, кажется, говорил?

Маргарита качает головой – не говорил.

Эйнштейн. Ночью звонила Милева из Цюриха, разбудила. Кричала на меня… После смерти Эльзы она как бы стала снова моей женой на расстоянии. Но я был ей благодарен – оторвала от кошмарного сновидения. Мар, я сплю три-четыре часа в сутки, не больше… Я ожидал, ты сразу приедешь, после Хиросимы.

Маргарита. Альберт, честное слово, я не могла. Ужасные были дни… Я понимала, что тебе плохо…

Эйнштейн (перебивает). Не надо оправдываться. Ты здесь, это главное. Я уверен, будешь лежать рядом со мной – эта мерзость не посмеет снова присниться. Злые духи тебя боятся. Поцелуй меня.

Маргарита (делает шаг к Эйнштейну, но останавливается, ближе не подходит). Принеси зеленый таз, он на веранде, я тебе голову помою. Ты в таком виде ходил в институт?

Эйнштейн. Я никуда не ходил.

Маргарита. Сестра еще в больнице?

Эйнштейн. Она умирает. Сегодня утром, когда ты позвонила, что приедешь, ты не представляешь, как я обрадовался… я заплакал. Написал стихотворение. (Улыбается.)

Маргарита. Прочитай.

Эйнштейн. Потом.

Маргарита. Альберт, ты когда-то мне сказал, что самая большая беда в этом мире – это глупость умных людей. Прости меня, ты сейчас в этой роли. Тебе все это снится… потому что ты считаешь себя виноватым… в том, что произошло в Японии.

Эйнштейн напрягся, но молчит.

Маргарита. Ведь все было при мне, я – свидетель. Вот за этим столом (показывает на письменный стол) ты и Сцилард в октябре 1939 года писали Рузвельту письма насчет бомбы, вы боялись, что Гитлер сделает бомбу раньше… и подчинит себе весь мир. Поэтому ты настаивал, чтобы здесь быстрее начали делать. Того, что произошло сейчас с Японией, никто предположить тогда не мог. Вы были уверены, что у Гитлера будет эта бомба и надо его опередить. Ты ни в чем не виноват.

Эйнштейн. Мар, я прошу тебя, оставим сейчас эту тему. Ладно?

Маргарита. Ты скажи это себе, а не мне.

Эйнштейн. Мар, эти бомбы, к появлению которых я имею прямое отношение, уничтожили двести тысяч японцев… ни в чем не повинных…

Маргарита. Это большая беда, но ты за это никакой ответственности не несешь.

Эйнштейн (раздраженно, резко). Замолчи!

Маргарита. Я вижу, ты не рад, что я приехала?

Эйнштейн. Не рад, что рад! Я знаю, что тебе мешало приехать ко мне сразу после Хиросимы. Он живет в Нью-Йорке?

Маргарита. Кто он?

Эйнштейн. Капитан.

Маргарита. Какой капитан?

Эйнштейн. Капитан, который хромает слегка, – он уезжал из Принстона в одном купе с тобой. Небрежно мазнул глазами по моему лицу и сразу на тебя глаз положил, я видел. И ты ему ответила твоим особым взглядом – «я свободная женщина» – точно таким же взглядом ты на меня посмотрела, когда мы первый раз приехали с Эльзой к вам в Нью-Йорк… в тридцать пятом году.

Маргарита хохочет.

Эйнштейн. Хромые, они очень страстные в постели. Моя первая жена, Милева, прихрамывала… Я называл ее «неистовая сербка»…

Маргарита. Во-первых, это был не капитан, а полковник.

Эйнштейн. Не знал, что ты разбираешься в чинах американской армии…

Маргарита. Во-вторых, он не мазнул по твоему лицу, а сразу узнал тебя и растерялся. Он инженер-полковник, он знает, что такое теория относительности. Ты для него святыня, а когда он увидел, что святыня, прощаясь, запросто чмокнула меня два раз в щечку и один раз в ухо – я повернула голову в это время, и ты попал в ухо, – он все понял и относился ко мне с большим почтением, нес мою сумку, когда мы выходили из вагона. А меня встречал Конёнков, я его представила полковнику – мой муж, и ошеломленный полковник буквально убежал: в течение двух часов он увидел Эйнштейна, любовницу Эйнштейна и мужа любовницы Эйнштейна. Теперь ему есть что рассказывать всю оставшуюся жизнь. А в-третьих – да, я разбираюсь в чинах американской армии, потому что я живу в этой стране почти двадцать пять лет, с двадцать второго года. А в-четвертых, я просто счастлива, что наконец-то ты познал чувство ревности. Мы с тобой два раза в разные годы смотрели «Отелло», и оба раза ты кричал: «Я не понимаю, за что он ее убил»… Так бы и умер, не познав одно из важнейших человеческих чувств.

Эйнштейн (улыбается). Поцелуй меня!

Маргарита не хочет его целовать.

Эйнштейн. Ты не представляешь, что со мной было. Взрываются две атомные бомбы, которые появились в Америке, потому что я написал Рузвельту письмо, по моей вине… начинается новая трагическая эра в истории человечества, а я в это время переживаю по поводу того, что какой-то капитан, который оказался полковником, в дешевой привокзальной гостинице снимает с тебя платье через голову. Эта картинка все время торчала перед моими глазами.

Маргарита. Альберт, ты никогда не замечаешь, во что я одета. Я уже года три ношу в основном брюки, а в поезде – всегда.

Эйнштейн. В том-то и дело – да, не замечаю.

Но тогда откуда вдруг влетела в меня дикая ревность? Ответ один: я старею, я теряю уверенность в себе как мужчина. Поэтому чувство ревности оказалось мощнее чувства моей вины…

Маргарита. Опять «чувство вины». В чем ты виноват? В чем?

Эйнштейн. В том, что я думал только о Гитлере… Надо было думать, что произойдет, если в Германии не сделают бомбу, а здесь сделают. Как и произошло на самом деле. Я должен был добиться, чтобы Соединенные Штаты приняли документ, в соответствии с которым они обязуются не применять атомное оружие, если таким оружием никто, кроме них, не обладает в мире. Но я этого не сделал. Я даже не заикнулся на этот счет. И теперь у Трумэна свободные руки!

Маргарита. Почему ты этого не сделал?

Эйнштейн. Потому что я действовал, как испуганный обыватель, а не как ученый. Я не знал точно, я лишь предполагал, что в Германии бомба уже делается. Я не имел права настаивать, чтобы здесь немедленно начались работы. Я обязан был рассмотреть все возможные варианты и опасности каждого варианта. Если бы я в свое время поступил так, как я сейчас говорю, атомной бомбы сегодня на свете не было. Хиросима и (смотрит на доску) Нагасаки были бы целы.

Маргарита. Когда в прошлом году стало точно известно, что у Гитлера бомбы нет и не будет, ты написал письмо Рузвельту, ты требовал немедленно остановить работу над бомбой. И что? И ничего!

Эйнштейн. Рузвельт уже был тяжело болен, я думаю, ему не прочитали мое письмо. А Трумэн наплевал на мое письмо.

Маргарита. Трумэн ладно… Я была свидетелем, как ты говорил с Оппенгеймером, ты считал, что он, как руководитель проекта, учитывая потенциальные опасности появления атомной бомбы, имеет право своей властью остановить работы. Он кричал: «Уже затрачено столько сил, столько таланта, столько денег… Через месяц намечены испытания!» Я считаю, Альберт, ты сделал все, что было в твоих силах. Твоя совесть чиста!

Эйнштейн (Маргарита хочет еще что-то сказать, но он резким движением руки пресекает ее). Моя совесть нечиста. Но говорить сейчас об этом не имеет смысла. Лучше поцелуй меня.

Маргарита. Принеси таз, я помою тебе голову.

Эйнштейн пытается обнять ее, она отстраняет его.

Маргарита. Принеси таз.

Эйнштейн отправляется за тазом.

Маргарита (вдогонку). Табуретку захвати!

Эйнштейн скрывается.

Маргарита опускается на стул, лицо ее становится озабоченным, тяжелым, она закрывает лицо руками и сидит с закрытым лицом, пока Эйнштейн не возвращается с зеленым тазом и табуреткой. Он ставит таз на табуретку.

Эйнштейн. Я собирался тебя встретить, приготовил резиновые сапоги, большой зонт (показывает рукой – у вешалки стоят сапоги, зонт), хотел уже вызвать такси – в это время позвонила твоя подруга…

Маргарита. Какая подруга?

Эйнштейн. Ну, жена Оппенгеймера.

Маргарита. Кэтрин?

Эйнштейн (кивает). Голос взволнованный, плачет, просит поговорить с Оппи – он в жутком состоянии, она боится, что он покончит с собой. Я сказал: «Сейчас не могу, должен поехать на станцию, встретить Маргариту». Она начала умолять – если не успею встретить, она тебе объяснит, почему так вышло, извинится перед тобой. Не дала положить трубку. Оказывается, Трумэн несколько дней назад устроил прием в Белом доме по случаю капитуляции Японии, по существу, в честь успешного применения нового оружия. Оппи, как отец бомбы, естественно, был приглашен.

Маргарита. Тебя не позвали?

Эйнштейн. Слава богу, что не позвали. Короче говоря, на этом празднике в честь атомной бомбы чуть ли не первому предоставили слово Оппенгеймеру. Оппи произнес мрачную речь. Фактически устроил скандал. Испортил праздник. Кричал на весь Белый дом: «Я проклинаю свой ум, я проклинаю мой мозг, которые это сделали! Надо не праздновать, а молиться, чтобы никогда ничего подобного не повторялось!» Помощник Трумэна хотел вызвать скорую: решили, что он сошел с ума. Кэтрин с трудом увела Роберта. Теперь он в тяжелом состоянии – с одной стороны, из-за того, что сделал бомбу, с другой – из-за того, что устроил скандал в Белом доме. Боится, что ему откажут в обещанном назначении на высокую должность. Он говорил непрерывно. Не давал слово вставить. Несколько раз повторил: «Я не хочу жить». Я боялся, что если прерву его, внезапно закончу разговор, он зайдет в другую комнату и застрелится. Это длилось больше часа. Я изнемог. Рухнул в кресло и уснул. Тут же явился этот мерзкий сон… Я обещал Кэтрин, что мы с тобой завтра поедем к ним. От тебя исходит покой сибирских лесов. Они будут рады. Ты себе не представляешь, как я был зол на тебя. Приготовил несколько гневных монологов. Я не понимал, как ты могла не приехать. Приехала – все забыл, все простил.

Маргарита принимает комплимент как должное.

Эйнштейн. Я обещал, что ты сваришь русский борщ, которым ты их угощала в прошлом году, когда они приезжали ко мне. Кэтрин пробовала сама приготовить твой борщ, у нее ничего не вышло…

Маргарита. Альберт, я не смогу поехать.

Эйнштейн (удивленно). Почему?

Маргарита. Я завтра утром должна вернуться в Нью-Йорк.

Эйнштейн. Ты что, приехала на одну ночь?

Маргарита. Да.

Эйнштейн. Что за ерунда! Ты никуда утром не уедешь! Почти месяц тебя не было, и ты приехала на одну ночь? Кто тебя ждет в Нью-Йорке?

Маргарита. Меня ждут дела, которые без меня не будут сделаны.

Эйнштейн. Какие дела, что ты несешь? Полковник?

Маргарита. Аль, я не просто приехала ненадолго. Все гораздо хуже.

Эйнштейн. Что хуже… Что хуже?!

Маргарита. Я приехала с тобой попрощаться. Мистер Конёнков и я возвращаемся в Россию… в Москву.

Эйнштейн. Не понял. (Кричит.) Я ничего не понял!

Маргарита. Мой муж, мистер Конёнков, как ты его называешь, решил вернуться на родину. В Россию. Пароход отплывает из Сиэтла второго сентября.

Эйнштейн внимательно посмотрел на Маргариту, подошел к столику с трубками. Там стоял низенький стульчик, он присел на этот стульчик, взял одну из трубок.

Эйнштейн. Почему я узнаю об этом только сейчас?

Маргарита. Я тебе говорила несколько раз, ты пропускал мимо ушей: он всю войну писал Сталину ободряющие письма. Отправлял через посольство. В самый трудный момент, зимой сорок второго, собирал деньги для Красной армии, молился за ее успех. Предсказал победу над Гитлером: май сорок пятого. Все это я тебе говорила. Он написал Сталину, что хочет вернуться. Просил помочь перевезти его работы. Но ответа не было, он уже и не надеялся. Вообще стал сомневаться, что его письма показывают Сталину. И вдруг, я была в это время у тебя, приезжает к нему советский консул. «Товарищ Сталин распорядился зафрахтовать пароход для перевозки ваших скульптур до Владивостока. Пароход уже стоит в Сиэтле. Отъезд через две недели. От Владивостока до Москвы вам будут выделены вагоны». Он сразу мне позвонил сюда. Поэтому я тогда уехала.

Эйнштейн. Мне ты тогда назвала совсем другую причину… срочного отъезда…

Маргарита. Я была уверена, мне удастся его убедить… чтобы отказался. Или переложил хотя бы на полгода. Он даже слушать не хочет. Гордится, что сам Сталин велел зафрахтовать пароход. Уже позвонил всем знакомым в Нью-Йорке, устраивает прощальный банкет двадцать девятого. Бросить его одного я не могу. Он старый, больной…

Эйнштейн. Он старше меня всего на пять лет.

Эйнштейн хмуро пыхтит трубкой. Маргарита смотрит на него и, словно считывая с его лица немые вопросы, отвечает на них.

Маргарита. Он не совсем в своем уме. Стал членом какой-то секты русских староверов. Оказывается, есть такая в Нью-Йорке. Почти каждый день ему мерещатся космические видения, перестал работать. Бросил недоделанными несколько заказов, пришлось вернуть полученные авансы. (Помолчав.) Я была девчонкой, сошлась с ним из любопытства ко всему тому, что его окружало. Я послужила моделью для нескольких замечательных его работ. Ты их видел. Благодаря ему я попала в круг самых знаменитых людей России: Есенин, Мейерхольд, Таиров, Маяковский, Рахманинов, Шаляпин. Только благодаря ему я познакомилась с тобой. Я была диковатой провинциалкой из маленького сибирского городка. Статная фигурка, милая улыбка. Он влюбился в мои руки. Он любил меня как натурщицу больше, чем как женщину. С годами превратился в бдительного старика-ревнивца. Но по-человечески я в большом долгу перед ним. Он из меня сделал человека. Двадцать три года назад он меня привез сюда, я его должна отвезти обратно. Я не могу ему сказать: «Извини, детка, я с тобой не поеду».

Эйнштейн. Изменять ему десять лет ты могла, а сказать не можешь?

Маргарита. Это разные вещи. Ты тоже изменял Эльзе, но ты же не переставал быть ее мужем, пока она была жива. У него никого нет, кроме меня.

Эйнштейн. А у меня кто есть? Что у меня есть?

Маргарита. Ты окружен обожающими тебя людьми. У тебя есть сестра, два сына. Один скоро получит кафедру в Калифорнии. (Вдруг достает из заднего кармана брюк визитную карточку. Протягивает Эйнштейну.) Хорошо, что вспомнила. Это карточка советского консула, он нам помогает, и когда узнал, что я еду к тебе, попросил передать. Он мечтает встретиться с тобой. Просит разрешения через какое-то время после того, как мы уедем, тебе позвонить.

Эйнштейн (бросает карточку на стол, даже не взглянув. Решительно подходит к телефону, снимает трубку, набирает номер). Такси? Мерсер-стрит, 112, восемь утра, на станцию. Спасибо.

Маргарита. Куда ты собрался?

Эйнштейн не отвечает. Сбрасывает халат, ему жарко, остается в майке и домашних штанах. Набирает другой номер.

Эйнштейн (в трубку). Кэтрин, надеюсь, вы еще не спите? Подождите с благодарностями, Кэтрин, это еще не конец этой истории… Роберт может взять трубку? (Ждет.) Роберт, я рано утром собираюсь в Нью-Йорк. Вы не против, если я за вами заеду? Поехать со мной в одно место – мне предстоит сложный разговор с одним человеком, я хочу быть не один. Нет, нет, вы не будете присутствовать при разговоре, просто я хочу, чтобы он знал, что вы поблизости. Спасибо, если не трудно, продиктуйте мне адрес. (Записывает.) Спасибо. В десять я за вами заеду… Роберт, не надо сейчас – после моей встречи мы с вами спокойно… Роберт, не обижайтесь, но кто не хочет жить, тот не живет! Мы обязаны жить – мы обязаны объяснить миру, что произошло. Почему произошло. Какие последствия ждет род человеческий в связи с этой бомбой. Что можно, что нужно сделать, чтобы предотвратить более страшные вещи… В конце концов, я несу бо́льшую ответственность, чем вы. Если бы я не ходатайствовал, не писал Рузвельту, ничего бы не было. В десять я у вас буду.

Маргарита догадалась, куда собрался поехать Эйнштейн, она очень взволнована.

Маргарита. Альберт, не делай этого, не смей! Я запрещаю тебе встречаться с моим мужем. Ты не имеешь права. Он не будет с тобой разговаривать.

Эйнштейн (подходит к Маргарите, берет ее дрожащие руки, негромко, ласково). Мар, успокойся. Я ничего дурного не сделаю. Мне приходилось иметь дело с людьми при самых сложных обстоятельствах. Я надеюсь, после нашего разговора мистер Конёнков сам тебе скажет: оставайся. Может быть, мне удастся его убедить, что и ему не следует спешить. В Москве хлеб выдают по карточкам. Люди живут очень тяжело.

Маргарита. Он посчитает, что я тебя подослала. Я не хочу, чтобы он так думал. Я не хочу! Ты не имеешь права вмешиваться в мои отношения с мужем. Я ему сказала, что поеду с ним, и я этому слову не изменю. (Помолчав.) У него в мастерской валяются куски гранита, он разломает тебе голову. Или после того, как ты уйдешь, сам повесится, у него в мастерской очень удобно вешаться. Свисают с потолка цепи, канаты…

Эйнштейн. Мар, это тебе кажется, что ты должна, ты ему нужна. Знаешь, кем ты для него будешь в Москве? Ежедневным, ежечасным напоминанием, как он был унижен. В течение многих лет! О чем многие люди знали – ему не говорили, но знали. Об этом и в Москве скоро узнают. Может быть, уже знают. Тем, что ты поедешь, ты навешиваешь на него огромную тяжесть. Я поговорю с ним очень корректно, я не задену его достоинства человеческого.

Маргарита. Ты не знаешь его. Ему надо, чтобы я была с ним. Он ждет не дождется, когда мы окажемся лицом к лицу. Чтобы он мог мне каждый день напоминать, какая я неблагодарная дрянь. Он жаждет мести. Он не лишит себя этого удовольствия.

Эйнштейн. Зачем же ты с ним едешь?

Маргарита. Он терпел, теперь я буду терпеть. Моя очередь. Я не могу его бросить одного.

Эйнштейн. Мар, послушай меня. Ты полюбила свою идею поехать с мужем, которого ты не любишь, который тебя ненавидит, но перед которым у тебя, как тебе кажется, есть какой-то невероятный долг, и ты призвана высшими силами его исполнить. Ты просто сейчас не видишь всю нелепость этого шага.

Маргарита. Надо было раньше думать, если я тебе так дорога и если ты такой умный. Восемь, семь лет назад ты мог сделать так, чтобы мне теперь не нужно было уезжать. Ты не сделал.

На лице Эйнштейна резко проступает скука.

Эйнштейн. Что я не сделал? Не сделал тебя моей женой?

Маргарита. Да… Да!

Эйнштейн. Ты никогда не…

Маргарита (перебивает). Альберт Германович Эйнштейн, вам не к лицу! Зачем вы темните? После смерти Эльзы я была уверена, что ты скажешь: разводись со своим скульптором, мы поженимся. Я даже боялась, что ты сразу мне это предложишь, через несколько дней после похорон. Поэтому я три месяца к тебе не приезжала. Ты требовал, просил, слал телеграммы: приезжай, приезжай. А я не хотела, чтобы твоя сестра, твои друзья считали, что я наглая русская бабища, которая обрадовалась, что умерла Эльза, и спешит занять ее место. Но когда я наконец приехала к тебе, ты был рад, по-моему, даже счастлив, но никаких предложений не сделал. А я настолько была уверена, приехала с большой-большой сумкой, вот с этой (показывает на сумку, с которой сейчас приехала), приехала надолго. В поезде я придумала нам общее имя – соединила Альберта и Маргариту…

Эйнштейн (улыбаясь). А разве Альмар ты придумала? По-моему, это я придумал.

Маргарита. Не все на свете вы придумываете, Альберт Германович. Ты сейчас прикидываешься, хитришь. (Эйнштейн беспомощно развел руками.) Ты прекрасно помнишь, что Альмар придумала я. Я хотела, чтобы наши жизни соединились так же, как я соединила наши имена. Но ты посчитал… большего, чем любовница, я не заслуживаю.

Эйнштейн. Между прочим, Альбертом Германовичем ты не первая меня называешь.

Маргарита пожимает плечами: ей не нравится, что Эйнштейн переводит разговор на другую тему.

Эйнштейн. Я разве тебе никогда не рассказывал, как я собирался эмигрировать в СССР?

Маргарита. Первый раз слышу.

Эйнштейн. У меня работал ассистентом замечательный математик – Яша Громмер, родом из Белоруссии. До двадцати шести лет он изучал талмуд, готовился стать раввином, и вдруг все бросает, приезжает в Германию и через два года защищает блестящую докторскую диссертацию по математике. Мы вместе написали несколько статей. В двадцать восьмом году, почуяв рост нацизма в Германии, он возвращается на родину. Я написал ему рекомендацию, он стал профессором Минского университета, получил квартиру, счастлив! И когда в тридцать третьем сжигали мои книги и я понял, что надо из Германии бежать, я ему написал – не могу ли я тоже переехать в Минск, там продолжать свою работу. Ректор Минского университета передал мое письмо руководству Белоруссии, оттуда переслали в Москву. Яша был уверен – мы скоро с Эльзой приедем в Минск, и он уже называл меня в письмах Альберт Германович. Эльза подхватила, кричала: «Альберт Германович, обедать! Альберт Германович, к телефону!» Но в Москве мне отказали. Будто бы Сталин сказал: «Пусть этот сионист играет на скрипке в Берлине». Я был тогда очень огорчен. Но теперь я понимаю, почему Сталин отказал – он не хотел помешать нашей встрече с тобой.

Маргарита слушала невнимательно – всем своим видом она показывает, что не поняла, что помешало бы им встретиться, вообще о чем речь.

Эйнштейн. Если бы Сталин тогда дал добро и я оказался в Минске, мы бы с тобой никогда не встретились. Понятно?

Маргарита равнодушно кивает: поняла.

Эйнштейн. А ты теперь вдруг оставляешь меня.

Маргарита. Ты сам виноват.

Эйнштейн (почти кричит). Я вообще не собирался жениться! Ни на ком! Никогда! У меня были две жены, обе были несчастны. Обеим я беспощадно изменял. Они это знали, страдали, меня угнетало, что я такой бессердечный. Первая жена, ты знаешь, еще жива. Живет в Цюрихе. Прошла тысяча лет, в свое время я перевел на ее имя всю денежную часть Нобелевской премии, я это обещал, когда мы разводились, и я это сделал, а она до сих пор сводит со мной счеты… Считает, я виноват в том, что Эдик сошел с ума. Если бы не развод, этого не было. Не знаю, может, она права! Не знаю!.. Эльза поседела через два года после того, как вышла замуж за меня. Я не хочу больше быть преступником. Напротив, мне казалось, что мы с тобой… нам хорошо, мы свободные люди. Да, я тогда понимал, что ты хочешь переехать ко мне… поэтому придумала Альмар. Это было заметно окружающим. Мне сестра говорила: она хочет замуж за тебя. Но я не хотел жениться. Ну не хотел! Возможно, если бы ты поставила вопрос ребром, я бы отступился. Не знаю. Мне казалось, в какой-то момент ты тоже поняла, что нам лучше не терять свободу. Взаимозависимость независимых – об этом можно только мечтать. Это бывает так редко. Я другого такого случая просто не знаю.

Маргарита. Аль, можно я тебе объясню, почему я, мое поведение столько лет тебе по душе?

Эйнштейн. Ну… ради бога.

Маргарита. У тебя на столе всегда стоит тарелка с помидорами, да? (Показывает – в углу стола действительно стоит тарелка с красными помидорами.)

Эйнштейн (удивленно разводит руками). Да.

Маргарита. Ты очень любишь помидоры, часто сам выбираешь их в лавке. Однажды я тебя спросила: «Альберт, почему ты так любишь помидоры?»

Эйнштейн. Когда? Я этого не помню!

Маргарита. Ты тогда ответил: «С помидорами нет никакой возни, две секунды подержал под краном – и кушай».

Эйнштейн. Правильно! Удобно, просто, быстро! И вкусно!

Маргарита. Так вот, я для тебя – помидор. Позвонил – я приехала, не нужна – уехала, а если не уехала, сижу тихо, никогда не обижаюсь, что ты не уделяешь мне внимания… на твое драгоценное время не посягаю. Удобно, просто, быстро!

Эйнштейн. Во-первых, да, это так. И это замечательно! До того как мы с тобой встретились, у меня на женщин уходило слишком много времени. Каждый раз надо было ухаживать, угощать, уговаривать, обманывать жену, успокаивать ее ревность… На ревность моих жен уходила уйма времени! Во-вторых, это не только так. Если бы было только так, я бы не собирался сейчас говорить с твоим мужем.

Маргарита. Ну правильно, я еще вкусная…

Эйнштейн (смеется). Я сейчас прочитаю тебе стихи, которые сочинил утром. Прочитать?

Маргарита (без энтузиазма). Прочитай.

Эйнштейн (молчит, потом читает).

Вот уже десять лет

ты каждую ночь другая,

я ощущаю себя персидским вельможей,

хозяином большого гарема,

состоящим из одной тебя.

Стихи тронули Маргариту, она даже немножко растерялась.

Маргарита (подходит к Эйнштейну, обнимает, целует в губы. Сквозь нахлынувшие слезы). Прекрасные стихи.

Эйнштейн (обнимает ее, успокаивает). Помидор, ты никуда не уедешь. Утром я поеду с тобой в Нью-Йорк, мы явимся к мистеру Конёнкову вдвоем. Я собирался ехать один, но это неправильно. Мы оба перед ним виноваты, оба опустимся на колени. Но говорить буду только я. Я ему расскажу все как есть. Как все происходило между нами. Я уверен, он нас простит и благословит, простит и благословит. Он замечательный человек, великий скульптор. Он не может не проникнуться.

Маргарита (освобождается от его объятий). Ты его только унизишь, больше ничего. Явился просить у мужа руки жены! Я не допущу этого. Ты ни разу за эти годы не поинтересовался – как мне там живется, в Нью-Йорке. Я не слышала от тебя: если тебе там плохо, переезжай ко мне. А он за все эти годы ни разу не сказал: живешь с другим человеком, убирайся. Он обвинял во всем меня, только меня! А тебя продолжал уважать, несмотря ни на что. Когда в тридцать пятом году университет заказал ему твой скульптурный портрет и вы с Эльзой должны были к нам приехать познакомиться, ты не представляешь, как он волновался, готовился к вашему посещению. Заставил меня купить два пылесоса, тогда появились какие-то новые пылесосы, вызвал двух женщин, они мыли, чистили, подкрашивали, вылизывали – как же, сам великий Эйнштейн к нам пожалует. Он был готов даром сделать работу. Университет предложил, в сущности, гроши, он сразу согласился. Через каких-то знакомых в Принстоне он навел справки, что вы любите, едите ли некошерное, какие блюда, какие напитки, какие фрукты, какой кофе. Мистер Конёнков, как ты его называешь, волновался, как мальчишка. Он в то время крепко выпивал, но перед вашим посещением несколько дней в рот не брал. А ведь он тоже не мальчик – русский Роден.

Эйнштейн. Недаром волновался…

Маргарита. Ладно, это уже другая история. Я прошу тебя: ни в коем случае ты не должен с ним встречаться. Мы уезжаем, и, пожалуйста, дай нам возможность уехать спокойно. Мне придется еще многие годы существовать с ним рядом, пожалуйста, считайся с этим. Ты опоздал.

Эйнштейн. У вас в России жил один мудрейший рабби… Нахман из Браслава. Я читал его книгу, он говорил: «Если можно все испортить, значит, можно все исправить». Пока мы живы, ничего не поздно. Просто у тебя в душе сейчас все смешалось, перепуталось. Мы с тобой потихонечку все распутаем, разложим по полочкам, помоем, почистим, лишнее отбросим, и останется самое главное – я и ты. Ты только подумай: для того чтобы мы с тобой встретились, в мире должны были произойти планетарные катастрофы: в России – революция, к власти пришел Ленин, потом Сталин, начались репрессии, поэтому вы не вернулись в СССР. В Германии должен был появиться Гитлер, в Берлине на площади перед оперным театром сжигали мои книги. Я эмигрировал – оказался здесь. Какие страшные события, какие трагедии – но в результате мы с тобой встретились. История отвратительна, а жизнь прекрасна. Я завтра утром поеду к мистеру Конёнкову один. Без тебя.

Маргарита. Нет! И вдвоем – нет, и один – нет!

Эйнштейн. Я никогда себе не прощу, если не сделаю все, что в моих силах. Я не буду с тобой считаться. Сейчас ты не ты. Я поеду к нему и вернусь с бумагой о том, что он согласен дать тебе развод. Или я пойму, что ты действительно должна с ним поехать, и тогда ты поедешь. Всё!

Маргарита. Это тебе только кажется, Аль, что ты можешь убедить кого угодно в чем угодно. Ты никого не сумел убедить, что надо остановить работы над бомбой. Тогда нашелся только один человек, молодой физик, кажется швед, который отказался работать у Оппи, после того как узнал, как ответили на твое письмо. А твое обращение к Сталину… в тридцать восьмом году ты просил… мы еще приложили русский перевод, который я сделала… химика из Австрии, твоего приятеля, арестовали, обвинили в шпионаже, он работал в Харькове… Тебе даже не ответили. А его расстреляли.

Выслушав спокойно Маргариту, Эйнштейн подходит к телефону, снимает трубку, начинает набирать номер.

Маргарита (подходит к нему). Кому ты звонишь?

Эйнштейн. Я звоню твоему мужу, надо договориться, в котором часу он готов со мной завтра встретиться.

Маргарита. Положи трубку.

Эйнштейн. Я у себя дома, между прочим!

Маргарита подбегает к стенке у школьной доски, одним резким движением выдергивает телефонный провод из розетки. Наматывая длинный провод себе вокруг шеи, она приближается к Эйнштейну. Он отдает ей телефонный аппарат с трубкой, а сам подходит – сначала к кушетке, там лежит его свитер, он его надевает, направляется к вешалке, надевает свое летнее длинное пальто и направляется к выходу. Маргарита, с намотанным на шее телефонным проводом, бросается к двери, перекрывает выход.

Маргарита. Куда ты собрался?

Эйнштейн. Позвоню мистеру Конёнкову из автомата.

Маргарита. Не надо ему звонить, дело не в нем.

Эйнштейн. Что значит не в нем?

Маргарита (нервно, запинаясь). Это я хочу уехать отсюда, я хочу домой. Я его уговорила написать Сталину, чтобы помогли перевезти скульптуры. Это я, я!

Эйнштейн. Мар, что с тобой? Я вижу по твоему лицу, ты что-то скрываешь. Ты хотела сказать что-то другое, но сама себя… испугалась. Почему ты испугалась?

Маргарита. Мне приказано.

Эйнштейн. Что?

Маргарита. Мне приказано уехать в Москву.

Эйнштейн (взглянул на нее настороженно). О боже! Тебе что, слышатся голоса? Давно? Кто тебе приказал? Мой Эдуард получал такие приказы, однажды он получил приказ убить свою мать. Он провел половину жизни в клинике. Он и сейчас там.

Маргарита. Я здорова, не беспокойся. Мне приказали не голоса, а конкретные люди.

Эйнштейн. Кто тебе мог…

Маргарита. Я уезжаю потому, что у меня есть муж и я должна с ним поехать. Всё!

Эйнштейн (долго, очень участливо смотрит на нее). Мар, несколько лет назад мне приснился сон. Ночью пришла полиция, много полицейских, человек двадцать, и тебя увели. Я обычно сны свои тебе рассказываю. А этот не рассказал.

Маргарита. Да.

Эйнштейн. Что да?

Маргарита. То, что тебе приснилось.

Эйнштейн. Это связано с Бомбой?

Маргарита. Да. Нет!

Эйнштейн подошел к окну, распахнул его, стоит у открытого окна.

Маргарита. Закрой, я простужусь.

Эйнштейн (закрывает окно. Взволнованный, подходит к ней). Зачем ты призналась? Что ты наделала? Ты прекрасно знаешь: я могу проболтаться! Я разговариваю во сне! Я не умею хранить секреты! Нашла кому довериться!

Маргарита. Я не могла допустить, чтобы ты встречался с мужем. Он ничего тебе не мог сказать. Он сам толком ничего не знает. Ты только разжег бы в нем нехорошие чувства.

Эйнштейн. Значит, он Сталину не писал? Как же выделили пароход? Ты просила?

Маргарита. Он писал. Но он был уверен, что это будет нескоро… если будет. И вдруг неожиданно – собирайтесь немедленно. Ему объяснили, что это меня нужно как можно быстрее отправить в Москву. Официальная версия: знаменитый скульптор возвращается на Родину, жена, естественно, следует за ним.

Эйнштейн. С каких пор ты?..

Маргарита. Успокойся, я не спала с тобой для этого. Мы не приехали сюда для этого… мы приехали в двадцать третьем году на выставку и остались. Мы познакомились с тобой в тридцать пятом, если ты помнишь, а это началось в сорок втором.

Эйнштейн. В сорок втором?

Маргарита. Да.

Эйнштейн. С Кэтрин ты подружилась…

Маргарита. С Кэтрин я подружилась потому, что она замечательный человек. Я ничего не делала только для этого.

Эйнштейн. В прошлом году ты просила Оппи взять на работу какого-то физика, да?

Маргарита. Нет.

Эйнштейн. Оппи его взял?

Маргарита. Нет.

Эйнштейн. Ты врешь?

Маргарита. Да.

Эйнштейн. Мистер Конёнков с самого начала был в курсе, что ты?..

Маргарита. Нет. В январе сорок третьего, если ты помнишь, я стала чаще и дольше у тебя оставаться. Неожиданно он устроил жуткий скандал, опрокинул одну незавершенную работу, которой очень дорожил, она разбилась. Запретил тебя посещать, причем очень резко, категорически. Мне пришлось сообщить…

Эйнштейн. Твоим работодателям?

Маргарита. С ним поговорили. Кто-то приезжал к нему, я не видела. После этого он унес свою постель в мастерскую и больше в мою жизнь не вмешивался.

Эйнштейн. А в чем, собственно, заключалась твоя задача?

Маргарита молчит, не отвечает.

Эйнштейн. Ты отдавала себе отчет, что ты подвергаешь риску мою жизнь, мою свободу? Никто ведь не поверил бы, что я ничего не знаю о твоей роли в моем доме.

Маргарита не отвечает.

Эйнштейн. Я тебя ни в чем не обвиняю, я просто хочу понять.

Маргарита. Та женщина, которая в сорок втором предложила мне этим заниматься, дала мне понять, что, если я откажусь, о моих отношениях с тобой станет всем известно. А кроме того, она мне объяснила, как это важно для России. Я согласилась. Потом пыталась отказаться, но это было невозможно.

Эйнштейн. Почему тебя сейчас решили отозвать?

Маргарита. Не знаю.

Эйнштейн. Ты спрашивала?

Маргарита. Те, у кого я спрашивала, тоже не знают.

Эйнштейн (подошел к столу, нашел карточку, которую ему передала Маргарита). Почему этот… консул (заглядывает в карточку) Михайлов вдруг решил прислать мне карточку? Он твой шеф?

Маргарита. Наверное, как многие люди, он просто мечтает с тобой познакомиться.

Эйнштейн (протягивает ей карточку). Забери, скажешь, забыла передать.

Маргарита. Мне неудобно, он нам помогает с погрузкой, выделил людей. Мне неудобно… вдруг забыла.

Эйнштейн. Ничего. Вот забыла.

Маргарита вынужденно берет карточку, кладет в задний карман брюк.

Эйнштейн. Я хочу тебе задать один вопрос. Можно?

Маргарита неопределенно пожимает плечами.

Эйнштейн. Однажды мы здесь, внизу, спали с тобой. (Показал на кушетку.) Рано утром ты потихонечку поднялась, тебе надо было поехать в Нью-Йорк. Ты приняла душ, оделась. Я лежал голый на спине. Спал. (Маргарита слушает очень напряженно.) Ты подошла, опустилась на колени (показывает) вот здесь. Прошептала по-русски что-то, какие-то слова, это было похоже на молитву. Перекрестилась сама и перекрестила мой живот, нижнюю часть моего живота. И ушла. Не так. Сначала прикоснулась губами… и ушла. Я был потрясен. Я не спал, краешком глаз все видел. Это было похоже на жест невероятной женской благодарности. До сих пор я был уверен – ты не знала, что я не спал. Но сейчас усомнился. Я хочу знать, ты тогда знала, что я не спал, или не знала?

Маргарита (подходит вплотную к Энштейну). Не знала. (Кричит и бьет его по лицу.) Не знала! Не знала! Я не знала, что ты не спишь. А кроме того, это было в тридцать девятом или сороковом году. А это началось в сорок втором. (Кричит.) В сорок втором! В сорок втором! В сорок втором! Через семь лет после того, как мы познакомились! Через семь лет!

Она начинает быстро собираться: поднялась наверх, в спальню, оттуда несет охапку своих вещей: несколько пар брюк, рубашки, майки, трусики, кофту, какую-то коробку, похоже, из-под обуви – все побросала в свою просторную сумку. Натыкается на что-то в сумке. Вынимает красивую коробочку, подходит к столу, кладет коробочку на стол.

Эйнштейн. Это что?

Маргарита. Откроешь – увидишь. Не бомба.

Она закрывает сумку – что-то вспомнила, побежала в ванную, схватила там легкий халатик, сунула в сумку. Надевает плащ, берет сумку, зонтик, направляется к двери.

Эйнштейн. Подожди.

Маргарита. Что такое? Да, ключи! Извини. (Из кармана плаща достала ключи, кинула на стол. Снова направляется к двери.)

Эйнштейн. Подожди!

Маргарита останавливается. Но не поворачивает к нему лицо.

Эйнштейн. Ты хотела помыть мне голову… передумала?

Маргарита (медленно, медленно, с остановками поворачивает к нему лицо, глаза мокрые). Принеси два ведра воды – горячую и холодную. Ты знаешь. Мыло…

Пока Эйнштейн ходит за водой, Маргарита снимает плащ, вешает на вешалку, относит к стенке сумку, зонтик. Вытирает слезы, старается взять себя в руки.

Процедура мытья головы у них отработана. Эйнштейн приносит ведра с водой, ставит их возле таза – в ведре с холодной водой большой ковш. Эйнштейн привычно выливает в таз сначала ведро с горячей водой. Затем, зачерпав ковш холодной воды, выливает в таз. Пробует пальцем воду, выливает в таз еще два ковша холодной воды.

Маргарита стоит у таза с опущенной головой.

Маргарита (сдерживая слезы, про себя). Я боюсь, что в Москве меня арестуют. Было несколько таких случаев – вызывали и сажали. Или расстреливали. Может быть, я до Москвы и не доеду. Меня возьмут во Владивостоке. Но не поехать я не могу, выхода нет.

Эйнштейн снимает с себя свитер, белую майку.

Эйнштейн. Мар, штаны тоже снять?

Маргарита. Лучше сними, у тебя всегда туда затекает…. (Подходит ближе к тазу, ждет, пока он снимет штаны.)

В одних широких трусах Эйнштейн подходит к тазу.

Маргарита, расплескивая воду из таза, моет ему голову.

ЗАНАВЕС

КОНЕЦ ПЕРВОГО АКТА

Акт второй

Прошло несколько часов, за окном глубокая ночь. Скоро утро. На сцене та же декорация, но произошли некоторые изменения. Нет зеленого таза, ведер, кувшина. Вокруг кресла убраны газеты и журналы. Телефон на длинном проводе (провод распутан) остался на своем месте, у кресла, но с другой стороны, где ему, видимо, и положено быть. Чуть-чуть прибрано на письменном столе, туда с небольшого низкого столика временно перенесены трубки Эйнштейна. Освободившийся столик накрыт скатеркой, стоит глубокая тарелка с фруктами, плоская тарелка с нарезанным сыром нескольких сортов, две маленькие тарелочки, у каждой вилочка, ножик. Початая бутылка красного вина, два бокала, в одном из них, который принадлежит Эйнштейну, осталось вино. Самого Эйнштейна сейчас в комнате нет. Маргарита, в светлой пижаме, выходит из спальни на втором этаже, спускается по лестнице вниз.

Оказывается, Эйнштейн выходил из дома, и теперь открывается дверь с улицы, и он входит. Это совсем другой Эйнштейн. Длинные седые волосы, тщательно вымытые Маргаритой, вьются, светятся, дышат, он побрился, помолодел, на нем белая рубашка, широкие домашние брюки, сандалии на босу ногу, на плечи накинут голубой тонкий плед. В правой руке трубка, которой он то и дело будет попыхивать – это он обживает, обкуривает новую трубку, подаренную Маргаритой. Выглядит бодро, доволен собой, таинственно улыбается.

Эйнштейн (спускающейся по лестнице Маргарите). Мар, ты не представляешь, как прекрасно в саду после дождя, звезды вымыты, блестят.

Маргарита. С деревьев на тебя не капало?

Эйнштейн. Капало. Примерно по три капли в минуту. Я провел в саду (смотрит на часы на левой руке) тридцать четыре минуты, значит, на мою голову упало сто две капли. (Пощупал голову.) Макушка мокрая.

Маргарита (обнимает Эйнштейна, целует в шею). Я так рада, что оставляю тебя в полном порядке.

Эйнштейн. То есть?

Маргарита. То есть, во-первых, я вышвырнула из твоей головы кошмарный сон, который тебя мучил, ты спал несколько часов спокойно, чуточку похрапывал. А во-вторых, я вижу, ты принял мой отъезд как неизбежность, успокоился, и мы прощаемся, как я мечтала – с печальной радостью. Ты согласен?

Эйнштейн смеется.

Маргарита. Ты помнишь, где мы с тобой первый раз целовались?

Не помнит.

Маргарита. В ванной, у меня дома. Эльза увлеченно беседовала с мистером Конёнковым, а ты пошел вымыть руки перед обедом. А я проходила мимо ванной и зашла показать, где чистое полотенце… Помнишь?

Эйнштейн смотрит на нее так, что непонятно, помнит или не помнит.

Маргарита. Ты меня обхватил мокрыми руками и поцеловал в губы… мне пришлось по-быстрому натянуть свитерок на кофточку. Я не ожидала от тебя такой дерзости. Прошло не больше двух часов, как мы впервые увидели друг друга.

Эйнштейн. Я сам от себя не ожидал.

Маргарита. А теперь закрой глаза.

Эйнштейн. Зачем?

Маргарита. Закрой!

Эйнштейн закрыл глаза.

Маргарита быстро снимает со спинки стула черную футболку, разворачивает – на футболке золотистыми нитками вышито крупно «АЛЬМАР».

Маргарита. Открой!

Эйнштейн (открывает глаза). О!

Маргарита поворачивает футболку другой стороной – опять «АЛЬМАР».

Эйнштейн. О!

Маргарита. Я ее несколько раз искала, не могла найти. А теперь доставала свои ночнушки, и вдруг смотрю – она лежит. Я так обрадовалась! (Протягивает футболку Эйнштейну.) Надень.

Эйнштейну неохота переодеваться.

Маргарита (подходит к нему сзади – снимает с него плед, снимает белую рубашку, надевает на него футболку. Отошла на шаг, глянула на него.) Замечательно!

Маргарита. Ты помнишь, когда я подарила тебе эту футболку?

Эйнштейн. На какой-то день рождения.

Маргарита. На какой-то! На твое шестидесятилетие! 14 марта 1939 года. Ты надел ее и сидел в ней за праздничным ужином, твоя сестра была этим очень недовольна, сказала: «Альберт, зачем ты надел черное?» Но ты не стал снимать, не снял, и я была этим очень довольна. Аль, я хочу, чтоб ты спал в ней, когда я уеду.

Эйнштейн. Думаешь, она заменит тебя?

Маргарита. Найдешь кем меня заменить, не прибедняйся. Но футболку эту надевай на ночь, даже когда будешь с другой женщиной. Обещаешь?

Эйнштейн смеется.

Маргарита. Я хочу, чтобы ты подарил мне на память одну вещь – это дорогая тебе вещь, я знаю. Если не захочешь, я не обижусь.

Эйнштейн поднял вопросительно глаза.

Маргарита. То, что у тебя на левой руке.

Эйнштейн взглянул на свою левую руку от плеча вниз, там часы.

Эйнштейн (протягивает к ней руку с часами). Бери.

Она не дотрагивается до часов. Он опускает руку.

Маргарита. Я не потому, что золотые. Просто ты много лет их носишь не снимая. Они слиплись с твоим телом, если ты мне их подаришь, я их тоже никогда не буду снимать. Они будут знать только две руки – твою и мою.

Эйнштейн снова протягивает руку с часами.

Маргарита. Нет, сам.

Теперь она протягивает свою руку. Он снимает часы и надевает на протянутую руку Маргариты.

Она целует то место на его руке, где были часы, от руки переходит к шее, к лицу – целует его долго, страстно. Он сидит безучастный, ждет, когда она кончит его целовать. Нацеловавшись, Маргарита, довольная подарком, встает и разливает в бокалы вино.

Маргарита. Можно задать глупый вопрос?

Эйнштейн кивает – можно.

Маргарита. У тебя три главные женщины: Милева, первая жена, Эльза – вторая, Элен Дюкас, твоя секретарша, помощница, ну и я. Кто из них, из нас в твой душе на первом, втором и так далее местах?

Эйнштейн. Ты сейчас на первом месте.

Маргарита. Не сейчас, а вообще…

Эйнштейн. Конечно, Милева – главная. Мать моих детей. Первая любовь. Она прекрасный математик – без ее помощи моя теория относительности была бы опубликована минимум на два года позже.

Маргарита. Почему же ты позволяешь, чтобы ее значение в твоей жизни в разных публикациях принижалось, ее фактически оскорбляют… Почему ты молчишь по этому поводу?

Эйнштейн. Это ты как славянка за славянку заступаешься?

Маргарита. Можешь и так считать. Несправедливо.

Эйнштейн. Ее невзлюбила Элен Дюкас, она Эльзу любила, а имя Милевы не могла слышать. Они с Эльзой старались оттеснять Милеву, она, мол, ничего в моей жизни не значила. А я, поскольку всегда был виноват перед Эльзой, не очень этому мешал.

Маргарита. Бедная Милева – мало того что ты ей изменял, бросил ее, так она теперь еще расплачивается за твои измены Эльзе.

Эйнштейн. Да, Милеве с самого начала не везло со мной, это правда. Мои родители, особенно моя мама, были категорически против нашего брака.

Маргарита. Потому что не еврейка?

Эйнштейн. Поэтому тоже. Но еще потому, что она была старше меня на четыре года, хромала… Они ее ненавидели. Мама писала мне просто страшные письма, а я по своей рассеянности эти письма забывал спрятать, Милева их читала…

Маргарита. Аль, ты должен написать отдельную статью о значении Милевы в твоей жизни, в твоей работе. Эльзы уже давно нет… перед кем ты… Когда у нее день рождения?

Эйнштейн (не сразу, очень не сразу, но все-таки вспомнил). 19 декабря…

Маргарита. Напиши к дню ее рождения, только не проси Дюкас организовать публикацию, она не опубликует. Ты ратуешь за справедливость к целым народам, а близкого тебе человека обижаешь. Напишешь?

Эйнштейн. Постараюсь.

Маргарита. Я тебе в письме из Москвы напомню. Хорошо?

Эйнштейн кивает.

Маргарита. Это мой старый недостаток: понимаю, что хочу задать глупый вопрос, что задавать его не надо, а все равно задаю. (Поднимает свой бокал.) Альберт, скажи прощальное слово. Потом я скажу.

Эйнштейн к своему бокалу не притрагивается.

Маргарита (с бокалом в руке). Ты что?

Эйнштейн. Поставь.

Маргарита. Почему?

Эйнштейн. Поставь.

Она опускает бокал.

Эйнштейн. Ты никуда не уедешь.

Маргарита (встрепенулась). Это как? Запрешь меня в своем доме и не выпустишь, пока пароход не отчалит?

Эйнштейн. Я серьезно. Я нашел выход.

Она насторожилась.

Маргарита. Когда гулял в саду?

Эйнштейн. Когда ты мыла мне голову. Ты заплеснула мне с водой одну идею. В саду я додумывал. Все додумал до конца.

Она испугана – неловко повела рукой, уронила свой бокал, вино пролилось на скатерть, Маргарита успела раздвинуть колени, чтобы не попало на пижамные брюки.

Маргарита. Аль, я не знаю, что ты там придумал, но я уверена – никакого выхода нет. Я перебрала все возможные варианты. Один-единственный выход мог быть, если бы ты не был Эйнштейном, если бы тебя не знал весь мир. Тогда мы могли бы с тобой просто исчезнуть – были такие и нет таких, растворились в Нью-Йорке, уехали в Мексику. Но ты, к сожалению, Эйнштейн. А я, к сожалению, должна выполнить повеление начальства.

Он смеется.

Эйнштейн. Ты в Бога веришь? В православную церковь меня водила в Нью-Йорке.

Маргарита. Конечно верю.

Эйнштейн. Если бы Бог захотел, чтобы ты не уезжала – не ты, не я, а Бог, – он что, не мог бы что-нибудь придумать?

Маргарита. Ты не Бог. Ты гениальный физик, но не Бог.

Эйнштейн. А что такое гений?

Маргарита. Откуда мне знать.

Эйнштейн. Гений – это человек, который шепчется с Богом. Шу-шу, шу-шу. В девятьсот пятом он тихим-тихим голосом, потому что боялся разбудить сынишку, я его укачивал в это время… тишайшим голосом нашептал мне в ухо уравнение: E равно mc в квадрате. Я сначала плохо расслышал, попросил повторить, и Он повторил. Два раза повторил, пока я не записал.

Маргарита. Что же он тебе нашептал в этот раз?

Спросила и боится ответа.

Эйнштейн. Пусть, говорит, Маргарита Ивановна Конёнкова доведет до сведения тех, кто ей приказал уехать в Москву, что, если она не уедет, если они ее оставят в Соединенных Штатах Америки, за это великий Альберт Эйнштейн готов помочь Советскому Союзу как можно быстрее обрести необходимые материалы для строительства собственной атомной бомбы.

Маргарита (испуганно). Еще раз.

Эйнштейн. Что еще раз?

Маргарита. Повтори.

Эйнштейн. Ты завтра утром – отсюда – звонишь этому… как его… верни карточку…

Маргарита вынимает из кармана брюк, лежащих на диване, карточку, передает Эйнштейну.

Эйнштейн (заглянув в карточку) консулу Михайлову. Насколько я понимаю, он твой шеф, да?

Маргарита молчит.

Эйнштейн (продолжает)…И говоришь, что у тебя к нему очень важное дело, надо немедленно встретиться. Во столько-то ты выезжаешь из Принстона… просишь выслать к поезду машину… У него есть машина?

Маргарита. Конечно есть.

Эйнштейн. Чтоб прямо с поезда тебя привезли к нему. Ты явишься перед ним вся взволнованная и скажешь: Эйнштейн очень расстроился, когда узнал, что я должна уехать. За десять лет знакомства никогда не видела его таким буквально растерянным. И он просил передать: если меня оставят здесь, то он, Эйнштейн, готов помогать, чтобы в СССР быстрее появилась бомба. И добавишь: он готов в любое время встретиться с вами в Нью-Йорке или Принстоне.

Маргарита сидит бледная, напряженная.

Эйнштейн (настроен решительно). Что ты молчишь? Ты что, полагаешь, они откажутся от моих услуг?

Маргарита (взяла себя в руки, игриво). Аль, я первый раз в жизни глубоко сожалею, что у меня нет детей. И у меня не будет внуков, которым я могла бы это рассказать. (Как бы обращается к внукам.) «Представляете, этот величайший гений, Ньютон двадцатого века, ради того, чтобы не расстаться со мной, с вашей бабушкой, был готов стать русским шпионом!» Аль, это гениальное предложение. И они, конечно, не откажутся.

Эйнштейн. А ты, значит, отказываешься?

Маргарита. Да, я, значит, отказываюсь. Дорогуша, твоя жизнь будет изучена вдоль и поперек, все тайны будут вскрыты. Я не хочу остаться в истории той женщиной, из-за которой великий Эйнштейн стал шпионом.

Эйнштейн. А то, что ты была много лет его любовницей, это тебя не смущает? Когда-нибудь это тоже станет всем известно?

Маргарита. Наоборот, это говорит обо мне с самой хорошей стороны. Быть подругой великого Эйнштейна, да еще в течение многих лет – этим гордилась бы любая женщина.

Эйнштейн (внимательно смотрит на нее – он не расстроился, улыбается). Маргарита, помнишь, ко мне приезжал Чаплин?

Маргарита. Кто?

Эйнштейн. Чаплин, Чарли Чаплин!

Маргарита. Конечно помню.

Эйнштейн. Помнишь, что я ему сказал? Когда… ну, за столом мы…

Маргарита. Помню.

Эйнштейн. Что?

Маргарита. Ты сказал, что не знаешь другого человека, который был бы так известен и так любим во всем мире, как он…

Эйнштейн. А что он сказал в ответ, ты помнишь?

Маргарита. Да.

Эйнштейн. Что он сказал?

Маргарита. Он сказал: «Альберт, то, что меня знают, – это не удивительно, я артист, комик, все видели мои фильмы. Но то, что вас, Альберт, знают и любят во всем мире, хотя никто не понимает, включая меня, что, собственно, вы такого сотворили, – вот это действительно удивительно!»

Эйнштейн. А ты знаешь, почему я такой известный? За что?

Маргарита. Я?

Эйнштейн. Да, ты?

Маргарита. Несколько раз ты пытался мне объяснить свою теорию относительности, один раз даже большое письмо написал, с рисунками, я его храню, но в голове у меня осталось что-то очень смутное. Зато я знаю, как к тебе относятся другие ученые, которые понимают, что ты сделал…

Эйнштейн (смеется). Иди сюда… другие ученые.

Маргарита подходит к нему.

Эйнштейн. Обними меня.

Она его обнимает.

Эйнштейн. Поцелуй меня.

Она его целует.

Эйнштейн. А теперь принеси из кладовки мешок писем, которые я получил из разных стран.

Маргарита не двигается с места.

Эйнштейн. Ну, принеси, принеси. Они не тяжелые.

Маргарита. Зачем?

Эйнштейн. Я хочу, чтоб свидетельство моей мировой славы находилось вот здесь, у моих ног.

Маргарита идет – возвращается с мешком писем.

Эйнштейн. Сколько там таких мешков?

Маргарита. Три или четыре, я не считала.

Эйнштейн (показывает пальцем на мешок). Почему они мне пишут? Сотни людей? Будучи без понятия о том, что я сделал?

Маргарита. Не знаю, тебя все любят. Все женщины мира готовы стать твоими любовницами.

Эйнштейн. Откуда ты знаешь?

Маргарита. Сужу по себе.

Эйнштейн. Я сейчас тебе объясню структуру моей всемирной славы… за что меня любят. Меня любят не за то, что у меня в голове, а за то, что у меня на голове. Вот за это вот (обеими руками хватает свои длинные пушистые космы). Один, кажется, мексиканский поэт написал поэму «Волосы Эйнштейна». O-o-o-o-o! Я укажу в завещании: когда помру, чтоб отрезали клок моих волос и послали ему в коробочке. Когда он будет читать поэму, чтобы в руке держал волосы Эйнштейна.

Маргарита подходит к Эйнштейну, рукой дергает его волосы, потом гладит их.

Эйнштейн (убирает ее руку). Дальше. Ты тоже любишь эту фотографию… где я высунул язык, да?

Маргарита. Да.

Эйнштейн. Ты ее хранишь в сумочке. Не расстаешься. Или уже выкинула?

Маргарита. Не выкинула.

Эйнштейн. Эту фотографию знают во всем мире. Меня преследовал несколько дней фотограф. Настырный. Навязчивый. Он мне надоел, я его уже видеть не мог. И когда однажды утром я выходил из дома (показывает на входную дверь), он стоял в саду, у калитки, наготове, с поднятым фотоаппаратом. Я высунул язык (показывает, как он тогда высунул язык), чтобы показать, что я его презираю, что я уже больше не могу его видеть. Он вот так мне уже… (Полоснул по шее рукой.) Но когда в журнале появился снимок – это было воспринято как знак моей детской непосредственности: великий ученый, как ребенок, показывает всему миру язык. Надо же! Как здорово! Вы видели фотографию, где Эйнштейн высунул язык? Не видели? Обязательно посмотрите, в последнем номере «Таймс». Дальше. Россия гордится своими огромными пространствами, на которых вырастают такие замечательные люди, как ты, как твой муж. Америка гордится своей великой демократией. Англия – своими финансовыми институтами. Испания – своими зажигательными плясками. Париж – столица любви. А у евреев нет ничего, кроме тех знаменитых, известных всему миру личностей, которые вышли из этого гонимого, лишенного родины народа. Я недавно читал в какой-то газете: американские евреи уже подсчитали, сколько было во время войны в американской армии евреев генералов, евреев полковников, евреев летчиков, сколько евреев погибло, сколько евреев не знаю что… Когда евреям попалась на язык фамилия Эйнштейн, нобелевский лауреат, они раззвонили всему миру, они несли, несут это имя, как знамя своей значимости, своего достоинства. Как выразился один антисемит: Эйнштейн – гений всех времен и одного маленького народа. Вот из чего состоит моя слава. Из ничего, из ерунды. Игра скудного или поруганного воображения. И ты! которая спит со мной десять лет, которая знает, которая каждый день видит, до какой степени мне наплевать на всю эту мировую мою значимость, – ты все это воспринимаешь всерьез? (Передразнивает.) Я не хочу быть женщиной, из-за которой великий Эйнштейн…

Она хочет его перебить.

Эйнштейн. Помолчи!

Маргарита. Я хочу тебя поцеловать!

Эйнштейн (подставляет щеку для поцелуя, получив поцелуй, продолжает). Почему ты вдруг решила, что я готов пойти на… на это… исключительно из-за тебя? Чтобы ты не уехала? Ты уж извини меня. (Смотрит, как она реагирует на последние его слова. Остается доволен.) Ты толкнула мою мысль в эту сторону – это да. Эйнштейн, неужели ты не можешь придумать что-то, чтобы она не уезжала? И мне вдруг явилась эта идея… ты ее заплеснула мне в голову из зеленого таза. Тут ты действительно мне помогла. Я не могу допустить, чтобы ты уехала… раз-два, и тебя нет. Десять лет была и вдруг нет. Прямо какая-то черная сказка. Но дело не только в тебе – здесь многое сошлось. Внутри нашей с тобой истории лежит Бомба, влезла туда… Как выяснилось из твоего признания, мы спали не вдвоем, а втроем. Бомба лежала между нами, когда мы занимались любовью. Это я призвал в Соединенные Штаты это чудовище, которое нас теперь разлучает. (Вдруг.) Кстати, ты тогда доложила в Москву, что я отправил одно, потом второе письмо Рузвельту?

Маргарита. Я что, должна через каждые пять минут напоминать тебе, что я начала… это… в сорок втором году? В январе сорок второго, в январе сорок второго, в январе сорок второго! А письма ты отправил в тридцать девятом.

Эйнштейн. Извини. Я не нарочно. Просто у меня в голове еще не улеглась новая информация, которую я получил сегодня от тебя.

Маргарита. В прошлом году, когда ты написал Рузвельту, что надо приостановить все работы, поскольку у Гитлера бомбы нет и уже не будет, – об этом я передала.

Эйнштейн помрачнел.

Маргарита. Альберт, прошло всего несколько дней после этих страшных взрывов – поэтому тебе кажется, что ты во всем виноват. Оппи готов застрелиться, ты готов стать шпионом. Пройдет немного времени, ты успокоишься. Твоя совесть чиста!

Эйнштейн. Не надо про мою совесть! Ты уже залезла в мою совесть! Я возмущаюсь, негодую, что Гитлер уничтожал евреев в газовых камерах, а я сам помог сжечь десятки тысяч невинных японцев. Пусть невольно, но помог. Я, я помог! Я даже тебе не все сказал, не всю правду. Мы со Сцилардом обсуждали возможность такой ситуации, какая и случилась. Но мы боялись поставить этот вопрос перед Рузвельтом. Он ведь не очень хотел начинать делать бомбу, после моего первого письма он никаких решений не принял. Мы боялись ему сказать, что в случае если США окажется единственной страной, обладающей атомной бомбой, она должна будет отказаться от ее применения где бы то ни было. Я это не к тому, чтобы сейчас каяться, устраивать самобичевание. Прошлое не изменишь! Но я должен, я обязан сделать все, что в моих силах, чтобы больше такие бомбы не взрывались. А существует только один способ этого добиться – содействовать тому, чтобы у Сталина как можно быстрее появилась такая же бомба. Только равновесие страха может предотвратить атомную войну. Пока эти бомбы имеются только в одной стране, эта страна начинает сходить с ума. Мы это только что наблюдали. Было предложение: для того чтобы Япония быстрее капитулировала, достаточно императору Японии показать документальный фильм об испытаниях в США первой атомной бомбы. В крайнем случае взорвать одну бомбу, а не две, как сделал Трумэн. А кто мог ему что-то сказать, если только он один имел такие бомбы? Никто. Даже Сталин промолчал. Я уверен, Трумэну наверняка какие-то генералы сейчас подсказывают, толкают – надо поставить Россию на колени, пока у них не появилась атомная бомба, потом будет поздно. Я не люблю Сталина, ты знаешь. Мне не понравилось, что ты скрыла от меня, что докладываешь обо всем, что происходит в моем доме. Я тебе больше скажу – я догадывался, что ты чем-то подобным занимаешься. Но поскольку это содействовало тому, чтобы Москва быстрее обрела бомбу, моя душа закрыла на это глаза. Я обязан все время помнить: только равновесие страха может спасти мир от новой мировой войны. И то! Это на каких-нибудь пятьдесят – восемьдесят лет. Не больше. Через пятьдесят лет бомбу научатся делать во многих странах. Даже в самых маленьких. И сама бомба станет маленькой, ее можно будет перевозить в багажнике автомобиля. За эти пятьдесят лет должно возникнуть планетарное управление особо опасными видами оружия, планетарное управление наукой и многими другими видами человеческой деятельности. Потребуется что-то наподобие мирового правительства. Но это уже забота не моя и не твоя… другого поколения. Мы обязаны дать мировому сообществу эту передышку, эти пятьдесят – восемьдесят лет, а будут или не будут эти годы использованы для создания надежной безопасности, за это мы уже не отвечаем.

Маргарита (перебивает). Ты что, всерьез считаешь, что вот тут мы сидим – два человека, и мы можем предотвратить большую мировую войну?

Эйнштейн. Вот тут, за этим столом, в тридцать девятом году тоже сидели двое – Сцилард и я, ты нам подавала чай, кофе. Здесь мы написали те два письма Рузвельту, в результате которых появилась атомная бомба. Теоретические работы всего шести-восьми человек, включая меня, сделали возможным производство этих бомб. Большую роль сыграли две женщины: Мария Склодовская-Кюри, из Польши, и еврейка из Германии Лиза Мейтнер, слава богу, успевшая эмигрировать, как и я.

Маргарита (неожиданно). Аль, эти бомбы, которые взорвали в Японии… они какого размера были?

Эйнштейн. Размера?

Маргарита. Ну да… ширина, длина… высота.

Эйнштейн. А зачем тебе?

Маргарита. Просто интересно.

Эйнштейн. Не знаю… Оппенгеймер как-то говорил: вес – четыре тонны, та бомба, которая мне снилась… ну, метра три в длину, по метру в ширину и высоту… Поиск самолета, который мог бы ее доставить до цели… это была проблема. Сейчас начали строить специальные самолеты… ракеты… Фактически началась подготовка к новой большой войне. Поэтому важно дать эти пятьдесят лет – дать время для осознания новых опасностей. Для достижения этой цели никакое занятие не позорно, не постыдно! Это возвышает, а не унижает.

Маргарита. Аль… Дорогой мой. Милый мой… Ты забываешь о своих особенностях. О своей рассеянности, абсолютной открытости. Ты всегда поглощен своими мыслями, они тобой управляют, а не ты ими. Извини, не так уж редко случалось – ночью мы в постели, и в самом интересном месте ты вдруг вскакиваешь и бежишь вниз, чаще всего совершенно голый, чтобы записать какую-то мысль, иногда сразу возвращаешься, а иногда через час или через два часа, будишь меня. Ты сам только что ругал меня, что я тебе открылась… Ты не способен что-то держать в секрете. Ты подведешь и себя, и дело. Никто не посмотрит, что ты Эйнштейн, если окажешься замешанным. Посадят до конца жизни. Этим должны заниматься другие люди, не такие, как ты.

Эйнштейн. То, на что у других уйдет год, я сделаю за месяц. Я знаю всех, кто делает бомбу… это мои товарищи, люди, которые ко мне прислушиваются.

Маргарита не согласна, крутит головой, закрывает руками лицо.

Эйнштейн (продолжает). И потом, у тебя искаженное представление о моем характере, о моих особенностях. Это легенды. Если надо, я могу быть собранным, дисциплинированным, хитрым, конкретным, внимательным к деталям, упорным, последовательным. Я опытный обманщик, между прочим. Двух жен, притом двух бдительных жен, очень умело обманывал. А как я и мой любимый доктор Густав Букки обманули тебя и твоего мужа…

Маргарита. Когда?

Эйнштейн. Когда? (В глазах Эйнштейна – задор, азарт.) В тридцать шестом или тридцать седьмом. Ты не приезжала. Я очень скучал. Мистер Конёнков тебя не отпускал, все время тебе давал какие-то поручения. Ты нужна была по его делам. А мне ты нужна была по другим делам. И мой любимый доктор говорит: «Я знаю, что надо сделать, чтоб он ее отпустил». Помнишь, ты его попросила, чтобы он тебя послушал, ты покашливала?

Маргарита. Он послушал, сказал, все в порядке.

Эйнштейн. А мистеру Конёнкову он написал, что не стал тебе говорить, не хотел расстраивать, но на самом деле «у вашей супруги есть проблемы с легкими…»

Маргарита в ужасе, на лице выражен ужас.

Эйнштейн (продолжает радостно). «…Ей необходимо проводить летом несколько недель не в пыльном, душном Нью-Йорке, а хотя бы на озере, недалеко от Принстона. У мистера Эйнштейна там есть домик для отдыха, там сейчас никто не живет».

Маргарита. Так это что, была неправда?

Эйнштейн разводит руками.

Маргарита. Бедный мой Конёнков – я действительно ему нужна была, я вела все его финансовые дела, были проблемы с налогами. Но он тут же меня отправил, отпустил. Я была уверена, что твой доктор действительно обнаружил что-то в моих легких. Ну Эйнштейн! Ну доктор!

Эйнштейн. А ты говоришь, рассеянный, не от мира сего. Ты сама только что рассказала, как я ловко с тобой все устроил: и не женился, и не потерял тебя.

Маргарита. Ну, если ты так уверен в своих способностях, ради бога… после того как я уеду, позвони Михайлову, предложи свои услуги. Может быть, в расчете на это он и хочет с тобой встретиться, я не знаю. Но только не при мне и не из-за меня.

Эйнштейн. Мар, без тебя ничего у меня не выйдет. Даже поднять трубку и позвонить Михайлову… не хватит куража, вдохновения… Если ты будешь рядом, у меня все получится… у нас все получится.

Маргарита. У тебя редкий ум, талант. В Принстоне создали специальный институт для того, чтобы ты мог спокойно, плодотворно работать. Ты должен заниматься тем, к чему ты призван, где тебя никто не может заменить.

Эйнштейн (выпивает остаток вина из бокала, ставит бокал на стол). Я должен тебя разочаровать, Мар.

Маргарита вскинула голову.

Эйнштейн. Ты просто не в курсе, как у меня обстоят дела. Я тебя никогда не посвящал. Сейчас я тебе расскажу, и ты придешь в ужас. В двадцать втором году я получил Нобеля. В это время мы были с Эльзой в Японии, я читал лекции. Меня принимали как бога! Я не поехал получать Нобелевскую – настолько нам было там хорошо, радостно. Еще поэтому я с такой болью воспринимаю эти взрывы. Я помог уничтожить два города в стране, которая меня любит и которую я люблю. В Японии у меня зародилась новая грандиозная идея, библейский замысел. Я уверовал, что должен существовать закон, который одновременно объясняет и все, что происходит в космосе, и все, что происходит в атоме. Авраам пришел к идее единого Бога, а я решил доказать, что в природе существует единый физический закон – закон единого поля. И вот прошло больше двадцати лет упорных поисков, я привлекал к сотрудничеству крупнейших физиков, математиков, однако подтвердить мою гипотезу не удалось.

Эйнштейн говорит с дрожью в голосе. До этого за ним ничего подобного не наблюдалось. Маргарита слушает очень внимательно.

Эйнштейн (продолжает). Возможно, сама эта идея о едином законе, работающем и в макро-, и в микромире, является заблуждением. Возможно, я оказался во власти ложной уверенности. Я перепутал две истины: да, каждая верная идея красива, но не каждая красивая идея верна. Возможно, нет одного закона, объясняющего все на свете, – есть некий узел, пучок закономерностей, сложнейшее взаимодействие между которыми приводит ко всему тому, что мы видим и не видим. Как видишь, я оказался сейчас в окружении одних неприятностей. В начале века я открыл великую формулу: E равно mc в квадрате, но эта формула оказалась теоретической основой атомной бомбы. Я старался не допустить, чтобы только у Гитлера имелось атомное оружие, – в результате стерли с лица земли два японских города. Я потратил двадцать с лишним лет на великий замысел – результат ноль. Мое воображение пригасло, моему уму не хватает былой дерзости. Если быть честным до конца, я должен признать: подлинным гением я был несколько часов в моей жизни – в 1905 году. Когда открыл формулу: E равно mc в квадрате, сформулировал теорию относительности. Ну, может быть, не несколько часов – несколько дней, несколько недель, самое большое – несколько месяцев. Меня никто не упрекает, но это же не шутка – двадцать лет упорного труда без результата. И в это время ты меня покидаешь. Ты права, я сам не смогу сделать то, что надо сделать, чтобы как можно быстрее начало действовать равновесие страха. Но если б это удалось, а для этого ты должна быть рядом со мной, я пришел бы к концу жизни все-таки не с пустыми руками.

Маргарита. Аль, побойся бога… миллионы людей по сравнению с тобой приходят к концу жизни…

Эйнштейн (жестко). Я не миллионы. Я этот конкретный один-единственный в своем роде, вот этот! (Тычет себя в грудь.) Со своей историей, со своими амбициями, со своими ожиданиями, у меня свой счет с собой! Я прошу у тебя помощи, поддержки в очень тяжелый, очень сложный момент моей жизни. А ты произносишь банальные нравоучения. Миллионы… для миллионов я не человек Эйнштейн, я для них слово «Эйнштейн». Но я не думал, что и для тебя… Я придумал простой гениальный способ, как сделать, чтобы ты осталась, не уезжала, заодно мы вместе ускорили бы решение сложнейших мировых проблем – ты упорно отказываешься использовать мою идею.

Маргарита. Я не могу сказать Михайлову то, о чем ты просишь. Он сразу догадается, что я тебе открылась. И меня уже не на пароходе, а на первом же самолете отправят в Москву. А там прямо с самолета снимут и увезут… откуда я уже никогда не вернусь. Или здесь прикончат.

Эйнштейн. Хорошо, есть другой вариант.

Маргарита. Что?

Эйнштейн. Я придумал, как это сделать иначе. Чтобы ты была в полной безопасности.

Маргарита. Когда ты придумал?

Эйнштейн… Пять секунд назад!

Маргарита. Альберт, никакой вариант не поможет. Я прошу тебя… Это последние два часа, когда мы вместе. Мы никогда больше не увидим друг друга. Давай просто посидим, просто поговорим, попрощаемся по-человечески. Выхода нет!

Эйнштейн. Послушай, что я предлагаю. Сядь.

Маргарита, тяжело вздохнув, усаживается в кресло.

Эйнштейн. Не туда, сюда (указал на табурет).

Маргарита пересаживается на табурет.

Эйнштейн. Когда речь идет о серьезных вещах, надо сидеть на чем-то твердом. Так меня учил мой отец. Слушай внимательно, как мы сделаем. Я тебя никуда не посылал. Я тебя ни о чем не просил. Ты провела со мной здесь тяжелую ночь, ты никогда не думала, что известие о твоем отъезде произведет на меня такое сильное впечатление. Я буквально плакал, когда ты поцеловала меня на перроне, прощаясь. Мы расстались навсегда. Но, вернувшись домой, оценив холодной головой все, что происходило со мной в течение ночи, ты сочла своим долгом поделиться с шефом одним соображением. Тебе показалось, ты почти уверена, что если сейчас поговорить с Эйнштейном, то при условии, что ты останешься, он согласится помогать вам. Всё, больше ничего не надо. У тебя возникла важная мысль и ты довела ее до сведения своего шефа. Дальше все должно закрутиться. Он доложит своему начальнику. Его начальник доложит еще большему начальнику, кто-то доложит, может быть, даже Сталину. Вот тут миф «великий Эйнштейн» и должен сработать. Или не сработать.

Маргарита плачет – слезы просто потекли, затопили лицо.

Эйнштейн (встревоженно). Почему ты плачешь? Что случилось, Маргарита? Мар?

Маргарита (сквозь слезы, но громко). Я не все тебе рассказала.

Эйнштейн (раздраженно). Что-о? Не понял!

Маргарита. Я не все тебе рассказала.

Эйнштейн. Опять не все?

Эйнштейн ошеломлен.

Маргарита. Когда я от тебя тогда, после звонка мужа о том, что Сталин зафрахтовал судно, уехала в Нью-Йорк, я была очень встревожена. Не заходя домой, встретилась с Михайловым. Почему я должна уехать в Москву, что случилось? Михайлов сказал: «Не знаю». Я попросила: «Позвоните в Москву, узнайте». – «Не могу, не положено задавать такие вопросы». – «А это может быть что-то плохое, опасное для меня?» Он ответил: «Все может быть». Он ко мне хорошо относится, говорит всегда как есть.

Эйнштейн. Ты с ним спала?

Маргарита. Я поняла, что дело плохо. Я говорила тебе: было несколько случаев, когда таких, как я, вызывали в Москву и там сажали в тюрьму или даже расстреливали. Я решила удрать, исчезнуть – ничего не сказав ни мужу, ни тебе, ни Михайлову. Меня охватил страх. На следующее утро я побежала в банк, сняла большую сумму и, как есть, уехала на окраину Нью-Йорка, купила там сумку, самое необходимое, мыло, зубную пасту, полотенце… сняла номер в захолустной гостинице. Всю ночь думала – что делать, куда уехать. Но когда представила себе, что будет после того, как я исчезну, как меня будут искать, приедут к тебе, мужа затерзают вопросами, я еще больше испугалась. Но утром мне пришла в голову одна мысль, которая мне показалась спасительной.

Эйнштейн. Какая мысль?

Маргарита. Я поехала к Михайлову. Он ко мне хорошо относится.

Эйнштейн. Ты с ним спала?

Маргарита. Рассказала ему мое предложение.

Эйнштейн (кричит). Какое предложение?

Маргарита. Альберт, я не виновата. Но месяц назад мне пришла в голову та самая идея, которая в твою голову пришла сегодня вечером. Я не виновата! Я сказала Михайлову, что уверена: если меня не отправят в Москву, Эйнштейн согласится за это помогать нам с бомбой. Я сказала, что много раз слышала, как ты говорил, что только равновесие страха может спасти мир от новой страшной войны. О чем я, кстати, писала в своих донесениях.

Эйнштейн. И что Михайлов?

Маргарита. Сказал, что о такой возможности он сообщит в Москву.

Эйнштейн. Не поговорив со мной, не встретившись со мной? Как это возможно?

Маргарита. Он об этом сообщил в Москву как о предположении, он спрашивал, нужно ли ему в этом направлении действовать.

Эйнштейн. И ему ответили, что не нужно?

Маргарита. Да.

Эйнштейн (резко). Почему ты мне сразу об этом не сказала? Я, как идиот, тратил силы, нервы! Напрягал мозги всю ночь!

Маргарита. Я боялась, что ты очень расстроишься. Ты с такой гордостью говорил о своей готовности стать шпионом, возлагал на это такие большие надежды, был так уверен в успехе, что я не смела тебе сказать, что эту идею я уже опробовала. Надеялась, что мне удастся иначе тебя убедить, что выхода нет. Кроме того, Михайлов меня предупредил: никому никогда не рассказывать о том, что он обращался в Москву с этим предложением.

Эйнштейн. Ты не спросила его – как он считает, почему отказались от моих услуг?

Маргарита. Спросила. Он точно не знает. Возможно, сказал он, ничего уже не надо, все, что надо, уже доставлено. Возможно, руководство не хочет привлекать слишком известных иностранцев, чтобы потом не говорили, что бомбу русским сделали иностранцы. Возможно, в окружении Сталина продолжает работать тот чиновник, который много лет назад ему докладывал о том, что Эйнштейн просится эмигрировать в Минск, и этот чиновник помнит реакцию Сталина и поэтому не видит смысла о таком человеке докладывать второй раз, полагая, что Сталин высказался о нем навсегда.

Эйнштейн. Откуда Михайлов знает, что я хотел эмигрировать в Минск?

Маргарита. Я ему сказала.

Эйнштейн (неожиданно, Маргарите). Поднимись наверх.

Маргарита. Зачем? Не надо. Я не хочу. Через полчаса приедет такси. Я не хочу, не надо…

Эйнштейн поднимается по лестнице, на площадке останавливается.

Эйнштейн. Я жду тебя (скрывается в спальне, дверь оставляет открытой).

Маргарита поднимается наверх, закрывает за собой дверь.

Через некоторое время дверь наверху резко распахивается – в длинном тонком халате быстро спускается по лестнице мрачный, подавленный Эйнштейн. Находит на письменном столе свою трубку, зажигает, усаживается в кресло, пыхтит трубкой, сидит с опущенной головой.

Маргарита, одетая в дорогу в чем приехала, выходит из спальни, спускается вниз, берет низкий стульчик, усаживается напротив Эйнштейна.

Маргарита. Ну, что ты расстроился… просто перенервничал, устал… мы же три часа назад (показала рукой в сторону спальни) спали, все было в порядке…

Эйнштейн. Тоже было не… Не надо меня утешать… А если это всё?

Маргарита. Что всё?

Эйнштейн. Ну, всё! Мне шестьдесят шесть лет.

Маргарита. Перестань! Все у тебя будет хорошо.

Эйнштейн. Ты уверена?

Маргарита. У меня есть некоторый опыт обхождения с пожилыми мужчинами… Хочешь, я тебе дам письменную гарантию, что у тебя все будет в порядке?.. Ты элементарно устал, столько переживаний… Дай мне слово – когда убедишься, что я права, обязательно напишешь мне… чтоб я знала…

Эйнштейн смущенно улыбается.

Маргарита. Ой, застеснялся. Обещаешь написать?

Эйнштейн. Хорошо…

Маргарита. Ты мой последний мужчина, между прочим.

Эйнштейн. Ну, ну, ну! Тебе пятидесяти нет!

Маргарита. После тебя мне ни с кем не будет интересно. Разве что для поддержания здоровья, как советовал твой доктор, раз в месяц возьму бутылку водки и зайду к дворнику… или какой-нибудь сосед одинокий попадется… Если, конечно, меня не посадят… Я не могу понять, почему мне не говорят, для чего, зачем я должна уехать. Я боюсь Москвы.

Эйнштейн. Я думаю, тебя хотят орденом наградить, за особые заслуги.

Маргарита. Если мне дадут орден, я его распилю и тебе половину отошлю.

Эйнштейн (смеется, встает). Пойду оденусь, поеду тебя проводить. (Быстро поднимается наверх.)

Маргарита подходит к шкафчику, привинченному к стене возле школьной доски. Открывает, достает футляр со скрипкой, кладет на кресло.

Эйнштейн по лестнице спускается вниз, он одет как прежде: широкие штаны, черная футболка, на которой вышито золотистыми буквами на груди и на спине «АЛЬМАР», сандалии на босу ногу.

Маргарита. Аль, не надо меня провожать на станцию. Я буду счастлива, если ты для меня сыграешь что-нибудь Брамса или Моцарта. На прощание. Я вынула скрипку.

Эйнштейн кивает.

Эйнштейн. Когда мы спали, ночью, мне приснился какой-то странный, тревожный сон, я не хотел тебе рассказывать…

Маргарите передалась обеспокоенность Эйнштейна, она поцеловала его.

Маргарита. Что тебе приснилось?

Эйнштейн. Будто я сплю на кушетке (показал рукой), и я во сне слышу, что на полу, рядом, кто-то стонет. Я во сне заглядываю за край кушетки – там сидит, закутанный в мое старое одеяло, Всевышний, плачет. «Господи, почему вы здесь, что случилось, почему вы плачете?» Дрожащим слабым голосом он отвечает: «Альберт, у меня отняли Царство Небесное». – «Кто это сделал?» Молчит. «Кто это сделал?» Молчит. И вдруг мне во сне становится жарко, и я чувствую, что это сделал я. Я начинаю кричать: «Это я, это я, это я!» – и от собственного крика просыпаюсь. Ты спала. Я спустился сюда.

Маргарита слушала с открытым ртом, не знает, что сказать.

Эйнштейн. Это какое-то предупреждение. Даже не мне персонально, а всей науке. Может, мне надо опубликовать этот сон, рассказать?

Маргарита пожимает плечами.

В это время слышно – к дому подъехала машина. Такси сигналит.

Эйнштейн достает из футляра скрипку.

Маргарита. Я выставлю сумку и зонтик водителю, он отнесет в машину, и я вернусь.

Маргарита подхватывает сумку, зонтик, плащ, выходит на улицу, тут же возвращается.

Эйнштейн. Знаешь, в те дни, когда я был Отелло, когда был уверен, что ты спишь с хромым капитаном, который оказался полковником, и поэтому не приехала ко мне после Хиросимы, я как-то ночью не спал, спросил себя: «Эйнштейн, если Маргарита будет не против и тебя навещать иногда, раз в месяц или реже, ты на это согласишься? Делить ее с хромым капитаном?» Я заплакал и сказал: «Да». Закричал в пустом доме: «Да-а-а!»

Маргарита обнимает Эйнштейна вместе со скрипкой, целует его, целует скрипку – в обнимку, целуясь, они выходят из дома.

На сцене никого нет, сцена пустая, а мы слышим с улицы скрипку Эйнштейна, звучит «Турецкий марш» Моцарта, минуты через две слышно, как машина с Маргаритой отъезжает.

Скрипка умолкает.

Эйнштейн возвращается. Он очень устал. Кладет скрипку на свой письменный стол, поверх бумаг, папок. Подходит к креслу, снимает футляр, ставит его рядом с креслом на пол и опускается в кресло. Сразу засыпает, и по его стонам и выкрикам мы понимаем, что ему снова снится тот жуткий сон, который ему снился до приезда Маргариты. В это время мы слышим его голос, он читает письма, которые он писал Маргарите в Москву.

«Любезнейшая Маргарита! Дорогая Мар!

Твое письмо, отправленное с парохода, я получил. Было очень приятно, что в последний момент перед отъездом ты вспомнила обо мне.

Надеюсь, что ты найдешь на старой родине, к которой ты так сильно привязана, новую радостную жизнь».

–

«Дорогая Мар!

Это уже третье посланное тебе письмо, а от тебя так и нет ни одного.

Я встречался с господином Михайловым, как ты просила, он показался мне весьма интересным человеком.

Время мое заполнено медицинскими процедурами. Вчера мне удалили два зуба, чтобы затем вставить в рот ужасное устройство. Как только это произойдет, я стану настоящим американцем.

После твоего отъезда я не был ни на одном концерте. На скрипке я больше не играю, потому что мои пальцы заржавели».

–

«Дорогая Мар!

Я пишу это письмо на полукруглом диване, укрытый твоим голубым пледом, с подаренной тобой трубкой во рту. Все осталось точно так, как было во время твоего последнего посещения. Только зеленый стул перенесли с веранды сюда, чтобы мои посетители могли удобно посидеть. Сад стоит во всем своем весеннем наряде и говорит о твоем отсутствии. Мои волосы скучают по твоим рукам.

Я тебя крепко обнимаю и очень надеюсь скоро получить от тебя письмо

Твой Аль».

Эйнштейн озяб, обняв плечи руками, он продолжает тревожно спать.

ЗАНАВЕС

Примечания

1

15 июля 2014 г. произошла крупнейшая техногенная катастрофа в московском метро между станциями «Парк Победы» и «Славянский бульвар» Арбатско-Покровской линии.

2

17 июля 2014 г. был сбит Boeing 777-200ER авиакомпании Malaysia Airlines.

3

Опубликовано: Знамя, 2019, № 11.

4

«Московские новости» – советская и российская общественно-политическая газета, издававшаяся до 2014 г., перезапущена как сетевое издание в 2020 г. В августе 1986 г. ее главным редактором стал Егор Яковлев. Во времена перестройки «Московские новости» были одним из самых популярных и авторитетных СМИ. Это стало результатом новой редакционной политики и принципа «газеты как моста между СССР и западным миром». Газета часто была первооткрывателем ранее запретных тем. В сентябре 1990 г. Егор Яковлев добился независимости газеты от АПН (затем РИА «Новости», нынешнего агентства «Россия сегодня»), сделав ее первым независимым российским СМИ. В число учредителей газеты вошли Егор Яковлев, Юрий Черниченко, Александр Гельман, Юрий Левада. 19 августа 1991 г. газета была запрещена путчистами. О дальнейших событиях см. интереснейший материал Н. Ростовой «Как пресса победила ГКЧП» (https://www.svoboda.org/a/27922043.html).

5

«Отечество – Вся Россия» (ОВР) – российский избирательный блок, существовавший с 1998 по 2002 г.

6

Впервые: Театрал. 7 августа 2016 г.

7

Впервые: Сноб. Май 2013 г.

8

Квачков Владимир Васильевич, р. 1946 – советский и российский военный и общественный деятель. Полковник Главного разведывательного управления Генерального штаба ВС России в отставке. Кандидат военных наук. Сторонник русского православного государства. В феврале 2009 г. создал незарегистрированную организацию «Народное ополчение имени Минина и Пожарского». 18 февраля 2015 г. Московский городской суд признал незарегистрированное движение «Народное ополчение имени Минина и Пожарского» (НОМП) террористической организацией и запретил его деятельность на территории России. В мае 2022 г. избран председателем Общероссийского офицерского собрания.

Content

Александр Гельман
Со всеми наедине: Стихотворения. Из дневника. Записи разных лет. Альмар

Детство и смерть

Стихотворения

«Утром Всевышний заходит на склад…»

Без

«Ты можешь из меня сделать поэта, Господи…»

Деконструкция

Евреи

«Кости, помнившие, как их ломали…»

«Когда душа маленького мальчика…»

«День угасает медленно, покорно…»

Душа в душе

Четыре голоса вечной памяти

«Люблю…»

«Ах, какие у меня друзья…»

О Нахмане из Браслава

Из сновидений старика

Еще два видения

«Побудьте другим человеком, побудьте…»

«Человечество озвереет…»

Монолог Алексея Навального

«Убийцы ставят памятники убитым…»

«Вот идет человек…»

«Глупые жаждут свободы для своей глупости…»

«Вот сижу себе тихо…»

«Я стараюсь не видеть…»

«Шел я из гастронома…»

Татьяне Калецкой

«Теперь…»

Предназначение скуки

«Быть может…»

«Хочу побаловать свое воображение…»

«Ах, какие пышные похороны…»

«Обожаю, когда внешне ничего не меняется…»

Бассейн (заявка на художественный фильм)

«Вот сейчас, в эту ночь…»

Зимнее

Сложнейшее из искусств

Недо

Шестидесятники

Люди исчезают

Памяти Ежи Гротовского

«И я полетел…»

«То забываю, то вспоминаю…»

«Это не звезды сверкают на небе…»

«Вопросов больше, слава богу, чем ответов…»

«С жизнью своей в обнимку…»

«Какие дивные ночи…»

Юрию Росту

«Последнее будущее…»

«Когда до пропасти осталось два прыжка…»

«Время спит и видит во сне…»

«Ой, я старый…»

«О, старость – молодость мудрости…»

Памяти Олега Ефремова

Григорию Нерсесяну

«Последнего будущего не бойся…»

«На старости лет…»

«Мы верим в каждую эту секунду…»

«Дети должны приносить отцу огорчения…»

МЕЖДУ

«Пушка совести…»

«В двух шагах от обид…»

«Совсем отказаться душить друг друга?..»

«Я друг одиночества, покоя…»

Памяти Джалаладдина Руми

«Каждый день, многие годы…»

Наталье Старовойт

«О, эти промежутки «между»…»

Сновидения старика

«С некоторых пор…»

«Моя свобода стеснялась себя…»

Марату Гельману

«Вспоминаю то, чего не было…»

«Победители любуются собой в зеркалах…»

Люди

«Люди выстроили баррикады…»

Зимнее, 2018

«Ощущаю себя виноватым…»

«Глазам необходимы лица…»

Отпуск

«Из всего, что Ты даровал нам, Господи…»

«Сколько ушло поколений…»

«Там, в темноте, в темноте…»

Юрию Погребничко

«Безгрешный поэт…»

«Я боялся, что окажусь трусом, не посмею…»

Страшный сон

«Лом стоит на земле…»

«Если что-то тянется долго…»

«Мама приснилась…»

«Я опоздал…»

«Жуткий сон…»

«Иди, не бойся страха…»

«Чтобы договориться…»

«Тонкая политика для грубых целей…»

«Между всем и ничем…»

«Яблоко, здравствуй!..»

«А еще есть те…»

К дню рождения

«В тишине задумавшихся чувств…»

Из дневника

2014

2015

2016

2017

2018

2019

2020

2021

Записи разных лет

Старые блокноты

Рильке (запись 1995 года)

Несколько слов о Борисе Зингермане

Статьи

Не выверни свободу наизнанку

Борис Васильев в Тбилиси (апрель 1989)

Свобода без сюжета

Август

Другие – это мы

Дожить бы до смерти

Технология безумия

О маленьких начальниках с большим уважением

Лицо на экране

Владимир Путин вблизи

Ноги без дороги

Диктатура тщеславия

Макбет как великий гуманист

Интервью

«Цензура Владимировна набирает силу»

«В гетто игра была спасением и безумием»

Альмар (пьеса в двух актах)

Акт первый

Акт второй

Примечания