Лу Синь

Записки сумасшедшего

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с китайского

© Перевод и примечания. В. Петров, наследники, 2024

© Перевод. А. Рогачев, наследники, 2024

© Перевод. В. Рогов, наследники, 2024

© Перевод и предисловие. А. Родионов, 2025

© Перевод. В. Семанов, наследники, 2024

© Перевод. В. Сухоруков, наследники, 2024

© Перевод. С. Тихвинский, наследники, 2025

© Перевод. О. Фишман, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

К возвращению Лу Синя

В истории китайской литературы первой половины ХХ века нет более значимой фигуры, чем Лу Синь (наст. имя Чжоу Чжаншоу, второе имя Чжоу Шужэнь, 1881–1936). Совесть нации, флагман литературной революции, китайский Горький, знаменосец левой литературы – все эти определения с разных сторон характеризуют выдающуюся роль Лу Синя в становлении современной китайской литературы, в поиске китайским народом новой идентичности, в борьбе Китая за право быть сильным и независимым. Сатирическая повесть «Подлинная история А-кью» (1921–1922), обнажающая проблемы национального характера китайцев, стала символом литературы 1920–1930-х гг., ориентиром для духовных поисков китайской интеллигенции. Как писал другой выдающийся китайский писатель Лао Шэ: «Среди писателей моего поколения все испытали влияние “Подлинной истории А-кью”»[1]. Авторитет Лу Синя был настолько велик, что знакомством с ним гордились не только его единомышленники и почитатели, даже идейные противники считали честью стать объектом его бескомпромиссной критики.

В советские времена Лу Синь много издавался в нашей стране, его сборники выходили как на русском языке, так и на языках других народов СССР. Значимость его литературного творчества очень быстро была оценена в СССР, первые переводы появились уже в 1929-м. Всего до 1989 года в СССР было переведено и издано 215 его художественных и публицистических текстов, а также 175 писем, вошедших в 20 отдельных изданий совокупным тиражом 1 463 225 экземпляров[2]. Лу Синь стал единственным современным китайским писателем, удостоившимся отдельного тома в «Библиотеке всемирной литературы» и в серии «Жизнь замечательных людей». К сожалению, за последние 35 лет этот классик китайской прозы ХХ века издавался на русском языке лишь дважды и весьма ограниченными тиражами, чтение его литературных текстов и публицистики ограничилось узким кругом специалистов по китайской литературе. В Китае же трудно найти человека, который бы не знал имя Лу Синя и не читал его произведений.

Уход творчества Лу Синя с читательского горизонта в нашей стране глубоко несправедлив и серьезно обедняет наше представление о китайской литературе. Разумеется, современный российский читатель может не разделять левых, революционных взглядов Лу Синя и не владеть контекстом литературной жизни и политической истории Китая первой трети ХХ века, однако Лу Синь не идейный догматик, а его художественная проза обращена к морально-нравственной проблематике, к проблеме национального характера китайцев, к вопросам воспитания свободного человека. Эти вопросы злободневны и сегодня и представляют интерес не только для китайского читателя.

Острота пера Лу Синя и его литературный талант сформировались в результате сложного жизненного пути писателя, жившего в эпоху огромных потрясений. Будущий литератор родился в 1881 году в городе Шаосине на юге Китая, в глубинке, где время, казалось, остановилось. Шаосинская опера и шаосинское вино, происходящие из этих мест, известны каждому китайцу. Имена мифического правителя Великого Юя, коварного князя Гоуцзяня (V в. до н. э.), выдающегося каллиграфа Ван Сичжи (303–361) и знаменитого поэта Лу Ю (1125–1210) также неразрывно связаны с этим древним городом, некогда столицей княжества Юэ. Лу Синю повезло: он родился в большой и богатой семье Чжоу, многие поколения которой, преуспевая в учености, были призваны к государственной службе. Дед Лу Синя Чжоу Цзефу имел высшую ученую степень и служил в столице. Его родственники по материнской линии тоже были людьми богатыми и образованными. Будущий писатель родился старшим внуком, ему предстояло возглавить клан, ему многое давали, но и многое от него ожидали. Блестящие перспективы, в их традиционном понимании, рухнули, когда в 1892 году дед Лу Синя был арестован за попытку повлиять на ход государственных экзаменов и приговорен к обезглавливанию. Имущество семьи частично было конфисковано, частично ушло на спасение деда, а репутации рода был нанесен серьезный урон. Вскоре после этого заболевает и мучительно умирает отец Лу Синя. Позор, разорение, утрата близких, интриги родственников при разделе семейного имущества оставили неизгладимый отпечаток на характере Лу Синя, воспитав в нем жесткость, нравственную принципиальность и обостренную чувствительность к критике.

В 1898 году, не имея средств на продолжение традиционного гуманитарного образования, Лу Синь отправляется в Нанкин для учебы в мореходном, а затем и геологическом училище, где впервые знакомится с западной наукой и философией, открывшими ему новый взгляд на мир. Лу Синя увлекают идеи эволюции и общественного прогресса. В 1902 году он, как сотни и тысячи других молодых и талантливых китайцев, получил стипендию на обучение в Японии, где он выбрал для изучения медицину. Позже Лу Синь вспоминал: «Мечты мои были прекрасны: окончу институт, вернусь на родину и буду облегчать муки таких больных, как мой отец, страдавших от невежественных докторов, а в случае войны – пойду служить военным врачом. И еще я мечтал распространить среди соотечественников веру в прогресс»[3]. Однако в 1906 году, разуверившись в возможности медицины изменить жизнь китайцев и считая главной задачей духовное возрождение, он бросает медицинское училище, переходит на стезю литературы и вступает в тайное революционное общество. В Японии он много и жадно читает иностранную литературу, в круге его чтения Н. Гоголь, И. Тургенев, Л. Андреев, Ш. Петёфи, Дж. Байрон. Тогда же он начинает переводить с японского и немецкого языков, пишет первые статьи про науку, политику и литературу.

Вернувшись в 1909 году в Китай, Лу Синь испытывает огромное разочарование от застывшего косного мирка родных мест, где ему предстояло учительствовать. Его тоску всколыхнула было Синьхайская революция (1911), сбросившая с трона малолетнего маньчжурского императора и упразднившая монархию, но вековой порядок вещей брал свое, в стране все шло своим чередом. Лу Синь не видел возможности изменить нравы и пробудить общество от летаргической спячки, губящей Китай. Когда в 1912 году бывшие соратники по революционной деятельности пригласили его работать в Министерство образования и он уехал сначала в Нанкин, а затем и в Пекин, то на пять-шесть лет Лу Синь отрешается от политики и современной литературы, погружается в рутину министерской работы.

Между тем в Китае, особенно в кругах интеллигенции, получившей образование за рубежом, набирает обороты движение за новую культуру, а с 1917 года начинается «литературная революция». Лу Синь полностью разделял соответствующие взгляды и идеи, но мы не видим его среди активистов «литературной революции», к которым относился и его младший брат Чжоу Цзожэнь. Погрузившемуся в тоску и уныние Лу Синю казалось, что бить в набат бессмысленно, пробудить народ невозможно. Тем не менее брату и окружению в итоге удалось привлечь Лу Синя в редакцию журнала «Новая молодежь» – форпоста «литературной революции». В мае 1918 года «Новая молодежь» опубликовала рассказ неизвестного автора, скрывшегося за псевдонимом Лу Синь. Это были «Записки сумасшедшего», признанные первым рассказом в новой китайской литературе, написанным не на древнем письменном, а на современном разговорном языке. Пронзительный текст, разоблачающий лицемерие и людоедские нравы китайского общества, заканчивается словами: «Может, есть еще дети, не евшие людей? Спасите детей!»[4] Это произведение и последовавшие за ним рассказы «Кун Ицзи» (1919), «Снадобье» (1919), повесть «Подлинная история А-кью», а также публицистика утвердили Лу Синя как одного из лидеров новой китайской литературы. И действительно, богатый жизненный и духовный опыт выделял Лу Синя на фоне младших коллег, своим творчеством он сразу поставил художественную планку на высокий, труднодостижимый уровень. Его психологичные, правдивые и беспощадные сборники «Клич» (1923) и «Блуждания» (1926) заложили основы реализма в современной китайской литературе. Образы жалкого поденщика А-кью, опустившегося ученого Кун Ицзи, несчастной служанки Сянлинь стали хрестоматийными, характеры и судьбы этих персонажей открыли китайцам новый взгляд на самих себя и на то китайское общество, которое Лу Синь мечтал изменить и оставить в прошлом.

Вернувшись в центр общественной и литературной жизни, Лу Синь более не покидал его. Один за другим выходят его рассказы и статьи, он много выступает перед молодежью, начинает преподавать в университетах Пекина, издает и редактирует журналы. В 1926 году милитаристские власти выдают ордер на арест писателя, публично вступившегося за студентов, погибших и раненых при разгоне демонстрации, и Лу Синь вынужден бежать на юг Китая, сначала в Сямэнь, а в 1927 году – в Гуанчжоу, центр китайской революции, где становится деканом филологического факультета Университета имени Сунь Ятсена. В 1927 году выходит сборник стихотворений в прозе «Дикие травы», отразивший духовные искания Лу Синя в три предшествующих года.

1927–1928 годы становятся переломными в идейном становлении Лу Синя: в этот период он превращается в убежденного марксиста. В условиях гражданской войны между гоминьдановцами[5] и коммунистами беспартийный Лу Синь активно участвует в общественно-политической полемике и становится одним из наиболее громких и публичных голосов китайской пролетарской литературы. В условиях белого террора только авторитет и общественное влияние Лу Синя удерживали гоминьдановские власти от его ареста или уничтожения. Последние девять лет жизни Лу Синь провел в Шанхае. В 1930 году он стал одним из главных организаторов и руководителей Лиги левых писателей Китая. В эти годы он отдавал много времени изданию журналов, организации переводов (прежде всего русской и советской литературы), помощи молодым писателям и художникам.

В 1936 году выходит последний сборник художественной прозы Лу Синя «Старые легенды в новой редакции» – рассказы, в которых соединились китайские мифы и злободневная политическая сатира.

Ранняя смерть Лу Синя, он скончался в октябре 1936 года от туберкулеза, только укрепила признание его заслуг в китайском обществе. Проститься с ним пришли не только его соратники, но и высшие чины Гоминьдана, годовщины его смерти отмечались памятными мероприятиями, а в годы «культурной революции» творения Лу Синя были едва ли не единственными доступными для чтения литературными произведениями кроме стихов и статей председателя Мао. Подобная канонизация вряд ли понравилась бы самому Лу Синю, отличавшемуся большой независимостью и при жизни доставлявшему окружающим большие неудобства резкими суждениями, но роль классика он безусловно заслужил.

Удивительно, но и в новых рыночных условиях социализма с китайской спецификой наследие Лу Синя продолжает жить, и не только в сфере литературы. Имя писателя и его знаменитые персонажи превратились в популярные торговые марки – отели, рестораны, сигареты, семечки, пахучий соевый творог, освященные аурой несгибаемого Лу Синя, пользуются большой популярностью в Китае. Таким образом, сегодняшние китайцы имеют очень разностороннее представление о писателе и его творчестве.

В данную книгу вошли знаковые повести и рассказы Лу Синя из сборников «Клич», «Блуждания», «Дикие травы», «Старые легенды в новой редакции» в классических переводах выдающихся отечественных китаеведов В. В. Петрова, А. П. Рогачева, В. Н. Рогова, В. И. Семанова, В. Т. Сухорукова, С. Л. Тихвинского, О. Л. Фишман, а также новые переводы А. А. Родионова.

А. А. Родионов

Из сборника «Клич»

Предисловие к сборнику «Клич»

Воспоминания бывают радостные, бывают печальные. Стоит ли тянуть нить печальных воспоминаний? Без сожаления позабыл я многие мечты моей юности. Но забыть все – невозможно, и то, что мучительно врезалось в память, вошло в сборник «Клич».

Четыре с лишним года подряд я чуть ли не ежедневно ходил в ломбард и в аптеку. Не помню, сколько мне было лет, – в аптеке я едва доставал до прилавка, а до прилавка в ломбарде не мог дотянуться – он был раза в два выше меня. Осыпаемый насмешками и оскорблениями, я получал деньги за платья или драгоценности, затем шел за лекарствами для отца и возвращался домой, где меня ждало множество дел.

Лечил отца знаменитый врач, который выписывал какие-то диковинные лекарства. Найти, например, зимние корни камыша, трехлетнее растение, тронутое заморозками, спаренных сверчков, пиндиму[6] с плодами было очень нелегко. А отцу становилось все хуже, и он умер.

Я понял тогда, что лишь тот разглядел истинное лицо людей, кто, неожиданно разорившись, встретился с нуждой. Я мечтал бежать из родных мест, найти иные пути, иных людей, и стал собираться в N.[7], чтобы поступить там в училище К[8]. Мать раздобыла мне где-то восемь юаней[9] на дорогу, которые я мог тратить по собственному усмотрению. Она плакала, но не только потому, что расставалась с сыном. Вместо того чтобы готовиться к сдаче экзаменов[10], как было принято в то время, я, лишая себя будущего, собирался поступать в училище, где преподавание велось на иностранный манер. Таких, как я, встречали насмешками и укорами, им оставалось лишь продать душу заморскому дьяволу. Но я все равно отправился в N. поступать в училище, где узнал наконец о существовании физики, математики, географии, истории, рисования и гимнастики. Физиологию нам не преподавали, зато мы читали «Новый трактат о теле человека» и «Статьи по химии и гигиене»[11] в ксилографическом издании. Несколько позже, вспоминая диагнозы и рецепты китайских врачей, я понял, что все они обманщики, намеренные или невольные, и проникся сочувствием ко всем обманутым больным и их родственникам. Тогда же, из истории Японии, переведенной на китайский язык, я узнал, что реформы там были проведены[12] главным образом под влиянием западной медицины.

Мои первые познания, собственно, и привели меня со временем в медицинский институт в одной из провинций Японии.

Мечты мои были прекрасны: окончу институт, вернусь на родину и буду облегчать муки таких больных, как мой отец, страдавших от невежественных докторов, а в случае войны – пойду служить военным врачом. И еще я мечтал распространить среди соотечественников веру в прогресс.

Не знаю, каковы сейчас достижения в преподавании микробиологии, но в бытность мою в училище эти занятия сопровождались демонстрацией фильмов, которые кончались задолго до следующей лекции, и, чтобы занять время, студентам показывали еще видовую картину либо хронику. В то время шла Русско-японская война, фильмов о ней было много, и мне часто доводилось слышать аплодисменты и одобрительные возгласы моих японских коллег. Но однажды я вдруг увидел на экране давно покинутых мною китайцев. Один из них, связанный, стоял в окружении соотечественников, крепких телом, но павших духом. Судя по надписи, связанному – разведчику русской армии – японцы готовились снести голову и выставить ее на позор. Остальные же собрались, чтобы поглазеть на это поучительное зрелище.

Тут я понял, что медицина не так уж важна, а смерть от болезни – не самая страшная участь.

Если в массе своей народ невежествен, любой человек, самый рослый и самый сильный, может либо оказаться в числе бездумных зевак, либо быть выставлен на позор. Первой необходимостью я стал считать тогда духовное возрождение и лучшим средством для него – литературу.

Не дождавшись окончания учебного года, я уехал в Токио с намерением провозгласить новое движение в художественной литературе. В те годы многие китайские студенты изучали в Японии право, политику, физику, химию, даже полицейское дело и промышленность – и только литературой и искусством никто не интересовался.

В этой атмосфере общего равнодушия я, к счастью, отыскал несколько единомышленников. Мы пригласили нужных людей и решили, что первым нашим шагом будет издание журнала под названием «Новая жизнь»[13], которое мы писали кратко – не четырьмя, а двумя иероглифами, так как многие из нас еще питали склонность к архаическому книжному языку[14].

Но с приближением срока выпуска первого номера вдруг исчезло несколько наших сотрудников, а с ними и капитал. В конце концов нас осталось всего трое, у которых за душой не было ни гроша. Выход в свет журнала уже опоздал. О своем поражении нам даже нечего было сказать! Вскоре и мы трое, гонимые судьбой, не могли больше свободно мечтать о будущем. Так и закончилась наша еще не успевшая родиться «Новая жизнь».

Никогда не одолевала меня такая тоска. Но только со временем я понял ее причину. Когда борцы за идею находят сочувствующих, они смело идут вперед, встречая противников – вступают в бой, если же нет ни поддержки, ни протеста, они чувствуют себя одинокими, словно заблудившиеся в бескрайней пустыне.

Все острее я ощущал одиночество, оно обвивало душу, словно огромная змея. В моей безысходной тоске не было гнева, ибо это испытание заставило меня критически взглянуть на самого себя. Я понял, что мне далеко до героя, которому стоит лишь взмахнуть рукой и кликнуть клич, чтобы собрать вокруг себя тучи соратников.

Но надо было как-то справиться со своей тоской, ибо она причиняла сильную боль. Я пытался усыпить себя, раствориться в массе обывателей, уйти в старину. Я гнал от себя воспоминания о множестве других, случившихся позднее, еще более печальных, даже трагичных событиях, которые наблюдал или пережил сам. Я старался утопить эти воспоминания вместе со своими думами в той же тине одиночества. И мне как будто удалось усыпить свой мозг, ибо я утратил юношескую восторженность и пылкость.

Я поселился в одном из флигелей Шаосинского землячества[15], который долго пустовал, – говорили, что когда-то на акации, росшей рядом с ним, повесилась женщина, – правда, с тех пор дерево успело вырасти, на него теперь не залезешь. Здесь я и прожил много лет, занимаясь перепиской древних надписей. Волнующих вопросов и теорий в старинных надписях не встречалось. У меня почти никто не бывал. Единственное, чего я хотел, – это жить в покое и неизвестности. Летними ночами я сидел под акацией, отмахиваясь плетеным веером от комаров, и глядел сквозь густую листву на темное небо, а с акации на шею мне холодными каплями изредка падали гусеницы. Случалось, что ко мне заходил поболтать старый друг Цзинь Синьи[16]. Положив на покосившийся стол большой кожаный портфель и сняв верхний халат, он усаживался напротив меня, но сердце его долго еще колотилось – он боялся собаки.

– Для чего ты это переписываешь? – стал он допытываться, придя как-то вечером и перелистывая мою рукопись.

– Просто так.

– Какой же смысл?

– Никакого.

– Думаю, ты сам мог бы кое-что написать…

Я его понял. Журнал «Новая молодежь»[17], который он выпускал тогда вместе с друзьями, не встречал ни поддержки, ни протеста.

«Они, видимо, страдают от одиночества», – подумал я и сказал:

– Представь себе, что в железной камере нет ни окон, ни дверей, в камере, которую невозможно сломать, люди спят крепким сном. Их много. Они скоро погибнут, но расстанутся с жизнью в забытьи. Так стоит ли поднимать шум, чтобы немногие, самые чуткие, проснулись и испытали все муки неизбежного конца?

– Но ведь некоторые уже проснулись – значит, появилась надежда сломать камеру.

Это была правда. Как ни отговаривал я себя, а отказаться от своих надежд не смог – ведь они были связаны с будущим. Словом, никакими доводами я не сумел его переубедить и наконец согласился писать.

Так появилось мое первое произведение «Записки сумасшедшего». Стоило только начать, а там уже трудно было остановиться. Но каждый раз, думая лишь, как бы отвязаться от просьбы друзей, я создавал нечто вроде рассказа. Так собралось их у меня больше десятка. Однако писал я лишь под нажимом, так казалось мне теперь.

И все же незабываемая тоска прежних лет заставляла меня время от времени бросать клич – в поддержку героев-одиночек, ободрять их в движении вперед. Я не успевал даже прислушаться к тому, что звучало в моих призывах – отвага или печаль, ненависть или насмешка. Я следовал указаниям и порой не стеснялся покривить душой: например, добавил эпизод с венком на могиле Юйэра в «Снадобье», а в рассказе «Завтра» не сказал, что вдова Шань так и не увидела во сне сына. Нашим тогдашним командирам не нравилась пассивность, да и сам я не захотел заражать молодых людей горьким чувством своего одиночества. Ведь они, как и я в юности, видели счастливые сны.

Произведения мои, разумеется, далеки от совершенства. Но до сих пор они числятся под рубрикой «Рассказы» и скоро выйдут отдельной книжкой. Это большая удача. Она волнует меня и очень радует, – значит, есть еще в мире читатели.

Так составил я сборник своих рассказов и отдал в печать, а по причинам, изложенным выше, назвал его «Клич».

Декабрь 1922 г.

Записки сумасшедшего

Братья X – сейчас я не называю их фамилии – в прошлом, когда мы учились в средней школе, были моими хорошими друзьями. С тех пор как мы расстались, прошло много времени, и связь между нами мало-помалу прекратилась. Недавно я случайно узнал, что один из них тяжело болен: когда я ездил на родину, то по пути завернул к ним и застал лишь одного из братьев, он и рассказал мне, что его младший брат был болен.

«Вы напрасно проделали такой длинный путь только ради того, чтобы навестить нас. Ведь он давно уже поправился и сейчас уехал в N. за назначением на казенную должность». Затем, громко рассмеявшись, он достал две тетради дневника и сказал, что не мешает познакомить старых друзей с состоянием брата во время болезни. Захватив с собой дневник, я вернулся домой и по просмотре записей пришел к заключению, что больной страдал манией преследования. Повествование было весьма путаное, отсутствовала последовательность в изложении, встречалось множество бессвязных слов; не были проставлены ни месяц, ни число, и только по разнице в цвете туши, по почерку можно было заключить, что дневник написан не в один раз. Отобрав из дневника все более или менее связное, я объединил это в одну книгу, чтобы представить ее врачам для изучения. Я не исправил ни одного слова, лишь изменил фамилии людей, хотя это не имеет никакого значения, ибо все они являются деревенскими жителями и мало кому известны. Что же касается заглавия книги, то оно было дано самим автором дневника после его выздоровления и не менялось.

I

Второй день четвертого месяца седьмого года.

Сегодня вечером замечательно светит луна.

Тридцать с лишним лет я не видел ее, и сегодня, когда я ее увидел, настроение необычайно поднялось. Только сейчас я понял, что эти тридцать лет были покрыты мраком. Однако надо быть исключительно осторожным. Не то собака со двора Чжао… Почему она смотрит на меня во все глаза?

Мой страх не лишен оснований…

II

Сегодня совсем не светила луна; я понял, что это не к добру. Утром осторожно вышел за ворота. Выражение глаз Чжао Гуйвэня было странным: то ли он боялся меня, то ли собирался меня погубить. Еще человек семь-восемь шептались между собою обо мне. Но в то же время все они боялись, как бы я не заметил этого. И все, кого только я встречал по дороге, вели себя подобным образом. Один из них был особенно злым: увидев меня, он рассмеялся во весь рот. Меня с головы до ног пронизала холодная дрожь, и я понял, что их приготовления уже закончены.

Однако я не испугался и по-прежнему продолжал свой путь. Ребятишки, шедшие толпой впереди, тоже говорили обо мне. Выражение их глаз было таким же, как у Чжао Гуйвэня, лица – темны, как чугун. Я подумал: чем я обидел этих детей, что и они так ненавидят меня? Я не выдержал и крикнул им: «Эй, чего вы хотите?» – но они убежали.

Я думал: чем обидел я Чжао Гуйвэня, чем обидел людей, которых встретил по дороге; разве тем только, что двадцать лет тому назад растоптал старую приходо-расходную книгу Гу Цзю. Господин Гу Цзю был этим весьма недоволен. Хотя Чжао Гуйвэнь и незнаком с ним, но до него наверняка дошли слухи об этом, и он принял сторону Гу Цзю; это он подговорил прохожих ненавидеть меня. Но дети? Ведь их тогда еще на свете не было; почему же сегодня они так странно, в упор на меня смотрели? Не то боялись меня, не то собирались меня погубить. Все это меня страшит, удивляет и вместе с тем огорчает.

Понимаю. Вероятно, родители научили их этому!

III

Всю ночь не мог уснуть. Любое дело начинаешь понимать, лишь когда его всесторонне изучишь!

Этим людям надевал на шею колодки уездный начальник, их били по лицу помещики, у них отнимали жен стражники из уездного управления, их родители умирали от гнета ростовщиков, но и тогда выражение их лиц не было таким испуганным и таким свирепым, как вчера.

Особенно странно вела себя женщина, встретившаяся мне на улице: она била своего сына и кричала: «Я те дам! Не успокоюсь, пока не искусаю тебя!» Но глаза ее при этом в упор смотрели на меня. Я не мог скрыть своего испуга. Толпа людей с оскаленными клыками громко хохотала. Ко мне подбежал Чэнь Пятый и потащил меня домой.

Притащил меня домой… Домашние делают вид, что не знают меня; выражение глаз такое же, как и у тех, других… Вошел в кабинет, а тут заперли дверь, словно клетку с курицей или уткой. Никак не могу разгадать, в чем тут дело.

Несколько дней тому назад из деревни Волчьей пришел арендатор сообщить о неурожае: он рассказал моему старшему брату, что жители этой деревни сообща убили одного злодея из своей же деревни; потом вынули у него сердце и печень, зажарили и съели, чтобы стать более храбрыми. Я вмешался было в разговор, но тут арендатор и брат несколько раз взглянули на меня. Только сегодня я понял, что их взгляды были точно такими же, как и у тех людей на улице.

При мысли об этом меня всего, с головы до ног, бросило в дрожь.

Раз они могут есть людей, значит, могут съесть и меня.

Подумайте только! Крик женщины «искусаю тебя», хохот людей с темными лицами и оскаленными клыками, разговор арендатора с братом – неспроста все это. Слова женщины – яд, хохот людей – ножи, зубы у них белые, острые, хищно оскаленные, будто нарочно приспособленные, чтобы есть людей.

Мне кажется, что я не злодей, хотя после того, как я растоптал приходо-расходную книгу Гу Цзю, это, пожалуй, трудно утверждать. Наверно, они что-то замышляют, но что – я не могу разгадать. Кроме того, стоит лишь им рассердиться на человека, как они назовут его злодеем. Помню, брат однажды наставлял меня: самый лучший человек, если ему перечить, непременно станет возражать; но самый плохой человек, если пропустить мимо ушей его возражения, будет всячески тебя восхвалять: «Ах, какой умный и знающий человек, не чета остальным». В общем, я не могу разгадать их истинные намерения, тем более когда речь идет о людоедстве.

Любое дело начинаешь понимать, лишь когда его всесторонне изучишь. В старину часто ели людей: это я помнил из истории, правда, смутно. Чтобы справиться, раскрыл книгу по истории, в книге не было дат, зато каждая страница изобиловала словами «гуманность», «справедливость», «мораль» и «добродетель»[18]. Уснуть я все равно не мог и глубоко за полночь очень внимательно читал книгу, как вдруг увидел, что между строками она вся испещрена одним словом – «людоедство».

Это слово, хихикая, уставилось на меня в упор и с укоризной. Я тоже человек, они хотят меня съесть!

IV

Утром, только было я спокойно уселся, как вошел Чэнь Пятый. Он принес вареную рыбу; глаза у рыбы белые, жестокие, рот хищно разинут, совсем как у тех людей, помышлявших о людоедстве. Съел несколько кусочков: скользкие, не разберешь, не то рыба, не то человечина, меня стошнило.

«Старина Чэнь, – сказал я, – передай брату, что мне очень скучно, хочу пройтись по саду». Чэнь ничего не ответил и ушел. Но вскоре вернулся и отпер дверь.

Я не двинулся с места и следил за ними: что они собираются со мной сделать? Знаю, что меня не выпустят. Вот оно! Ко мне медленно приближался брат, ведя за собой какого-то старика. Глаза у старика свирепые, и, чтобы я не заметил этого, он идет, потупившись, лишь из-под очков тайком бросает на меня косые взгляды. Брат спросил: «Сегодня ты, кажется, хорошо себя чувствуешь?» Я ответил: «Да». Брат продолжал: «Я пригласил доктора Хэ осмотреть тебя». «Ладно!» – ответил я, хотя знал, что старик этот – переодетый палач! Притворившись, что проверяет у меня пульс, он определит, насколько я жирен, и за это ему тоже перепадет кусок мяса. А мне не страшно. Я хоть и не ем человечины, а куда храбрее их. Я протянул старику руки, сжав их в кулак, и стал наблюдать, как он приступит к делу. Старик сел, закрыл глаза, долго щупал пульс, долго размышлял, а затем, открыв свои дьявольские глаза, сказал: «Пусть ни о чем не думает, подержите его несколько дней в полном покое, тогда все будет хорошо».

«Пусть ни о чем не думает, подержите в полном покое»! Понятно: выдержать, пока не нагуляется жир, тогда им больше достанется; но что значит «все будет хорошо»? Эти люди необыкновенно хитры, они хотят съесть человека и в то же время придумывают, как бы это скрыть, боятся прямо приступить к делу – вот потеха! Я не мог сдержаться и расхохотался. Я был очень доволен. В моем смехе были смелость и прямота. Подавленные этой смелостью и прямотой, старик и брат изменились в лице. Но чем смелее я становился, тем больше они желали сожрать меня, – они заразились моей смелостью. Старик вышел из комнаты и, немного отойдя от дверей, тихонько сказал моему брату: «Давайте скорее сожрем». Брат согласно кивнул головой. «Значит, и ты тоже!» Это открытие как будто бы неожиданно, но вполне логично. В шайке, которая собирается меня съесть, оказался и мой брат!

Мой брат – людоед!

А я – брат людоеда!

Меня самого съедят, и все же я останусь братом людоеда.

V

За последние несколько дней мои первоначальные предположения несколько изменились: допустим, что старик не переодетый палач, а настоящий доктор, но все равно он людоед. Основатель их науки Лю Шичжэнь[19] в своей книге, которая, кажется, называется «Корни и травы», ясно говорит, что человеческое мясо можно есть жареным. Как же посмеет старик после этого утверждать, что не занимается людоедством?

Да и на родного брата я не возвожу напраслины. Объясняя мне смысл древних текстов, он сам говорил, что можно «обмениваться детьми и съедать их»[20]. Еще помню, как-то речь зашла об одном дурном человеке, и брат сказал: «Его следовало не только убить, но и съесть его мясо и спать на его шкуре»[21]. Я был тогда маленьким, и от страха сердце у меня долго колотилось. Брат нисколько не был удивлен рассказом арендатора из деревни Волчьей, который приходил к нам несколько дней тому назад и рассказывал, как «съели сердце и печень убитого». Наоборот, брат все согласно кивал головой. Очевидно, сейчас он так же жесток, как и раньше. Раз он считает, что можно обмениваться детьми и съедать их, то можно обменяться чем угодно и съесть кого угодно. Прежде, слушая его рассуждения о справедливости, я, по простоте душевной, верил ему, теперь же знаю, что брат хотя и рассуждает о справедливости, у него не только губы вымазаны человеческим салом, но и сердце полно мыслями о людоедстве.

VI

Глубокая тьма, не знаю: день или ночь. Снова лает собака со двора Чжао.

Жестокость, как у льва, трусость, как у зайца, хитрость, как у лисицы.

VII

Я разгадал их приемы, убить прямо они не желают, да и не смеют, опасаясь злого наважденья. Поэтому все они связались друг с другом, везде понаставили силки и сети, чтобы я сам в них попался. Вспомните мужчин и женщин, которые несколько дней тому назад стояли на улице, проанализируйте поведение брата, и вы почти на все сто процентов удостоверитесь в этом. Самое лучшее для меня – сшить пояс, перекинуть его через балку, затянуть покрепче и удавиться, тогда они не будут виноваты и, радуясь исполнению своего заветного желания, станут хохотать. А еще лучше умереть от страха или с тоски; в этом случае я окажусь менее жирным, но и тут они смогут выразить свое одобрение, несколько раз кивнув головой.

Они только и знают, что есть человечину! Помню, в книгах говорится, что существует такая тварь, гиена. Тварь мерзкая, особенно – глаза. Питается мертвечиной: мелко разгрызает и проглатывает даже самые большие кости. Подумать о ней – и то страшно. Гиена – из породы волков, а волк – из семейства собак. Третьего дня собака со двора Чжао взглянула на меня несколько раз, ясно, что и она с ними в заговоре. Тебе не удастся обмануть меня, старик, потупивший глаза в землю.

Особенно жаль мне брата. Он ведь тоже человек, почему же он ни чуточки не боится? Мало того, вступил в эту шайку, чтобы съесть меня? Что же это – стародавняя привычка не считать людоедство за грех или же полная утрата совести, когда человек способен сознательно совершить преступление? Я проклинаю людоедов, прежде всего брата: я хочу отговорить их от людоедства и начну с брата.

VIII

Собственно говоря, эти доводы должны быть и для них совершенно понятны.

Вдруг пришел человек: на вид ему лет двадцать, не больше. Не мог его рассмотреть как следует. Расплывшись в улыбке, он кивнул мне. Улыбка у него притворная. Я спросил:

– Людоедство – правильное ли это дело?

Он, по-прежнему улыбаясь, ответил:

– Нынче не голодный год, зачем же есть людей?

Я тотчас же понял, что и он в этой шайке и тоже любит есть людей. Тут храбрость моя увеличилась во сто крат, и я стал допытываться: «Правильно ли?»

– Зачем об этом спрашивать? Шутник ты, право… Сегодня отличная погода.

Погода действительно была хорошая, ярко светила луна.

– Нет, ты все же ответь: «Правильно ли?»

Он помялся. И наконец, запинаясь, ответил:

– Не…

– Неправильно? Почему же тогда они едят?

– Этого не может быть…

– Не может быть? В открытую едят в деревне Волчьей, вдобавок в книгах об этом везде написано.

Он изменился в лице, оно стало совсем темным, как чугун. В упор уставившись на меня, он сказал:

– Впрочем, может быть. Ведь так повелось испокон веков.

– Раз повелось испокон веков, значит, правильно?

– Не буду с тобой спорить. Но лучше не говори так, не то сам же и окажешься виноватым!

Я вскочил, раскрыв глаза от удивления, но человека того и след простыл. Меня даже в пот бросило. Он гораздо моложе брата, и я никак не ожидал, что он тоже в их шайке. Конечно, этому его научили родители. Боюсь, что он в свою очередь научил этому своего сына, вот почему даже дети смотрят на меня со злобой.

IX

Едят людей и сами боятся, как бы их не сожрали, с подозрением глядят друг на друга…

Как было бы спокойно, если бы они отказались от этих мыслей, занимались своим делом, гуляли, ели, спали. Для этого нужно перешагнуть всего лишь небольшое препятствие. Однако они организовали шайку, и все: отцы, дети, братья, супруги, друзья, учителя, враги и совсем незнакомые люди – подбадривают друг друга и даже под страхом смерти не желают перешагнуть это препятствие.

Х

Рано утром пошел искать брата: он стоял во дворе и любовался природой; я остановился позади него и с исключительным спокойствием, чрезвычайно вежливо обратился к нему:

– Брат, я должен тебе что-то сказать.

– Говори, пожалуйста, – ответил он, быстро обернувшись, и кивнул головой.

– Я должен сказать всего несколько слов, но не могу их произнести. Нет! Брат! Наверное, вначале все дикари хоть немножечко, да лакомились человеческим мясом. Впоследствии, ввиду различия в убеждениях, некоторые отказались от людоедства, все свои помыслы устремили на самоусовершенствование и превратились в людей, в настоящих людей, другие же по-прежнему занимались людоедством. Все равно как черви: одни из них эволюционировали в рыб, птиц, обезьян, наконец в человека, другие же не стремились к самоусовершенствованию и по сей день так и остались червями. Но даже черви по сравнению с обезьянками не так низки, как людоеды по сравнению с нелюдоедами.

И Я сварил своего сына[22] и отдал на съедение Цзе и Чжоу, потому что так повелось с давних времен. Кто знает, сколько было съедено людей с того момента, как Паньгу отделил небо от земли, и до тех пор, когда съели сына И Я; а от случая с сыном И Я до Сюй Силиня[23]; а от Сюй Силиня вплоть до того, как в деревне Волчьей съели человека? В прошлом году, когда в городе казнили преступника, какой-то чахоточный макал пампушку в кровь казненного[24] и облизывал ее.

Они хотят меня съесть, и ты один, конечно, бессилен что-либо предпринять. Но зачем ты вошел в их шайку? От людоедов добра не жди! Раз они могут съесть меня, значит, могут съесть и тебя, а потом пожрут и друг друга. Но ведь достаточно исправиться, как среди людей сразу воцарится спокойствие. Пусть до последнего времени ничего нельзя было сделать, но разве мы не можем всеми силами стремиться к самоусовершенствованию; скажи, неужели это невозможно? Брат, я уверен, что, по-твоему, это невозможно; когда несколько дней тому назад арендатор просил снизить арендную плату, ты ему отказал.

Сначала брат холодно улыбался, но, по мере того как я говорил, взгляд его становился все более свирепым, когда же я стал разоблачать их тайные замыслы, лицо его потемнело.

За воротами стоит толпа людей: среди них и Чжао Гуйвэнь со своей собакой. Они теснятся у входа, с любопытством вытягивая шеи. У одних совсем нельзя различить черты лица, словно они закрыты покрывалами; у других, как и тогда, темные лица с оскаленными клыками. Они ухмыляются, не разжимая губ. Я знаю, что все они из одной шайки, что все они людоеды. Однако мыслят они, я это тоже понял, по-разному: одни считают, что нужно пожирать людей, как это было заведено издавна; другим, хотя они и понимают, что есть людей нельзя, все же хочется этого. Только они боятся, как бы не разгадали их тайного желания, и потому, услышав мои слова, все более раздражаясь, продолжают холодно усмехаться, не разжимая при этом губ.

– Пошли вон! Чего хорошего смотреть на сумасшедшего!

Тут я распознал еще одну их уловку. Они не только не желали исправиться, но намеревались упрятать меня куда-нибудь как сумасшедшего. И когда они съедят меня, все будет шито-крыто, да к тому же найдутся люди, которые посочувствуют им. Как раз о таком случае и рассказывал арендатор. Все идет как по писаному.

Чэнь Пятый, тоже очень возмущенный, подбежал ко мне. Но как ни пытаются эти люди заткнуть мне рот, мне все же хочется сказать им: «Еще не поздно раскаяться, так сделайте же это чистосердечно! Знайте, что в будущем на земном шаре не потерпят людоедов. Если же вы не исправитесь, вас самих съедят, всех, до последнего. Сколько бы вас ни народилось, вас уничтожат настоящие люди, так, как уничтожают охотники волков. Как уничтожают червей!»

Чэнь Пятый прогнал шайку. Брат тоже куда-то ушел. Чэнь Пятый уговорил меня вернуться в комнату. В комнате – непроглядная тьма. Балки и стропила закачались прямо над моей головой, покачались немного и стали увеличиваться… Навалились на меня…

Невыносимая тяжесть, не могу шевельнуться: они хотят моей смерти. Я понял, что эта тяжесть не настоящая, и, обливаясь потом, выкарабкался. Однако я во что бы то ни стало хочу им сказать: «Немедленно раскайтесь, раскайтесь чистосердечно! Знайте, что в будущем не потерпят людоедов…»

XI

И солнце не всходит, и двери не отворяются; кормят два раза в день… Я беру палочки для еды и вдруг вспоминаю брата: я знаю, что он один – причина смерти маленькой сестры. До сих пор образ сестры стоит у меня перед глазами. Такой милый и печальный образ. Ведь ей было тогда пять лет. Мать непрестанно рыдала, он уговаривал ее не плакать; наверное, потому, что сам съел сестру, а слезы матери вызывали у него угрызения совести. Но если он еще может испытывать угрызения совести…

Сестру съел брат: я не знаю, известно ли об этом матери?

Думаю, что известно, но она ничего не сказала, только плакала, – видимо, считала, что так и следует. Припоминаю, когда мне было лет пять или меньше, я как-то сидел перед домом, наслаждаясь прохладой, брат сказал тогда, что, если отец или мать заболеют, сын должен вырезать у себя кусок мяса, сварить и предложить родителям съесть: только в этом случае его можно назвать хорошим сыном. Мать не возражала. Но раз можно съесть кусок, можно съесть и человека целиком. Но до сих пор, стоит мне вспомнить, как она плакала, у меня разрывается сердце. Право, это очень странно!

XII

Нет больше сил думать. Только сегодня я понял, что живу в мире, где на протяжении четырех тысяч лет едят людей; когда умерла сестренка, старший брат как раз вел хозяйство, и кто знает, не накормил ли он нас тайком ее мясом.

Может быть, и я по неведению съел несколько кусочков мяса сестренки, а теперь очередь дошла до меня самого…

Я, у которого за спиной четыре тысячи лет людоедства, только сейчас понял, как трудно встретить настоящего человека.

XIII

Может, есть еще дети, не евшие людей?

Спасите детей!

Апрель 1918 г.

Кун Ицзи

Питейные заведения в Лучжэне были устроены не так, как в других местах: на улицу углом выдавался здоровый прилавок, где для разогрева вина всегда ждала горячая вода. Работяги, закончив к полудню или вечеру свои труды, обычно покупали за четыре медяка чашку вина – дело происходило больше двадцати лет назад, сейчас же вино подорожало до десяти монет – и, стоя за прилавком, отдыхали, попивая горяченькое. Если кто был готов потратить еще один медяк на закусь, то мог взять блюдце отваренных в соленой воде побегов бамбука или конских бобов с ароматом аниса. Если же выложить десять с лишним монет, то хватило бы и на мясное блюдо, но здешние посетители большей частью носили короткие рабочие куртки, им такая роскошь была не по карману. Лишь обладатели длинных халатов проходили внутрь заведения, где заказывали и вино, и еду, которые неторопливо употребляли, сидя за столами.

Я с двенадцати лет был на побегушках в кабачке «Сяньхэн», что на окраине поселка. Хозяин говорил, что вид у меня глуповатый, и, опасаясь, что я не угожу гостям в халатах, поставил меня за внешний прилавок. С посетителями в куртках хоть и легче было найти общий язык, но и среди них тоже хватало любителей поворчать по поводу и без. Они часто требовали позволить им лично проследить, как зачерпывалось из чана желтое вино[25], проверяли, нет ли воды на дне кувшинчика, и успокаивались, только когда на их глазах сосуд опускался в горячую воду: под таким суровым надзором бодяжить вино оказалось весьма трудно. Поэтому уже через несколько дней хозяин заявил, что я и с этим не справился. К счастью, на эту работу меня пристроил человек влиятельный, уволить было никак нельзя, поэтому мне поручили такое скучнейшее занятие, как разогрев вина.

С тех пор я весь день стоял за прилавком и занимался только одним делом. Хотя упущений у меня не случалось, но работа казалась однообразной и нудной. Хозяин всегда смотрел сердито, посетители тоже не выказывали ласки, радоваться было нечему, и лишь с приходом Кун Ицзи[26] случалось посмеяться, поэтому я и помню его до сего дня.

Среди тех, кто пил вино, стоя за прилавком, лишь Кун Ицзи носил халат. Он был крупного сложения, лицо имел бледное, среди морщин проглядывали шрамы, в спутанной бородке проступала седина. Хотя Кун Ицзи и носил халат, тот был грязным и рваным, казалось, что его уже десять с лишним лет не штопали и не стирали. Когда он разговаривал, то сыпал какими-то старинными словами, так что его наполовину не понимали. Поскольку его фамилия была Кун, то люди, подражая школьной прописи, где в маловразумительном сочетании шли иероглифы «Шан-Да-Жэнь-Кун-И-Цзи», дали ему прозвище – Кун Ицзи.

Стоило Кун Ицзи явиться в заведение, как любители выпить, завидев его, тотчас осклабились и окликнули: «Кун Ицзи, у тебя на лице добавился новый шрам!» Оставив их без ответа, тот сделал заказ: «Подогрей две чашки вина и подай блюдце бобов с ароматом аниса», и выложил девять медяков. Тут ему вновь громко крикнули: «Наверняка опять у кого-то что-то украл!» Кун Ицзи широко открыл глаза: «Да как ты можешь на пустом месте позорить честного человека…» – «Где уж честного? Я позавчера своими глазами видел, как тебя подвесили и били за то, что ты украл книги у семьи Хэ». У Кун Ицзи тут же покраснело лицо, на лбу проступили жилы, и он попытался оправдаться: «Одолжить книгу – не значит украсть… Я одолжил книгу!.. Ученых людей разве можно считать за воров?» Дальше он продолжил изрекать какие-то малопонятные слова вроде «благородный муж тверд в бедности», «оже да иже», чем вызвал взрыв смеха у собравшихся. Посетители в зале и у прилавка оживились.

Люди за спиной Кун Ицзи судачили, что некогда он постигал науку, но так и не преуспел на экзаменах, а зарабатывать на жизнь тоже не научился, поэтому все беднел и его ждала участь попрошайки. К счастью, он красиво писал иероглифы и мог заниматься перепиской книг, чтобы заработать на чашку риса. Однако у него был дурной нрав – он любил выпить и ленился трудиться. Не проходило и пары дней, как он вместе с книгой, бумагой, кистями и тушечницей просто исчезал без следа. После нескольких таких случаев переписывать книги его звать перестали. Кун Ицзи больше ничего не оставалось, как иногда что-то подворовывать. Но у нас в заведении он вел себя лучше других, то есть не влезал надолго в долги. Хотя иногда у него не было наличных и его долг записывали на меловую доску, но не проходило и месяца, как он рассчитывался, и имя Кун Ицзи стирали.

Когда Кун Ицзи выпил полчашки вина, а его раскрасневшееся лицо постепенно восстановило свой изначальный вид, окружающие снова пристали к нему с расспросами: «Кун Ицзи, ты и в самом деле знаешь иероглифы?» Кун Ицзи, глядя на вопрошающих, напустил на себя важный вид и решил не снисходить до ответа. Тогда те продолжили: «Как же ты даже половину сюцая[27] не заимел?» Кун Ицзи тут же сник, лицо его посерело, он стал бормотать себе под нос, но в этот раз какую-то совершенно уж непонятную белиберду. И опять все грохнули от хохота, заведение охватило веселье.

В такие минуты я мог посмеяться со всеми, и хозяин никогда не укорял меня за это. Кроме того, каждый раз при виде Кун Ицзи хозяин и сам задавал ему такие же вопросы, чтобы вызывать смех. Кун Ицзи понимал, что ему не стоит точить лясы с приставалами, поэтому разговаривал с детьми. Однажды он спросил меня: «Ты учился грамоте?» Я слегка кивнул головой. Он продолжил: «Раз учился, то я тебя испытаю… Как пишется иероглиф “анис” из бобов с ароматом аниса?» Я подумал: еще чего, чтобы какой-то нищий меня испытывал! Поэтому отвернулся и не обращал на него внимания. Прождав довольно долго, Кун Ицзи по-доброму сказал: «Так ты не знаешь, как его писать?.. Я тебя научу, запоминай! Эти иероглифы стоит запомнить. Когда станешь хозяином, то пригодится для ведения счетов». Я про себя подумал, что мне еще далековато до хозяина, да и наш хозяин никогда не вносил в счета бобы с ароматом аниса. Смеха ради и чтобы отвязаться, я с ленцой процедил: «Да кому нужны твои уроки, в этом иероглифе снизу под знаком “трава” расположен знак “обратно” из выражения “ходить туда-обратно”. Кун Ицзи с радостным видом застучал ногтями двух пальцев по прилавку и одобрительно закивал головой: «Верно, верно!.. У знака “обратно” есть четыре способа записи, знаешь об этом?» Я все больше раздражался и, скривив рот в недовольстве, отошел подальше. Кун Ицзи обмакнул ноготь в вино и уже собрался писать иероглифы на прилавке, но, заметив, что я не проявил никакого интереса, вздохнул и крайне раздосадовался.

Несколько раз, услышав смех, в кабачок прибегали на потеху жившие по соседству ребятишки и сразу окружали Кун Ицзи. Он угощал их бобами с ароматом аниса, каждому доставалось по одному. Дети, съев свои бобы, не расходились, их взгляды были прикованы к блюдцу. Кун Ицзи от этого приходил в беспокойство, накрывал его пятерней и, наклонившись к ребятам, говорил: «Немного совсем осталось, мне самому уже не хватит». Затем он распрямлялся, вновь смотрел на бобы, качал головой и изрекал: «Немного, совсем немного! Разве сие много для благородного мужа? Воистину, самая малость». Тогда стайка ребятишек с хохотом разбегалась.

Таким образом Кун Ицзи веселил народ, но, не будь его, жизнь все равно бы шла своим чередом.

Однажды – пожалуй, это произошло за два-три дня до Праздника середины осени – хозяин, неторопливо разбираясь со счетами, снял меловую доску и вдруг воскликнул: «Что-то Кун Ицзи давненько не заходил. Еще и задолжал девятнадцать медяков!» Тут и я подумал, что тот действительно давно не появлялся. Один из посетителей пояснил: «Да как же он придет? Ему ведь перебили ноги». «Вот как?» – удивился хозяин. «Он все продолжал воровать. Но в тот раз совсем страх потерял и пошел в дом к цзюйжэню[28] Дину. А у того разве можно что-то безнаказанно украсть?» – «И что потом?» – «Потом? Сначала он писал признание, затем его били, били полночи, а напоследок сломали ноги». – «А после того?» – «Так ноги сломали же». – «И что с ним произошло, когда сломали ноги?» – «Что произошло?.. Да кто ж его знает: наверное, помер». Хозяин больше не задавал вопросов, а продолжил потихоньку разбираться со счетами.

После Праздника середины осени ветер с каждым днем становился все прохладнее: похоже, приближалось начало зимы. Я весь день находился у огня, но все равно пришлось надеть стеганую куртку. Однажды после полудня заведение опустело, и я сидел, сомкнув глаза. Вдруг раздался голос: «Подогрей чашку вина». Голос был очень тихий, но при этом знакомый. Я открыл глаза, но никого не увидел. Пришлось встать и выглянуть наружу – Кун Ицзи сидел у прилавка за порогом. Лицо у него потемнело и исхудало, он уже не походил сам на себя, на нем была драная куртка, ноги подогнуты, а снизу соломенной веревкой, переброшенной через плечи, примотана рогожка. Увидев меня, он повторил: «Подогрей чашку вина». Тут из зала высунул голову хозяин: «Это Кун Ицзи? Ты еще должен девятнадцать медяков!» Кун Ицзи с печальным видом задрал голову: «Это… Я в следующий раз рассчитаюсь. А сейчас за наличные, подай хорошего вина». Хозяин как обычно ухмыльнулся: «Кун Ицзи, ты снова что-то украл!» Но в этот раз тот не стал особо оправдываться, а лишь попросил: «Не просмеивай меня!» – «Не просмеивать? Кабы ты не воровал, то разве тебе поломали бы ноги?» Кун Ицзи тихо ответил: «Оступился и сломал, оступился, оступился…» Его глаза, казалось, молили остановить расспросы. К тому времени вокруг уже собрались несколько человек, которые хохотали вместе с хозяином. Я подогрел вино, вынес его и поставил на порог. Кун Ицзи нащупал в замусоленном кармане четыре монеты и положил их мне в ладонь, тут я заметил, что его руки были перепачканы грязью, оказывается, он «пришел», опираясь на них. Через некоторое время он допил вино и под смех окружающих на руках медленно уполз прочь.

С тех пор Кун Ицзи надолго пропал. Когда подошел Новый год, хозяин взял меловую доску и сказал: «Кун Ицзи все еще должен девятнадцать медяков!» На Праздник начала лета в следующем году он вновь вспомнил: «Кун Ицзи все еще должен девятнадцать медяков!» На Праздник середины осени хозяин уже ничего не сказал, к Новому году Кун Ицзи тоже так и не появился.

До сего дня я больше не видел его – наверное, Кун Ицзи действительно умер.

Март 1919 года

Снадобье

1

Во второй половине осенней ночи, когда луна уже скрылась, а солнце еще не вышло, на небе осталась лишь темная синева. Кроме тварей, бродивших по ночам, все остальное спало. Хуа Лаошуань резко сел на постели, чиркнул спичкой, зажег испачканную маслом лампу, и два зала чайной наполнились бледным светом.

– Отец Сяошуаня, ты уже пошел? – раздался голос пожилой женщины. Из внутренней комнаты тоже донеслось покашливание.

– Угу, – откликнулся Лаошуань, одновременно прислушиваясь, отвечая и застегивая одежду, а затем подошел к жене и протянул руку, – давай-ка сюда.

Матушка Хуа долго рылась под изголовьем, наконец вытащила сверток с серебряными монетами и передала мужу, который, приняв деньги, дрожащими руками положил их в карман и пару раз прихлопнул снаружи. Затем он зажег переносной фонарь, задул масляную лампу и пошел во внутреннюю комнату. Оттуда раздавались шорохи, а за ними последовал кашель. Лаошуань дождался, пока кашляющий успокоится, а затем тихонько велел: «Сяошуань, ты не вставай… Чайная? Твоя матушка сама справится».

Не услышав от сына других вопросов, Лаошуань решил, что тот спокойно уснул, тогда он вышел за дверь и оказался на улице. Темень скрыла все вокруг, проглядывалась лишь сероватая полоска дороги. Фонарь освещал его ноги, шаг за шагом прокладывающие путь вперед. Иногда ему попадались собаки, но ни одна из них не гавкнула. На улице было куда холодней, чем дома, но Лаошуань, напротив, ощутил бодрость, он вдруг словно превратился в молодого парня, обрел сверхъестественные способности, умение даровать жизнь – и с приподнятым духом вышагивал по дороге. Путь просматривался все яснее, небо тоже становилось светлее.

Сосредоточившись на ходьбе, Лаошуань вдруг вздрогнул в испуге – вдалеке он увидел Т-образный перекресток, преграждавший путь. Тогда он отступил на несколько шагов к закрытой лавке, втиснулся под ее навес и оперся на дверь. Через какое-то время его охватила дрожь.

– Хм, старикан уже здесь.

– Не нарадуется…

Лаошуань снова перепугался. Вглядевшись, он проследил, как мимо прошли несколько человек. Один из них обернулся, фигура его виднелась нечетко, но глаза горели жаждой наживы, словно у голодающего при виде еды. Лаошуань бросил взгляд на фонарь, тот уже погас. Он пощупал карман, тугое содержимое было на месте. Лаошуань поднял голову и увидел вокруг странных людей, которые бродили туда-сюда, словно призраки, сбившись по два-три человека. Но когда присмотрелся, то уже ничего странного в них не углядел.

Через какое-то время Лаошуань заметил нескольких солдат, на груди и спине у них виднелось по большому белому кругу, хорошо заметному издалека, а когда солдаты подошли ближе, то стала видна и темно-красная окантовка на их мундирах. Вдруг послышались шаги – не успел он глазом моргнуть, как мимо проследовала целая толпа. Она, словно приливная волна, двинулась вперед, но, дойдя до перекрестка, резко остановилась и встала полукругом.

Лаошуань тоже хотел посмотреть, что происходит, но ему были видны лишь спины. Зеваки вытягивали шеи и походили на уток, чьи головы тащила вверх невидимая рука. На миг наступила тишина, затем как будто что-то произнесли, все зашевелилось, и раздался громкий удар. Люди стали пятиться назад и отступали до того места, где стоял Лаошуань, так что едва его не задавили.

– Эй! С тебя деньги, с меня товар! – бросил человек во всем черном, вставший перед Лаошуанем. Его глаза кололи словно два ножа, и Лаошуань съежился вдвое. Человек в черном протянул к нему здоровенную руку, в другой он держал ярко-красную пампушку, с которой капля за каплей стекала алая жидкость.

Лаошуань поспешно вытащил деньги и уж собрался передать их дрожащими руками, но никак не решался принять пампушку. Тот вспылил и рявкнул: «Чего боишься? Почему не забираешь?!» Лаошуань продолжал колебаться, тогда человек в черном вырвал фонарь, сорвал с него бумагу, завернул в нее пампушку и всучил Лаошуаню. Схватив деньги, верзила пощупал их, повернулся и ушел, бормоча себе под нос: «Вот старый пень…»

– Кому-то для лечения? – услышал чей-то вопрос Лаошуань, но не стал на него отвечать. Все его помыслы были сосредоточены на свертке, он словно прижимал к груди драгоценного наследника десяти поколений, и все прочие дела его уже не волновали. Сейчас он хотел пересадить новую жизнь из свертка в свою семью и обрести много счастья. Вышло солнце, открыв взору широкую улицу, и всю дорогу до дома можно было разглядеть потемневшие иероглифы, что были вызолочены на обшарпанной табличке, украшавшей арку на Т-образном перекрестке позади, – «Древний павильон…»[29].

2

Когда Лаошуань добрел до дома, в его заведении уже давно навели чистоту, столики стояли ровными рядами и сияли блеском. Однако посетителей еще не было – лишь Сяошуань ел за стоявшим в глубине столом, со лба его катились крупные капли пота, куртка прилипла к спине, от чего резко проступили очертания лопаток, отпечатавшиеся на ткани словно крылья. Увидев такую картину, Лаошуань невольно нахмурил расправившиеся было брови. Его жена торопливо вышла с кухни, глаза ее были широко раскрыты, губы слегка подрагивали.

– Добыл?

– Добыл.

Укрывшись вдвоем на кухне, они посовещались. Матушка Хуа вскоре вышла, затем вернулась с лотосовым листом и разложила его на столе. Лаошуань в свою очередь снял бумагу с алой пампушки и завернул ее в лотосовый лист. Тут Сяошуань закончил есть, и мать торопливо попросила:

– Сяошуань, посиди пока там, сюда не заходи.

Раcкочегарив очаг, Лаошуань сунул в огонь изумрудно-зеленый сверток и красно-белый поломанный фонарь. Когда улеглись языки красно-черного пламени, чайная наполнилась удивительным ароматом.

– Как пахнет! Что за печенье вы тут едите? – это пришел горбун Пятый господин. Он целые дни проводил в чайной, приходил раньше всех, уходил последним, а в этот раз пристроился за столиком в углу и приступил к расспросам, но на него никто не обращал внимания. – Поджарили рисовую кашу?

Ему по-прежнему никто не отвечал. Лаошуань торопливо выбежал с кухни и заварил ему чай.

– Сяошуань, зайди сюда! – позвала матушка Хуа сына во внутреннюю комнату, где посередине стояла скамья, на которую и уселся Сяошуань. Мать поднесла ему блюдце с чем-то черным и круглым и ласково велела:

– Скушай, и болезнь отступит.

Сяошуань взял пальцами черный кругляш, с невыразимым удивлением осмотрел его, словно в руках находилась собственная жизнь. Затем он очень осторожно разломил поданное, из-под запеченной корочки вырвался пар, а когда он развеялся, перед ним предстали две половины пампушки из белой муки. Прошло немного времени, и вот вся пампушка переместилась к нему в желудок, даже вкус ее был позабыт, перед ним осталось лишь пустое блюдце. Рядом с одной стороны стоял отец, а с другой – мать, их взгляды, казалось, хотели что-то вложить и что-то извлечь из его тела. У юноши невольно подпрыгнуло сердце, и, схватившись за грудь, он снова зашелся в кашле.

– Сходи поспи, и тебе полегчает.

Послушавшись матери, Сяошуань, покашливая, уснул. Дождавшись, когда его дыхание станет ровным и спокойным, матушка Хуа осторожно укрыла сына легким залатанным одеялом.

3

В чайную набилось много посетителей, у Лаошуаня прибавилось работы, с большим медным чайником в руке он сновал между столами, заваривая чай. Под глазами у него залегли черные круги.

– Лаошуань, тебе нездоровится? Не заболел ли? – спросил гость с поседевшей бородой. – Нет? Я хотел пошутить, в общем-то и не похоже… – Тут же отступил от своих слов седобородый.

– Просто Лаошуань нагружен работой. Вот если бы его сын… – Не успел горбун Пятый господин договорить, как в зал ворвался свирепого вида здоровяк, на плечи его был накинут черный расстегнутый халат, небрежно перетянутый широким черным ремнем. Едва переступив порог, он тут же крикнул Лаошуаню:

– Съел? Пошел на поправку? Лаошуань, тебе повезло! Тебе повезло, кабы я не сообщил…

Лаошуань в одной руке держал чайник, а другую почтительно опустил и с улыбкой слушал. Все посетители тоже с почтением внимали. Матушка Хуа с почерневшими от переживаний глазами с улыбкой вынесла чашку и чай, добавила оливку, а ее муж залил кипяток.

– Это верное средство! Не чета прочим. Сам посуди: горячей взяли, горячей съели, – разглагольствовал здоровяк.

– Воистину так! Без заботы дядюшки Кана ничего бы не вышло… – расчувствовалась от благодарности матушка Хуа.

– Верное средство, верное! Его надо съесть, пока горячее. Такая пампушка с человеческой кровью от любой чахотки избавит!

Услышав слово «чахотка», матушка Хуа слегка изменилась в лице и как будто огорчилась, но тут же прикрылась улыбкой и, пробормотав пару слов, ушла. Но дядюшка Кан ничего не заметил и продолжал орать. Он докричался до того, что спавший во внутренней комнате Сяошуань зашелся в кашле.

– Оказывается, вашему Сяошуаню очень повезло. Болезнь у него, разумеется, полностью пройдет. Не удивительно, что Лаошуань весь день улыбается, – сказал седобородый, направляясь к здоровяку. Понизив голос, он спросил: – Дядюшка Кан, говорят, что казненный сегодня преступник – это паренек из семьи Ся, но чей именно он сын? И что в конце концов случилось?

– Чей? Кто же, как не сын Четвертой тетушки Ся! Тот самый паршивец! – Дядюшка Кан, заметив, что все посетители навострили уши, весьма воодушевился. Его мясистое лицо было готово лопнуть от удовольствия, и он еще громче продолжил: – Этому паршивцу, видимо, жить расхотелось, прямо-таки страх потерял. Я же в этот раз никакой прибыли для себя не поимел. Даже одежду, содранную с казненного, забрал тюремщик Красноглазый Аи. Однако, во‑первых, удача обернулась к нашему Лаошуаню, а во‑вторых, двадцать пять лянов серебра подарили Третьему господину Ся. Он их положил в карман и даже медяка никому не пожаловал!

Сяошуань медленно вышел из внутренней комнаты, держась обеими руками за грудь и непрерывно кашляя. Дойдя до кухни, он наполнил чашку холодным рисом, залил его горячей водой, присел и стал есть. Матушка Хуа вышла следом за ним и потихоньку поинтересовалась: «Сяошуань, полегчало? По-прежнему чувствуешь голод?»

– Верное средство, верное! – дядюшка Кан бросил взгляд на Сяошуаня, а затем вновь повернулся к сидевшим: – Третий господин Ся воистину ловкач, ведь если бы он первым не сообщил властям, то и его бы вместе со всей семьей обезглавили. А так что? Серебро получил. А этот юный паршивец – еще то отродье! Его бросили в тюрьму, так он там подбивал тюремщика бунтовать.

– Ох, только этого не хватало, – бросил сидевший за дальним столиком молодой человек лет двадцати, имевший рассерженный вид.

– Только представь, Красноглазый Аи стал у него выпытывать домашнюю обстановку, а тот взялся вести с тюремщиком беседу. Заявил, что Поднебесная Великой династии Цин принадлежит всем нам! Сам подумай, разве порядочный человек мог такое сказать? Красноглазый Аи и так знал, что у преступника дома одна лишь матушка, но и представить не мог, что тот беден до такой степени, что с него никакого навара не получить, это его взбесило. А тут еще парень сам полез дергать тигра за усы, вот Красноглазый и отвесил ему пару затрещин!

– Братец Аи – знатный мастер кулачного боя, эти две затрещины наверняка возымели действие, – вдруг развеселился сидевший в углу горбун.

– Этот подлец не испугался побоев, да еще заявил, что ему жаль, очень жаль.

Седобородый переспросил:

– Ну избили паршивца, чего его жалеть-то?

Дядюшка Кан напустил на себя презрительный вид и холодно усмехнулся:

– Ты меня не расслышал – это он сказал, взглянув на тюремщика, что ему жаль Аи!

Взгляды слушателей вдруг как-то застыли, разговоры тоже прервались. Сяошуань уже доел рис, от еды он весь вспотел, от его головы исходил пар.

– Ему жаль Аи – что за бред! Наверное, он двинулся умом, – словно прозрев, заявил седобородый.

– Двинулся умом, – прозрел и двадцатилетний посетитель.

Все сидевшие в заведении вновь оживились, принялись болтать и шутить. Сяошуань тоже решил развлечься со всеми, но зашелся в кашле. К нему подошел дядюшка Кан и похлопал по плечу:

– Верное средство! Сяошуань, не надо так кашлять. Средство верное!

– Сумасшедший, – закивал головой горбун.

4

Участок у городской стены за западными воротами раньше был казенной землей. Его наискосок пересекала узенькая дорожка, протоптанная любителями сократить путь, она и стала естественной границей. Слева от нее хоронили казненных преступников и умерших в тюрьме, а справа находилось кладбище для бедняков. С обеих сторон могил было столько, что холмики громоздились один поверх другого и походили на груду пампушек, приготовленных в богатом доме на день рождения.

День чистого света[30] в этом году выдался очень холодным, на ивах еще только показались крохотные, с половину рисового зерна почки. Едва просветлело, как матушка Хуа уже расставила на свежей могилке справа от дорожки четыре блюдца с закусками, чашку риса и проплакалась. Она сожгла жертвенную бумагу и в оцепенении присела на землю, словно ожидала чего-то, но чего именно, и сама не могла бы сказать. Поднявшийся ветерок пошевелил ее короткие волосы, в которых стало куда больше седины, чем в прошлом году.

На дорожке показалась еще одна женщина, тоже наполовину седая и в потрепанном платье. В руках она несла старую корзинку, некогда покрытую темно-красным лаком, на которой болталась связка ритуальных денег. Женщина останавливалась передохнуть через каждые три шага. Вдруг она заметила, что на нее смотрит сидящая на земле матушка Хуа, и как-то замялась, а ее бледное лицо исполнилось неловкости, но она все же, превозмогая стыд, подошла к могиле слева от дорожки, где и опустила корзинку.

То захоронение находилось на одной линии с могилой Сяошуаня, их разделяла только дорожка. Матушка Хуа наблюдала, как женщина расставила блюдца с закусками, чашку риса, затем всплакнула и сожгла жертвенные деньги. Про себя она подумала: «У нее здесь тоже похоронен сын». Та женщина стояла в нерешительности, вдруг ее руки и ноги задрожали, она пошатнулась и отошла на пару шагов, ее взгляд исполнился ужасом.

Увидев такое дело, матушка Хуа испугалась, что та от переживаний близка к помешательству. Тогда она не выдержала, поднялась, пересекла дорожку и потихоньку сказала: «Почтенная тетушка, не стоит так убиваться, пойдемте домой».

Женщина закивала головой, но взгляд ее по-прежнему был устремлен куда-то вверх. Заикаясь, она прошептала: «Посмотри, посмотри, что это там?»

Матушка Хуа проследила за ее пальцем и уперлась взглядом в могилу перед ними, на ней еще не успела пустить корни трава, виднелась лишь желтая земля, печальное зрелище. Но посмотрев выше, она тоже невольно вздрогнула: круглое навершие могилы обвивал венок из красных и белых цветов.

Зрение у них уже много лет как испортилось, но этот красно-белый венок обе они видели ясно. Цветов было немного, их связали в кружок, не очень пышный, но аккуратный. Матушка Хуа поспешила оглядеть могилки своего сына и других людей, но там лишь кое-где росли сине-белые цветочки, не боявшиеся холодов. Она ощутила в сердце какую-то тоску и пустоту, но ей не хотелось вникать в это дело. Та пожилая женщина вновь подошла на несколько шагов, внимательно осмотрела могилу и пробормотала: «Эти цветы без корней, не похоже, чтобы они выросли сами… Кто же сюда приходил? Дети сюда не прибегают играть… Родственники тоже давно не приходят… Что же это такое?» Она думала и так и сяк и вдруг залилась слезами: «Сыночек, они все тебя обидели, а ты забыть не можешь, все переживаешь. Можешь сегодня подать мне чудесный знак, чтобы я поняла?» Она огляделась по сторонам, заметила ворона, сидевшего на облетевшем дереве, и продолжила: «Я поняла… Сыночек, жалкие люди погубили тебя, но наступит час воздаяния, небо все знает. Ты просто сомкни глаза. Если ты действительно сегодня здесь и слышишь меня, то пусть этот ворон прилетит на верхушку твоей могилы, и я узрею это».

Ветерок давно уже стих, сухая трава стояла прямо, словно медная проволока. Отголоски дрожащего голоса становились все тише, пока не исчезли совсем, вокруг воцарилась мертвая тишина. Две женщины стояли в зарослях сухой травы и, задрав головы, смотрели на ворона. Ворон же втянул голову и сидел, будто отлитый из железа, среди прямых как кисти веток.

Прошло порядочно времени, на кладбище постепенно прибавилось посетителей, среди земляных холмиков мелькали старики и дети.

У матушки Хуа неведомым образом с души словно спало тяжелое бремя, и она решила уйти. Тогда она вновь позвала: «Пойдемте домой».

Та женщина вздохнула и в расстроенных чувствах стала собирать рис и угощение, затем снова помедлила, но в конце концов неторопливо побрела прочь. Уста ее продолжали бормотать: «Что же это такое?..»

Не прошли они и двадцати-тридцати шагов, как за их спинами раздался громкий крик: «Кар-р-р!» Женщины в ужасе обернулись и увидели, как ворон распахнул крылья, подобрался и стрелой взлетел прямо к далеким небесам.

Апрель 1919 года

Рассказ о волосах

В воскресенье утром я оторвал листок календаря, взглянул на дату и воскликнул:

– Ба! Да ведь сегодня десятое октября. Праздник двойной десятки[31], а в календаре о нем ни слова!

– Ну и пусть ни слова! Может быть, они и правы, – услышал я недовольный голос моего приятеля, господина N., который как раз зашел ко мне поболтать. – Ты вот вспомнил, а что толку?

Господин N. был человеком со странностями; он вечно ворчал и говорил не то, что принято. Я обычно не перебивал его. А он, выговорившись, умолкал.

– С особым почтением я отношусь к празднованию этого дня в Пекине, – продолжал он. – С самого утра к воротам подходит полицейский и командует: «Вывесить флаг!» – «Есть вывесить флаг!» Чаще всего из ворот выходит вразвалку какой-нибудь гражданин республики и цепляет на палку кусок выцветшей, измятой заморской материи. Поздно вечером, когда запирают ворота, флаги снимают, а если кто забыл, флаг так и висит до утра.

– Люди забыли все, и о людях тоже забыли.

– Да ведь и я не вспомнил об этом дне. А когда вспоминаю, что было накануне революции и после нее, то не нахожу себе покоя.

– Сколько дорогих лиц встает перед моими глазами! Юноши – одни из них многие годы скитались по свету и пали, сраженные пулей из-за угла; другие после неудачного покушения терпели жестокие пытки в тюрьме; третьи – просто мечтатели – вдруг исчезали бесследно, и даже тел их нельзя было отыскать.

– Всю жизнь гонимые обществом, они повсюду встречали оскорбления, холодные насмешки и злую брань. Теперь могилы их забыты и сровнялись с землей.

– Невыносимо вспоминать обо всем этом.

– Что же, давай вспомним о чем-нибудь более приятном… – Господин N. улыбнулся, провел рукой по волосам и неожиданно громко произнес: – А знаешь, что радует меня больше всего? Что с первого же дня революции я могу смело ходить по улицам, не слыша больше ни насмешек, ни ругани.

– Ты ведь знаешь, друг мой, что значат для нас, китайцев, волосы! В них все наше счастье и все наши беды. Сколько людей пострадало из-за них во все времена[32]. Наши далекие предки, судя по их законам, как будто не придавали прическе особого значения. Для них важнее была голова, и ее отсечение считалось тяжким наказанием, не менее тяжелым считалась и кастрация. А такое легкое наказание, как бритье головы[33], почти не упоминалось. Между тем скольких людей растоптало общество лишь из-за бритой головы!

– Как только речь заходит о революции, мы по привычке вспоминаем резню в Цзядине[34] и десять дней в Янчжоу[35], хотя даже завоевание страны в то время не вызвало в китайцах протеста столь сильного, как указ носить косу.

– Неблагонадежных всех вырезали, приверженцы старых порядков сами поумирали, косы вошли в обычай, но тут восстали Хун Сюцюань и Ян Сюцин[36]. Народу тогда, по рассказам бабушки, приходилось туго: обреешь лоб и заплетешь косу – убьют повстанцы, не заплетешь косы – убьют каратели.

– Сколько людей помучилось да погибло из-за этих кос, а ведь от них ни холодно ни жарко. Кто бы подумал, что и до меня дойдет очередь… – Добавил господин N., глядя вверх, будто что-то припоминая.

– Я отрезал себе косу за границей, как только приехал туда учиться, и ни по какой другой причине, а только из-за неудобства. Но некоторые сокурсники, те, что прятали свои косы под фуражкой, закручивая их на макушке, к моему удивлению, сразу меня возненавидели. А надзиратель, тот просто пришел в ярость и даже пригрозил лишить меня стипендии и отправить обратно в Китай.

– А помнишь, вскоре у самого надзирателя срезали косу, и ему пришлось скрыться. В этом был замешан Цзоу Жун[37], тот самый, который написал «Революционную армию»[38]. За это ему даже не дали доучиться. Он вернулся в Шанхай, а потом умер в тюрьме. Но ты, пожалуй, об этом уже забыл?

– Через несколько лет родные мои обеднели, и я стал искать работу, чтобы не голодать. В конце концов мне пришлось вернуться в Китай. В Шанхае я сразу купил себе фальшивую косу, стоила она тогда два юаня, кое-как приладил ее и вернулся домой. Мать меня не упрекала, зато соседи мою косу так и сверлили взглядом. Дознавшись же, что она фальшивая, заклеймили презрением, как преступника, осужденного на плаху. Один родственник собрался было донести на меня властям, да передумал – ведь революционеры могли и победить.

А я решил, что без фальшивой косы куда лучше, забросил ее и завел себе европейский костюм.

– Но ведь идешь по улице, а тебя ругают прямо в лицо, смеются, некоторые даже бегут следом и кричат «Эй ты, чучело!», «Поддельный заморский черт!»

– А я тогда сменил европейский костюм на наш обычный халат, так меня начали поносить еще пуще. И вот, когда стало невмоготу, я обзавелся палкой и несколько раз пустил ее в ход. Мало-помалу от меня отстали. Но стоило мне забрести в другой район, как на меня снова накидывались с бранью. Я до сих пор помню, как однажды, еще живя в Японии, я узнал из газет о докторе Хонда[39], который путешествовал по Китаю и по странам южных морей. Ни китайского, ни малайского он не знал. «Как же вы путешествовали?» – спросили его. Он поднял стек и ответил: «Вот язык, который они отлично понимают!» Помню, я тогда кипел от негодования и никак не думал, что когда-нибудь сам стану изъясняться подобным образом…

В первый год Сюань-туна[40] я служил инспектором средней школы в моем родном городе[41]. Коллеги старались держаться от меня подальше, начальство поблажек не давало – словом, я всегда чувствовал себя не то как на льдине, не то как на эшафоте, и все оттого, что не носил косы.

Однажды ко мне явились мои ученики.

– Мы решили отрезать себе косы, учитель! – заявили они.

– Не стоит… – ответил я.

– А разве не лучше – без косы?

– Лучше…

– Почему же вы сказали: не стоит?

– Рисковать не стоит… Так будет разумнее… Погодите пока.

Они ничего больше не сказали, надулись и ушли. Но косы все же остригли.

Ох, какой тут поднялся скандал! Сколько было пересудов! Я же, делая вид, будто ничего не произошло, по-прежнему пускал этих стриженых в класс.

Стрижка кос распространялась, как эпидемия. На третий день остриглись шестеро студентов педагогического училища, за что в тот же вечер были исключены. Вернуться домой они не посмели. Лишь месяц спустя вспыхнувшая революция сняла с них клеймо преступников.

– Я ведь тоже смог приехать в Пекин только зимой того года, и там меня еще не раз ругали. Потом ругателям полицейские отрезали косы, и они присмирели. Но съездить в деревню я все же не решился. – Тут успокоившийся было господин вдруг снова помрачнел: – А теперь вы, идеологи, подбиваете еще и девушек стричься. Хотите умножить число напрасных жертв?.. Скольких стриженых девушек исключили из школы, скольких не допустили к экзаменам? Вы шумите о революции, а где взять оружие? Вы призываете совмещать учебу с работой, а где заводы?.. Пусть девушки по-прежнему ходят с косами, пусть их выдают замуж! Забыть обо всем – это тоже счастье. Но горе им, если они запомнят хоть что-нибудь о равенстве и свободе!.. Я спрошу вас сейчас словами Арцыбашева[42]: «Что вы дадите этим людям взамен того золотого будущего, которое обещают их потомкам?..» Да! Пока творец вселенной своим кнутом не подстегнет Китай, Китай будет все таким же и не изменится ни на волос! Ведь у вас нет ядовитых зубов, зачем же вешать на себя табличку с надписью «Гадюка»? Чтобы на вас натравливали нищих? Чтобы вас убивали?..

Неизвестно, до чего бы он договорился, но я слушал его без особого интереса. Он заметил это, сразу умолк, встал и взялся за шляпу.

– Уходите? – спросил я.

– Пойду, собирается дождь…

Не сказав больше ни слова, я проводил его до ворот.

Надевая шляпу, он сказал:

– До свидания! Простите, что потревожил. Какое счастье, что праздник годовщины революции скоро окончится и завтра можно будет обо всем забыть.

Октябрь 1920 г.

Волнение

Солнце понемногу собирало свои золотые нити с полей, раскинувшихся у реки. Засохшая было листва на посаженных вдоль берега деревьях уцзю[43] начала дышать; под нею, жужжа, затанцевал рой пестроногих москитов. Перестал виться дымок из труб крестьянских домов, обращенных к реке, а женщины и дети, побрызгав водой землю у ворот, принялись расставлять столики и низенькие скамейки: каждый знал, что близилось время ужина.

Старики и взрослые мужчины усаживались на скамьи и, обмахиваясь веерами, сплетенными из банановых листьев, заводили разговоры. Мальчики бегали вприпрыжку или, сидя на корточках под деревьями, играли в камешки. Женщины несли окутанные облаком горячего пара черные сушеные овощи и желтоватый рис.

Любуясь на деревню из прогулочной лодки вместе с другими литераторами, некое светило в порыве поэтического вдохновения воскликнуло:

– О, свободное от мыслей и забот счастье сельской жизни!

Однако его возглас не вполне отвечал действительности – светило не слышало, что в этот самый момент произнесла старуха Цзюцзинь:

– Я прожила на свете семьдесят девять лет, хватит с меня! – твердила она, сердито колотя сломанным веером из банановых листьев по ножке скамейки. – Глаза бы не глядели на такое разорение! Уж лучше умереть! На ужин только рис да еще жареные бобы. Семью по миру пустить хотят!

Бежавшая к ней с полной пригоршней бобов правнучка Люцзинь, почуяв неладное, бросилась к реке и спряталась за деревом.

– И смерть ее не берет! – крикнула девочка, высунув головку с двумя торчащими косичками.

– Вот уж правда! От поколения к поколению все хуже и хуже! – продолжала бормотать прабабка, не расслышав, что крикнула ей девочка, хотя не совсем еще оглохла в своем столь почтенном возрасте.

Уже с пятидесяти лет Цзюцзинь стала ворчливой. Она без конца повторяла, что в дни ее молодости и погода не была такой жаркой, и бобы были не такими твердыми, а сейчас вообще все плохо. Вот, например, правнучка Люцзинь родилась на цзинь[44] легче, чем ее отец Цицзинь, и на три цзиня легче, чем она сама, ее прабабка. Все это служило для старухи неопровержимыми фактами, и она упорно твердила:

– Вот уж правда! От поколения к поколению все хуже и хуже!

Здесь надо сказать об особом обычае, полюбившемся жителям этой деревни: давать ребенку детское имя по количеству цзиней, которое он весил при рождении.

Жена внука, Цицзиня, подошла к столику и швырнула на него корзинку, в которой принесла ужин.

– Опять ты, старая, за свое? – раздраженно сказала она. – Да разве Люцзинь при рождении не весила шесть цзиней и пять лян? Весы-то у вас дома были неверные, всегда показывали больше, чем надо: поставь на них шестнадцать лян, а они покажут восемнадцать. На них и наша Люцзинь, пожалуй, весила бы семь цзиней. Не думаю, что прадед весил точно девять цзиней, а свекор – восемь. Верно, и тогда на тех весах цзинь был в четырнадцать лян.

– От поколения к поколению все хуже и хуже! – не унималась старуха.

Не успела жена Цицзиня ей ответить, как вдруг увидела своего мужа, выходящего из переулка, и накинулась на него.

– Эй ты, дохлятина! – заорала она. – Где это тебя носит до сих пор? Тебя только за смертью посылать! Или тебе нет дела, что мы ужинать хотим?

Живя в деревне, Цицзинь тем не менее мечтал о резвом галопе Фэйхуана[45]. Он принадлежал уже к третьему поколению семьи, в которой, начиная с его деда, никто из мужчин не брался за мотыгу. Цицзинь работал лодочником на джонке – утром перевозил пассажиров из местечка Лу в город, а к вечеру – обратно в Лу. Поэтому он всегда был в курсе всех событий, знал, где именно бог грома поразил оборотня сколопендры, какая девушка родила черта и все прочие новости. В деревне он слыл человеком выдающимся, но это не освобождало его от соблюдения обычаев. А поскольку летом ужинали не зажигая лампы, то ругань жены он вполне заслужил.

Цицзинь, опустив голову, медленно подошел и сел на скамейку, держа в руке свою длинную, больше шести чи[46], трубку из пятнистого бамбука фэй с реки Сян[47] с латунным чубуком и мундштуком из слоновой кости. В ту же минуту выскочила Люцзинь и уселась рядом с отцом.

– Папа! – позвала она.

Но отец не отозвался.

– От поколения к поколению все хуже и хуже! – твердила свое старуха.

Цицзинь поднял голову и, тяжело вздохнув, сказал: – Император взошел на трон[48].

Жена на мгновенье застыла, а затем, будто ее осенило, воскликнула:

– Вот хорошо-то! Теперь, значит, опять будут высочайшие благодеяния и всеобщее помилование!

– А я без косы… – снова вздохнув, заметил Цицзинь.

– Разве император потребует, чтобы все носили косу?

– Императору нужна коса.

– Откуда ты знаешь? – забеспокоившись, быстро спросила она.

– В кабачке «Всеобщее благополучие» только об этом и говорят.

Тут жена поняла, что дело и впрямь может обернуться скверно. Кабачок «Всеобщее благополучие» был верным источником всех новостей. Бросив взгляд на бритую голову мужа, она пришла в ярость: и корила его, и досадовала, и проклинала, а вконец отчаявшись, вдруг наполнила чашку и со стуком поставила перед ним.

– Ешь скорее свой рис! Все одно коса не отрастет, хоть оплакивай ее, как покойника.

Солнце собрало свои последние лучи, и от воды потянуло прохладой. Отовсюду раздавался звон чашек да стук палочек. На спинах выступили капельки пота. Покончив с третьей чашкой риса, жена Цицзиня подняла голову, и сердце у нее вдруг заколотилось: из-за деревьев показалась коротенькая толстая фигура господина Чжао Седьмого, который в длинном небесно-голубом халате переходил через мостик из одной доски.

Чжао Седьмой был хозяином кабачка «Прекрасный источник» в соседней деревне, а также единственным на тридцать ли в округе выдающимся и ученым человеком. Ученость его, правда, была с душком – он являлся приверженцем старины. Так, например, он обычно сидел и вслух, иероглиф за иероглифом, читал роман «Троецарствие»[49], который был у него в десяти тетрадях с комментариями Цзинь Шэнтаня[50]. Чжао Седьмой мог перечислить не только имена и фамилии «пяти тигров»[51], но и прозвания всех этих полководцев. Он знал, например, что Хуан Чжун и Ма Чао назывались еще Хань-шэн и Мынци. После революции он закрутил свою косу на макушке, точно даосский монах[52], и часто со вздохом твердил: будь жив сейчас Чжао Цзылун[53], в Поднебесной не поднялась бы такая смута.

От зорких глаз жены Цицзиня не укрылось, что сегодня Чжао Седьмой уже не походил на даосского монаха: передняя часть головы у него была чисто выбрита, а на макушке торчала коса. Теперь она знала точно, что император взошел на трон, что у всех мужчин должны быть косы и что ее мужу грозит страшная опасность. Ведь свой небесно-голубой халат Чжао Седьмой просто так не надевал. За последние три года он появлялся в этом халате только дважды. Когда заболел скандаливший с ним Асы и когда умер Лу Дае, перебивший все в его кабачке. Нынче – третий раз, и это, конечно, означало торжество Чжао Седьмого и гибель его врагов.

Вспомнив, как два года тому назад ее муж спьяну обругал Чжао подлым отродьем, жена сразу почувствовала надвигающуюся грозу, и сердце ее заколотилось еще сильнее.

Чжао проходил по улице, и сидевшие за каждым столом поднимались.

– Просим отужинать с нами, – говорили они, указывая палочками на чашки.

– Прошу извинить, прошу извинить, – отвечал Чжао с улыбкой, кивая головой, и прошел прямо к столу Цицзиня. Здесь тоже все повскакали со своих мест, приветствуя его.

– Прошу извинить, прошу извинить, – произнес Чжао, чуть улыбаясь и пристально разглядывая стоявшую на столе еду. – Какие ароматные овощи!.. А новость слыхали? – вдруг спросил он, остановившись за спиной Цицзиня, но обращаясь к его жене.

– Император взошел на престол, – ответил Цицзинь.

Его жена, глядя в лицо Чжао с натянутой улыбкой, ответила:

– Император уже взошел на престол. Когда же ждать высочайших благодеяний и всеобщего помилования?

– Высочайшие благодеяния и всеобщее помилование? Помилование-то когда-нибудь, конечно, объявят. Ну а коса? – В голосе у него появилась суровость. – А где коса вашего мужа? Это дело серьезное. Ведь вам известно, что было во времена длинноволосых: кто не сберег косы, потерял голову, а кто сберег косу – сберег и голову.

Цицзинь и его жена не обучались грамоте и не могли понять всей глубины подобных изречений, но они твердо знали: уж если так говорит господин Чжао, значит, дело это чрезвычайной важности. Беда была неотвратимой, и они почувствовали себя, как приговоренные к казни. В ушах у них продолжал гудеть его голос, и они не смогли больше вымолвить ни слова.

– От поколения к поколению все хуже и хуже! – воспользовавшись моментом, вставила бабушка и обратилась к Чжао: – Теперешние длинноволосые остригают всем косы, и мужчины становятся похожими на монахов, не то буддийских, не то даосских. А прежние длинноволосые разве так делали? Я прожила на свете семьдесят девять лет, хватит с меня. Прежние длинноволосые повязывали голову длинным куском красного шелка, который свисал донизу, до самых пят. А у князя ихнего был желтый шелк и тоже свисал донизу, и красный шелк и желтый шелк… О! Хватит с меня! Я прожила на свете семьдесят девять лет!

– Как же быть? Что станется со всей нашей семьей, со старыми да малыми? Ведь он наш кормилец!.. – будто сама с собой заговорила жена Цицзиня, вскочив с места.

– Тут ничего не поделаешь! – покачав головой, сказал Чжао. – Какое наказание ждет того, у кого нет косы, в книгах написано совершенно ясно, пункт за пунктом. А вот насчет семьи преступника там указаний нет.

Услыхав, что об этом даже в книгах написано, жена Цицзиня потеряла всякую надежду. В припадке отчаяния она излила всю свою злость на мужа и, тыча палочками прямо ему в нос, закричала:

– И поделом тебе, дохлятина! Как только начался переворот, я сразу сказала: «Не гоняй лодку, не суйся в город!» Так нет, ему, видите ли, до смерти понадобилось в город! Вот и доездился – там ему и косу остригли! А коса-то была какая – черная как смоль, словно шелк блестела! Доигрался! На кого стал похож? На монаха? Не поймешь, не то на буддийского, не то на даосского! И поделом тебе, каторжнику! А нас-то зачем впутал? У-у, дохлятина! Каторжник!

После прихода Чжао Седьмого крестьяне быстро покончили с едой и собрались вокруг стола Цицзиня. Почувствовав себя как на сцене, да еще участником такого отнюдь не блестящего зрелища, когда жена позорила его перед всеми, Цицзинь поднял голову и медленно произнес:

– Сейчас-то ты вот как заговорила, а тогда…

– Ах ты, дохлятина! Каторжник!..

Отзывчивее всех оказалось сердце у вдовы Баи. Она стояла рядом с женой Цицзиня, держа на руках годовалого ребенка, родившегося после смерти отца, и наблюдала за общим оживлением.

– Да уж будет тебе, тетушка Цицзинь, – вступилась Баи. – Человек ведь он! Не бог, не бессмертный. Как же мог он знать все наперед? Разве ты сама тогда не говорила, что и без косы он не так уж безобразен. Да притом никаких указаний от почтенного начальника еще не было…

Даже не дослушав, жена Цицзиня, которая давно уже пылала до самых ушей, обернулась к вдове и, тыча палочками в нос ей, завопила:

– Ай-я! Вот ты какая, оказывается! Разве могла я сказать такую глупость? Да я тогда целых три дня проплакала! Все видели! Даже Люцзинь, этот чертенок, и та плакала!..

Люцзинь тем временем доела рис и, хныча, протянула большую чашку за добавкой. Мать, потеряв терпение, сунула палочки в косичку девочки, дернула и закричала:

– Чего ноешь? Быть тебе с детства вдовой-потаскушкой!

Раздался звон – пустая чашка, выскользнув из рук Люцзинь, ударилась о кирпич и разбилась. Отец вскочил, подобрал чашку, приложил к ней отбитый кусок и, крикнув: «Мать твою!..», отвесил дочери такую затрещину, что она упала и заревела. Прабабка потащила ее за руку и увела, приговаривая:

– От поколения к поколению все хуже и хуже!

– Ты в сердцах и убить можешь, дядюшка Цицзинь! – в гневе крикнула вдова.

Чжао Седьмой вначале, посмеиваясь, слушал перебранку. Но слова вдовы – «никаких указаний от почтенного начальника еще не было» – привели его в ярость. Он обошел столик и вмешался в разговор:

– «В сердцах и убить можешь» – это пустяки! Вот-вот придут императорские солдаты. И знайте, на этот раз командовать будет сам генерал Чжан[54] – потомок Чжан Идэ, из удела Янь[55]! Копье у него – в один чжан[56] и восемь чи с острием как жало змеи, а храбрость такая, что десять тысяч мужей против него не устоят. Кто сумеет с ним справиться?

Он потряс кулаками, будто держал копье с острием как жало змеи, и, шагнув к вдове, крикнул:

– Ты бы против него устояла?!

Вдова, задыхаясь от гнева, дрожала всем телом, прижимая к груди ребенка. Увидев же надвигающиеся на нее вытаращенные глаза и потное лицо Чжао Седьмого, она вдруг испугалась и, не посмев ничего ответить, повернулась и пошла прочь. Чжао последовал за ней. Толпа безмолвно расступилась, удивленная тем, что вдова посмела возразить. Несколько человек, только начавших снова отпускать косу, боясь, как бы Чжао их не заметил, поспешили укрыться за чужими спинами. Но Чжао, не обратив на них внимания, прошел мимо и только у самых деревьев обернулся.

– Устоите ли вы против него?! – крикнул он и, перейдя мостик из одной доски, с победоносным видом удалился.

Оторопевшие крестьяне про себя прикидывали: кто же из них смог бы устоять против Чжан Идэ? Цицзиню больше не жить, ведь он преступил императорский закон. Некоторые злорадствовали: вспомнить только, с каким высокомерием, посасывая свою длинную трубку, он обычно передавал городские новости. Им хотелось еще посудачить, но толковать оказалось не о чем.

Собираясь под деревьями, москиты с тонким жужжанием налетали на полуголых людей. Постепенно все разошлись по домам и, заперев двери, улеглись спать. Жена Цицзиня, не переставая ворчать, прибрала посуду, внесла в дом столик и скамейки, закрыла двери и тоже отправилась спать.

Цицзинь с разбитой чашкой в руках сел на пороге покурить, но был так подавлен, что давно забыл о своей длинной трубке из пятнистого бамбука с мундштуком из слоновой кости и латунным чубуком – она погасла. Сознавая всю опасность положения, он старался что-то придумать, найти какой-то выход, но мысли путались. «Коса! Как быть с косой? Копье в один чжан и восемь чи с острием как жало змеи, в один чжан и восемь чи… С каждым поколением все хуже и хуже!.. Император взошел на престол… Чашку-то придется отвезти в город, чтобы заклепали… Кто против него устоит?.. В книгах написано… статья за статьей. Эх, мать твою!..»

На другой день, с утра, Цицзинь как обычно повел джонку из Лучжэня в город, а к вечеру вернулся домой со своей длинной трубкой из пятнистого бамбука и починенной чашкой. Во время ужина он рассказал прабабке, что чашку в городе склепали, но на такой большой осколок потребовалось шестнадцать медных заклепок, по три медяка каждая, а всего пришлось истратить сорок восемь медяков.

– От поколения к поколению все хуже и хуже… – заворчала старуха. – Хватит с меня!.. По три медяка за заклепку! Да разве раньше такие были заклепки? Прежние заклепки… Я прожила на свете семьдесят девять лет…

Цицзинь продолжал ежедневно ездить в город, но в семье у него дела не ладились; избегали его и деревенские – никто не подходил разузнать о городских новостях. Жена была в мрачном настроении и иначе, как каторжником, его не величала.

Но дней через десять, вернувшись домой, Цицзинь застал жену в прекрасном настроении.

– Ну, что нового в городе? – спросила она.

– Ничего.

– Взошел император на престол?

– Никто об этом не говорит.

– А в кабачке «Всеобщее благополучие» тоже не говорят?

– И там не говорят!

– Ни на какой престол, я думаю, император и не всходил. Иду это я сегодня мимо кабачка, смотрю, господин Чжао опять со своей книгой сидит, только он уже не в голубом халате, да и косу свернул на макушке.

– Думаешь, император так и не всходил на престол?

– Думаю, не всходил.

Цицзинь давно уже вернул себе уважение жены и деревенских, снова все обращаются к нему с подобающим почтением. Летом он, как всегда, ужинает у ворот своего дома, и все весело его приветствуют. Прабабке Цицзиня перевалило за восемьдесят, она здорова, но по-прежнему ворчит. Две косички Люцзинь теперь заплетены в одну толстую косу. Хотя ей недавно забинтовали ноги[57], она помогает матери по хозяйству и ковыляет по двору, держа в руках чашку с шестнадцатью медными заклепками.

Октябрь 1920 г.

Родина

В родное село, от которого меня отделяло более двух тысяч ли и двадцать с лишним лет разлуки, я возвращался в сильные холода.

Была глубокая зима, и чем ближе я подъезжал к родным местам, тем пуще мрачнела погода: ледяной ветер с воем врывался в каюту, сквозь щели в навесе, под желто-серым небом виднелись раскиданные по берегам пустынные деревушки без малейшего признака жизни. Сердце невольно сжималось от тоски.

И это моя родина, о которой я столько вспоминал все эти двадцать лет?

В воспоминаниях она была не такая – она была намного прекрасней. Но если б я и захотел сейчас припомнить ее красоту, рассказать об ее достопримечательностях, у меня не нашлось бы уже ни образов, ни слов. Казалось, она всегда была такая, как теперь. И я подумал: родные места остались, конечно, как были – лучше не стали, но и не такие уж они унылые, как кажутся. Все дело – в моем настроении: домой я возвращался с тяжелым сердцем.

Я возвращался в родные места лишь для того, чтобы расстаться с ними навсегда. Старый наш дом, где прошла жизнь стольких поколений нашего рода, был продан, срок передачи новому владельцу истекал в этом году, и до Нового года нашей семье предстояло, простившись с родным домом и с родным селом, переехать на чужбину, где я теперь зарабатывал на хлеб.

На другой день рано утром я подходил к знакомым воротам. На гребне крыши болтались на ветру высохшие, обломанные стебли травы, словно напоминая, что дому предстоит сменить хозяев. Почти вся родня, видимо, уже выехала – в доме было тихо. Навстречу мне вышла мать, а за ней выбежал мальчик лет восьми, в котором я угадал своего племянника Хунъэра.

Мать обрадовалась моему приезду, хотя и у нее на душе было невесело. Она усадила меня, предложила отдохнуть, выпить чаю и не говорить пока о делах. Хунъэр, с которым мы увиделись впервые, почтительно держался поодаль и не сводил с меня глаз.

Наконец зашла речь и о переезде. Я сказал, что снял квартиру и купил кое-что из мебели, что здешнюю мебель надо продать и на эти деньги купить на месте все необходимое. Мать не возражала; она уже собрала почти все вещи, негодную для перевозки мебель частично распродала – только никак не могла получить за нее деньги.

– Отдохни денек-другой, – сказала она, – навести родных, а там можно и в дорогу.

Я тоже не возражал.

– Да, чуть не забыла: Жуньту всякий раз, как приходит, все справляется о тебе, очень хочет тебя повидать. Я сообщила ему, что ты приедешь; верно, скоро придет.

И в памяти моей мелькнула чудная картина: золотое колесо полной луны на темно-синем небе, песчаное поле на взморье, все в изумрудно-зеленых арбузах, и среди них мальчик лет двенадцати с серебряным обручем на шее; в руке у него стальная рогатина, он что есть силы замахнулся ею на ча, а зверек удирает, проскользнув у него между ног.

Этот мальчик – Жуньту. Когда я с ним познакомился, мне тоже было чуть больше десяти, а случилось это лет тридцать тому назад. Отец еще был жив, наша семья жила в достатке, и я рос барчуком. В тот год у нас готовились к большому жертвоприношению. Говорили, что такое бывает раз в тридцать лет, если не реже, потому церемония была особо торжественной. В первый месяц года надлежало принести жертвы перед изображениями предков[58], приношения были богатые, посуда дорогая и редкая, участников множество – так что за утварью приходилось приглядывать. Мы держали только одного работника (их было здесь три разновидности: одни работали круглый год, другие – поденно, а некоторые семьи – вроде нашей – трудились на земле сами и нанимали человека лишь на Новый год и другие праздники, а также на время уборки урожая). Он сказал отцу, что один не управится, и просил разрешения привести на подмогу своего сына Жуньту – постеречь утварь. Отец разрешил, а я был в восторге, потому что давно уже слышал про этого Жуньту и знал, что мы с ним почти погодки. Родился он в високосный год, из пяти стихий в его гороскопе не хватало лишь земли[59], поэтому отец и дал ему имя – Жуньту. Он умел расставлять силки и ловить птиц.

Теперь я каждый день с нетерпением ждал Нового года: как только он наступит – к нам придет Жуньту. И вот однажды старый год наконец-то кончился, мать объявила, что Жуньту пришел, и я помчался на кухню. У него было круглое, загорелое лицо; на голове он носил войлочную шапочку, а на шее блестел серебряный обруч: это означало, что отец очень его любил, боялся, как бы он не умер, и дал обет перед изображением Будды, скрепив этот обет серебряным обручем, который надел сыну на шею. Жуньту был застенчив – он не боялся только меня и, когда рядом не было посторонних, разговаривал со мной; в тот же день мы подружились. Забыл, о чем мы с ним тогда говорили, помню только, что перед этим он побывал в городе, повидал там кучу всяких диковин и был очень доволен.

На другой день я уже собрался ловить с ним птиц, но он сказал:

– Сейчас ничего не выйдет. Надо, чтоб снега выпало побольше. Как выпадет на нашем поле снег – я расчищу полянку, подставлю под корзину бамбуковый колышек, насыплю отрубей. Только прилетят птицы клевать, потянешь за веревочку – а она к колышку привязана – их всех корзинкой и накроет. Всякие попадаются: перепела и куропатки, синицы, голуби…

Теперь мне не терпелось, чтоб поскорее выпал снег. А Жуньту продолжал:

– Сейчас холодно – ты летом к нам приходи. Днем мы на берег ходим ракушки собирать – каких там только нет: и красные, и зеленые, и «чертово пугало», и «руки Гуаньинь»[60]. А по ночам с отцом арбузы стережем – и ты приходи сторожить.

– От воров?

– Нет. Если какой прохожий проголодался и сорвал арбуз – это у нас за воровство не считается. Сторожим от ежей, барсуков и от ча. Как луна взойдет, прислушайся: словно кто чавкает – это ча арбузы жрет. Тогда хватай вилы и подкрадывайся потихоньку…

Я понятия не имел, что за зверь этот ча, да и теперь не знаю – мне только почему-то казалось, что он похож на собачонку и очень злой.

– Он не кусается?

– А вилы на что? Подошел, углядел – и коли! Да только он хитрый: побежит прямо на тебя – да и прошмыгнет промеж ног. Шкурка-то у него скользкая, будто намасленная…

Я и не подозревал, что на свете столько удивительного: пестрые ракушки всех цветов на морском берегу и такие опасные приключения из-за арбузов. До этого я знал про арбузы только одно: что их продают в овощной лавке.

– А еще на берегу, перед приливом, много бывает летучих рыбок: так и скачут, и у каждой – по паре лягушиных лапок…

Этот Жуньту был прямо-таки битком набит всевозможными чудесами, о которых всегдашние мои друзья даже не догадывались! Да и откуда им было знать: Жуньту жил на побережье – они же, как и я, видели только квадрат неба над высокими стенами двора.

К несчастью, новогодний месяц кончился, и Жуньту пора было возвращаться домой. Я от огорчения расплакался, он спрятался на кухне, тоже расплакался и не хотел уходить. В конце концов отец увел его.

Потом он переслал мне через отца ракушки и несколько красивых перышек, я тоже раз-другой что-то ему посылал – но больше мы не виделись.

Теперь, когда мать упомянула про Жуньту, все эти воспоминания детства мгновенно ожили во мне – я будто наяву увидал свою прекрасную родину.

– Чудесно! А… как он теперь?.. – спросил я.

– Он-то?.. Его дела тоже плохи…

Мать взглянула в окно.

– Опять пришли. Будто бы за мебелью – а чуть что попадет под руку, того и гляди, стащат. Пойду посмотрю.

Мать вышла. За дверью послышались женские голоса, а я завел разговор с Хунъэром: спросил, умеет ли он писать и хочется ли ему уезжать отсюда.

– Мы на поезде поедем?

– На поезде.

– А на джонке?

– Сначала на джонке…

– Ха! Вон ты какой стал! Усищи-то какие! – раздался вдруг резкий, визгливый голос.

Вздрогнув, я вскинул голову – и увидел перед собой женщину лет пятидесяти, скуластую и тонкогубую; она была в штанах и стояла, широко раздвинув ноги и сложив руки на животе: вылитый циркуль на тонких ножках.

Я оторопел.

– Не узнал? А ведь я тебя на руках носила!

Я совсем растерялся. К счастью, вошла мать и сказала:

– Он столько уж лет дома не был – все перезабыл. А тебе бы следовало вспомнить, – продолжала она, обращаясь ко мне, – ведь это тетка Ян, что живет через улицу, наискосок от нас… из творожной лавки.

Теперь я вспомнил. Когда я был мальчишкой, то в лавке, что наискосок от нас, и впрямь торговала соевым творогом некая тетка Ян – все называли ее Творожной Красоткой. Правда, тогда, под белилами, ее скулы не выпирали так сильно, а губы не казались такими тонкими; к тому же в лавке она обычно сидела, поэтому я никогда не видал ее в этакой циркулеподобной позе. Говорили, что благодаря ей торговля процветала. Я же, вероятно – по малости лет, не испытывал к Творожной Красотке никаких чувств и потому начисто забыл ее. Но тетка Ян была явно недовольна и скорчила презрительную мину: так взглянули бы на француза, ничего не знающего про Наполеона, или на американца, который не слыхал о Вашингтоне. Холодно усмехнувшись, она сказала:

– Забыл? Ну что ж, недаром говорят, что знать поверх голов глядит…

– Да нет же… я…

Я в растерянности приподнялся.

– Знаешь что, брат Синь, ты теперь богатый, а вещи перевозить тяжело – да и на что тебе эта рухлядь, – отдай ее мне. Нам, беднякам, все сгодится.

– Да вовсе я не богатый. И прежде чем ехать, должен все это распродать…

– Ай-яй-яй! Ведь окружным начальником стал, а говоришь, что небогатый? Трех наложниц имеешь, в паланкине разъезжаешь, восьмеро носильщиков тебя таскают, а говоришь, что небогатый? Хе, уж меня-то не обдуришь!

Я понял, что возражать бесполезно, и удрученно замолк.

– Ай-яй-яй, вот уж правду говорят: чем больше у людей денег, тем они скупее, а чем скупее – тем больше денег…

Соседка отвернулась в негодовании и, не переставая ворчать, неторопливо направилась к выходу; по дороге она стянула материны перчатки и, сунув их за пазуху, удалилась.

Потом приходили с визитами жившие поблизости родственники. Я принимал гостей и в свободные минуты понемногу укладывался. Так прошло дня три-четыре.

Один из дней выдался особенно холодным. Я сидел после обеда и пил чай. Кто-то вошел. Я обернулся – и почувствовал невольное волнение. Это был Жуньту. Я поспешно вскочил и пошел ему навстречу.

Я узнал его с первого взгляда, хотя это был уже не тот Жуньту, какого я помнил. Он стал вдвое выше, лицо, когда-то круглое и загорелое, стало землистожелтым и покрылось глубокими морщинами; глаза опухли и покраснели, как у отца, – я знал, так обычно бывает у тех, кто изо дня в день трудится на берегу, на морских ветрах. В своей рваной войлочной шапке и тоненьком ватнике он совсем закоченел. В руках он держал сверток и длинный чубук, и руки эти тоже не походили на те живые, гибкие, округлые руки, какие я помнил: они загрубели, задубели и потрескались, как сосновая кора.

Я очень ему обрадовался, но не знал, с чего начать, и сказал только:

– А, брат Жуньту!.. Пришел?..

Говорить хотелось о многом, казалось, слова посыплются сами – как жемчуг с лопнувшей нити: перепела, ракушки, летучие рыбки, ча… Но они только кружились в голове, не находя выхода – что-то им мешало.

Жуньту не двигался с места; лицо его выражало и радость и печаль, губы беззвучно шевелились. Но вот он принял почтительную позу и отчетливо выговорил:

– Господин!..

Я весь похолодел и не мог произнести ни слова. Я понял, что нас разделила стена.

Он сказал, обернувшись: «Шуйшэн, поклонись господину» – и подтолкнул вперед мальчика, который прятался у него за спиной. Это был Жуньту – точь-в-точь такой, как двадцать лет назад, только худенький и без серебряного обруча на шее.

– Это мой пятый, людей-то не видал еще, стесняется…

Видно, услыхав голоса, к нам вышла мать, и с ней Хунъэр.

– Госпожа, – сказал Жуньту, – весточку вашу я давно получил. Я так обрадовался, как узнал, что господин приедет…

– А с чего это ты стал такой церемонный? – шутливо спросила мать. – Ведь раньше вы друг друга братьями называли. Зови-ка его лучше, как прежде: брат Синь.

– Что вы, что вы, госпожа… разве это прилично? Детьми ведь были, не понимали ничего…

И Жуньту опять приказал Шуйшэну подойти к нам и поздороваться – но тот, заробев, словно прилип к отцовской спине.

– Так это Шуйшэн, – спросила мать, – твой пятый? Не удивительно, что дичится: здесь все незнакомые. Пусть-ка лучше пойдут погуляют с Хунъэром.

Хунъэр позвал Шуйшэна, и тот, вздохнув облегченно и радостно, побежал вслед за ним. Мать предложила Жуньту присесть, он помедлил в нерешительности, наконец сел, прислонил свой чубук к столу и сказал, вручая мне сверток:

– Зимой и не найдешь ничего. Вот тут немного бобов сушеных, сам сушил, прошу вас, господин…

Я спросил, как ему живется. Он покачал головой.

– Тяжело. Вот и шестой мой начал помогать, а все голодно… и беспокойно… всюду деньги давай, и берут, кто сколько захочет… а урожаи плохие. Соберешь, понесешь продавать – а тут налог за налогом, себе же в убыток получается; а не понесешь – так сгниет…

Он качал головой, а лицо его, изрезанное бесчисленными морщинами, оставалось неподвижным, как у статуи. Видно, он привык носить свое горе в себе и не умел его выразить. Он помолчал, взял чубук и так же молча закурил.

Мать стала его расспрашивать, и он сказал, что у него много дел по хозяйству и что завтра ему надо вернуться домой. Он еще не обедал, и мать отправила его на кухню, чтобы он чего-нибудь себе разогрел.

Жуньту вышел, а мы с матерью принялись горевать об его судьбе: куча детей, нищета, тяжкие поборы, солдаты, бандиты, начальство, помещики – от всех этих напастей он стал похож на истукана. Мать предложила отдать ему все вещи, без которых можно обойтись при переезде, – пусть сам отберет, что ему нужно.

После обеда он кое-что отобрал: два больших стола, четверо стульев, безмен и курильницу с подсвечниками. Еще он попросил отдать ему всю золу (топили мы рисовой соломой, а зола от нее идет для удобрения песчаных почв). Мы договорились, что в день нашего отъезда он отвезет все это к себе на джонке.

Вечером мы с ним еще поговорили, но все о пустяках; на другой день рано утром он ушел вместе с Шуйшэном.

Еще через девять дней настал срок нашего отъезда. Жуньту пришел с утра, но Шуйшэна с ним не было; вместо него он привел пятилетнюю дочь – присмотреть за джонкой. Весь день прошел в беготне, и поговорить нам больше так и не удалось. К тому же было много гостей: кто пришел проводить, кто – за вещами, кто – и за тем и за другим. Когда, уже под вечер, мы усаживались в джонку, в старом нашем доме не осталось ни мелких, ни крупных, ни целых, ни ломаных вещей – все подмели как метлой.

Джонка плыла вперед; зеленые горы по берегам становились в сумерках густо-черными и одна за другой отступали за корму.

Мы с Хунъэром смотрели в окно на расплывавшиеся в темноте пейзажи. Вдруг он спросил:

– Дядя! А мы когда вернемся?

– Вернемся? Вот тебе раз, уехать не успел, а уж о возвращении думаешь.

– Шуйшэн звал меня к себе играть…

И Хунъэр задумался, широко раскрыв большие черные глаза.

Нам с матерью тоже было не по себе. Мы вспоминали о Жуньту, и мать рассказала, что с той поры, как мы начали укладываться, тетка Ян, эта Творожная Красотка, стала каждый день наведываться к нам. На днях она извлекла из кучи золы с десяток чашек и блюдечек и, поразмыслив, с уверенностью заявила, что их припрятал Жуньту, чтобы потом увезти к себе вместе с золой. Тетка Ян считала, что оказала нам большую услугу, и, прихватив с собой «собачью досаду»[61], унеслась как на крыльях, – диву можно было даться, как это она ухитряется так резво бегать – при этаких маленьких ножках, да еще на таких высоченных подошвах.

Мы уплывали все дальше и дальше от родного дома, постепенно остались позади и картины родной природы, но мне не жаль было расставаться с ними. Я чувствовал только, будто незримая высокая стена окружила меня со всех сторон, наглухо отгородив от мира, – и от этого стало тоскливо. А образ маленького героя арбузных полей с его серебряным обручем на шее, прежде такой отчетливый, вдруг расплылся и потускнел, и это причиняло мне боль.

Мать и Хунъэр уснули.

Я лежал, прислушиваясь к журчанию воды под днищем джонки, чувствовал, как судно движется вперед, и думал: да, меня с Жуньту жизнь в конце концов разлучила, но дети наши будут вместе – разве Хунъэр не думает уже о Шуйшэне? И я надеялся, что уж они-то, в отличие от нас, не разойдутся в разные стороны… Не хотелось бы только, чтоб ради этого оба они бесприютно мыкались по свету – как я, или отупели с горя – как Жуньту, или ожесточились – как другие. У них должна быть новая жизнь, какой не довелось прожить нам.

Я задумался о будущем – и вдруг мне стало жутко. Когда Жуньту попросил у меня курильницу и подсвечники, я усмехнулся про себя и подумал, что он все еще поклоняется идолам – никак отвыкнуть не может… А разве то, что я называю надеждой, – не идол, которого я сотворил своими же руками? Только Жуньту молит своих кумиров о близком и доступном, я же своего – о чем-то далеком и туманном.

Засыпая, я видел перед собой изумрудно-зеленый берег и золотую луну на темно-синем небе. И я думал: надежда – это не то, что уже есть, но и не то, чего не бывает. Она – как дорога: сейчас ее нет, а люди пройдут – и протопчут.

Январь 1921 г.

Предисловие автора к русскому переводу «Подлинной истории А-Кью»

Я очень благодарен Б. А. Васильеву, знатоку китайской литературы, за перевод моей небольшой повести и очень рад тому, что она предстанет перед русским читателем.

Сумел ли я отобразить душу современного китайца? Несмотря на мои попытки, это мне в конце концов не очень удалось. Не знаю, что скажут другие, но мне кажется, будто каждый из нас окружен высокой стеной, будто стены отделяют нас друг от друга и мешают нам общаться. Когда-то наши древние умники, так называемые мудрецы, установив отличие высших от низших, разделили все население на десять сословий. И хотя старым разделением теперь не пользуются, но дух его все живет, да притом еще доведен до крайней остроты – различия появились даже в теле каждого человека, так что руки стали презирать ноги, как нечто низменное.

Природа породила человека чрезвычайно искусно – ни один не может почувствовать физических мук другого. Но наши мудрецы и их последователи поспешили еще увеличить пробел, оставленный природой, чтобы ни один не смог понять и душевных мук другого.

Кроме того, наши древние изобрели очень сложную письменность, высекая знаки, точно глыбу за глыбой. Я, впрочем, не особенно обижался на них, у них не было злого умысла. Однако многие были лишены возможности говорить, не смели даже думать, вследствие высоких стен, возведенных из древних поучений. То, что теперь доступно нашему слуху, – это всего лишь взгляды и «истины» последователей немногих мудрецов, созданные ими для самих себя. Простой народ, хилый и увядший, словно пробивающаяся из-под огромного камня трава, четыре тысячи лет жил в молчании…

Обрисовать глубоко молчаливую душу китайского народа – дело трудное. Мы в конце концов все же очень древний народ и еще не дошли до реформы. Вот почему все у нас друг с другом разобщены, и даже собственные руки не понимают собственных ног. Но как ни стремлюсь я добраться до этой души, я постоянно натыкаюсь на какую-то отчужденность.

Окруженный высокой стеной народ когда-нибудь должен очнуться, вырваться из-за этой стены и заговорить. А пока этого не случилось, я могу писать о жизни китайцев, основываясь лишь на собственных отдельных наблюдениях.

Мою повесть, едва вышедшую в свет, сначала подверг осуждению некий молодой критик. Затем одни объявили ее порочной, другие – шутовской, третьи – сатирой, а некто даже нашел в ней холодное издевательство. Тут я и сам стал в страхе подозревать, что вместо сердца у меня лед. Но все же я подумал, что каждый писатель видит человеческую жизнь по-своему, да и каждый читатель воспринимает произведение по-своему. Для меня будет иметь огромное значение, если русские читатели, не зараженные нашей «традиционной мыслью», увидят в моей повести нечто иное.

Май 1925 г.

Подлинная история А-Кью

I Введение

Вот уже не один год я собираюсь написать подлинную историю А-кью, но все колеблюсь, и уж одно это доказывает, что я не из числа тех, кто «оставляет поучение в слове»[62]. Всегда так бывает: кисти бессмертных пишут о бессмертных; люди становятся бессмертными благодаря бессмертным произведениям, произведения становятся бессмертными благодаря бессмертным людям, и теперь уже совершенно непонятно, что от чего зависит. И все же дернул меня черт взяться писать биографию А-кью.

Но едва я взялся за кисть, чтобы написать это недолговечное сочинение, как передо мной сразу же возникли непреодолимые трудности.

Первая – как назвать сочинение. Еще Конфуций сказал: «Если название неправильно, то и слова не повинуются»[63]. На это следует обратить особое внимание. Названий для подобных биографических трудов очень много: биография, официальная биография, автобиография, частная биография, неофициальная биография, дополнительная биография, семейная биография, краткая биография[64]… Жаль только, что все они не подходят для моего сочинения. Биография? Но мое сочинение недостойно того, чтобы его ставить в один ряд с биографиями великих людей, и оно не войдет в «династийную» историю. Автобиография? Но ведь я не А-кью. Неофициальная биография, официальная биография – тоже не годится. Ведь неофициальная биография обычно пишется о святом, а А-кью вовсе не святой. Просто «Официальная биография»? Но А-кью никогда не удостаивался правительственной награды в виде указа президента республики, предписывающего департаменту геральдии[65] составить его генеалогию. Хотя я утверждаю, что в исторических анналах Англии нет «биографий игроков», но знаменитый писатель Диккенс все же написал «Частную биографию игрока»[66]. Однако то, что дозволено прославленному писателю, совершенно непозволительно такому, как я. Затем идет семейная биография. Но я не знаю, есть ли у меня с А-кью общие предки, а его потомки никогда не просили меня написать его биографию. Может быть, озаглавить мое сочинение «Краткая биография»? Так ведь у А-кью не было другой, «Полной биографии». Скорее всего это, пожалуй, будет «Генеалогия». Но само содержание, грубый стиль и язык, как у «грузчиков и уличных торговцев соей»[67], не позволяют мне назвать так мое сочинение. Писатели, не принадлежащие ни к трем религиозным школам, ни к девяти философским течениям[68], обычно пишут: «Довольно праздных слов, перейдем к подлинной истории!» И вот я решил озаглавить мое сочинение двумя словами: «Подлинная история». Если же кто-нибудь спутает его с теми названиями, которые в древности присваивались сочинениям других жанров (например, «Подлинная история каллиграфического искусства»[69]), то здесь уж ничего не поделаешь.

Вторая трудность состояла в том, что по установленному порядку каждая биография должна начинаться словами: «Такой-то, по прозвищу такой-то, родом оттуда-то…» А я не знал даже фамилии А-кью! Однажды я подумал было, что его фамилия Чжао, но уже на следующий день усомнился в этом. А дело было вот как: сын почтенного Чжао добился наконец ученой степени сюцая, и об этом под удары гонгов официально оповестили всю деревню. А-кью, который только что влил в себя две чашки желтого вина, размахивая руками, заявил, что это и для него почет, так как он, в сущности, принадлежит к одной фамилии с почтенным Чжао, и, если тщательнее разобраться в родстве, так он на три ступени старше, чем сюцай. После этого заявления все присутствующие сразу же прониклись уважением к А-кью. Ведь никто не знал, что на следующий день староста деревни позовет А-кью в дом почтенного Чжао и что почтенный Чжао, едва увидев его, покраснеет и закричит:

– А-кью, тварь ты этакая!.. Ты хвастался, что принадлежишь к нашей фамилии?

А-кью молчал.

Тут почтенный Чжао так разъярился, что подскочил к нему и заорал:

– Как ты смеешь нести такой вздор? Разве могу я быть одного с тобой рода? И разве твоя фамилия Чжао?

А-кью продолжал молчать, придумывая, как бы улизнуть, но тут почтенный Чжао вплотную подошел к нему и дал пощечину:

– Воображает, что он из рода Чжао! Да разве достоин ты такой фамилии?..

А-кью и не пытался настаивать на том, что его фамилия действительно Чжао, и лишь молча потирал щеку. Наконец, в сопровождении старосты, А-кью выбрался на улицу. Тут он получил от старосты должное внушение и отблагодарил его двумястами медяков на вино. Узнавшие об этом происшествии решили, что взбалмошный А-кью сам напросился на пощечину и что вряд ли его фамилия Чжао; но даже окажись его слова правдой – все равно было бы глупо болтать об этом, раз уж в деревне живет почтенный Чжао. После этого случая никто больше не интересовался фамилией А-кью. Так она и осталась неизвестной.

Третья трудность – я не знал, как пишется имя А-кью. При жизни все звали его А-кью, а после смерти его имени вообще никто не поминал. Где уж тут быть «древним записям на бамбуке и шелке»[70]!

Это сочинение можно считать первым сочинением об А-кью, и потому естественно, что передо мной сразу же возникла означенная трудность. Я долго думал, как пишется это самое «А-кью»; «А-гуй» – через иероглиф «гуй», обозначающий «лунный цветок», или «Агуй» – через «гуй», обозначающий «знатность». Если бы его звали «Юэтин» – «лунный павильон»[71] или если бы он родился в августе, когда цветет гуй, «лунное дерево»[72], тогда я, конечно, написал бы «Агуй» в значении «лунный цветок». Но ведь у него не было даже прозвища (а может быть, и было, но никто его не знал). Неизвестен был также день его рождения, поскольку писателям никогда не рассылались извещения с просьбой сочинить что-нибудь в честь этого дня, так что писать «А-кью» иероглифом «гуй» в значении «лунный цветок» значило бы допустить вольность. Вот если бы у него был старший или младший брат, по прозвищу Афу – «богатство», тогда по аналогии можно было бы написать его имя иероглифом «гуй», означающим «знатность». Однако родни он не имел, значит, писать так тоже не было оснований. Как-то я заговорил об этом с господином сюцаем, сыном почтенного Чжао. Но кто бы мог подумать, что такой высокообразованный человек окажется несведущим?

Правда, он заметил, что исследовать интересующий меня вопрос невозможно, потому что издаваемый Чэнь Дусю журнал «Новая молодежь» стал ратовать за иностранные буквы[73], отчего наша культура утратила свою самобытность. Тогда я прибег к последнему средству – поручил одному моему земляку исследовать судебные документы, связанные с делом А-кью. Восемь месяцев спустя он ответил мне, что в этих документах не упоминается человек с таким именем. Не знаю, действительно ли там нет такого имени, или он не сумел найти его, – во всяком случае, у меня не оказалось других способов узнать об этом. Мне очень совестно, но если даже господин сюцай не знает, какой нужно писать иероглиф, то чего же требовать от меня? Боюсь, что китайский фонетический алфавит[74] еще не приобрел у нас широкой популярности, поэтому мне приходится прибегнуть к «заморским буквам»: A-Quei, сокращенно же A-Q[75]. Пытаясь написать это имя, я прибег к распространенной английской транскрипции. Это, безусловно, может показаться слепым подражанием журналу «Новая молодежь», о чем очень сожалею, но если даже господин сюцай несведущ, то могу ли я успешно выйти из положения?

Четвертая трудность – вопрос о родине А-кью. Носи он фамилию Чжао, можно было бы, опираясь на старый обычай, согласовывать фамилии с названиями провинций, справиться по «Фамильным записям провинций»[76], где говорится, например: «родом из Тяньшуя провинции Ганьсу». К сожалению, фамилия А-кью неизвестна, поэтому и нельзя выяснить, где его родина. Он чаще жил в деревне Вэйчжуан, но часто бывал и в других местах, так что вэйчжуанцем его назвать нельзя. Если же написать «родом из Вэйчжуана», то это будет противоречить точному историческому методу.

Меня утешает лишь то обстоятельство, что, по крайней мере, приставка «А»[77] вполне достоверна, в ней нет никакой ошибки, ее можно рекомендовать вниманию знатоков. Что же касается всех остальных затруднений, то при моей невысокой эрудиции одолеть их невозможно. Остается лишь одна надежда, что «любители истории и текстологии»[78], такие, как ученики господина Ху Ши, смогут, пожалуй, представить много новых данных по этому вопросу, но к тому времени, боюсь, моя «Подлинная история А-кью» будет предана забвению.

Все вышесказанное можно считать введением.

II Вкратце о блестящих победах

Не только фамилия и место рождения А-кью, но даже его прошлые «деяния» были покрыты мраком неизвестности. Жители деревни Вэйчжуан требовали от него только поденной работы да насмехались над ним; его «деяниями» никто не интересовался. Сам А-кью никогда о них не рассказывал; только поругавшись с кем-нибудь, он таращил глаза и орал:

– Мои предки намного знатнее твоих! А ты что собой представляешь?

В Вэйчжуане А-кью жил в храме Бога земли[79], он не имел ни семьи, ни определенных занятий – был простым поденщиком. Нужно было жать пшеницу – он жал; нужно было очищать рис – очищал; нужно было грести – греб. Если работа затягивалась, он переселялся в дом хозяина, к которому нанялся, но, закончив работу, сразу же уходил. Поэтому во время страды, когда А-кью был нужен, о нем вспоминали – вернее, вспоминали о его руках, способных выполнять ту или иную работу, а после страды о нем быстро забывали. Что же тут было говорить о «деяниях»? Никто о них и не думал. Только однажды какой-то старик, глядя на А-кью, обнаженного до пояса, тощего и усталого, одобрительно заметил: «А-кью – настоящий мастер». Никто не знал, всерьез это было сказано или в насмешку, но А-кью остался очень доволен.

Вообще-то А-кью был о себе весьма высокого мнения, а всех остальных жителей Вэйчжуана ни во что не ставил, особенно двух местных грамотеев. По его мнению, они не стоили даже насмешки. Однако в будущем они могли, пожалуй, стать сюцаями. Один из них был сыном почтенного Чжао, другой – сыном почтенного Цяня; и Чжао, и Цянь пользовались уважением односельчан не только за свое богатство, но и благодаря таким ученым сыновьям. Один лишь А-кью не выказывал грамотеям особого уважения и думал про себя: «Мой сын мог быть познатнее их». К тому же А-кью несколько раз бывал в городе и от этого еще больше вырос в собственных глазах. Однако горожан он презирал за их чудачества. Деревянное сиденье в три чи длиной и три цуня[80] шириной вэйчжуанцы называли просто «лавкой», как и сам А-кью, а горожане говорили «скамья», – и он думал: «Неправильно говорят… вот чудаки!» Рыбью голову, поджаренную в масле, вэйчжуанцы приправляли зеленым луком в полцуня длиной, а горожане лук нарезали мелко, и А-кью опять думал: «Неправильно делают… вот чудаки!» Однако вэйчжуанцы в его глазах были просто неотесанной деревенщиной, не знающей света: ведь они понятия не имели, как жарят рыбу в городе!

А-кью с его «именитыми предками», высокими званиями, да притом еще «настоящий мастер», был бы, в сущности, почти «совершенным человеком», если бы не кое-какие физические недостатки. Особенно неприятно выглядели плешины – след неизвестно когда появившихся лишаев. Хотя плешины и были его собственные, но они, по-видимому, ничего не прибавляли к его достоинствам, потому что он запрещал произносить при нем слово «плешь», а также и другие слова, в которых содержался какой-либо неприятный намек. Постепенно он увеличил число запрещенных слов. «Свет», «блеск», а потом даже «лампа» и «свечка» стали запретными. Когда этот запрет умышленно или случайно нарушали, А-кью приходил в ярость, краснел до самой плеши и, смотря по тому, кто был оскорбителем, либо ругал его, либо, если тот был слабее, избивал. Впрочем, избитым почему-то чаще всего оказывался сам А-кью. Поэтому он постепенно изменил тактику и стал разить своих противников только гневными взглядами.

Кто бы мог подумать, что из-за этой системы гневных взглядов вэйчжуанские бездельники будут еще больше насмехаться над ним?

– Ха! Смотрите, свет появился! – в притворном изумлении восклицали они, завидев А-кью.

А-кью приходил в ярость и окидывал их гневным взглядом.

– Да ведь это же карманный фонарь, – продолжали они бесстрашно.

– А ты недостоин и такой… – презрительно отвечал А-кью, словно у него была не простая, а какая-то необыкновенная, благородная плешь. Выше уже упоминалось, что А-кью был чрезвычайно мудр: он мгновенно соображал, что произнести слово «плешь» – значит нарушить собственный запрет, а потому не заканчивал фразы.

Но бездельники не унимались, они продолжали дразнить его, и дело, как правило, кончалось дракой. Со стороны могло показаться, что А-кью терпит поражение: противники, ухватив его за тусклую косу[81] и стукнув несколько раз головой о стенку, уходили, довольные собой. А-кью стоял еще с минуту, размышляя: «Будем считать, что меня побил мой недостойный сын[82]… Нынешний век ни на что не похож». И, преисполненный сознанием одержанной победы, он с достоинством удалялся.

Все, что было у А-кью на уме, он в конце концов выбалтывал. Поэтому бездельники, дразнившие его, очень скоро узнали о его «победах». С этого времени, дергая его за косу, они внушали ему:

– А-кью, это не сын бьет отца, а человек скотину. Повтори-ка, человек бьет скотину.

А-кью, ухватившись обеими руками за свою косу, у самых корней волос, говорил:

– По-твоему, хорошо бить козявку? А ведь я – козявка. Ну что, теперь отпустишь?

Хотя он и признавал себя козявкой, бездельники не сразу отпускали его, а норовили на прощанье еще раз стукнуть головой обо что попало. После этого они уходили, торжествуя победу, ибо считали, что наконец-то оставят А-кью посрамленным. Но не проходило и десяти секунд, как А-кью снова преисполнялся сознанием, что победа осталась за ним. В душе считая себя первым среди униженных, он даже мысленно не произносил слово «униженный» – и таким образом оказывался просто «первым». «Разве чжуанъюань[83] не первый среди лучших? А вы что такое?» – кричал он вдогонку своим обидчикам.

Одержав таким великолепным способом новую победу над ненавистными врагами, А-кью на радостях спешил в винную лавку: там он пропускал несколько чарок вина, шутил, ругался, одерживал еще одну победу, навеселе возвращался в храм Бога земли и погружался в сон. Когда у А-кью появлялись деньги, он отправлялся играть в кости. Игроки тесным кружком сидели на корточках на земле. А-кью, весь потный, протискивался в середину. Голос его бывал особенно пронзителен, когда он кричал:

– На «Зеленого дракона» четыреста медяков!

– Эй!.. Ну, открывай!

Сдающий, такой же разгоряченный, открывал ящик с костями и возглашал:

– «Небесные ворота» и «Углы»! «Человек» и «Сквозняк» – пусто! Ну-ка, А-кью, выкладывай денежки!

– Ставлю на «Сквозняк» сто!.. Нет, сто пятьдесят! – кричал А-кью.

И под эти возгласы его деньги постепенно переходили за пояса других, таких же азартных игроков, у которых от волнения лица покрывались потом. А-кью оттесняли, и, стоя позади и волнуясь за других, он смотрел на игру, пока все не расходились по домам. Тогда и он неохотно возвращался в храм, а на следующий день с заспанными глазами отправлялся на работу.

Правильно говорят: «Старик потерял лошадь, но как знать – может быть, это к счастью»[84]. Однажды А-кью выиграл, но это чуть не привело его к поражению. Это случилось вечером, в праздник местного божества. По обычаю, в этот вечер в деревне были построены театральные подмостки, а рядом с ними, тоже по обычаю, расставлены игральные столы. Но гонги и барабаны, гремевшие в театре, доносились до А-кью словно издалека: он слышал только выкрики банкомета. Он все выигрывал и выигрывал. Медяки превращались в серебряную мелочь, серебро – в юани, и вскоре перед ним выросла целая куча денег. Радости А-кью не было предела, в азарте он кричал:

– Два юаня на «Небесные ворота»!

Он не понял, кто с кем и из-за чего затеял драку. Ругань, удары, топот ног – все смешалось у него в голове, а когда он очнулся, вокруг не было ни столов, ни людей; во всем теле он чувствовал боль, точно его долго топтали ногами. У него было смутное ощущение какой-то потери, и он немедленно отправился в храм. Только там он окончательно пришел в себя и вспомнил, что куча юаней исчезла. Почти все собравшиеся на праздник игроки пришли из других деревень. Где уж там было их искать!..

Светлая, блестящая куча денег, его собственных денег, безвозвратно исчезла! Сказать, что ее украл недостойный сын, – это не утешение; сказать, что сам он, А-кью, козявка, – столь же малое утешение… На этот раз А-кью испытал горечь поражения.

Однако А-кью тотчас же превратил поражение в победу: правой рукой он с силой дал себе две пощечины, лицо его запылало, и в душе воцарилось спокойствие, точно в себе он избил кого-то другого и этот другой, отделавшись от него, стал просто чужим человеком. Лицо А-кью все еще горело, но, удовлетворенный своей победой, он спокойно улегся и заснул.

III Продолжение списка блестящих побед

Хотя А-кью постоянно одерживал победы, вэйчжуанцы узнали об этом лишь после того, как он получил пощечину от почтенного Чжао.

Отсчитав старосте двести вэней на вино, А-кью, очень злой, улегся спать, но тотчас же успокоил себя, подумав: «Теперешний век ни на что не похож… Мальчишки бьют стариков…» Он подумал о внушающей страх репутации почтенного Чжао и мгновенно поставил его на место своего недостойного сына. Этого было достаточно, чтобы к А-кью вернулось хорошее настроение. Он встал веселый и, напевая «Молодая вдова на могиле»[85], отправился в винную лавку; но по дороге он почему-то подумал, что почтенный Чжао все же стоит ступенькой выше других людей.

Странно сказать, с тех пор как А-кью получил от почтенного Чжао пощечину, вэйчжуанцы почувствовали к нему особое уважение. Сам А-кью объяснял это тем, что он стал как бы отцом почтенного Чжао. На самом деле причина была иная. В Вэйчжуане никогда не считалось событием, если А Седьмой колотил А Восьмого или Ли Четвертый бил Чжана Третьего, и только когда дело касалось таких именитых особ, как почтенный Чжао, о драке говорила вся деревня. Тогда благодаря известности бившего и побитый приобщался к славе.

Вряд ли нужно говорить, что виноват был А-кью. Почему? Да просто потому, что почтенный Чжао не мог быть ни в чем виноват. Почему же тогда все стали выказывать А-кью особое уважение? Объяснить это трудно. Может быть, потому, что он заявил о своей принадлежности к фамилии Чжао. Хотя за это его и побили, у всех, однако, осталось сомнение: а вдруг в его словах есть доля правды? Лучше уж, на всякий случай, оказывать ему некоторое почтение. А может быть, с А-кью случилось то же, что с жертвенной коровой в храме Конфуция[86]: после того как священномудрый прикоснулся к ней своими обеденными палочками, никто из конфуцианцев не смеет больше дотрагиваться до нее, хотя она ничем не отличается от простых свиней и баранов.

После того как почтенный Чжао дал ему пощечину, А-кью наслаждался своей победой много лет.

И наступил такой год, когда в ясный весенний день А-кью, совершенно пьяный, шел по улице и на солнечной стороне около стены увидел Бородатого Вана. Тот сидел, обнаженный по пояс, и ловил вшей. В ту же минуту и А-кью почувствовал зуд во всем теле. Ван был плешив и бородат, и все называли его «Плешивый и Бородатый Ван». А-кью, как известно, не произносил слова «плешивый» и в то же время глубоко презирал Бородатого Вана. С точки зрения А-кью, плешь Вана не вызывала никакого удивления, а вот его большая борода – это вещь невероятная, поразительная и совершенно нетерпимая для человеческого глаза. А-кью сел рядом с Ваном. Будь это какой-нибудь другой бездельник, А-кью не решился бы так свободно подсесть к нему. Но Бородатый Ван!.. Чего тут опасаться? В сущности, то, что А-кью присел рядом, только делало Вану честь.

А-кью тоже снял свою рваную куртку и принялся осматривать ее, но потому ли, что она была свежевыстиранная, или потому, что А-кью был невнимателен, он выловил всего три-четыре вши, а Бородатый Ван так и хватал одну за другой.

Сначала А-кью почувствовал разочарование, а потом рассердился. У Вана, с его нетерпимой для человеческого глаза бородой, так много вшей, а у него так мало! Что за неприличное положение! Ему очень хотелось найти несколько больших, но нашлась только одна, и то среднего размера. Он со злостью раздавил ее – раздался треск, но не такой громкий, как у Бородатого Вана.

Вся плешь А-кью покраснела, он швырнул куртку на землю, сплюнул и сказал:

– Волосатый червяк!

– Плешивая собака! Кого это ты ругаешь? – презрительно взглянув на него, отозвался Ван.

Хотя в последнее время вэйчжуанцы относились к А-кью довольно почтительно (поэтому он и преисполнился высокомерия), все же он побаивался постоянно нападавших на него бездельников. На этот раз он стал необычайно храбрым. Что еще смеет болтать эта заросшая волосами тварь?

– Кто откликается – того и ругаю! – он встал, подбоченясь.

– У тебя что, кости чешутся? – спросил Бородатый Ван, тоже вставая и надевая рубашку.

Вообразив, что Ван хочет убежать, А-кью замахнулся и бросился к нему, но не успел еще он опустить кулак, как Ван схватил его за руку, рванул к себе, и А-кью чуть не упал. В ту же минуту Бородатый Ван ухватил его за косу и потащил, чтобы, по установившемуся порядку, стукнуть головой об стенку.

– Благородный муж рассуждает ртом, а не руками, – повернув голову, сказал А-кью, но Бородатый Ван, как видно, не был «благородным мужем»[87]. Не обращая внимания на слова А-кью, он стукнул его раз пять головой об стенку, потом толкнул так, что А-кью отлетел на несколько шагов, и лишь тогда, удовлетворенный, ушел.

А-кью не помнил, чтобы когда-либо в жизни он был так посрамлен. Ван с его нетерпимой бородой являл собою предмет насмешек для А-кью, и, уж конечно, речи не могло быть о том, чтобы Ван посмел его бить. И вдруг – посмел! Прямо невероятно! Видно, правду говорят на базаре, будто император отменил экзамены и не желает больше иметь ни сюцаев, ни цзюйжэней; наверно, поэтому так пало уважение к семье Чжао. Может быть, потому и на него, А-кью, стали теперь смотреть с пренебрежением.

А-кью стоял в полной растерянности, не зная, что делать.

Вдали показался человек. Это приближался еще один его враг, презираемый им старший сын почтенного Цяня. Раньше он учился в иностранной школе в городе, а затем неизвестно как попал в Японию; спустя полгода он вернулся домой без косы и стал ходить на прямых ногах[88]. Мать его долго плакала, а жена с горя трижды прыгала в колодец. Потом его мать всюду рассказывала:

– Какие-то негодяи напоили моего сына пьяным и отрезали ему косу. Он мог бы стать большим чиновником, а теперь придется ждать, пока коса отрастет.

Но А-кью не верил этой истории и за глаза называл молодого Цяня «Поддельным заморским чертом» или «Тайным иностранным агентом» и обычно, завидев его издали, сразу же начинал ругаться про себя.

А-кью, пользуясь изречением Конфуция, «глубоко презирал и ненавидел» поддельную косу сына почтенного Цяня. Ведь если даже коса поддельная, значит, в человеке нет ничего человеческого; а то, что его жена не прыгнула в колодец в четвертый раз, доказывает лишь, что она нехорошая женщина.

Поддельный заморский черт подошел ближе.

– Плешивый осел! – вырвалось у А-кью ругательство, которое он обычно произносил только про себя, так сильно он был расстроен и жаждал мести. Поддельный заморский черт неожиданно поднял желтую лакированную палку, ту самую, которую А-кью называл «похоронным посохом»[89], и большими шагами направился к нему. Смекнув, что его собираются бить, А-кью втянул голову в плечи и стал ждать нападения. И в самом деле вскоре на его голову посыпались удары.

– Это я его так ругал! – запротестовал А-кью, показывая на ребенка[90], стоявшего поодаль. Но удары продолжали сыпаться.

Можно считать, что в памяти А-кью это был второй случай, когда он оказался посрамленным. К счастью, удары лакированной палки словно завершили какой-то процесс, происходящий в А-кью: он почувствовал облегчение, а потом и забвение – драгоценное наследие, завещанное нам предками. И А-кью не спеша направился в винную лавку. Ко входу он подошел веселый и беззаботный.

Но тут он заметил проходившую мимо маленькую монашку из монастыря Спокойствия и Очищения. Обычно, встретив на пути монашку, А-кью ругался и плевался, но что же он должен был делать теперь, будучи посрамлен второй раз в своей жизни?

«А я-то не знал, почему мне сегодня так не везло. Оказывается, это ты шла мне навстречу!» – подумал А-кью.

Он шагнул к монашке и сердито плюнул.

Когда же монашка, опустив голову, поравнялась с ним, А-кью неожиданно протянул руку и притронулся к ее бритой голове[91].

– Бритая! Торопись, монах тебя ждет! – нахально крикнул он и захохотал.

– Ты рукам волю не давай! – покраснев, огрызнулась монашка и ускорила шаг.

Завсегдатаи винной лавки расхохотались. Это подзадорило А-кью, и он совсем разошелся.

– Монаху можно, а мне нельзя? – И он ущипнул ее за щеку.

В лавке еще громче захохотали. А-кью, восхищенный собой и желая еще больше угодить публике, ущипнул монашку сильнее и только после этого дал ей возможность уйти.

В этом сражении он совсем забыл и Бородатого Вана, и Поддельного заморского черта, словно все его поражения были разом отомщены. И, странно, его тело вдруг стало легким, ему показалось, что он вот-вот взлетит.

– Эх ты… бездетный А-кью! – донесся до него издалека плачущий голос убегающей монашки.

– Ха! Ха! Ха! – хохотал А-кью, очень довольный собой.

– Ха! Ха! Ха! – вторили ему завсегдатаи лавки, хоть и не так восторженно.

IV Трагедия любви

Кто-то сказал: иным хочется, чтобы их противники были подобны тиграм или соколам, – только тогда они ощущают радость победы; если же противник подобен барану или цыпленку, победа не приносит радости. Есть победители, которые, одолев всех и видя, что умирающие умерли, а терпящие поражение сдались, скромно повторяют: «Слуга ваш поистине трепещет[92], воистину устрашен. Моя вина достойна смерти». Для них нет ни врагов, ни соперников, ни друзей, они возвышаются надо всеми. В молчаливом и холодном одиночестве они переживают горечь победы. Наш А-кью не страдал такими недостатками, он всегда был доволен собой. Это, пожалуй, одно из доказательств того, что духовная цивилизация Китая занимает первое место в мире.

– Смотрите! Упоенный победами, он вот-вот взлетит к облакам!

Однако на этот раз победа А-кью оказалась несколько необычной. Он потерял душевное равновесие. Почти весь день, как на крыльях, носился в упоении и, счастливый, впорхнул в храм Бога земли. Оставалось только, как обычно, лечь и захрапеть… Но кто бы мог подумать, что в эту ночь он долго не сомкнет глаз? У него было странное ощущение, словно большой и указательный пальцы правой руки стали нежными. Быть может, это произошло оттого, что он прикоснулся к напомаженной щеке маленькой монашки?

В ушах у него все еще звучали ее слова: «Бездетный А-кью». И он подумал: «Правильно… человеку нужна жена. Кто принесет бездетному после смерти чашку риса в жертву?[93] Человеку нужна жена! Кроме того, сказано, что «из трех видов непочитания родителей наихудший – не иметь потомства…»[94] Известно также изречение: «Дух Жоао будет голодать»[95]. Да, бездетность – большое горе для человека». Таким образом, мысли А-кью совпадали с заветами мудрецов. Жаль только, что он, как оказалось впоследствии, не сумел сдержать себя[96].

«Женщина… женщина… – думал он. – Монаху можно… Женщина, женщина… О, женщина!..»

Мы не можем сказать точно, когда в этот вечер захрапел А-кью. Но с той минуты, как он ущипнул за щеку маленькую монашку, он постоянно ощущал в пальцах что-то нежное и в упоении мечтал о женщине.

Этот случай доказывает, что женщина – существо пагубное.

В Китае добрая половина мужчин могла бы стать праведниками, если бы их не портили женщины. Династия Шан[97] погибла из-за Дацзи[98], династия Чжоу[99] рухнула из-за Бао Сы[100], династия Цинь…[101] Хотя в истории и нет тому бесспорных доказательств, но едва ли будет ошибочным предположение, что и она погибла из-за женщины; во всяком случае, Дун Чжо был убит по милости Дяо Чань[102].

А-кью по натуре был весьма нравственным человеком, и хотя нам неизвестно, у какого просвещенного наставника он учился, но в отношении принципа разделения полов всегда был необычайно строг и неизменно проявлял суровую твердость в осуждении разной, не соответствующей конфуцианству ереси, вроде маленькой монашки или Поддельного заморского черта.

Его учение было таково: всякая монахиня непременно состоит в любовной связи с монахом; всякая женщина, выходящая из дому, безусловно стремится залучить себе любовника, и если женщина где бы то ни было разговаривает с мужчиной, то, разумеется, дело не чисто. В знак осуждения он бросал на женщин гневные взгляды, или преследовал их едкими словами, или же исподтишка швырял в них камешки.

Кто бы мог подумать, что А-кью способен потерять душевное равновесие из-за какой-то маленькой монашки, да еще в тот период, когда человек «устанавливается»[103]. Ведь мораль древних учит нас сохранять душевное равновесие. Женщин поистине следует ненавидеть! Будь лицо монашки не напомажено, А-кью, разумеется, не впал бы в грех; будь оно хоть чем-нибудь прикрыто, он тем более избежал бы искушения. За пять или шесть лет до этого случая А-кью оказался однажды в толпе зрителей, собравшихся перед открытой сценой, и ущипнул за ногу какую-то женщину, но она была в чулках, и это спасло его от потери душевного равновесия. А на лице маленькой монашки, разумеется, не могло быть одежды – и все получилось иначе…

Разве не доказывает это, что женщина – существо пагубное?

«Женщина!» – думал А-кью.

И вот он стал засматриваться на женщин, которые, по его мнению, «всегда стремятся залучить любовника», но они даже не улыбались ему в ответ. А-кью внимательно прислушивался к тому, что ему говорили женщины, но в их словах не было ничего распутного. Эх! Вот еще за что следует ненавидеть женщин: все они прикрываются ложной добродетелью.

Однажды А-кью очищал рис в доме почтенного Чжао и после ужина сидел на кухне, покуривая трубку. Если бы это происходило в каком-нибудь другом доме, то после ужина, собственно говоря, можно было бы уйти. В семье Чжао ужинали рано, но здесь, по установленному порядку, зажигать лампу не позволялось: поужинал – и спать! Только в редких случаях допускались исключения. Во-первых, сын почтенного Чжао, когда у него еще не было степени сюцая, иногда зажигал лампу, чтобы читать сочинения; и, во‑вторых, лампу зажигали, когда А-кью приходил на поденную работу, чтобы он мог очищать рис и после ужина. Пользуясь этим исключением, А-кью сидел на кухне и курил трубку.

Ума была единственной служанкой в доме почтенного Чжао. Вымыв посуду, она тоже уселась на скамейку и стала болтать с А-кью.

– Хозяйка два дня ничего не ела, потому что наш господин хочет купить еще одну молодую…

«Женщина… Ума – этакая вдовушка», – думал А-кью, глядя на нее.

– …А наша молодая хозяйка в августе собирается родить…

«Ох эти женщины!» – размышлял А-кью. Он вынул изо рта трубку и встал.

– Наша молодая хозяйка… – не умолкая, трещала Ума.

А-кью вдруг бросился перед ней на колени.

– Давай спать вместе! Давай спать вместе!

На мгновение стало совсем тихо. Ума оцепенела от удивления, потом с криком «ай-я» выбежала из кухни. Она бежала, кричала, кажется, даже плакала.

А-кью в растерянности обнимал пустую скамейку. Наконец он медленно поднялся с колен и понял, что произошло что-то неладное. Сердце его сильно билось. В смущении он сунул трубку за пояс и уже хотел было взяться за работу, как вдруг кто-то ударил его по голове. Он быстро обернулся. Перед ним стоял сюцай с бамбуковой палкой в руке.

– Ты что, взбесился?.. Ах ты!..

Палка опять опустилась на голову А-кью, но удар пришелся по пальцам, так как голову А-кью прикрыл руками. Это было еще больнее. Выскакивая за дверь, А-кью получил еще один удар по спине.

– Ах ты, забывший восьмое правило[104], – по-ученому выругался вслед ему сюцай.

А-кью прибежал на ток и остановился, все еще чувствуя боль в пальцах. Он мысленно повторял: «Забывший восьмое правило» – совсем новое для него ругательство. К такому ругательству вэйчжуанские крестьяне отродясь не прибегали. Им пользовались только важные лица, знавшиеся с чиновниками, поэтому ругательство прозвучало особенно страшно и произвело исключительно глубокое впечатление. Сейчас ему было уже не до вздохов о женщине. После ругани и побоев ему даже показалось, что с этим вопросом вообще покончено. Вскоре А-кью успокоился и снова почувствовал себя беззаботным. Как ни в чем не бывало он вернулся на кухню очищать рис. Проработав некоторое время, он вспотел и снял рубашку.

В это время он услышал громкие голоса. А-кью, большой любитель скандалов, поспешил на шум и незаметно пробрался на женскую половину дома почтенного Чжао. Хотя наступили сумерки, он разглядел всех, кто был в комнате: два дня ничего не евшую хозяйку, соседку – тетушку Цзоу Седьмую и близких родственников – Чжао Байяня и Чжао Сычэня.

Молодая хозяйка старалась вытащить Ума из другой комнаты.

– Ну, выходи! Нечего прятаться…

– Все знают, что ты честная… С какой же стати убивать себя? – приговаривала тетушка Цзоу Седьмая.

Ума плакала и что-то бормотала, но ее плохо было слышно.

«Гм, интересно, с чего эта маленькая вдовушка подняла такой шум?» – подумал А-кью.

Он решил все разузнать у Чжао Сычэня.

Вдруг А-кью увидел почтенного Чжао, который направлялся к нему с большой бамбуковой палкой в руке. А-кью быстро смекнул, что побои на кухне, полученные им от сюцая, и этот переполох связаны между собой, и метнулся было к выходу, но путь ему преградила бамбуковая палка. Тогда он повернул в другую сторону, выбежал через задние ворота и спустя некоторое время очутился в храме Бога земли.

Отдышавшись, он почувствовал, что продрог, по телу у него побежали мурашки, – хоть уже наступила весна, вечера еще стояли холодные, и ходить раздетым было рано. А-кью вспомнил, что его рубашка осталась в доме Чжао, и хотел было пойти за ней, но при мысли о палке сюцая раздумал.

Неожиданно у него в каморке появился староста.

– А-кью, ах ты… Ты посмел приставать даже к служанке почтенного Чжао! Вот безобразие! Покоя от тебя нет. Ты и мне по ночам спать не даешь. Ах ты!.. – Староста крепко выругался и еще долго продолжал в таком же духе свое поучение.

А-кью нечего было возразить.

В конце концов ввиду позднего времени пришлось посулить старосте на вино вдвое больше обычного – целых четыреста медяков. Денег у А-кью не было, и он отдал в залог свою войлочную шляпу. Кроме того, он должен был принять следующие пять условий.

Первое: завтра же он пойдет в дом Чжао с извинениями и отвесит положенное число поклонов да еще прихватит с собой пару красных свечей, каждая весом около цзиня, и пачку ароматических курительных палочек.

Второе: семейство Чжао пригласит за счет А-кью даосского монаха для изгнания демона самоубийства[105].

Третье: А-кью запрещено отныне переступать порог дома почтенного Чжао.

Четвертое: что бы ни случилось с Ума, отвечать будет А-кью.

Пятое: А-кью обязуется не требовать денег ни за работу, ни за рубашку.

А-кью, разумеется, принял все эти условия. Вот только денег у него не было. К счастью, наступила весна – и можно было обойтись без ватного одеяла, которое он заложил за две тысячи медяков, чтобы выполнить свои обязательства. После того как он потерял рубашку и преподнес семейству почтенного Чжао свечи, отвесив при этом положенное число поклонов, у него осталось всего несколько медяков, но выкупить свою войлочную шляпу он и не подумал, а деньги пропил.

Свечи и курительные палочки семейство почтенного Чжао решило оставить про запас: отправляясь на ежегодное богомолье, хозяйка могла взять их с собой; из целого куска рубашки А-кью сшили пеленку для новорожденного, которого должна была произвести на свет в августе молодая хозяйка, а рваные куски отдали Ума, чтобы она сделала из них подошвы к туфлям.

V Вопрос о средствах к жизни

Совершив все положенные церемонии в доме Чжао, А-кью, как обычно, возвратился в храм Бога земли. Солнце зашло, и ему вдруг показалось, что вокруг происходит нечто странное. Поразмыслив, он догадался, что причиной тому – его голая спина. Он вспомнил, что у него еще осталась потрепанная куртка, накинул ее на плечи и улегся, а когда открыл глаза, увидел, что солнце озаряет край западной стены. Он вскочил и крепко выругался.

Потом он встал и, как всегда, отправился шататься по улицам. И хотя теперь его спина была прикрыта курткой, ему снова стало казаться, что вокруг происходит что-то странное. Как будто с этого дня все женщины в Вэйчжуане стали избегать его. Завидев А-кью, они поспешно прятались за ворота. Даже тетушка Цзоу Седьмая, которой было под пятьдесят, тоже спешила укрыться от него, да еще уводила с собой свою одиннадцатилетнюю дочку. А-кью все это чрезвычайно удивляло. «С чего вдруг все эти твари стали изображать благородных девиц? – думал он. – Потаскухи этакие!»

События, которые произошли много дней спустя, заставили его еще острее ощутить, что в мире творится что-то странное. Во-первых, в винной лавке ему перестали отпускать в долг; во‑вторых, старик, сторож в храме Бога земли, стал ворчать, как бы намекая, что А-кью пора уйти из храма; и, в‑третьих, никто не звал его на работу, – правда, он не помнил, сколько именно дней, но, во всяком случае, уже давно. Что в винной лавке не дают в долг – это еще ладно, что старик ворчит – это тоже можно стерпеть. А вот сидеть без работы и голодать – такое уже ни к черту не годится!

А-кью не вытерпел и решил узнать, в чем дело, у своих старых хозяев; ему было запрещено появляться только в доме почтенного Чжао. Но странное дело! Повсюду к нему выходили исключительно мужчины и с раздраженным видом, словно отказывая нищему, махали рукой:

– Нет! Нет! Уходи!

А-кью недоумевал. Люди, постоянно нуждавшиеся в его помощи, теперь вдруг не могут найти для него работы. «Тут что-то неладно», – думал А-кью. Он знал, что вместо него нанимают Маленького Дэна, этого худого и слабосильного бедняка. В глазах А-кью он был еще хуже Бородатого Вана. Кто мог подумать, что такое ничтожество посмеет отбить у него, А-кью, чашку риса! Никогда еще А-кью так не злился. В ярости шагал он по дороге и, размахивая руками, орал:

В руке держу стальную плеть, хочу тебя сразить![106]

Спустя несколько дней А-кью встретил наконец Маленького Дэна возле дома Цяня, у стены, ограждающей от злых духов. «Когда встречаешь врага, глаз становится зорким». А-кью устремился прямо на Маленького Дэна. Тот остановился.

– Скотина! – крикнул А-кью, окинув своего врага гневным взглядом.

– Но ведь я козявка… Верно? – отозвался Маленький Дэн.

Такое смирение лишь распалило А-кью, но поскольку в руке у него не было стальной плети, он рванулся вперед и схватил Дэна за косу. Маленький Дэн, одной рукой защищая свою косу, другой схватил косу А-кью, которую тот прикрывал свободной рукой. Прежде А-кью считал, что у Маленького Дэна еще не все зубы прорезались, но теперь он сам так исхудал и ослаб от голода, что никак не мог справиться с Маленьким Дэном, который неожиданно превратился в серьезного противника. Четырьмя руками ухватившись за две косы, они добрых полчаса стояли друг против друга, изогнувшись дугой и отбрасывая темно-синюю тень на белую стену дома почтенного Цяня.

– Будет вам! Хватит! – кричали одни, уговаривая их разойтись.

– Здорово! Здорово! – перекрикивали их другие, не то одобряя, не то подстрекая.

Но они ничего не слышали. То А-кью наступал на три шага, и тогда Маленький Дэн на три шага отступал, после чего оба останавливались, потом на три шага наступал Дэн, а А-кью на три шага отступал, и опять оба застывали на месте. Так прошло еще около получаса, а может быть, всего минут двадцать – в Вэйчжуане редко встретишь часы с боем, поэтому точно сказать трудно. От их волос, казалось, шел пар, по лицам катились крупные капли пота… Наконец руки А-кью разжались, и в ту же секунду разжались руки Маленького Дэна. Они одновременно выпрямились, одновременно попятились назад и выбрались из толпы зрителей.

– Запомнишь ты у меня! – через плечо крикнул А-кью.

– Запомнишь ты у меня! – тоже через плечо отозвался Маленький Дэн.

В этой «битве дракона с тигром» как будто не было ни победы, ни поражения. Неизвестно, остались ли довольны зрители, – они не высказывали своего мнения на этот счет. Известно только, что и после этого случая по-прежнему никто не звал А-кью на работу.

Однажды, в теплый день, когда легкий ветерок принес дыхание наступающего лета, А-кью вдруг почувствовал сильный озноб. Но с этим еще можно было мириться, гораздо хуже, что в животе было пусто! С ватным одеялом, войлочной шляпой и рубашкой А-кью давно расстался. Затем была продана и ватная куртка. Оставались только штаны – их-то уж никак нельзя было снять – да рваная рубаха, за которую ничего нельзя было выручить, разве что подарить ее кому-нибудь на подошвы для туфель. Его давнишняя мечта найти кем-нибудь оброненные деньги оставалась мечтой. Даже в его убогой каморке ему чудились деньги, но сколько он ни искал, все напрасно. И вот А-кью решил отправиться на поиски пропитания.

Шагая по дороге в поисках пропитания, он увидел знакомую винную лавку, знакомые круглые пампушки, но прошел мимо, не останавливаясь. Он хотел найти пропитание совсем в другом месте, хотя сам еще не знал, где именно.

Вэйчжуан – деревня небольшая, и очень скоро А-кью очутился на самом ее краю. За деревней начинались заливные рисовые поля, глаз радовала зелень свежих побегов; вдали двигались темные точки – это крестьяне пахали землю. А-кью, не разделявший радостей земледельцев, поскольку эти радости были весьма далеки от его способа искать пропитание, все шел вперед и в конце концов очутился у ограды монастыря Спокойствия и Очищения.

Вокруг простирались те же рисовые поля; за белой стеной монастыря, резко выделявшейся среди свежей зелени, находился огород. А-кью оглянулся по сторонам, увидел, что вокруг никого нет, и стал карабкаться на стену, хватаясь за какое-то ползучее растение; глина осыпалась, он то и дело срывался вниз, но, наконец, ухватился за сук тутового дерева и прыгнул в огород. Грядки сплошь заросли зеленью, но на них не было ни вина, ни пампушек – ничего съедобного. У западной стены росли бамбуки, на них было много побегов, но, увы, невареных[107]. В огороде росло много овощей, но горчица цвела, турнепс только еще закруглялся, а капуста уже перезрела.

В унынии, словно он провалился на императорских экзаменах, А-кью побрел к воротам и вдруг от радости замер на месте: он наткнулся на грядку репы. Но, когда, присев на корточки, он собирался одну выдернуть, в ворота просунулась круглая голова и тотчас же снова исчезла. Это, несомненно, была маленькая монашка. А-кью смотрел на монашек как на сорную траву. Но в жизни следует быть осмотрительным: он быстро вырвал четыре репы, оторвал ботву и спрятал добычу в подол рубахи. В эту минуту появилась старая монахиня.

– Амитофо, амитофо…[108] Ты зачем это залез в наш огород? Репу воровать? Ай-я! Не грех тебе?

– Когда это я лазил в твой огород воровать репу? – пятясь к выходу, спросил А-кью.

– Да вот сейчас… – Старуха показала на завернутый подол рубахи.

– А разве это твоя? Ну-ка, позови их, отзовутся они? Эх ты!..

Не договорив, А-кью большими прыжками помчался к выходу. Но на него кинулся огромный жирный черный пес, который обычно находился на переднем дворе, а теперь неведомо как очутился в огороде. Пес помчался за А-кью, но, к счастью, из подола рубахи выпала одна репа. Пес в испуге остановился. В одно мгновение А-кью взобрался на тутовое дерево, с дерева перебрался на стену, а затем вместе с репой скатился вниз… За оградой остался черный пес, лаявший на тутовое дерево, да старая монахиня, призывавшая Будду.

Все еще боясь черного пса, А-кью прихватил репу и побежал. По дороге он подобрал на всякий случай несколько камней, но пес больше не появлялся. Тогда А-кью выбросил камни и пошел не торопясь, на ходу жуя репу. Тут у него мелькнула мысль, что в Вэйчжуане ему делать больше нечего и лучше перебраться в город.

Доедая третью репу, он окончательно утвердился в своем решении.

VI От возрождения к закату

В Вэйчжуане А-кью появился только после праздника осени. Все были изумлены, узнав, что он вернулся, и стали припоминать, куда же это он уходил? Прежде, собираясь в город, А-кью радостно оповещал об этом всех заранее, но в этот раз он ничего не сказал, и потому никто не заметил его исчезновения. Возможно, старику в храме он что-нибудь и говорил, но вэйчжуанцы считали событием поездку в город только таких важных лиц, как почтенный Чжао, почтенный Цянь или господин сюцай, так уж у них повелось. Даже Поддельного заморского черта не принимали в расчет. А уж об А-кью и говорить нечего. Поэтому старик сторож не стал распространять новость, и вэйчжуанское общество так и пребывало в неведении.

На этот раз, однако, возвращение А-кью было совсем особое и повергло всех в изумление. Уже темнело, когда он, сонный, вошел в винную лавку, вытащил из-за пояса пригоршню серебра и меди и швырнул на прилавок: «Давай вина! Плачу наличными!» Он был в новой куртке, и на поясе, сильно оттягивая его, висел большой, туго набитый кошелек. К человеку, хоть чем-то привлекавшему к себе внимание, вэйчжуанцы обычно относились подозрительно, хотя и с почтением. А-кью, конечно, все узнали, но сразу же заметили, что это не прежний А-кью в рваной куртке. Древние говорили: «Когда ученый удалился из родных мест хотя бы на три дня, встречать его надо с особым почетом». Поэтому все – и хозяин, и слуги, и посетители винной лавки, и прохожие – отнеслись к А-кью с почтением, но, разумеется, не без подозрительности. Хозяин приветствовал его кивком головы, а затем завел с ним разговор:

– Здорово, А-кью! Вернулся?

– Вернулся.

– Видать, разбогател! Разбогател! Где это ты?

– В городе.

На другой же день новость облетела весь Вэйчжуан. Каждый заинтересовался «возрождением» А-кью. Ведь он вернулся с деньгами и в новой куртке! Об этом приходили справляться и в винную лавку, и в чайную, и к воротам храма. В результате А-кью снискал безграничное уважение. Когда стало известно, что он прислуживал в доме самого господина цзюйжэня, вэйчжуанцы преисполнились к А-кью буквально благоговением. Фамилия господина цзюйжэня была Бай: но так как во всем городе был всего один цзюйжэнь, то и без фамилии было ясно, о ком идет речь. И не только в Вэйчжуане, но и на сто ли вокруг. Многие даже считали, что его так и зовут цзюйжэнем. Прислуживать в семье такого человека! Да за одно это А-кью был достоин уважения.

Сам А-кью, однако, не был в восторге от своего пребывания в доме цзюйжэня, поскольку тот оказался слишком… Словом, черт бы его… Такое его заявление вызывало и сокрушенные вздохи, и радость: жаль, конечно, что А-кью ушел из такого дома, но, с другой стороны, там ему, конечно, не место.

По словам А-кью, он вернулся в Вэйчжуан еще и потому, что горожане его разочаровали. Кроме знакомых ему чудачеств, ну, к примеру, называть лавку скамьей и жареную рыбу приправлять мелко нарезанным луком, он вдобавок обнаружил, что городские женщины не так уж красиво ходят[109]. Нельзя сказать, однако, что А-кью не признавал за горожанами и некоторых достоинств. Вэйчжуанцы умели играть только тридцатью двумя бамбуковыми картами, и по всей деревне один лишь Поддельный заморский черт знал, как играют в мацзян[110], а вот в городе каждый уличный мальчишка был мастером этого дела. И даже Поддельный заморский черт не смог бы с ними тягаться. Попадись он только этим десятилетним мальчишкам – в одну секунду уподобился бы «ничтожному маленькому чертенку перед лицом князя ада»![111] Слушая А-кью, вэйчжуанцы краснели от стыда.

– А видели вы, как рубят голову? – неожиданно спросил А-кью. – Эх, красиво! Я видел, как в городе казнили революционеров… Вот это зрелище! – Он тряс головой и брызгал слюной прямо в лицо стоявшему перед ним Чжао Сычэню. Все содрогнулись при этих словах. Оглядевшись по сторонам, А-кью вдруг взмахнул правой рукой и стукнул по затылку Бородатого Вана, который слушал, вытянув шею.

– Ш-ша… – прошипел А-кью, подражая свисту меча.

Бородатый Ван мгновенно втянул голову в плечи и в испуге отскочил, словно его ударило током. Это всех и развеселило, и взволновало. А Бородатый Ван потом несколько дней бродил как в тумане и даже не смел близко подойти к А-кью. Да и все теперь предпочитали держаться от него на почтительном расстоянии. С этого времени, страшно даже сказать, А-кью пользовался у вэйчжуанцев таким же почетом, как и господин Чжао, и в этом нет никакого преувеличения.

Спустя некоторое время слава об А-кью дошла даже до женских половин домов Вэйчжуана. Хотя, собственно, во всей деревне только в больших домах почтенного Чжао и почтенного Цяня были женские половины, а во всех прочих домах вообще никаких половин не было, но женская половина все же остается женской половиной, и то, что слава А-кью дошла и туда, поистине удивительно. При встрече женщины спешили рассказать друг другу, что тетушка Цзоу Седьмая купила у А-кью синюю шелковую юбку, конечно, подержанную, но заплатила за нее всего девять мао. Кроме того, мать Чжао Байяня (по словам же других, мать Чжао Сычэня, – это нуждается в проверке) купила у него детскую рубашку из красного заграничного полотна, почти новую, всего за триста медяков, да к тому же еще в каждой связке[112] вместо ста медяков было девяносто два. Поэтому все вэйчжуанки только и мечтали о том, как бы встретиться с А-кью; одни хотели купить у него шелковую юбку, другие – рубашку из заморского полотна. Теперь они не только не прятались, завидев А-кью, а сами останавливали его, когда он проходил мимо. Они бежали за ним, останавливали его и спрашивали:

– Нет ли у тебя шелковой юбки, А-кью? Нет? Так может быть, есть полотняная рубашка?

Вскоре весть о покупке тетушки Цзоу Седьмой дошла и до богатых домов. Тетушка Цзоу Седьмая на радостях попросила жену почтенного Чжао оценить шелковую юбку, а та сообщила об этом своему супругу и очень расхваливала покупку. Почтенный Чжао за ужином в беседе с сюцаем заметил, что с А-кью дело неладно и что следует получше запирать двери и окна. Что же касается его товаров, то, пожалуй, кое-что можно было бы купить, если у него еще остались хорошие вещи. Жена почтенного Чжао пожелала приобрести дешевую, но хорошую меховую безрукавку. На семейном совете решили поручить тетушке Цзоу Седьмой немедленно разыскать А-кью. Ради такого случая даже нарушили обычай и в этот вечер зажгли лампу!

Масла выгорело уже немало. Членов семейства Чжао одолевала зевота, но они с нетерпением ждали А-кью, который все не появлялся. Ругали его, бранили тетушку Цзоу Седьмую за то, что она так долго его не приводит. Жена почтенного Чжао опасалась, что А-кью побоится прийти из-за истории с Ума, когда ему запретили переступать порог их дома. Но почтенный Чжао считал эти опасения необоснованными: «Ведь я сам его позвал…» И действительно, почтенный Чжао оказался прав. А-кью в конце концов явился в сопровождении тетушки Цзоу Седьмой.

– Он только и говорит: «У меня нет, у меня нет», – а я говорю: «Ты должен сам пойти и сказать», – а он еще хотел сказать, а я сказала… – задыхаясь, еще с порога затараторила тетушка Цзоу Седьмая.

– Почтенный… – с неопределенной улыбкой начал А-кью и остановился у входа.

– Говорят, ты разбогател, А-кью, – перебил его почтенный Чжао, подойдя к нему и смерив его взглядом. – Ну что же, это хорошо… Очень хорошо… Да… говорят, у тебя есть кое-какие вещицы… Принес бы да показал… Не потому, что… а просто я хотел бы…

– Я ведь уже сказал тетушке Цзоу… Кончилось…

– Как это «кончилось»?! – вырвалось у почтенного Чжао. – Не может быть. Так скоро?

– Это были вещи моего приятеля. Совсем немного… Раскупили…

– А может, что-нибудь осталось?

– Только занавеска на дверь.

– Неси занавеску… Посмотрим… – поспешно сказала жена почтенного Чжао.

– Ладно, принесешь завтра. А вот в другой раз, – равнодушно добавил почтенный Чжао, – если у тебя заведутся какие-нибудь вещички, ты первым делом покажи их нам.

– Цену дадим не меньшую, чем другие, – вставил сюцай. При этом молодая жена сюцая испытующе взглянула на А-кью: подействовало ли обещание.

– Мне нужна меховая безрукавка, – заявила жена почтенного Чжао.

А-кью обещал, но таким безразличным тоном, что трудно было понять, всерьез ли он принял весь этот разговор. Жена почтенного Чжао потеряла всякую надежду. Она так разозлилась и разволновалась, что даже перестала зевать. Сюцай тоже остался недоволен поведением А-кью и сказал, что следует остерегаться этого негодяя, «забывшего восьмое правило», а еще лучше сейчас же попросить старосту деревни, чтобы он запретил А-кью жить в Вэйчжуане. Почтенный Чжао, однако, возразил, сказав, что такая мера может вызвать недовольство, кроме того, люди этой профессии подобны «старому орлу, который никогда не ест около своего гнезда». В своей деревне можно не бояться – только по ночам надо быть настороже. Выслушав это «домашнее поучение»[113], сюцай тут же отказался от своего плана изгнать А-кью из деревни и попросил тетушку Цзоу Седьмую сохранить их разговор в тайне.

На следующий же день тетушка Цзоу Седьмая, не мешкая, перекрасила синюю шелковую юбку и теперь рассказывала каждому встречному о подозрениях относительно А-кью. Правда, о том, что сюцай хотел изгнать его из деревни, она умолчала. С этого времени и начались несчастья А-кью. Прежде всего к нему явился староста и отобрал занавеску. А-кью заявил было, что ее хотела посмотреть жена почтенного Чжао, но староста занавеску не отдал да еще потребовал, в знак почтения к своей особе, ежемесячное подношение. После этого отношение вэйчжуанцев к А-кью резко изменилось. Выказывать ему явное пренебрежение они не решались, но старались держаться от него на почтительном расстоянии. У вэйчжуанцев было весьма туманное представление о том, что значит «почитать, но держаться на расстоянии». Теперь их поведение не имело ничего общего с тем опасливым уважением, какое они проявляли по отношению к А-кью после его рассказа о казни в городе, когда он показывал, как рубят головы: «Ш-ша!»

Одни лишь бездельники продолжали интересоваться подробностями его жизни. А-кью ничего не скрывал, он с гордостью рассказывал о своем опыте. Они узнали, что его роль была очень скромная: он не умел забираться на стены и не умел даже пролезать через подкоп под стеной, он лишь стоял на страже и принимал вещи. Как-то ночью, едва он принял первый мешок, а главарь полез за вторым, – вдруг послышался шум, и А-кью поспешил удрать. В ту же ночь он тайком перелез через городскую стену и убежал в Вэйчжуан. С тех пор он больше не осмеливался приниматься за подобные дела. Откровенный рассказ А-кью еще больше навредил ему. Ведь в последнее время вэйчжуанцы старались держаться от него на почтительном расстоянии, чтобы не прогневать его. Кто бы мог подумать, что он всего-навсего мелкий воришка, не осмелившийся украсть вторично! Напрасно они его боялись. А-кью поистине недостоин боязни! Вот уж действительно верно сказано: «Сие тело не заслуживает страха»[114].

VII Революция

На четырнадцатый день девятого месяца в третий год правления Сюань-туна[115] – в тот самый день, когда А-кью продал свой кошелек Чжао Байяню, – к пристани у поместья Чжао причалила большая джонка под черным навесом. Джонка приплыла в полном мраке после полуночи, когда в деревне все крепко спали, и об этом никто не узнал. Ушла джонка перед рассветом, и тут ее кое-кто заметил, а любители новостей сумели разведать, что это джонка самого господина цзюйжэня.

Появление джонки зародило тревогу в сердцах вэйчжуанцев, и еще до полудня все заколебались. В доме Чжао тайну сохраняли строго, но в чайной и в кабачке уже заговорили о том, что революционеры вступили в город, а господин цзюйжэнь оттуда сбежал, чтобы найти пристанище в Вэйчжуане. Одна только тетушка Цзоу Седьмая отрицала это, говоря, что в джонке господин цзюйжэнь прислал на хранение всего лишь несколько старых сундуков, но почтенный Чжао вернул их обратно. Она, вероятно, была права, ведь, будучи самой близкой соседкой Чжао, она все видела и все слышала лучше других. Господин цзюйжэнь и почтенный Чжао прежде терпеть не могли друг друга и теперь не сочувствовали друг другу в беде.

Однако слухи разрастались. Поговаривали, что хотя господин цзюйжэнь сам и не приезжал, но будто прислал длинное письмо, в котором предлагал покончить с раздорами и перейти к дружбе; а почтенный Чжао, рассудив, решил будто, что в этом нет ничего дурного. Говорили, что он оставил у себя сундуки и спрятал их под кровать своей супруги. О революционерах же некоторые сообщали, будто они в ту ночь захватили город и в знак траура по императору Чун-чжэну[116] надели белые панцири и белые шлемы.

До слуха А-кью еще раньше дошло слово «революционеры», а в этом году он собственными глазами видел, как их казнили. Правда, у него откуда-то взялось представление о том, что революционеры – то же самое, что мятежники, а мятежники были ему не по нутру, и поэтому он глубоко их ненавидел и презирал. Но когда этих революционеров так неожиданно испугался известный во всей округе господин цзюйжэнь, к ним неизбежно потянулась душа А-кью. Еще больше радости ему доставила паника, охватившая всех мужчин и женщин Вэйчжуана.

«Революция – тоже неплохо, – думал он. – Лишить бы жизни всех этих проклятых… мать их!.. Я и сам не прочь переметнуться к революционерам!»

В последнее время А-кью здорово поиздержался, и в нем бродило недовольство. Выпив в полдень две чарки вина на пустой желудок, он сразу захмелел. Он шел, ощущая удивительную легкость во всем теле, и о чем-то думал. Вдруг он вообразил себя революционером, а всех жителей Вэйчжуана – своими пленниками и, не сдержав радости, закричал:

– Мятеж! Мятеж!

Вэйчжуанцы в страхе смотрели на него. Таких жалких глаз А-кью еще не видел, и ему стало так приятно, словно он в жару выпил ледяной воды. Еще больше воодушевившись, он шагал по улице и орал:

– Хорошо!.. Что захочу, то и будет! Тра-та-та! Не стану каяться!.. Напившись, казнил по ошибке младшего брата Чжэна… Вот досада! Тра-та-та! «В руке держу стальную плеть, хочу тебя сразить!..»

Двое мужчин из семьи Чжао с двумя своими близкими родственниками у ворот своего дома тоже рассуждали о революции.

Не заметив их, А-кью прошел мимо, задрав голову и горланя:

– Тра-та-та…

– Почтенный А-кью, – тихонько окликнул его, с опаской подходя, почтенный Чжао.

– Тра-та… – А-кью и подумать не мог, что это его назвали «почтенным», и, решив, что он ослышался, прошел мимо, продолжая кричать.

– Почтенный А-кью!

– Не раскаюсь…

– А-кью! – Сюцаю пришлось окликнуть его просто по имени.

А-кью остановился и, обернувшись, спросил:

– Что?

– Почтенный А-кью! Теперь вы, – у почтенного Чжао не хватало слов, – вы теперь… разбогатели?

– Разбогател? Конечно! Что хочу, то и будет!

– Старший брат А-кью… ведь для таких, как мы, бедных друзей, не важно, если… – со страхом заговорил Чжао Байянь, видимо пытаясь выведать намерения революционной партии.

– Бедные друзья? Денег-то у тебя побольше, чем у меня, – ответил А-кью и пошел дальше.

Все у ворот разочарованно замолчали. Потом Чжао с сыном вошли в дом и совещались до тех пор, пока в доме не зажгли лампу.

А Чжао Байянь, вернувшись домой, вытащил из-за пояса кошелек и велел жене спрятать его на самое дно сундука.

А-кью же весь день носился, не чуя под собой ног, и, лишь протрезвившись, вернулся в храм Бога земли. В этот вечер и старик сторож оказался необычно приветливым и даже предложил А-кью чаю. А-кью спросил у него пару лепешек, а проглотив их, потребовал и свечу в четверть фунта весом с подсвечником. Он зажег свечу и улегся один в своей каморке. Насколько все казалось ему новым и радостным, он не сумел бы высказать. Свеча горела, будто фонари в новогоднюю ночь, пламя прыгало, как и мысли А-кью.

«Мятеж? Интересно… Придут революционеры рядами, в белых шлемах и белых панцирях… в руках у них стальные мечи и стальные плети, бомбы, заморские пушки, трезубцы, пики с крюками. Они подойдут к храму и позовут: «Идем с нами, А-кью! Идем с нами!» И он пойдет… Вот когда можно будет посмеяться над вэйчжуанцами. Все мужчины и женщины толпой станут на колени и начнут молить: «Пощади, А-кью!» Но кто будет их слушать! Первым делом надо уничтожить Маленького Дэна и почтенного Чжао, а еще сюцая с Поддельным заморским чертом… Кого же оставить в живых? Пожалуй, Бородатого Вана… Впрочем, и его жалеть нечего…

А вещи? Прямо пойти и открыть сундуки!.. Драгоценности, деньги, заморские ткани… Перетащить в храм сначала кровать жены сюцая, отличную кровать нинбоского образца[117], потом столы и стулья из дома Цяня… можно и от Чжао!.. Сам он и пальцем не шевельнет – пусть все перетащит Маленький Дэн, да попроворнее, не то получит оплеуху…

Сестра Чжао Сычэня – уродина… А вот дочка тетушки Цзоу Седьмой… подрастет – тогда и поговорим! Жена Поддельного заморского черта? Тьфу, дрянь, спит с бескосым мужчиной!.. У жены сюцая – на веке шрам… Ума что-то давно не видно, куда это она запропастилась?.. Жаль, ноги у нее чересчур велики…» Так и не обдумав все до конца, А-кью захрапел. Свеча весом в четверть фунта успела обгореть лишь на полвершка и теперь освещала ровным красным пламенем его открытый рот.

– Хо-хо! – вдруг вскрикнул А-кью и, приподнявшись, быстро посмотрел по сторонам. Но, увидев горящую свечу, снова лег и уснул.

На другой день А-кью встал очень поздно. Выйдя на улицу, он увидел, что вокруг ничего не изменилось. В желудке у него по-прежнему было пусто. Попытался что-то придумать, но безуспешно. Потом вдруг, то ли с умыслом, то ли просто так, зашагал к обители Спокойствия и Очищения.

У монастыря с его белой стеной и черными полированными воротами царила такая же тишина, как и в прошлый раз, весною. Подумав, А-кью подошел к воротам и постучал. Залаял пес. Тогда А-кью быстро собрал обломки кирпича и стал стучать сильнее. И лишь когда черный лак покрылся царапинами, за воротами послышались шаги.

Зажав в руке кирпич и расставив ноги, А-кью приготовился к сражению с большим черным псом, но пес не выскочил. Сквозь приоткрывшиеся ворота А-кью увидел старую монахиню.

– Ты зачем опять пришел? – испуганно спросила она.

– Теперь революция… ты знаешь? – пробормотал А-кью.

– Революция! У нас уже совершили революцию… Что еще вы хотите здесь изменить? – Глаза у монахини покраснели.

– Как так? – удивился А-кью.

– Разве ты не знаешь, что к нам уже приходили и все изменили?

– Кто приходил? – Он еще больше удивился.

– Сюцай с Поддельным заморским чертом.

От неожиданности А-кью опешил, монахиня же, заметив, что пыл его несколько поостыл, быстро захлопнула ворота. А-кью снова налег на ворота, но они не поддавались, постучал – никто не отозвался.

Все события, как оказалось, произошли здесь еще утром. Сюцай был в курсе всех новостей и, проведав, что революционеры ночью заняли город, поспешил закрутить на макушке косу и спозаранку отправился к заморскому черту – Цяню. Прежде они не ладили, но с наступлением эпохи «всеобщего сближения» быстро поняли друг друга, приспособились и договорились заняться революцией сообща.

Они долго думали и наконец сообразили, что в первую очередь надо уничтожить драконову таблицу с надписью: «Десять тысяч лет и еще десять тысяч по десять тысяч лет императору!», хранившуюся в обители Спокойствия и Очищения. И тут же отправились в монастырь совершать революцию.

Вздумавшую было сопротивляться и протестовать старую монахиню они сочли маньчжурским правительством и порядком поколотили. Придя в себя после их ухода, она увидела на полу сломанную драконову таблицу, а также обнаружила, что исчезла бронзовая курильница времен Сюань-дэ[118], стоявшая перед алтарем богини Гуаньинь.

Обо всем этом А-кью узнал слишком поздно. Он очень жалел, что проспал, и возмущался тем, что его не позвали.

«Неужели, – думал он, – они еще не знают, что я решил переметнуться к революционерам?»

VIII К революции не допустили!

Жители Вэйчжуана постепенно успокоились. Судя по доходившим до них новостям после захвата города революционерами, ничего особенного там не произошло. Над солдатами стоял все тот же командир. Начальник уезда тоже был прежний, изменилось только его звание. Кем-то пошел служить и господин цзюйжэнь. В новых чинах вэйчжуанцы не разбирались. Пугало только одно: несколько плохих революционеров на другой же день стали отрезать мужчинам косы. Говорили, что от них пострадал лодочник Цицзинь[119] из соседней деревни – остался без косы и потерял человеческий облик. И все же это нельзя было счесть жестоким террором, так как вэйчжуанцы редко ездили в город, а кто собрался туда, сразу же отменил свое решение, чтобы не подвергать себя опасности. Например, А-кью, узнав такую новость, сразу же оставил мысль проведать в городе старых друзей.

Тем не менее нельзя утверждать, что в Вэйчжуане ничего не изменилось. Через несколько дней возросло число вэйчжуанцев, закрутивших косы на макушке[120]; причем, как уже говорилось выше, первым сделал это, конечно, сюцай; за ним последовали Чжао Сычэнь, Чжао Байянь, а потом уже и А-кью. В летний зной и раньше все закручивали косы или связывали их узлом, но никому это не казалось странным. Однако теперь, когда стояла глубокая осень, такое несвоевременное выполнение летних правил следовало считать настоящим героизмом.

Словом, было бы несправедливым утверждать, что революция никак не отразилась на Вэйчжуане.

И когда Чжао Сычэнь шествовал по улице с голым затылком, прохожие громко кричали:

– Смотрите! Революционер идет!..

Эти возгласы вызывали у А-кью острую зависть. Узнав потрясающую новость, что сюцай закрутил косу на макушке, А-кью и подумать не мог, что последует его примеру. Но после встречи с Чжао Сычэнем он решил, что такое нововведение достойно подражания. С помощью бамбуковой палочки для еды он закрутил свою косу на макушке и после долгих колебаний собрался наконец с духом и храбро вышел на улицу.

Но прохожие ничего не кричали, лишь молча на него смотрели. А-кью сперва был огорчен, потом рассердился. В последнее время он легко выходил из себя, хотя жизнь его не стала хуже, чем была до революции. Все держались с ним почтительно, хозяин винной лавки не требовал наличных денег. И все же А-кью испытывал разочарование: он ждал от революции гораздо больше! В довершение всего он встретил Маленького Дэна и чуть не лопнул от злости.

Маленький Дэн тоже закрутил косу на макушке и, представьте себе, тоже с помощью бамбуковой палочки. А-кью никак не ожидал от Маленького Дэна такой наглости и решил его проучить. Да что он такое, этот Маленький Дэн? А-кью так и подмывало наброситься на него, сломать его бамбуковую палочку, спустить косу и надавать пощечин за то, что он забыл о своем ничтожном происхождении и посмел сделаться революционером. Но, поразмыслив немного, А-кью простил Маленькому Дэну его дерзость, только смерил его гневным взглядом и сплюнул.

За последние дни в городе побывал только один Поддельный заморский черт. Сюцай, помня о сундуках, оставленных у него в доме на хранение, тоже хотел нанести визит господину цзюйжэню, но побоялся лишиться своей закрученной косы и не поехал. Он написал письмо в форме «желтого зонтика»[121] и поручил Поддельному заморскому черту передать его цзюйжэню. Еще он попросил у Поддельного заморского черта личную рекомендацию для вступления в партию свободы. Когда Поддельный заморский черт вернулся, он взял с сюцая четыре юаня, а сюцай получил серебряный значок в виде персика и нацепил его себе на грудь. Все вэйчжуанцы были потрясены и говорили, что значок партии «кунжутного масла»[122], пожалуй, не менее почетен, чем звание ханьлиня[123]. На этот раз почтенный Чжао удостоился еще большего уважения, чем когда его сын стал сюцаем. Он сильно возгордился, стал всех презирать, а А-кью вообще не замечал.

А-кью все это раздражало. Он давно чувствовал себя одиноким, а когда услышал о «серебряном персике» сюцая, сразу понял: чтобы стать революционером, мало заявить, что присоединяешься к революции, и закрутить косу. Самое главное – завести знакомство с революционерами, а он за всю свою жизнь видел только двух: того, которому в городе – ш-ша! – отрубили голову, и этого Поддельного заморского черта. У А-кью не было выбора, и он решил немедленно пойти к Поддельному заморскому черту посоветоваться.

Ворота в доме семьи Цяня были открыты. А-кью осторожно вошел и сразу испугался. Посреди двора, весь в черном, вероятно, в заморском костюме, стоял Поддельный заморский черт. На груди у него красовался «серебряный персик», в руке была палка, которую А-кью когда-то испробовал на себе. Успевшие подрасти распущенные волосы Поддельного заморского черта делали его похожим на праведника Лю Хая[124]. Против него стояли Чжао Байянь и три бездельника, которые со вниманием, очень почтительно слушали его речь.

А-кью незаметно подошел и стал позади Чжао Байяня; он хотел окликнуть хозяина, но не знал, как это лучше сделать. Сказать: «Поддельный заморский черт»? Нет, не годится. «Иностранец» – нельзя, «революционер» – тоже. Может быть, назвать его «господин иностранец»?

Между тем «господин иностранец» не замечал А-кью и, закатив глаза, вдохновенно разглагольствовал:

– …Я человек нетерпеливый. И каждый раз при встрече с ним прямо ему говорил: «Братец Хун![125] Надо действовать!» Но он твердил свое: «No»[126]. Это иностранное слово; вам его, конечно, не понять! Если бы не это слово, мы давно победили бы… Но он оказался чересчур нерешительным… Не раз просил меня поехать в Хубэй[127], но я не согласился. Кому охота работать в таком захолустье?

Выждав, пока «господин иностранец» умолкнет, А-кью храбро произнес: «Ага!.. Вот что…» – но и на этот раз почему-то не назвал его «господин иностранец». Присутствующие испуганно обернулись, и тут только «господин иностранец» заметил А-кью.

– Что тебе?

– Я…

– Пошел вон!

– Я хочу присоединиться…

– Убирайся! – И «господин иностранец» замахнулся своим «похоронным посохом».

Чжао Байянь и бездельники закричали:

– Господин приказал тебе убираться! Почему ты ослушался?

А-кью прикрыл голову руками и, не помня себя, бросился за ворота, но «господин иностранец» не преследовал его. Пробежав несколько десятков шагов, А-кью пошел медленнее. Сердце его сжимала тоска. «Господин иностранец» не допустил его к революции, а другого пути у него нет. Отныне А-кью уже не мог надеяться, что придут люди в белых шлемах и в белых панцирях и позовут его. Все его чаяния, надежды, стремления, планы были уничтожены одним взмахом палки. Теперь его уже не волновало, что бездельники разнесут эту новость и Маленький Дэн или Бородатый Ван станут насмехаться над ним.

Кажется, никогда еще А-кью не пребывал в таком унынии. Он утратил всякий интерес к своей закрученной на макушке косе, даже почувствовал презрение к ней. Всем назло он решил сейчас же раскрутить косу, но почему-то не сделал этого. Прошатавшись до ночи, он выпил в долг две чашки вина и вновь пришел в хорошее настроение. В его сознании снова возникли смутные образы людей в белых панцирях и белых шлемах.

Однажды, досидев, как обычно, до закрытия винной лавки, А-кью вернулся в храм Бога земли.

«Бум!» – вдруг донеслось с улицы. Любитель всяких происшествий, А-кью тотчас же устремился в темноту. Впереди послышались шаги нескольких человек, потом кто-то пробежал мимо. А-кью повернулся и помчался вслед за бегущим. Человек повернул в сторону – А-кью тоже. Неизвестный остановился, и А-кью остановился. Подойдя к неизвестному, А-кью обнаружил, что это всего-навсего Маленький Дэн.

– В чем дело? – сердито спросил А-кью.

– Чжао… Грабят дом почтенного Чжао… – задыхаясь, ответил Дэн.

Сердце А-кью учащенно забилось. Маленький Дэн скрылся в темноте. А-кью побежал дальше, то и дело останавливаясь. Как человек бывалый, имевший дело с людьми «подобной профессии», он, осмелев, добрался до угла улицы и внимательно прислушался, – там вроде бы кто-то разговаривал. Потом увидел людей, выносивших сундуки, домашнюю утварь и кровать нинбоского образца. Кажется, они были в белых шлемах и белых панцирях, но все это произошло как в тумане. Надо бы подойти поближе, однако ноги не слушались А-кью.

Ночь выдалась безлунная, и стояла такая тишина, будто вернулись времена великого покоя, царившего при императоре Фу Си[128]. А-кью оставался на углу, пока у него хватило сил, а мимо него все тащили и тащили сундуки, домашнюю утварь, нинбоскую кровать, на которой спала жена сюцая. Он просто не верил собственным глазам, но твердо решил остаться незамеченным и в конце концов вернулся в свой храм.

В храме была черная, как лак, тьма. А-кью тщательно запер ворота и ощупью пробрался в свою каморку. Лег и постепенно успокоился. Итак, люди в белых шлемах и белых панцирях действительно пришли, но его не позвали. Они унесли много хороших вещей, а на его долю ничего не досталось…

«И все потому, что Поддельный заморский черт – будь он проклят! – не допустил меня к революции. Иначе разве я не получил бы своей доли!» – негодовал А-кью.

Чем больше он думал об этом, тем больше злился, и под конец душа его переполнилась горечью. В гневе он тряхнул головой и прошептал:

– Не допустили. Только вам можно. Ну, погоди, Поддельный заморский черт! Ты мятежник, а мятежникам – ш-ша! – рубят головы… Вот возьму и донесу… Посмотрим тогда, как тебя заберут в ямынь[129] и отрубят тебе голову… А добро отберут. Всей твоей семье отрубят… ш-ша… ш-ша…

IX Великое завершение

Ограблением дома Чжао вэйчжуанцы были и обрадованы, и напуганы. Те же чувства испытывал и А-кью. Однако спустя четыре дня, ровно в полночь, А-кью схватили и отправили в город. В эту, тоже темную ночь отряд солдат, отряд самообороны, отряд полиции и еще пять сыщиков незаметно подошли к Вэйчжуану, воспользовавшись темнотой, окружили храм Бога земли и выставили пулемет прямо против входа. А-кью не показывался. Долгое время вообще не было никакого движения. Наконец начальник потерял терпение и назначил награду в двадцать тысяч медяков тому, кто первым проникнет к А-кью. Тогда два солдата из отряда самообороны, пренебрегая опасностью, отважились перелезть через стену. Вслед за ними отряды объединенными усилиями проникли в храм и схватили сонного А-кью, который пришел в себя, лишь когда его проволокли мимо пулемета.

В город А-кью привели только в полдень. В старом полуразрушенном ямыне солдаты, миновав пять или шесть тесных проходов, втолкнули его в какую-то каморку. Он споткнулся и не успел еще выпрямиться, как сбитая из неотесанных бревен дверь захлопнулась, ударив его по пятке. В каморке были глухие стены без окон. Привыкнув к темноте и оглядевшись, А-кью заметил в углу двух человек.

Сердце А-кью билось тревожно, но он не унывал, потому что его каморка в храме Бога земли была не выше и не светлее этой. Его соседями оказались двое деревенских парней. А-кью постепенно разговорился с ними. Один из них сообщил, что господин цзюйжэнь требует с него долг, который не уплатил его дедушка[130]; другой сам не знал, за что его взяли… Когда они, в свою очередь, стали расспрашивать А-кью, тот бойко ответил:

– За то, что я захотел присоединиться к революции.

В этот же день, к вечеру, его выволокли из каморки и втолкнули в большой зал, где прямо против входа восседал старик с начисто выбритой, блестящей головой. А-кью подумал, что это монах, но тут же заметил, что старика охраняют солдаты, а по обеим сторонам от него стоят еще человек десять в длинных халатах. У некоторых были бритые головы, как у старика, у других волосы, длиной в целый чи, спускались на плечи, как у Поддельного заморского черта. У всех были злые, бандитские физиономии, и вместе они снисходительно рассматривали А-кью. Он сразу же сообразил, что сидящий перед ним старик – важная птица. Ноги у А-кью сами собой подогнулись, и он опустился на колени.

– Говори стоя! Поднимись с колен! – хором закричали люди в длинных халатах.

А-кью, конечно, их понял, но чувствовал, что не удержится на ногах. Тело непроизвольно клонилось вниз, и в конце концов он снова опустился на колени.

– Рабская душа! – с презрением сказали люди в длинных халатах, но вставать его больше не заставляли.

– Говори всю правду, как было дело! Этим ты облегчишь свою участь. Мне все известно. Признаешься – отпустим! – глядя в лицо А-кью, тихо и отчетливо произнес старик с блестящей головой.

– Сознавайся! – закричали люди в длинных халатах.

– Вначале… я хотел… сам присоединиться!.. – запинаясь, ответил сбитый с толку А-кью.

– Почему же ты не пошел? – ласково спросил старик.

– Поддельный заморский черт не позволил…

– Глупости! Теперь поздно выкручиваться… Где твои сообщники?

– Чего?

– Люди, которые в тот вечер ограбили дом Чжао?

– Они не позвали меня. Они сами все унесли! – возмущенно заявил А-кью.

– А куда они ушли? Скажи, и мы тебя отпустим, – добавил старик еще ласковей.

– Я не знаю… Они не позвали меня…

Тут старик подал глазами знак, и через минуту А-кью снова очутился за решеткой в каморке.

На следующее утро его опять вытащили и отвели в большой зал. Там все было как накануне. На возвышении сидел тот же старик с блестящей головой, и А-кью опять стал на колени.

– Хочешь что-нибудь еще сказать? – ласково спросил старик.

А-кью подумал, но сказать ему было нечего, и он ответил:

– Нет.

Человек в халате принес бумагу и сунул в руку А-кью кисточку. Но А-кью так перепугался, что душа его едва не вылетела вон: ведь он впервые в жизни держал кисточку. Он просто не знал, как ее держать. Человек указал ему место на бумаге и приказал расписаться.

– Я… я… не умею писать, – смущенно сказал А-кью, неумело сжимая кисточку в кулаке.

– Нарисуй круг – и все.

А-кью хотел нарисовать круг, но рука, сжимавшая кисть, дрожала; тогда человек разложил бумагу на полу, А-кью наклонился и, собрав все силы, начал выводить круг. Он боялся, что над ним будут смеяться. И изо всех сил старался, чтобы круг получился ровным, но проклятая кисточка оказалась не только тяжелой, но и непослушной. Дрожа от напряжения, он почти уже соединил линии круга, но вдруг кисточка поехала в сторону, и круг оказался похожим на тыквенное семечко.

А-кью было стыдно, что он не умеет рисовать круги, но человек, не обратив на это внимания, отобрал у него бумагу и кисточку; потом его увели из зала и опять втолкнули в каморку. А-кью не очень обеспокоился. Он считал, что так и надо, что в этом мире человека иногда должны куда-то вталкивать и откуда-то выталкивать. Но вот что круг вышел неровный – это, пожалуй, может лечь темным пятном на все его деяния. Немного погодя А-кью все же успокоился и подумал: «Только дурачки рисуют круги совсем ровными…» Тут он и уснул.

А господин цзюйжэнь в эту ночь никак не мог уснуть: он повздорил с командиром батальона. Господин цзюйжэнь требовал, чтобы прежде всего нашли его украденные сундуки, а командир батальона главной своей задачей считал устрашение – чтобы другим неповадно было. В последнее время он совершенно ни во что не ставил господина цзюйжэня; разговаривая с ним, стучал кулаком по столу и, наконец, заявил:

– Расправиться с одним – значит устрашить сотню! Сам посуди: я всего дней двадцать как стал революционером, а уже произошло больше десяти ограблений, и ни одно из них до сих пор не раскрыто… Каково это для моей репутации? Когда же удалось наконец поймать преступника, ты мне мешаешь… Не суйся! Этими делами распоряжаюсь я!..

Господину цзюйжэню трудно было спорить, но он держался твердо и сказал, что, если не будут найдены его сундуки, он немедленно откажется от свой новой должности помощника по гражданскому управлению, на что командир батальона ответил:

– Сделай одолжение!

По этой причине господин цзюйжэнь и не мог уснуть всю ночь. К счастью, он все же не отказался от своей должности.

На следующее утро, после бессонной ночи господина цзюйжэня, А-кью еще раз выволокли из каморки. В большом зале на возвышении сидел все тот же старик с блестящей головой, и А-кью опять опустился на колени.

– Хочешь что-нибудь еще сказать? – ласково спросил старик.

А-кью подумал, но сказать ему было нечего, и он опять ответил:

– Нет.

Сразу же какие-то люди – кто в халате, кто в куртке – подошли и надели на него белую безрукавку из заморской материи с черными иероглифами[131]. А-кью очень огорчился, потому что это напоминало траур. Ему скрутили руки за спину и выволокли из ямыня.

Затем А-кью втащили на открытую повозку, и несколько человек в коротких куртках сели вместе с ним. Повозка сейчас же тронулась. Впереди шли солдаты с заморскими ружьями и отряд самообороны; по обеим сторонам улицы толпились бесчисленные зеваки, а что делалось позади, А-кью не видел. Вдруг у него мелькнула мысль: «Уж не собираются ли мне отрубить голову?» В глазах у него потемнело, в ушах зазвенело, и он как будто потерял сознание. Но, придя в себя, подумал, что в этом мире у человека, вероятно, бывают и такие минуты, когда ему отсекают голову.

А-кью знал дорогу и не мог понять, почему они не направляются к месту казни. Он просто не догадывался, что его возят по улицам напоказ для устрашения других. А если бы и догадался, то все равно подумал бы, что в этом мире у человека бывают и такие минуты.

Наконец он понял, что этот извилистый путь ведет на площадь, где совершаются казни, а там… ш-ша! – и голову долой. Он растерянно глядел по сторонам. Всюду, как муравьи, суетились люди. Вдруг в толпе на краю дороги он заметил Ума. Давно они не виделись… Значит, она работает в городе? А-кью стало стыдно, что он не проявил своей храбрости: не спел ни одной песни[132]. Мысли вихрем закружились в его голове: «Молодая вдова на могиле» – нет, это недостаточно величественно. «Мне жаль» из «Битвы тигра с драконом» – тоже слабо. «В руке держу стальную плеть» – вот это, пожалуй, годится… А-кью хотел взмахнуть рукой, но вспомнил, что руки связаны, и не запел.

– Пройдет двадцать лет, и снова появится такой же! – возбужденно крикнул он, но так и не докончил фразы. Он произносил слова, которым его не учили, которые сами родились.

– Хао! Хао![133] – донеслось из толпы, как волчий вой. Повозка продолжала двигаться вперед под одобрительные возгласы толпы. А-кью взглянул на Ума, но она, не замечая его, с увлечением глазела на солдат с заморскими ружьями за плечами.

Тогда А-кью перевел взгляд на толпу, провожавшую его криками.

Мысли снова беспорядочным вихрем закружились у него в голове. Четыре года назад у подножия горы он повстречался с голодным волком; волк неотступно шел за ним по пятам и хотел сожрать его. А-кью тогда очень испугался. К счастью, в руках у него был топор: это придало ему храбрости, и он добрался до Вэйчжуана. А-кью навсегда запомнились злые и трусливые волчьи глаза – они сверкали, как два дьявольских огонька, и словно впивались в его тело… И теперь, глядя в толпу, А-кью увидел никогда не виданные им прежде страшные глаза: пронизывающие, сверлящие. Они неотступно следили за ним, они уже поглотили его слова и хотели пожрать его самого. Не приближаясь и не отступая, они следовали за ним. Эти глаза словно слились в один глаз и грызли душу А-кью.

«Спасите!»

Но А-кью не выкрикнул этого слова. В глазах у него потемнело, в ушах зазвенело, и ему показалось, будто все его тело разлетелось мелкой пылью…

А теперь о последствиях этого события. Самая крупная неприятность выпала на долю господина цзюйжэня: похищенные сундуки так и не нашлись, и все его семейство лило горькие слезы. Случилась неприятность и в семействе почтенного Чжао: во время поездки сюцая в город, – где он хотел пожаловаться властям, – безбожные революционеры не только отрезали у него косу, но еще вытребовали у него подношение в двадцать тысяч медяков; и вся его семья тоже горько плакала. С этого дня потерпевшие стали ощущать все большее влечение к завещанной веками старине.

Что касается общественного мнения, то в Вэйчжуане все сходились на одном: что А-кью был негодяем. Бесспорным доказательством тому служила его казнь. Не будь он негодяем, разве расстреляли бы его? Общественное мнение в городе тоже не склонялось на его сторону. Почти все остались недовольны, считая, что расстрел не такое интересное зрелище, как отсечение головы. И потом, что за странный смертник! Его так долго возили по улицам, а он не спел ни одной песни! Зря за ним ходили, только время потеряли.

Декабрь 1921 г.

Праздник лета[134]

В последнее время Фан Сюаньчо полюбилось выражение «разница невелика». Оно стало у него чем-то вроде присловья, и он без конца повторял его не только вслух, но и мысленно. Прежде он то и дело говорил «все равно», но, видимо, решив, что это недостаточно солидно, заменил «все равно» на «разница невелика» и уже не расставался с этим выражением.

Эта обычная формула, открытая Фаном, порой наводила его на грустные размышления, но гораздо чаще успокаивала. Прежде он возмущался, видя, как старики подавляют молодежь, но теперь стал рассуждать иначе: ведь наступит время, когда эта молодежь будет также чваниться перед своими детьми и внуками, – вот и выходит, что никакой несправедливости тут нет. Прежде он возмущался, видя, что солдат бьет рикшу, теперь же стал рассуждать иначе: если бы рикша стал солдатом, а солдат тащил коляску, то бывший рикша, вероятно, так же бил бы бывшего солдата. Значит, не стоит об этом беспокоиться.

Однако с появлением новой идеи Фана изредка стали мучить сомнения. «А не самообман ли это – намеренно открыть себе путь к отступлению только потому, что не хватает мужества бороться с нашим испорченным обществом? – думал он. – Ведь так недолго стать равнодушным к добру и ко злу. Пожалуй, лучше отказаться от этой идеи». Но как бы вопреки его воле новая идея все прочнее укреплялась в его мозгу.

Впервые Фан обнародовал свою новую идею на лекции в пекинской школе «Изначальное добро». Коснувшись исторических фактов, он упомянул, что «современные люди недалеко ушли от древних», что все люди «по своей природе близки друг другу», а в конце стал рассуждать о современных студентах и чиновниках:

«Нынче в обществе стало модным ругать чиновников, особенно крепко поносят их студенты. Однако чиновники не есть какое-то особо созданное природой племя. Они обыкновенные люди. Среди них немало бывших студентов, но разве они чем-нибудь отличаются от старых чиновников? «Место меняется, а все остается по-прежнему». В их мыслях, речах, поступках и манерах не найдешь и капли различия… Кстати, и в студенческих организациях часто не обходится без злоупотреблений! Но разве же стараются при этом, как говорится, загасить огонь и развеять дым? Разница невелика… Но именно это и вызывает тревогу за будущее Китая…»

Двадцать с лишним учащихся, сидевших в разных концах аудитории, восприняли его слова по-разному. Одни в нем разочаровались, другие решили, что он прав, третьи возмутились, приняв его слова за святотатство по отношению к современной молодежи, а некоторые многозначительно улыбались, считая, что Фан выгораживает самого себя: ведь он был по совместительству и преподавателем, и чиновником.

На самом же деле все они ошибались. Попросту Фан Сюаньчо сегодня опять ощутил недовольство. А пустые рассуждения о недовольстве помогали ему довольствоваться своей судьбой. Не сознавая собственной лени и никчемности, он, в общем, чувствовал себя человеком, не склонным к каким-либо действиям, и был вполне доволен своей участью. Когда директор школы несправедливо заподозрил в нем нервнобольного, Фан и пикнуть не посмел, думая лишь о том, как бы под ним не закачалось кресло. Когда учителям свыше полугода не выплачивали жалованье, для Фана стало особенно важным его жалованье чиновника, и на службе он тоже не открывал рта. Причем он не просто молчал. Когда учителя потребовали уплаты жалованья, он втайне считал, что слишком уж громко они кричат, не сообразуясь с обстановкой. И возмутился, лишь услышав, как чиновники, его сослуживцы, издеваются над учителями. Правда, возмущение его быстро прошло, стоило ему подумать: «Возможно, самим чиновникам не хватает жалованья, они ведь не учительствуют, как я».

Нуждаясь в деньгах, Фан все же не вступил в учительскую организацию, хотя во время объявленной учителями забастовки на лекции не ходил.

«Выйдете на занятия – выдадим деньги» – такое заявление правительства раздосадовало Фана: учителей приманивают, будто обезьяну бананом. Какой-то великий педагог сказал: «Учителю, который в одной руке держит книгу, неблагородно другую руку протягивать за деньгами». И он по всей форме излил свое недовольство на жену.

– Эй! Это что же, у нас только два блюда? – сказал он, поглядев на рис и овощи за ужином в тот день, когда услышал это «неблагородно».

Фан и его жена не получили современного образования. У жены даже не было школьного имени[135] или изящного прозвища, поэтому он не знал, как ее называть. По-старому ее, конечно, можно было звать госпожой, но ему не хотелось быть слишком консервативным. Тут он и придумал оклик «Эй!». А у жены для обращения к нему не было даже этого «Эй!». И он привык принимать в свой адрес ее слова, если она говорила, обернувшись к нему лицом.

– Пятнадцать процентов, полученных в прошлом месяце, вышли… Рис – вчера… Легко ли было достать его в долг! – сказала она, стоя напротив него у стола.

Он ответил:

– А еще говорят, что неблагородно со стороны учителя требовать жалованье. Эти твари как будто не понимают, что человеку нужна еда, а для еды нужен рис, а чтобы купить рис, нужны деньги. Даже такими простейшими знаниями не обладают…

– Верно. Как купить рис без денег, как приготовить еду без риса…

Фан надулся, видно, рассердился на жену за то, что она повторила его слова и таким образом ее ответ совпал с его рассуждениями на тему «разница невелика». Он отвернулся и этим, как всегда, дал ей понять, что беседа закончена.

Учителям выдали немного денег лишь после того, как они под пронизывающим ветром и холодным дождем пошли к зданию правительства[136] требовать выплаты жалованья.

У ворот Синьхуа[137] полиция оттеснила демонстрантов в липкую грязь, у некоторых были в кровь разбиты головы. Не шевельнув даже пальцем, Фан тоже получил деньги. Он собирался погасить часть старых долгов, но оказалось, что ему не хватает довольно крупной суммы, – дело в том, что чиновникам тоже задержали выплату жалованья. Тут даже самые бескорыстные, ничем не запятнанные служащие поняли, что необходимо требовать выдачи денег. Тогда Фан, как преподаватель, стал сочувственнее относиться к учителям. И хотя, по обыкновению, не присутствовал на собрании, где было принято решение продолжать забастовку, но добровольно ему подчинился и на занятия не ходил.

Правительство снова выдало деньги – и в школах возобновились уроки. Однако несколькими днями ранее студенческий союз подал правительству петицию с просьбой «Не выплачивать задержанного жалованья, если учителя не приступят к занятиям». Петиция осталась без последствий, но Фану сразу вспомнилось прежнее заявление правительства: «Выйдете на занятия – выдадим деньги». Идея «разница невелика» снова возникла перед ним, как тень, и больше не исчезала. Тогда-то он и обнародовал ее на своей лекции.

Если, как говорится, переплавить, словно металл, выражение «разница невелика», точнее опутать его сетями закона, разумеется, можно прийти к выводу, что недовольство Фана вызвано его тайными эгоистическими побуждениями. Но было бы несправедливым утверждать, будто он создал свою теорию с целью выгородить себя как чиновника. Фан с особым удовольствием муссировал теперь вопрос о будущем Китая и даже рисковал изображать из себя патриота, болеющего душой за родину. «Люди, – говорил Фан, – всегда страдали из-за отсутствия у них самосознания».

Фан каждый раз убеждался на фактах в справедливости теории «разница невелика». Правительство, не заботившееся об этих надоевших всем до головной боли учителях, перестало затем заботиться и о чиновниках, не имевших с учителями ничего общего. Чиновникам по-прежнему не выплачивали жалованья. И дело дошло до того, что даже среди самых добропорядочных чиновников, которые еще недавно презирали клянчивших деньги учителей, нашлись смельчаки. Они созвали собрание и выступили с требованием выплаты жалованья. Их, правда, презрительно высмеяли некоторые газеты, однако Фан по этому поводу не проявил ни беспокойства, ни удивления. Основываясь на своей теории «разница невелика», он знал, что газетным писакам пока еще хватает гонорара; но если бы паче чаяния правительство или богачи перестали их субсидировать, они немедленно созвали бы собрание.

Фан сочувствовал сейчас чиновникам, так же как в свое время учителям, требовавшим уплаты жалованья. Но сам он по-прежнему спокойно сидел в канцелярии и, по своему обыкновению, не пошел вместе со всеми требовать от правительства уплаты жалованья. Когда же его заподозрили в высокомерии, он счел это простым недоразумением и заявил, что всю жизнь только с него спрашивали долги, сам же он ни с кого долгов не требовал, – на это он-де совершенно не способен. К тому же, заявил Фан, у него не хватит смелости встретиться с лицами, которые держат в своих руках экономическую власть.

Вот если бы они утратили свою власть и с «Трактатом о началах веры Махаяны»[138] в руках стали проповедовать буддизм, он охотно встретился бы с ними. Но пока они на троне, они смотрят на остальных, как Владыка ада на своих рабов, считая, что только им дано распоряжаться жизнью и смертью всех мелких людишек. По этой-то причине Фан не смел, да и не хотел встречаться с ними. Иногда ему казалось, что эта черта характера возвышает его над другими, но чаще он просто сомневался в таких своих способностях.

Со всех сторон раздавались требования об уплате жалованья, они, как говорится, наступали со всех позиций. Никогда еще Фан не был в таком тяжелом положении. Не говоря уже о мальчишке-слуге или о лавочниках, с которыми приходилось сталкиваться, даже госпожа Фан проявляла неуважение к нему. В последнее время она не только ему не поддакивала, но даже высказывала собственное мнение, более того, иногда она становилась попросту бесцеремонной. Так, утром четвертого числа пятой луны по старому календарю не успел он вернуться домой, как она сунула ему прямо под нос пачку счетов. Такого еще не бывало.

– Деньги выдали? – спросила она, даже не взглянув на него. – У нас целых сто восемьдесят юаней долгу…

– Гм, с завтрашнего дня я перестаю служить. Чеки получили, но члены комитета держат их у себя. Сначала они заявили, что не выдадут чеков тем, кто вместе со всеми не ходил их требовать, а затем велели каждому являться за чеком лично. Стоило им только завладеть чеками, чтобы сразу уподобиться Владыке ада. А я, по правде говоря, боюсь встречи с ним… И денег мне не надо, и служить не стану, не хочу унижаться…

Госпожа Фан, не так уж часто видевшая столь благородный гнев, вначале даже испугалась, но очень скоро успокоилась и, глядя мужу в лицо, сказала:

– По-моему, лучше получить лично, ничего особенного в этом нет.

– Не пойду. Это не подачка, а жалованье чиновника, и по правилам его должны выдавать через бухгалтерию.

– А если не дают, как быть?.. Ох, совсем забыла. Дети вчера сказали, что надо платить за обуче-ние. Уже несколько раз требовали, а теперь предупредили, что если не внесем…

– Вздор! Отцу ни на службе, ни в школе не дают денег, а за сына плати, когда он и заучил-то всего несколько фраз.

Жена умолкла, почувствовав, что вести разговор дальше опасно: ему все было нипочем и он так разозлился, будто перед ним был сам директор школы.

За обедом оба не проронили ни слова. Поев, он задумался на минуту и в раздражении вышел.

Все последние годы, в канун праздника лета или Нового года, Фан, как того требовал обычай, непременно возвращался домой около полуночи и, вынимая на ходу из-за пазухи сверток, кричал:

– Эй! Получай! – И тут же с довольным видом вручал жене пачку новеньких банкнот Китайского банка и Банка путей сообщения[139]. Кто же мог предвидеть, что на этот раз, в четвертый день пятой луны, он вернется домой еще до семи вечера. Госпожа Фан встревожилась, решив, что он уже подал в отставку, но, сколько ни вглядывалась, в лице у него не заметила ничего особенного.

– Что случилось?.. Почему так рано? – спросила она.

– Выдать не успели, не получил. Банк уже закрыт. Теперь придется ждать до восьмого.

– Может, надо было лично пойти попросить? – боязливо спросила жена.

– Нет, личное получение отменили, говорят, будут выдавать, как и раньше, через бухгалтерию. Но банк закрыли на три дня по случаю праздника, придется ждать до восьмого.

Он сел, отхлебнул чаю и медленно заговорил:

– К счастью, деньги уже в учреждении, и теперь это не проблема… Их выдадут восьмого числа, не позднее… Гораздо сложнее занять деньги у родственника или знакомого, с которыми не поддерживал отношений. После обеда я решил непременно разыскать Цзинь Юншэна. Разговорились. Сначала он похвалил меня за то, что я не ходил требовать жалованья и не согласился лично получать, что это очень благородно и что именно так и должен был поступить порядочный человек. Однако стоило мне попросить у него взаймы пятьдесят юаней, как он сразу поморщился, будто я запихнул ему в рот горсть соли. Потом стал жаловаться, что никак не может собрать с жильцов квартирную плату и в торговле терпит убытки… А напоследок заявил, что ничего, мол, нет особенного в том, чтобы лично получить деньги у товарищей по службе, после чего сразу же меня выпроводил.

– Кто же даст взаймы перед самым праздником? – безразличным тоном заметила жена, не проявив никакого участия.

Фан опустил голову, он понимал, что в этом нет ничего удивительного, – не так уж он был близок с Цзинь Юншэном. Тут он вспомнил, как в канун прошлого Нового года к нему явился земляк и попросил у него взаймы десять юаней. Фан тогда уже получил чек на жалованье, но дать взаймы побоялся и соврал, что сам находится в затруднительном положении, что не получил жалованья ни на службе, ни в школе, что рад бы, да не в силах помочь, и выпроводил земляка. Выражение собственного лица при этом Фан, естественно, не видел, однако почувствовал неловкость, губы у него дрогнули, и он покачал головой.

Спустя некоторое время Фан велел мальчишке-слуге сходить в лавку и взять в долг бутылку «Лотосовой»[140]. Лавочник же не посмеет отказать, надеясь, что перед праздником ему заплатят все долги. А если откажет, Фан в наказание не уплатит ему завтра ни гроша.

«Лотосовую» удалось получить в долг. Фан выпил две чашки, и лицо его порозовело. После ужина он развеселился, закурил сигарету известной марки «Хадэмынь»[141], взял со стола сборник стихов «Опыты» и улегся на кровать.

Подошла госпожа Фан и, в упор глядя на него, спросила:

– Как же мы завтра расплатимся с лавочниками?

– С лавочниками?.. Пусть придут восьмого во второй половине дня.

– Я не могу им этого сказать. Они не поверят.

– Как это не поверят! Пусть спросят, – во всем учреждении никто не получил, ждут восьмого!..

Он ткнул указательным пальцем в полог, а потом очертил в воздухе полукруг. Жена внимательно проследила за его пальцем, который тут же перевернул страницу. Это значило, что от мужа сейчас больше не добьешься ни слова…

– Я думаю, так дальше продолжаться не может… Надо что-то придумать, заняться каким-нибудь иным делом, – перевела она разговор на другую тему.

– Что придумать? Чем заняться? Ведь «чиновнику в писцах не ходить, а военному пожаров не тушить».

– А разве ты не писал сочинений для шанхайской книжной лавки?

– Для шанхайской книжной лавки? Так ведь они платят за рукопись, считая каждый иероглиф в отдельности, пробелы у них в счет не идут. А ты видела современные стихи, которые я для них написал? Сколько там пустого места? За всю книгу заплатят, пожалуй, не больше трехсот юаней. Да и об оплате за авторское право от них уже шесть месяцев нет никаких известий. Кто вытерпит такое? «Далекой водой не спасешься от близкого пожара».

– Ну, а если отдать в редакцию здешней газеты?..

– Газеты? Даже в самой крупной газете за тысячу иероглифов платят несколько медяков. Мне говорил об этом один студент, который там сотрудничает. На это вас не прокормишь, если даже писать с утра до ночи. Да и где я наберу темы для стольких статей?

– Что же нам делать после праздников?

– После праздников? Буду по-прежнему служить… Явятся завтра лавочники, скажи, что получат деньги восьмого после обеда. – И он снова взялся за книгу.

Госпожа Фан, боясь упустить подходящий случай, торопливо заговорила:

– Я думаю, после праздников… восьмого числа… не купить ли нам… выигрышный билет в лотерею?

– Вздор! И скажет же такое, точно необразованная…

Но тут Фан вдруг вспомнил, как он, растерянный, забрел в магазин под вывеской «Таосянцунь» после того, как его выпроводил Цзинь Юншэн. При виде объявлений у входа с огромными иероглифами «Главный выигрыш – десять тысяч юаней» сердце у него дрогнуло, и он замедлил шаг. Но потом решительно прошел мимо, поскольку не мог расстаться с последними шестьюдесятью фэнями[142], лежавшими в кошельке.

По его изменившемуся лицу госпожа Фан предположила, что он рассердился на ее необразованность, и, оборвав разговор, поспешно отошла. А Фан, так и не закончив фразы, снова улегся и принялся читать нараспев стихи из сборника «Опыты»[143].

Июнь 1922 г.

Кролики и кошка

Как-то летом Третья госпожа, жившая у нас на заднем дворе, купила своим ребятишкам пару белых кроликов. Их, видимо, совсем недавно разлучили с матерью. Зверьки с наивным простодушием шевелили носом, навострив длинные розовые ушки, а в глазах у них стояло испуганно-недоверчивое выражение. От перемены места и хозяев они чувствовали себя не так спокойно, как прежде.

Третья госпожа заплатила за пару целый юань только потому, что послала за ними слугу в лавку. А ведь если самой сходить в храм, когда там по праздникам устраивается базар, можно купить кролика за две связки медяков, не дороже.

Дети, конечно, очень обрадовались, с криком обступили крольчат и принялись их рассматривать. Окружили их и взрослые, даже собака S прибежала. Она бросилась к кроликам, понюхала воздух, чихнула и отскочила. Третья госпожа на нее прикрикнула:

– S, не смей кусать! – и шлепнула ее ладонью по голове.

Собака убежала.

Держать кроликов в доме было невозможно: они рвали обои и грызли ножки мебели. Их заперли на заднем дворе, где росло тутовое дерево. Кролики пристрастились к опадавшим плодам тута и отказывались даже от шпината, которым их кормили. Когда на ягоды слетались сороки и вороны, кролики принимались изо всех сил бить по земле задними ногами и даже с шумом подпрыгивали, взлетая, будто снежки. Птицы пугались и улетали, а потом и вовсе перестали прилетать.

– Сороки и вороны – не страшны, – говорила Третья госпожа, – они утащат немного корма – и все. Остерегаться надо большой черной кошки, которая всегда сидит на низенькой стене и не сводит с кроликов хищного взгляда. К счастью, S враждует с кошкой, – может быть, и обойдется.

Дети часто играли с кроликами, брали их на руки. А те, дружелюбно подняв ушки, шевелили носом и очень смирно сидели. Однако при первой же возможности соскакивали и убегали. Спали они в деревянном ящичке, устланном рисовой соломой, который стоял под стрехой у заднего окна.

Через несколько месяцев кролики вдруг принялись рыть землю. Рыли быстро – передними лапками копали, задними отбрасывали. Меньше чем за день выкопали глубокую норку. Зачем она им понадобилась? Все сначала недоумевали, но потом обнаружили, что у крольчихи выросло брюшко. Трудились кролики и на другой день – натаскали в норку сухой травы и листьев.

Все очень радовались тому, что скоро опять увидят маленьких крольчат. Третья госпожа строго запретила детям брать зверьков на руки. Моя мать была тоже очень довольна и собиралась попросить у Третьей госпожи парочку крольчат, как только подрастут.

– Пусть живут и под нашими окнами, – говорила она.

Переселившись в норку, кролики лишь изредка выходили поесть, а потом дней десять совсем не показывались. Был ли у них запас корма или они совсем не ели, неизвестно.

– Наконец-то наша парочка опять появилась, – сообщила мне Третья госпожа, – маленькие у них, наверное, подохли: у крольчихи столько молока, а кормить детенышей она не ходит.

В ее словах звучала тревога, но мы ничем не могли ей помочь.

Однажды в солнечный безветренный день, когда не шевелился ни один листик на дереве, я услышал во дворе смех и вышел посмотреть, что случилось. Оказалось, что у заднего окна собрались соседи и смотрели, как по двору скачет маленький кролик. Он был еще меньше, чем его родители, когда их купили, но уже умел бить задними ногами по земле и прыгать. Детишки наперебой рассказывали мне, что видели, как еще один крольчонок выглянул из норки и сразу же спрятался.

– Это, наверно, его младший брат…

Крольчонок подобрал травинку и принялся ее грызть. Но кролик-отец вырвал у него травинку изо рта – не смей, мол, есть, и выбросил ее. Ребятишки стали громко смеяться, крольчонок испугался и ускакал в норку, кролик-отец – за ним. Передними лапками он подталкивал своего детеныша, а потом подгреб земли и закрыл отверстие.

Двор оживился, из окон то и дело выглядывали жильцы. Потом кролики снова исчезли – и маленькие, и большие, – не вылезали из норки. Третья госпожа беспокоилась, как бы злая черная кошка не сожрала кроликов, я же говорил, что этого не случится. Погода стояла пасмурная.

– Похолодало, вот они и попрятались, – высказал я предположение. – Выглянет солнце, и они снова покажутся.

Но солнце выглянуло, а кроликов все не было. Понемногу все стали о них забывать. Только Третья госпожа, вероятно, потому, что она их кормила, часто вспоминала кроличью семью. Однажды она вышла во двор и вдруг увидела в углу у стены еще одну норку, а около старой норки разглядела едва заметные многочисленные следы чьих-то лапок. Даже самый большой кролик не мог оставить таких глубоких следов, и подозрения снова пали на большую черную кошку, обычно сидевшую на стене. Тут Третья госпожа решила раскопать норку и сразу взялась за мотыгу. Несмотря на все сомнения, она все же не теряла надежды увидеть крольчат. Однако в норке оказалось лишь пустое гнездо из мятой травы, выложенное кроличьим пухом. Его, видимо, приготовили для новорожденных, но ни белоснежного кролика, ни его младшего братца, выглядывавшего из норки, там и в помине не было. В гневе и отчаянье Третья госпожа стала раскапывать и новую норку в углу у стены. И тотчас же оттуда выскочили два больших кролика. Значит, они переселились. Вне себя от радости Третья госпожа продолжала копать и наконец среди травы, листьев и белого пуха увидела семь крошечных зверьков с розовыми тельцами и закрытыми глазками.

Теперь все стало ясно. Догадка Третьей госпожи оказалась верной: кролики боялись кошки и переселились на новое место. Чтобы оградить их от опасности, она переложила семерых крольчат в деревянный ящик и поставила его у себя дома. Больших тоже сунула в ящик, чтобы они кормили детенышей.

Третья госпожа ненавидела черную кошку и в то же время сердилась на взрослых кроликов, уверяя, что погибли не только те два крольчонка, которых мы видели, но и еще несколько. Не бывало, чтобы крольчиха родила всего двоих, просто она кормила не всех одинаково, и те, что были послабее, умерли с голоду. Она, пожалуй, была права. Ведь из семи новорожденных двое были совсем тощими, и Третья госпожа, как только у нее находилось свободное время, брала крольчиху и поочередно прикладывала к ней крольчат, чтобы все поровну сосали.

Мать говорила мне, что никогда не слыхала о таком хлопотливом способе кормления кроликов. Так что за свой подвиг Третья госпожа вполне заслуживала, чтобы ее имя занесли в «Книгу несравненных»[144].

Кроличья семья процветала, и все жильцы радовались.

А мне стало грустно. В полночь, сидя у лампы, я думал о гибели двух первых кроликов, и никто – ни люди, ни черти – не знали даже, как и когда это случилось. От живых существ не осталось и следа. Даже собака не залаяла. И тут мне вспомнилось прошлое. Прежде, когда я еще жил в землячестве, мне приходилось на рассвете под большой акацией видеть перья голубя, который, несомненно, стал добычей коршуна. В полдень приходил дворник, выметал перья, и никто не мог потом узнать, что здесь погибла чья-то жизнь.

Проходя однажды по улице Четырех западных арок, я видел, как извозчик задавил собачонку. А когда я возвращался, ее уже убрали и следа не осталось. Равнодушно шли люди, и никто не знал, что здесь погибла чья-то жизнь… В летние ночи я часто слышал за окном протяжное жужжание: это паук пожирал муху. Но меня это не трогало, а другие не слышали…

Если можно винить творца, то, по-моему, в том, что он создает слишком много жизней и слишком много жизней губит.

Из-за окна донеслось мяуканье – это опять подрались две кошки…

– Сань-эр, ты опять бьешь кошек? – спрашивала мать.

– Нет, они сами дерутся… Как же, дадут они себя бить! – отвечал я.

Мать часто упрекала меня в жестоком обращении с кошками. А теперь даже следила за мной, подозревая, что, мстя за крольчат, я буду беспощадным. По всему дому обо мне ходила слава как о враге кошек. Когда-то я загубил кошку, постоянно их бил, а особенно во время кошачьих свадеб. Это за то, что орали и не давали спать. Я полагал, что и во время свадьбы совсем не обязательно так громко, так невыносимо выть.

Когда же черная кошка загубила крольчат, у меня появился предлог, чтобы «выступить в поход». Мать была чересчур доброй, и бывало, что на ее упреки я невольно отвечал грубостью.

– Слишком уж необдуманно поступает творец. Я не могу смириться с этим, хотя в чем-то, быть может, и помогаю ему…

«Черной кошке теперь недолго осталось важно разгуливать по нашей стене», – решительно подумал я, взглянув на ящик с книгами, где была спрятана склянка с цианистым калием.

Октябрь 1922 г.

Утиная комедия

Слепой русский поэт Ерошенко[145], недавно приехавший в Пекин со своей шестиструнной гитарой, как-то мне пожаловался:

– Как тихо, как тихо, точно в пустыне!

Он, пожалуй, был прав, однако я, старый житель Пекина, этого не замечал. «В комнате с орхидеями не ощущаешь их аромата». Иногда я даже считал, что здесь шумно. Возможно, то, что казалось мне шумом, для него было тишиной.

У меня было совсем другое ощущение: мне казалось, будто в Пекине нет ни весны, ни осени. Коренные пекинцы утверждали, что климат на севере изменился, прежде здесь не бывало так жарко. И все же мне казалось, что здесь нет ни весны, ни осени: после зимы сразу наступает лето, а после лета – зима.

Как-то поздним вечером, как раз когда кончилась зима и началось лето, у меня случайно нашлось свободное время, и я зашел к Ерошенко, который жил в семье Чжун Ми. Там все уже спали, и кругом царила тишина. Ерошенко сидел, развалившись на кушетке, хмуря густые золотистые брови. Он думал о Бирме[146], по которой когда-то путешествовал, и вспоминал бирманские летние ночи…

– Там в такую ночь, – сказал он, – повсюду звучит музыка: в домах, в траве, на деревьях стрекочут насекомые. Самые разнообразные звуки сливаются в один общий чудесный хор. Иногда к нему присоединяется змея, но даже ее шипение прекрасно гармонирует со стрекотом насекомых. – Он глубоко задумался, как бы восстанавливая в памяти прошлое.

Мне нечего было сказать. В Пекине я никогда не слышал такой удивительной музыки. И как ни любил я свою страну, не мог ее защитить. Поэт был слепым, но он не был глухим.

– В Пекине даже лягушки не квакают, – вздыхая, проговорил он.

– Нет, квакают! – Его вздох придал мне смелости, и я запротестовал: – Летом, после больших дождей, здесь можно услышать кваканье лягушек. Они водятся в каждой канаве, а канав в Пекине много.

– Вот как!.. – произнес он.

Через несколько дней мои слова неожиданно подтвердились. Ерошенко где-то купил с десяток головастиков и пустил их в небольшой бассейн – всего три чи в длину и два в ширину – посреди двора, на который выходили его окна. Когда-то Чжун Ми выкопал этот бассейн, чтобы разводить в нем лотосы, но никто так и не увидел ни одного цветка. Зато для разведения лягушек это оказалось самым подходящим местом.

Головастики стайкой резвились в воде, и Ерошенко часто приходил их навещать.

– Господин Ерошенко, а у них уже лапки выросли, – сообщали ему ребятишки.

– Вот как!.. – радостно улыбался поэт.

Выращивание болотных музыкантов оказалось лишь одним из многих занятий Ерошенко. Он считал, что каждый должен доставать себе пищу собственным трудом; и всегда утверждал, что женщины должны разводить домашний скот, а мужчины – обрабатывать землю. Когда ему случалось встретить знакомого, он уговаривал его сажать во дворе капусту. Жене Чжун Ми советовал разводить пчел, кур, свиней, коров, верблюдов… Советы возымели действие. Вскоре в доме Чжу Ми действительно появилось много цыплят. Они носились по двору и выщипали там всю молодую травку.

С тех пор во дворе частенько появлялись крестьяне, продавцы живых цыплят. И каждый раз у них покупали по нескольку штук, потому что цыплят нелегко вырастить – они часто объедаются и болеют холерой. Один из них даже стал героем рассказа «Трагедия цыпленка»[147], единственного, написанного Ерошенко в Пекине.

Однажды утром крестьянин вместо цыплят неожиданно принес пищавших утят. Но жена Чжун Ми сказала, что утята ей не нужны. Ерошенко тоже вышел во двор, и ему дали подержать одного утенка, который и на руках продолжал пищать. Утенок так понравился Ерошенко, что он не мог его не купить – а заодно купил еще трех утят по восемьдесят медяков за штуку.

Утята в самом деле были славные. Их желтый пух напоминал цвет сосны. Они ходили вразвалку, перекликались друг с другом и держались все вместе. Решено было на следующий день накупить им корму – рыбешек, но Ерошенко заметил:

– Эти расходы я возьму на себя.

Затем он ушел на занятия, остальные тоже разошлись. Немного погодя жена Чжун Ми понесла утятам холодного риса и издали услышала всплески воды. Оказалось, что все четверо уже купаются в бассейне – кувыркаются и что-то едят. Утят выгнали на берег, но вода еще долго оставалась мутной. Когда же тина улеглась, можно было увидеть несколько торчавших корешков лотоса, а головастиков, у которых уже выросли лапки, нигде не было.

Вечером, завидев возвращающегося Ерошенко, самый маленький из ребятишек залепетал:

– Илосике, плопали… лягуськины детки.

– Что? Лягушки?

Жена Чжун Ми вышла во двор и рассказала ему, как утята съели головастиков.

– Ах!.. – только и воскликнул он.

Когда с утят сошел желтый пух, Ерошенко, затосковав по «матушке-России», поспешно уехал в Читу[148].

А когда повсюду начали квакать лягушки, выросли и утята: два белых, два пестрых. Они уже не пищали, а крякали. Им стало тесно в бассейне для лотосов, но, к счастью, дом Чжун Ми стоял в низине и после летнего дождя там набиралось много воды. Утки с восторгом плавали в лужах, ныряли, хлопали крыльями и кричали.

Скоро зима, а от Ерошенко нет вестей. Где-то он теперь, я так и не знаю…

Остались только его четыре утки, они крякают, как в пустыне: «Я!.. Я!»

Октябрь 1922 г.

Деревенское представление[149]

За последние двадцать лет я всего лишь два раза побывал в традиционном китайском театре[150]. Первые годы я совсем не ходил в театр: и случая не представлялось, и интереса он во мне не вызывал. Оба посещения пришлись на последний десяток лет, но и из них я ничего не вынес.

Первый раз это случилось в год провозглашения Республики, когда я приехал в Пекин[151]. Один приятель сказал, что пекинская музыкальная драма[152] – лучшая в стране.

– Неужели ты не сходишь посмотреть? – спросил он.

«Спектакль и в самом деле может оказаться интересным, тем более в Пекине!» – подумал я. В приподнятом настроении мы с ним сразу же отправились в театр. Гром барабанов разносился по всей округе – представление уже началось.

Мы с трудом протиснулись к двери. Перед глазами замелькали фигуры в красном и зеленом, затем предстала масса голов, заполнивших все пространство, вплоть до самой сцены. Всмотревшись, мы заметили несколько свободных мест в середине зала, но, когда до них добрались, сесть нам не удалось: какой-то зритель вступил с нами в перепалку.

– Нельзя! Занято… – с трудом расслышал я сквозь грохот барабанов.

Мы пошли обратно, и шли до тех пор, пока другой зритель с лоснящейся косой не показал нам на пустую длинную скамью, стоявшую сбоку. Она была у́же моего бедра и очень высокая, так что ноги мои на добрую треть не достали бы до полу. Взобраться на нее у меня не хватило духу. Вдобавок я еще вспомнил скамью, на которой бьют палками, учиняя самосуд. Волосы у меня встали дыбом, и я бросился вон.

Отбежав довольно далеко, я вдруг услышал голос приятеля:

– Что случилось?

Оглянулся и только сейчас заметил, что тащу его за собой.

– Куда это ты несешься? И почему молчишь?

– Извини, дружище, – ответил я. – В ушах у меня такой гул, что я буквально ничего не слышу.

Вспоминая об этом случае, я каждый раз недоумевал. То ли спектакль был слишком плох, то ли в последние годы мне вообще не нравилось быть зрителем в подобных театрах.

В другой раз это случилось точно не помню, в каком году, но, в общем, во время наводнения в провинции Хубэй и еще до смерти Тань Цзяотяня[153]. Билет в Первый театр, ценой в два юаня, давал право на посещение спектакля в пользу жертв. Среди знаменитостей, принимавших в нем участие, был и Цзяотянь. Говоря по правде, я купил билет, чтобы отделаться от сборщика пожертвований и еще под влиянием театралов, которые, пользуясь случаем, убедили меня в том, что просто немыслимо не видеть игры Тань Цзяотяня.

И вот, позабыв, с каким ужасом я несколько лет назад бежал от шума и грохота, я отправился в Первый театр, – жаль все же было выбросить билет, который так дорого обошелся. Разузнав, что Тань будет выступать поздно, что Первый театр – современное здание и там не придется занимать место с боем, я успокоился и только в девять часов вечера вышел из дому. Надежды мои, однако, не оправдались: зрительный зал, как всегда, оказался переполненным – ступить некуда. Втиснувшись в толпу зрителей, я издали слушал пение артиста в амплуа благородной старухи[154]. Изо рта у старухи торчали две свернутые фитилем бумажки, рядом с ней стоял черт – служитель ада. Я все думал, кто бы это мог быть, но, когда на сцене появился буддийский монах, стал догадываться, что это, возможно, мать Му Ляня[155]. Не зная, что за знаменитость исполняет эту роль, я обратился с вопросом к толстяку, прижатому ко мне слева.

– Гун Юньфу![156] – буркнул тот, бросив на меня презрительный взгляд.

Я покраснел, стыдясь своего невежества, решил никого ни о чем больше не спрашивать и продолжал слушать пение артистов, исполнявших роли благородных девиц, субреток, добродетельных старцев и еще уйму каких-то ролей, о которых я и понятия не имел. Я смотрел, как разыгрывали на сцене большую общую драку, потом – как сражались герои по двое и по трое. Вот уже десять часов, одиннадцать, половина двенадцатого: наступила полночь, а Тань Цзяотянь все не появлялся. Впервые в жизни ждал я так терпеливо, хотя рядом со мной сопел толстяк, со сцены несся оглушающий звон гонгов и грохот барабанов, а перед глазами без конца мелькали зеленые и красные фигуры. К тому же было уже двенадцать часов ночи, и я вдруг понял, что мне не нравится быть зрителем в подобном театре. Я повернулся, чтобы протиснуться к выходу, и тут же почувствовал, что место за моей спиной уже занято: видимо, толстяк сумел перевалить половину своей эластичной туши на освободившееся пространство. Пути к возвращению были отрезаны, и мне пришлось проталкиваться все дальше и дальше, пока, наконец, я не выбрался из главного входа на улицу.

За исключением рикш, ожидавших разъезда, здесь почти никого не было. У входа человек десять все еще глазели на афиши, да поодаль стояло несколько мужчин. «Вероятно, ждут женщин, чтобы проводить их после спектакля домой», – подумал я.

А Тань Цзяотянь так и не появился…

Чистый и бодрящий ночной воздух освежил голову. Впервые после приезда в Пекин дышалось так легко.

Этой ночью я распрощался с китайским театром и с тех пор больше не думал о нем. Даже если мне случалось проходить мимо парка, в котором он находился, между нами не возникало контакта. Духовно же мы давно разошлись в противоположные стороны: один к южному полюсу, другой – к северному.

Но вот несколько дней тому назад я от нечего делать перелистывал какую-то японскую книжку. К сожалению, не запомнил ни ее названия, ни автора. Написана она о китайском театре. В одной из глав говорится, что от китайских представлений с их оглушительной музыкой, пронзительным пением и акробатическими прыжками голова идет кругом. Их нельзя ставить в помещении. Зато когда смотришь спектакль на открытом воздухе, где звук рассеивается, да еще издали, начинаешь ощущать его особую прелесть. Японский автор высказал именно то, что я подсознательно чувствовал, но не сумел выразить. Тут я вспомнил, что самый лучший спектакль мне удалось однажды увидеть на открытом воздухе. Быть может, то далекое впечатление и повлияло на мое восприятие театра в Пекине. Жаль, что я, сам не знаю почему, никак не могу вспомнить названия той книги.

А великолепный спектакль, о котором я сейчас упомянул, я увидел, как говорится, в далекие времена, когда мне, пожалуй, едва исполнилось лет десять – одиннадцать.

В моем родном городке Лучжэне женщина по обычаю может уехать на лето к своей матери, если ей не надо оставаться за старшую в доме мужа. Бабушка со стороны отца тогда была еще крепка, но почти все хозяйство уже перешло к моей матери, и она не могла подолгу гостить у родителей. Вырваться на несколько дней ей удавалось только после уборки могил[157]. Так мне и довелось несколько раз побывать у другой бабушки.

Маленькая глухая деревушка Пинцяо, где жила бабушка, состояла из двух-трех десятков домов на берегу реки, недалеко от моря. Здесь жили крестьяне и рыбаки и только в одном хозяйстве держали мелочную лавку. Но мне эта деревушка казалась раем: здесь я получал всяческие поблажки и даже не зубрил таких строк:

Вьется, кружится берег реки, И пустынно на юге в горах…[158]

Все жители деревушки носили одну фамилию, принадлежали к одному роду, и гость любой семьи считался гостем чуть ли не всей деревни. Чтобы развлечь такого редкого гостя, как я, родители даже освобождали мальчишек от домашней работы. Товарищей для игр находилось много. Они были мне ровесниками, но, если говорить о старшинстве по родству, некоторые приходились мне дядями или же считались «старшими в роду». Это не мешало нам крепко сдружиться, и, если случалось побить «старшего в роду», ни старым, ни малым даже в голову не приходила мысль о двух страшных иероглифах «фань шап» («оскорбление высшего»), поскольку девяносто девять процентов жителей деревни были неграмотны.

Почти каждый день мы копали червей, насаживали их на крючки из медной проволоки и, лежа на животе, на берегу, удили чилимсов. Чилимс – водяной дурачок, бесстрашно хватает клешнями крючок и отправляет его себе в рот. Меньше чем за полдня нам удавалось наловить большую чашку. Весь улов, как гостю, отдавали мне. Затем мы все вместе отправлялись пасти буйволов. Как животные высшего порядка, и коровы и буйволы обижали учащихся и, возможно, потому нападали и на меня. Я же не решался к ним приближаться – либо стоял на месте, либо следовал за стадом в почтительном отдалении. И тут уж меня не спасало от насмешек товарищей даже уменье читать наизусть:

Вьется, кружится берег реки, И пустынно на юге в горах…

Больше всего мне хотелось побывать в большом селе Чжао, всего в пяти ли от Пинцяо, на деревенском представлении. Наша деревушка была слишком мала, чтобы собственными силами устроить такое представление. Поэтому жители ежегодно вносили часть денег на этот общий праздник. Тогда я не думал, зачем там каждый год устраивали спектакли. Теперь полагаю, что это, видимо, было связано с весенними обрядовыми празднествами и принесением жертв Богу земли.

В том году мне исполнилось не то десять, не то одиннадцать лет. Наконец я дождался этого дня. Но увы! Уже с утра нельзя было достать лодки. В нашей деревушке была только одна большая плоскодонка, которая уходила по утрам и возвращалась к вечеру. Занимать ее для отдельной семьи не полагалось. Другие лодки не годились, были слишком малы. Послали в соседнюю деревню, но и там не достали лодки. Бабушка огорчилась и ворчала, что никто, дескать, не позаботился заранее заказать лодку. Мать ее успокаивала, говорила, что это пустяки, что у нас в Лучжэне играют даже лучше и что мы бываем в театре и так несколько раз в году.

Но я чуть не плакал от досады. Мать запретила мне капризничать и сердить бабушку и, чтобы не волновать ее, не разрешила мне поехать в Чжао ни с кем другим.

Миновал полдень, и все кончено. Мои друзья давно уехали, а представление уже началось. Даже здесь мне мерещился звон гонгов и грохот барабанов и казалось, что я вижу мальчишек, которые пьют под сценой соевое молоко.

В тот день я не пошел удить чилимсов и отказался есть. Мать очень рассердилась, но ничего не могла со мной поделать. Бабушка же мне сочувствовала и за ужином сказала, что так за гостем не ухаживают, что в доме все обленились и внук вправе сердиться.

После ужина съехалась молодежь, весело обмениваясь впечатлениями о спектакле. Но я, надувшись, молчал, и все стали вздыхать. Самому смекалистому из мальчишек, Шуанси, пришла в голову блестящая идея, и он воскликнул:

– Нет большой лодки? Да ведь плоскодонка дядюшки Ба уже вернулась!

Мальчики с радостью подхватили предложение взять меня и поехать на этой лодке. Я обрадовался, но бабушка забеспокоилась – как полагаться на детей, да и мать вмешалась: послать с ними взрослых нельзя, днем все работают и не могут провести ночь без сна.

Но Шуанси и тут нашелся.

– Со мной не страшно! – крикнул он. – Лодка большая. На реке мы чувствуем себя будто дома, а брат Синь никогда не балуется!

И верно! Все мальчишки плавали, словно утки, а двое или трое даже славились как пловцы во время прибоя.

Бабушка с матерью наконец согласились, заулыбались и больше не возражали. Мне стало легко и радостно, словно тяжесть спала с моего сердца. Тотчас же шумной гурьбой мы выбежали из дому.

За воротами мы увидели залитую лунным светом деревушку и покачивавшуюся на волнах плоскодонку со светлым навесом. Все попрыгали в лодку, Шуанси взялся за передний шест, Афа – за кормовой, младшие уселись вместе со мной под навесом, остальные, постарше, собрались на корме. Когда мать крикнула нам: «Будьте осторожны», – мы уже отчалили. Стукнулись о камень, отошли чуть назад и поплыли под мост. В уключины вставили весла, на каждое весло посадили по паре гребцов и уговорились через каждое ли меняться. Смех и шум сливались с плеском рассекаемых носом волн. Мы быстро плыли к селу Чжао.

От полей на берегах, засеянных бобами и пшеницей, и от водорослей с реки шел приятный свежий аромат, речная прохлада обвевала лицо. Мягкий свет луны пронизывал легкий туман, стлавшийся над водой. Темные цепи гор, похожие на хребты приготовившихся к прыжку чудовищ, словно бежали за кормой. Мне все казалось, что лодка идет слишком медленно, гребцы сменились уже четвертый раз. Наконец показались редкие дома села Чжао, послышались песни и музыка, замелькали огоньки. Я подумал было, что это фонарики на сцене, но, пожалуй, это были просто рыбачьи огни. Звуки флейты лились и замирали, вселяя в душу покой, – я как бы растворялся в ночном воздухе, напоенном запахами пшеницы, бобов и водорослей.

Огоньки приблизились – это и в самом деле оказались рыбачьи лодки. Я понял, что принял за село рощу, с которой поравнялась сейчас наша лодка. В прошлом году мы ездили в эту рощу гулять и видели там валявшихся на земле разбитых каменных коней и каменного барана, будто присевшего в густой траве.

Миновав рощу, лодка зашла в залив, и перед нами открылось село Чжао.

Моим вниманием завладели подмостки, возвышавшиеся на пустыре, недалеко от берега. При лунном свете смутно угадывались их очертания. Мне чудилось, будто предо мной открылась страна бессмертных, которую мне приходилось видеть на картинах.

Тут лодка пошла быстрее, и вскоре можно было различить актеров – двигавшиеся по сцене красные и зеленые фигуры. На реке вдоль берега зачернели навесы лодок, в которых приехали зрители.

– Близко к сцене места не найти. Придется смотреть издали, – сказал Афа.

Лодка замедлила ход, мы подъехали, но причалить к берегу было уже невозможно. Пришлось сложить шесты и остановиться еще дальше алтаря духов[159], находившегося прямо напротив подмостков. Нам очень не хотелось ставить свою плоскодонку со светлым навесом рядом с лодками, у которых были черные навесы, да и места свободного не оказалось. Пока мальчики суетились, причаливая к берегу, я разглядывал сцену. Там, против целой толпы полуобнаженных воинов, сражался, размахивая огромным копьем, актер с длинной черной бородой, за спиной у которого высились четыре флага.

– Это знаменитый актер на амплуа героя с «железным лицом»[160], – сказал Шуанси, – он может перекувырнуться через голову восемьдесят четыре раза подряд. Я как-то сам считал!

Сбившись в кучу на носу лодки, мы наблюдали за сражением. Но актер ни разу не перекувырнулся, кувыркались лишь полуголые воины. Вскоре на смену им вышел актер в роли молодой героини и пронзительно запел.

– Ночью зрителей гораздо меньше, вот «железное лицо» и разленился. Кому охота показывать свое уменье, когда народу нет! – объяснил Шуанси.

И верно. У сцены в этот час оставалось уже немного народу. Деревенские ушли спать. На следующий день им надо было работать, и они не могли всю ночь смотреть спектакль. У сцены стояло всего несколько десятков человек – бездельники, местные и из окрестных деревень. В больших джонках с черными навесами приехали богатеи и их семьи. Представление, однако, почти никого из них не интересовало. Они приехали в основном посидеть под сценой, поесть печенья, фруктов да пощелкать семечки. Так что и они, в сущности, были пустым местом.

Но меня не столько интересовало кувырканье, сколько поединок змеи с тигром, когда один актер в белом, держа над головой палку, изображал змею-оборотня, а другой, в желтом, прыгал, словно тигр. Но этой пьесы я не дождался. Молодая героиня спела и ушла. После нее появился очень старый актер в роли благородного юноши.

Я устал и попросил Гуйшэна купить мне соевого молока. Он пошел, но быстро вернулся и сказал:

– Молока нет. Глухой продавец уже ушел. А днем он торговал, я выпил у него две чашки. Придется принести тебе воды.

Воды мне не хотелось, и я, опершись о борт лодки, продолжал смотреть на сцену. Никак не могу припомнить, что еще я тогда видел. Лица актеров расплывались у меня перед глазами, сливаясь в одно пятно. Мальчики помоложе зевали, постарше – болтали о своих делах. Но вдруг на сцене появился комик в красном. Его привязали к столбу, а старик с седой бородой принялся хлестать его извозчичьим кнутом. Тут все снова оживились и захохотали. По-моему, эта сценка была лучшей за весь вечер.

Но вот на сцену вышел актер в роли благородной старухи. По правде сказать, я больше всего боялся такой благородной старухи. Главным образом того, что она усядется и начнет петь. Все остальные тоже приуныли, и я понял, что не одинок в своем мнении. Сначала старуха пела, прохаживаясь взад и вперед, а потом все же села на стул в самой середине подмостков. Я забеспокоился, Шуанси, а вместе с ним и остальные мальчишки стали тихонько ругаться. Я же набрался терпения и ждал. Вдруг старуха подняла руку, и я подумал было, что она наконец встанет, но она снова села, продолжая петь свою арию. У нас в лодке одни зевали, другие вздыхали. Шуанси в конце концов не выдержал:

– Старуха, пожалуй, и до завтра не кончит. Лучше уехать.

Все сразу же с ним согласились. Трое или четверо мальчишек так же быстро, как при отправлении сюда, бросились на корму, вытащили шесты и оттолкнулись от берега, прошли немного назад, затем повернули лодку, вставили весла в уключины и, ругая благородную старуху, поплыли к роще.

Казалось, мы пробыли в театре совсем недолго. Луна еще не зашла, и стоило нам отойти от села Чжао, как свет ее стал особенно ярким. Я оглянулся на сцену, окутанную красным светом фонарей, и, как перед приездом сюда, мне снова почудилась башня с бессмертными и звуки флейты, которые лились и замирали где-то далеко в горах. «Старуха, наверно, уже ушла», – подумал я, но проситься обратно постеснялся.

Вскоре роща осталась позади. Лодка шла довольно быстро. Тьма вокруг нас сгущалась; видимо, наступила полночь. Ругаясь и смеясь, все болтали об актерах, но гребли изо всех сил. Громче стали всплески воды, рассекаемой плоскодонкой, которая неслась в пене волн, точно большая белая рыба с кучкой ребят на спине. Вышедшие на ночной лов старые рыбаки останавливали свои суденышки, чтобы полюбоваться на нас и крикнуть нам что-то одобрительное.

До деревни Пинцяо оставалось всего одно ли, лодка теперь шла тише. Гребцы перестарались и жаловались на усталость, к тому же всем захотелось есть.

– Бобы как раз созрели, а хворост в лодке есть. Давайте нарвем бобов и сварим, – предложил Гуйшэн.

Предложение было принято, и мы сразу же причалили к берегу. Поле буквально усеяли маслено-черные спелые бобы.

– Эй, Афа, с какого поля брать? Здесь – ваши, а там – дедушки Люи, – крикнул Шуанси, первым спрыгнув на берег. Вслед за ним и мы все попрыгали с лодки.

– Погодите, я сейчас посмотрю! – на ходу ответил Афа, нагнулся, потрогал бобы и сказал: – Лучше с нашего поля! У нас бобы гораздо крупнее.

Мы быстро рассыпались по полю, мигом набрали полные горсти стручков и побросали их в лодку. Тут Шуанси смекнул, что надо переходить на другое поле, не то мать Афа заметит, начнет плакать и браниться. Тогда все принесли еще по горсти с поля дедушки Люи.

Старшие принялись потихоньку грести. Несколько человек развели огонь в каюте, а младшие вместе со мною стали лущить бобы. Скоро бобы сварились. Мы собрались вокруг котла и начали есть прямо руками. Покончив с едой, одни снова налегли на весла, предоставив лодке плыть по течению, другие стали мыть котел, выбрасывать за борт шелуху и ботву, чтобы не осталось следов.

Больше всего Шуанси боялся, как бы хозяин лодки, аккуратный старик Ба, не заметил пропажи соли и дров и не стал нас ругать. Но мы решили, что бояться старика нечего. Пусть только подымет шум, мы потребуем у него то высохшее бревно сального дерева, которое он подобрал на берегу в прошлом году, да еще обзовем его прямо в лицо Паршивый Ба.

– Вот мы и вернулись! Все в порядке! Я же говорил! – вдруг закричал Шуанси, стоя на носу лодки.

Перед нами лежала деревня Пинцяо. На берегу кто-то стоял. Это была моя мать. Ей и кричал Шуанси. Я перебрался на переднюю палубу. Лодка прошла под мостом. Мы причалили и спрыгнули на берег. Мать сердилась, что мы так поздно вернулись – уже прошла третья стража, но радовалась, что все обошлось благополучно, и звала всех к нам съесть поджаренного риса. Но ребята отказались – поели, мол, печенья, очень хотят спать, и разошлись по домам.

На другой день я встал чуть ли не в полдень. О хворосте и соли дедушки Ба никто не вспоминал, и после обеда я, как всегда, пошел с ребятами удить чилимсов.

– Это вы, чертенята, воровали вчера у меня бобы? Собрать толком не сумели, только потоптали.

Я поднял голову – это был дедушка Люи, ездивший на маленькой лодке продавать бобы. На дне у него еще осталась их целая куча.

– Да… Сперва мы не хотели рвать твои… Но надо было гостя накормить… Смотри-ка, всех чилимсов распугал, – ответил Шуанси.

Заметив меня, дедушка Люи перестал грести и засмеялся:

– Гостя кормили? Это дело нужное… – Потом спросил: – Понравилось тебе вчера в театре, брат Синь?

– Понравилось, – ответил я, кивнув головой.

– А бобы вкусные?

– Очень. – Я снова кивнул.

Старик вдруг расчувствовался, подняв кверху большой палец, с довольным видом произнес:

– Вот уж верно! Человек ученый, да к тому же из большого города, знает толк в хороших вещах. Перед посевом я отбираю бобы по зернышку. А наши деревенские не отличают хорошего от плохого, вот и болтают, будто у меня бобы хуже, чем у других. Я сегодня же отнесу бобов твоей матушке. Пусть отведает!.. – И, взмахнув веслом, он отправился дальше.

Когда мать позвала меня ужинать, на столе стояла большая чашка вареных бобов – подарок дедушки Люи. Говорили, что он вовсю меня расхваливал.

– Годков немного, а знает вон сколько! Вырастет – непременно выдержит экзамены первым. Можно поручиться за твое счастье, тетушка, – говорил он моей матери.

Но бобы показались мне уже не такими вкусными, как вчера.

И правда, с тех пор я ни разу не ел таких вкусных бобов и не видел такого чудесного театра, как той ночью.

Октябрь 1922 г.

Из сборника «Блуждания»

Цанъу[161] покинув при восходе солнца, Я в час вечерний прилетел в Сюаньпу[162]. Я погостить хотел в краю священном, Но солнце уходило на покой. Бег солнца я велел Сихэ[163] замедлить И не спешить в пещеру на ночлег. Путь предо мной просторный и далекий, Взлечу и вновь спущусь – к своей судьбе.

Цюй Юань Лисао (перевод А. Ахматовой)

Моление о счастье[164]

В последние дни года по старому лунному календарю все было так, как обычно бывает в канун Нового года.

Не только на земле, но даже в небе чувствовалось приближение праздника. В пепельно-серых, тяжело нависших к вечеру облаках то и дело рассыпались огни фейерверка, и тут же раздавался оглушительный грохот. Это провожали Бога очага[165]. Грохот все приближался, воздух пропитался порохом, но разрывы не прекращались.

В ту ночь я как раз приехал в мой родной Лучжэнь. Своего дома к тому времени у нас уже не было, и пришлось остановиться у Лу Четвертого, моего родственника, которого мне, как младшему, полагалось величать дядей. Кстати, этот наш родственник еще во времена монархии был слушателем императорской школы и занимался неоконфуцианской философией[166].

Он почти не изменился, только чуть-чуть постарел и даже еще не отпускал бороды. Мы поздоровались, поговорили о погоде, он заметил, что я «пополнел», и тут же принялся ругать «новую партию». Я знал, что бранит он не меня, а Кан Ювэя[167], однако разговор у нас не клеился, и вскоре он оставил меня одного в своем кабинете.

На следующий день я встал поздно и после обеда отправился с визитами. Третий день тоже прошел в визитах к родственникам и друзьям. Как и дядя, все они чуть-чуть постарели.

Повсюду шла предпраздничная суета, все готовились к молению о счастье, знаменующему собой окончание года. В Лучжэне обряд этот отличался особой торжественностью: Богу счастья устраивали пышную встречу, приносили ему жертвы и молили ниспослать удачу в следующем году. В каждом доме резали кур, били гусей, запасались свининой. Женщины все это тщательно перемывали, и от воды руки у них становились красными по самые локти. И все же некоторые из них не снимали своих витых серебряных браслетов. Во всевозможные кушанья, и вареные, и приготовленные на пару, втыкали палочки для еды, что называлось «церемонией счастья». На рассвете кушанья расставляли, зажигали свечи и благовония и просили Бога счастья отведать дары. В церемонии участвовали только мужчины; после этого снова пускали фейерверк. Так бывало из года в год в каждом доме – если только хватало денег на «счастливые» дары, хлопушки и другие необходимые для церемонии предметы. Так было и в этом году.

После полудня повалил снег и стало быстро темнеть. Крупные хлопья, величиной с цветок мэй, порхали в воздухе, застилая небо, и вскоре городок окутала непроглядная мгла. Когда я вошел в дядюшкин кабинет, черепица на крыше побелела от снега, в комнате стало светлее и на стене четко обозначился красный эстампаж с большим иероглифом «шоу»[168], начертанным еще Чэнь Туанем[169]. Рядом висел свиток[170] с надписью: «Постигнешь суть дела – успокоишь душу». Второй свиток, видимо, свалился со стены и теперь, свернутый в трубочку, лежал на столе.

Томясь от скуки, я перебрал стопку книг на столике у окна: несколько разрозненных томиков «Словаря Канси»[171], «Комментарии к «Записям современных мыслей»[172] и «Замечания к «Четверокнижию»[173].

Завтра во что бы то ни стало уеду, решил я, все еще находясь под впечатлением вчерашней встречи с тетушкой Сянлинь. Я увидел ее на берегу реки, возвращаясь от приятеля из восточной части городка, и по ее пристальному взгляду сразу понял, что она направляется ко мне. В отличие от остальных, она сильно изменилась. Пять лет назад она только начинала седеть, а сейчас стала белой как лунь. Кто бы мог подумать, что ей всего сорок? На ее изможденном лице с землистым оттенком не было даже скорби, как прежде. Оно казалось вырезанным из дерева. Только глаза говорили, что это живой человек. Бамбуковая корзинка с пустой расколотой чашей в одной руке и длинный бамбуковый посох, расщепленный внизу, в другой не оставляли сомнений в том, что она стала нищенкой.

Я остановился, подумав, что она попросит у меня денег, но она только спросила:

– Приехал?

– Приехал.

– Вот и хорошо. Ты ведь грамотный, да к тому же поездил, многое повидал. Мне хотелось спросить тебя кое о чем… – В ее угасших глазах вдруг появился блеск.

Я стоял изумленный. Таких слов я от нее совсем не ожидал.

– Вот о чем. – Она подошла совсем близко и шепотом, будто это было тайной, спросила: – А остается после смерти душа? – Ее глаза меня буквально сверлили.

Я вздрогнул, по спине побежали мурашки. Я растерялся больше, чем, бывало, в школе, когда учитель, вдруг оказавшись рядом, вызывал меня, не подготовившего урок. Есть ли у человека душа? Над этим я никогда не задумывался. Что же ответить?

Находясь в затруднительном положении, я подумал, что здешние жители все еще верят в души предков. Так неужто у нее возникли сомнения? Или, быть может, надежда? Но какая, на что? На бессмертие души или же на то, что душа смертна?.. Стоит ли усугублять страдания человека, которому не так уж долго осталось жить? Скажу ей, пожалуй, что душа остается.

– Может быть, душа и остается… Во всяком случае, мне так кажется, – ответил я, запинаясь.

– Значит, и ад существует?

– Что? Ад? – переспросил я в замешательстве. – Ад? Рассуждая логически, вроде бы существует… А может, и нет… Кто это знает?..

– А встретится после смерти муж с женой?

– После смерти?.. – Я почувствовал себя круглым дураком. Сколько ни размышляй, как ни прикидывай, а ни на один из этих вопросов мне не ответить. Я совсем упал духом и решил отказаться от своих слов. – Ну вот… Право же, точно сказать не могу… Не знаю, остается душа или нет.

Я не стал больше дожидаться вопросов и поспешил уйти. Взволнованный, вернулся я в дом дяди и никак не мог избавиться от мысли, что своими словами невольно причинил ей вред. Может быть, именно сейчас, когда все молились о счастье, она особенно остро ощущала свое одиночество. Или ее тревожило совсем другое? Возможно, какое-то предчувствие. И если с ней что-нибудь случится, не падет ли на меня доля вины?

Тут я улыбнулся своим опасениям. Все это случайность, ничего серьезного. Напрасно я придаю этому такое значение. Найди у меня сейчас какой-нибудь психолог нервное расстройство, я не удивился бы. Тем более что я полностью обезопасил себя словами: «Точно сказать не могу». Так что, если что-нибудь и случится, это не будет иметь ко мне никакого отношения. Кстати, это весьма удобное выражение. Некоторые юнцы, неопытные, но самонадеянные, зачастую берут на себя смелость разрешать любые сомнения, в то время как врач, даже признанное светило, если один из тысячи больных умрет, может испортить себе репутацию. Так не лучше ли прибегнуть к спасительному «точно сказать не могу» и блаженствовать, наслаждаясь покоем? А уж в разговоре с нищенкой без такой фразы просто не обойтись.

Успокаивая себя, я все же ощущал тревогу. Уже миновала ночь, а я, мучимый недобрым предчувствием, то и дело вспоминал о встрече. Мою тревогу усиливали пасмурная погода и унылый вид кабинета. «Нет! Лучше уехать отсюда, – думал я. – Завтра же уеду!»

Тут я вспомнил, что когда-то в ресторанчике «Счастье и процветание» за один юань можно было съесть большую чашку акульих плавников – и вкусно, и дешево. Интересно, подорожали они сейчас или нет? И хотя никого из моих прежних приятелей в Лучжэне не осталось, – они разбрелись по свету, – я не мог отказать себе в удовольствии, пусть даже в одиночестве, полакомиться плавниками акулы… Ведь завтра все равно уеду.

Когда боишься предчувствия, оно, как назло, непременно сбудется. Я знал это по опыту. Так случилось и на этот раз.

Вернувшись под вечер, я услышал, что в зале что-то оживленно обсуждают, и понял: произошло нечто необычное. Но вскоре голоса смолкли, и я отчетливо услышал громкую речь дяди, его шаги – он, видимо, расхаживал по залу:

– Угораздило же ее ни раньше, ни позже, а именно в этот день! Просто наваждение какое-то!

Я удивился, затем ощутил беспокойство, как будто случившееся имело какое-то отношение ко мне. Выглянул за дверь, но там никого не оказалось. С трудом дождался вечера, когда наконец явился слуга, чтобы заварить чай, и мне представилась возможность узнать, что случилось.

– На кого это сердился господин Лу?

– На кого же, как не на Сянлинь, – коротко ответил слуга.

– На Сянлинь? А за что? – поспешно спросил я.

– Приказала долго жить.

– Умерла? – Я едва не подскочил и, вероятно, изменился в лице. Сердце больно сжалось. Но слуга ничего не заметил, потому что говорил, не поднимая головы.

– Когда же это случилось? – немного успокоившись, спросил я.

– Когда? Вчера ночью, а может, сегодня. Точно не знаю.

– А отчего?

– Отчего? С голоду, конечно, – по-прежнему равнодушно ответил слуга и вышел из комнаты, так и не взглянув на меня.

Постепенно я пришел в себя, меня больше не мучили предчувствия. И уже не нужно было искать успокоения ни в собственных словах «точно не скажу», ни в словах слуги «с голоду, конечно». Тревога как будто исчезла, но сердце все еще ныло…

За ужином дядюшка сидел с суровым лицом. Я собрался было расспросить его о Сянлинь, но тут же отказался от этой мысли. Дядя, хотя и читал о том, что «злые и добрые духи всего лишь естественное проявление положительного и отрицательного начал природы»[174], во многом был суеверен, и в дни молений о счастье в его доме было строго запрещено произносить такие зловещие слова, как «смерть», «гибель», «болезнь», «мор». На худой конец, разрешалось говорить обо всем этом иносказательно, намеками, чего я, к сожалению, не умел.

Суровый вид дяди меня насторожил.

«А не сочтет ли он наваждением и мой приезд, если я влезу со своим вопросом ни раньше, ни позже, а именно сейчас?» – подумал я и, чтобы поскорее его успокоить, тут же сообщил, что завтра покидаю Лучжэнь. Он не очень-то меня удерживал. Ужин тянулся нестерпимо долго.

Зимний день короток, особенно когда валит снег. Совсем рано местечко погрузилось во мглу. В домах при тусклых светильниках все еще суетились люди, но на улице воцарилась такая тишина, что казалось, будто слышен шелест хлопьев снега, которые ложились на толстое белое покрывало, укутавшее землю. И от этого становилось еще тоскливее.

Я сидел один при светильнике и думал о трагедии тетушки Сянлинь. Еще при жизни ее выбросили в мусорную кучу, словно старую истрепанную куклу. И когда она вдруг снова попадалась на глаза веселым и беспечным людям, те просто не верили, что она еще жива. Но теперь ее прибрал навечно посланец ада. Не знаю, осталась ли после смерти ее душа, знаю лишь, что в современном обществе неудачнику нет места и ему лучше умереть, чтобы не быть в тягость ни себе, ни людям. Мне по-прежнему чудился шелест снежинок за окном, я продолжал размышлять и постепенно успокаивался.

Я вспомнил все, что сам знал о Сянлинь, все, что узнал о ней от других, и передо мной как бы встала законченная картина ее жизни.

Когда-то в семье дядюшки решили сменить служанку, и вот в начале зимы старуха Вэй привела к нам женщину лет двадцати шести – двадцати семи, очень румяную, несмотря на темный цвет кожи. На ней была черная юбка, поверх синей кофты – голубая безрукавка, волосы повязаны белым шнурком. Старуха Вэй сказала, что женщину зовут Сянлинь, что она из одной деревни с ее матерью, недавно овдовела и ищет работу. Дядюшка нахмурился, и тетушка сразу поняла, в чем дело: он не хотел принимать в служанки вдову, но вопреки его желанию тетушка оставила Сянлинь у себя: крепкие руки и ноги, скромный вид, покорный взгляд и молчаливость – она не проронила ни слова – говорили о том, что она нетребовательна и трудолюбива.

Сянлинь работала не покладая рук, безделье, казалось, гнетет ее. По силе она не уступала мужчине, и на третий день испытательного срока ее решили оставить, положив жалованье пятьсот медяков в месяц.

Все звали ее Сянлинь. А поскольку в горной деревушке Вэй жили только семьи Вэй, то фамилии ее никто не спрашивал. Была она неразговорчива, отвечала только на вопросы, да и то очень кратко. Лишь через десять с лишним дней выяснилось, что дома у нее остались суровая свекровь и младший деверь, еще подросток, работавший дровосеком. Муж ее, тоже дровосек, умерший прошлой весной, был моложе ее на десять лет. Вот все, что удалось о ней узнать.

Время бежало быстро. Сянлинь работала без отдыха, была непривередлива в еде. Все говорили, что семье Лу Четвертого повезло со служанкой. В усердии и проворстве она могла поспорить с любым мужчиной. Для проводов старого года даже не пришлось нанимать работника – она одна управилась: обмела пыль, перемыла полы, сама резала кур и гусей, всю ночь варила и парила жертвенные яства. И казалось, была очень довольна, в уголках губ у нее даже появилась улыбка, лицо будто посветлело и стало полнее.

Но вскоре после Нового года Сянлинь пошла на реку мыть рис и вернулась оттуда бледная, вне себя от страха. Она рассказала, что на другом берегу видела мужчину, похожего на дядю ее мужа. Она боится, что он приехал за ней. Тетушка очень встревожилась, но, несмотря на все расспросы, ничего больше от нее не добились. Дядюшка же, как обычно, нахмурил брови:

– Дело неладно. Боюсь, что она беглая…

Догадка его вскоре подтвердилась.

Дней через десять, когда это происшествие уже стало забываться, старуха Вэй вдруг привела в дом какую-то женщину лет тридцати с лишним и сказала, что это свекровь Сянлинь. Держалась она слишком свободно для жительницы горного захолустья и умело вела разговор. Поболтав о погоде, она извинилась за беспокойство и сообщила, что приехала за невесткой. Начались весенние полевые работы, а в доме остались старые да малые, не хватает рабочих рук.

– Раз свекровь зовет невестку домой, так и говорить не о чем, – заявил Лу Четвертый.

Оказалось, что Сянлинь уже причитается тысяча семьсот пятьдесят медяков. Весь заработок она отдавала на хранение хозяину и не потратила из него ни единой монетки. Деньги взяла свекровь, а заодно и невесткину одежду. Около полудня, поблагодарив хозяев, свекровь и старуха Вэй ушли.

Прошло довольно много времени. Тетушка проголодалась, вспомнила, что пора обедать, и закричала:

– Ай-я! Где же рис? Разве Сянлинь не пошла мыть его на реку?..

Тут все принялись искать решето с рисом. Тетушка заглядывала в каждый угол на кухне, в зале и даже в спальне, – все напрасно. Дядюшка же вышел за ворота и отправился к реке. Тут он увидел, что решето преспокойно стоит на берегу, а рядом лежит вилок капусты.

Очевидцы рассказали, что утром к берегу пристала лодка с белым навесом. Кто в ней приехал, не знали, да никого это, собственно, и не интересовало. Когда Сянлинь пришла к речке и опустилась на колени, чтобы промыть рис, из лодки выскочили двое, с виду деревенские. Они схватили ее и потащили в лодку. Она закричала, заплакала, а потом вдруг стихла: видно, ей заткнули рот. Вскоре в лодку вошли старуха Вэй и еще какая-то незнакомая женщина. Кто-то заглянул под навес и в темноте вроде бы разглядел связанную Линь.

– Вот подлая! – проворчал дядюшка. – Но…

В тот день тетушка сама готовила обед, а печку растапливал их сынишка.

К вечеру снова появилась старуха Вэй.

– Вот подлая, – снова проворчал дядюшка.

– Да как ты посмела на глаза мне явиться? – выговаривала старухе тетушка, перемывая чашки. – Сначала привела ее к нам, а теперь помогла выкрасть. Скандал на весь город! Хочешь нас превратить в посмешище?

– Ох-ох! Я и сама попалась. Затем и пришла, чтобы все объяснить. Не знала я, что Сянлинь без спросу ушла от свекрови, вот и нашла ей место. Вы уж простите меня, хозяин и хозяйка! Сама я кругом виновата. Совсем, старая, из ума выжила. Будьте великодушны, будьте милостивы, как всегда. Человек я маленький, не корите меня. Уже это я почту за счастье. А чтобы загладить свою вину, я найду вам другую хорошую служанку, непременно найду…

– Однако, – начал было Лу Четвертый.

На том все кончилось, и вскоре все забыли о Сянлинь. Только тетушка о ней вспоминала. Она никак не могла выбрать себе служанку: одна оказывалась ленивой, другая – прожорливой, а то все вместе – и лентяйка, и обжора. Сянлинь просто не шла у нее из головы. «Как-то она теперь живет?» – думала тетушка, все еще надеясь на ее возвращение. Но к концу года даже тетушка перестала о ней вспоминать.

Праздник уже был на исходе, когда к тетушке с новогодним визитом явилась старуха Вэй, уже где-то изрядно выпившая. С поздравлением она опоздала, так как только сейчас вернулась в Лучжэнь из деревни Вэй, где несколько дней гостила у матери. Тут речь, разумеется, зашла о Сянлинь.

– Сянлинь? – оживилась старуха. – Ей повезло! Ведь свекровь утащила ее, чтобы выдать за Хо Шестого из пустоши Хо. Уже через несколько дней ее отправили к жениху[175] в красных свадебных носилках.

– Ну и свекровь! – возмутилась тетушка.

– Ах, госпожа! Для вас, богатых да благородных, это – грех, а у нас, людей маленьких, такое не редкость. Надо же было свекрови женить своего младшего сына. А не выдай она старшую невестку, откуда бы ей взять денег на свадебный подарок? Она женщина деловая, разумная и очень расчетливая. Выдай она Сянлинь за односельчанина, ни за что бы не получила столько. Ведь ей дали за невестку восемьдесят связок по тысяче медяков, потому что не часто найдешь охотника выдать дочь в горное селенье. Теперь она уже женила своего младшего. На свадебный подарок пошло пятьдесят связок, остальное на свадьбу, да еще больше десяти связок осталось. Ха! Вот до чего она расчетлива!

– А как же Сянлинь? Согласилась?

– Да кто ее спрашивал… Пошумела – это верно. Так ведь все шумят! Тут надо только связать покрепче, а потом затолкать в красные носилки, отнести к жениху, надеть венец, заставить поклониться перед алтарем предков, запереть дверь – и делу конец. Но Сянлинь устроила целый скандал. Это уж чересчур. Говорят, будто оттого, что она служила у людей грамотных и там невесть чему научилась. Эх, госпожа! Чего только мы не насмотрелись. Все бывает, когда выдают замуж вдову: и плачет, и руки готова на себя наложить. А то в доме новобрачного все свадебные свечи переломает, и никак не заставишь ее поклониться алтарю предков. Но Сянлинь просто всех удивила.

Так выла, говорят, и бранилась всю дорогу, что даже голоса лишилась. Еле из носилок вытащили. Ее держали двое здоровенных мужчин и еще мальчишка-деверь, когда надо было алтарю поклониться. И только они зазевались, о Будда! Она как кинется на жертвенный стол да как стукнется об угол, голову всю себе разбила, кровь так и хлынула. Два раза пеплом от благовоний присыпали, целыми горстями, одним куском красного холста перевязали, потом другим, а кровь все хлещет. Насилу заперли ее с мужем в спальне, так она и там давай браниться… Ай-ай-яй! Вот уж… – Тут старуха Вэй скромно потупилась и, покачав головой, умолкла.

– А потом? – спросила тетушка.

– Даже на другой день, сказывают, не поднималась, – ответила старуха.

– Ну, а потом?

– Потом?.. Встала. А к концу года родила мальчишку. На Новый год ему, почитай, уже два годка сравнялось. Пока я у матери гостила, наши деревенские к ней съездили, туда, в пустошь. И мать и сынок – оба полненькие. Свекрови над ней нет. Муж здоровый, работать горазд. Дом у них свой… Вот ей как повезло!

С тех пор тетушка и думать перестала о Сянлинь.

Но прошло два года после известия о счастливом повороте в судьбе Сянлинь, и как-то осенью она вдруг снова появилась в доме дядюшки. Поставила на стол свою небольшую, круглую, как водяной каштан, корзинку, узел с постелью положила у стены. Как и в тот раз, в волосах у нее был белый шнурок. И одета она была так же: черная юбка и голубая безрукавка поверх синей кофты. Только лицом она как будто потемнела и румянец пропал. Взгляд остался таким же покорным, но глаза, видимо, оттого, что она часто плакала, утратили прежнюю живость. Привела ее все та же старуха Вэй.

– Вот уж поистине не узнаешь, когда Небо накажет, – печально произнесла она. – Ведь муж у нее был такой молодой, здоровый. Кто бы подумал, что он помрет. Надо же было ему схватить простуду. И дело-то уже на поправку пошло, а он возьми да съешь чашку холодного риса. Ну и опять свалился. Одно утешенье осталось – сынок. Ведь Сянлинь работящая, – и дров порубить, и чай собрать, и шелковичного червя развести – со всем управится. И себя, и ребенка прокормит. Так что бы вы думали? Сынка волк утащил. Виданное ли это дело, чтобы в конце весны волки в деревню забегали!

Вот и осталась она одна-одинешенька. Дом забрал деверь, а ее выгнал. Куда ей было податься, как не к старым хозяевам? Теперь она уже ничем не связана. А вы, госпожа, все равно хотели сменить служанку. Так уж лучше та, что все ваши порядки знает, чем новая, неумелая… Вот я ее к вам и привела.

– Глупая я стала, совсем глупая, правда, – вдруг заговорила Сянлинь, глядя в пространство своими потускневшими глазами. – Слыхала я, что голодные волки забегают в деревню только зимой, когда под снегом они не могут найти еды. А что они и весной могут забежать – не подумала. Открыла с утра пораньше двери, положила в корзиночку бобов и велела моему Амао сесть на порожек и перебрать их. Он был такой послушный, все делал, что ни скажу. Вышел он, а я за домом дров нарубила, рис помыла, в котел засыпала. Дай, думаю, бобы сварю. Кликнула я сыночка – молчит. Пошла посмотреть – нет его, только бобы кругом рассыпаны.

Я всех обегала – думала, он к кому-нибудь играть пошел, – никто его не видал. Людей на помощь с отчаянья позвала. Весь день искали и только к вечеру увидели далеко в горах, на кустике, его башмачок. Сразу догадались: беда, волк унес. И правда. Чуть подальше нашли его, сердечного, в логове, лежит разорванный, а в ручке корзиночка… – Дальше уже нельзя было разобрать слов. Сянлинь зарыдала.

Глаза у тетушки покраснели, теперь она больше не колебалась и велела Сянлинь отнести корзинку и узел с постелью в комнату для служанки. Старуха Вэй облегченно вздохнула, будто сбросила с плеч тяжелую ношу. Сянлинь немного оживилась и, не дожидаясь указаний, по старой привычке, прибрала свою постель. Она снова стала служанкой в Лучжэне, и все по-прежнему звали ее Сянлинь.

Но от всего пережитого она сильно изменилась. Дня через три стало ясно, что она уже не так проворна, что память у нее ослабела, на безжизненном лице ни разу не появилась улыбка, и в голосе тетушки часто слышались недовольные нотки.

Увидев Сянлинь, дядюшка, по обыкновению, нахмурился, но возражать не стал, зная по опыту, как трудно найти хорошую служанку.

– Жаль ее, конечно, пусть работает в обычные дни, но она нарушила обычай, и к приготовлению жертвоприношения ее допустить нельзя, не то предки отвергнут нечистые дары. Так что все будем готовить сами, – предупредил он тетушку.

Не было в доме дядюшки события важнее, чем жертвоприношение, и в прежние времена все хлопоты выпадали на долю Сянлинь. Теперь же она оказалась не у дел.

Вот выдвинули на середину зала стол, укрепили над ним занавес, и Сянлинь вдруг вспомнила, что расставляла прежде чарки и раскладывала палочки.

– Не прикасайся! Я сама все сделаю, – поспешно остановила ее тетушка.

Сянлинь в страхе отдернула руки и кинулась за подсвечниками.

– Не трогай! Не надо! Я сама принесу!

Покружив по залу и так и не найдя для себя дела, Сянлинь, мучимая сомнениями, больше не предлагала своих услуг.

Поддерживать огонь в печи – вот все, что ей доверили в тот день.

В городе ее по-прежнему звали тетушкой Сянлинь[176], но звучало это сейчас совсем по-другому. С ней, правда, разговаривали, но всегда с холодной усмешкой. Она этого не замечала и, уставившись своими потускневшими глазами в пространство, всем и каждому рассказывала свою трагедию, о которой не могла забыть ни днем, ни ночью.

– Глупая я стала, совсем глупая, правда, – говорила она. – Слыхала я, что голодные волки забегают в деревню только зимой, когда под снегом не могут найти еды. А что они и весной могут забежать – не подумала. Открыла двери с утра пораньше, положила в корзиночку бобов и велела моему Амао сесть на порожек и их перебрать. Он был такой послушный мальчик, все делал, что ни скажу. Вышел он, а я за домом дров нарубила, рис помыла, в котел засыпала. Дай, думаю, бобы сварю. Кликнула я сыночка – молчит. Пошла посмотреть – нет его, только бобы кругом рассыпаны. У кого я только не спрашивала! Никто его не видел. Людей на помощь с отчаянья позвала. Весь день искали и только к вечеру увидели далеко в горах, на кустике его башмачок. Сразу догадались: беда, волк унес. И правда, чуть подальше нашли его, сердечного, в логове, лежит разорванный, а в ручке корзиночка… – Тут рассказ ее прерывался рыданиями.

История Сянлинь производила сильное впечатление. Перестав улыбаться, мужчины смущенно отходили прочь; женщины не только переставали презирать ее, но готовы были простить ей ее грех и вместе с ней поплакать. Старушки, упустившие Линь на улице, специально приходили к ней послушать ее печальную историю, а когда она начинала рыдать, роняли застывшие на глазах слезы и, повздыхав, вполне удовлетворенные, расходились, продолжая обсуждать подробности.

Сянлинь не уставала рассказывать о своем горе и всегда находила слушателей. Но вскоре ее история наскучила всем, даже сердобольным старушкам, то и дело поминавшим Будду. Чуть ли не каждый знал ее наизусть, и ничего, кроме головной боли, она теперь не вызывала.

Стоило Сянлинь начать:

– Глупая я стала, совсем глупая, правда… – как ее тотчас же прерывали:

– Да, да! Ты слыхала, что голодные волки забегают в деревню только зимой, когда под снегом не могут найти еды… – и отходили подальше.

Застыв на месте, с раскрытым ртом, Сянлинь провожала остановившимся взглядом тех, кто ее покинул, а потом и сама уходила, потеряв интерес ко всему.

И все же она не могла отказаться от своей страсти и по-прежнему рассказывала о своем сыночке, стоило ей только увидеть корзиночку, бобы или какого-нибудь ребенка. Заметив мальчика двух-трех лет, она тут же начинала причитать:

– Ах! Был бы жив мой Амао, вырос бы таким же большим…

Ребятишки пугались ее взгляда и, ухватив подол матери, тащили ее прочь. А Сянлинь, оставшись одна, огорченная, уходила. Вскоре все об этом узнали. И как только она оказывалась рядом с малышом, кто-нибудь, то смеясь, то с серьезным видом, спешил опередить ее вопросом:

– Был бы жив твой Амао, он вырос бы таким же большим, Сянлинь?

Вряд ли она понимала, что ее печальная история, повторявшаяся столько раз, превратилась для всех в жвачку, от которой хотелось избавиться. Но холодные усмешки и колкие замечания подсказали ей, что лучше молчать. На насмешниках она лишь останавливала долгий взгляд и ни слова им не отвечала.

В Лучжэне всегда отмечают Новый год, и подготовка к празднику начинается уже после двадцатого числа последней луны. На этот раз в дом дядюшки наняли поденщика, но он не сумел со всем справиться, и в помощь ему позвали старуху Лю. Однако резать кур и гусей она отказалась, потому что верила в Будду, постилась и не могла убивать живые существа. Сянлинь поддерживала огонь в печи и от нечего делать смотрела, как старуха моет жертвенные сосуды. Это было единственное, что та согласилась делать. Пошел снег.

– Ах! Глупая я стала, совсем глупая… – с тяжелым вздохом поглядев в небо, забормотала Сянлинь.

– Опять ты за свое? – Старуха Лю с досадой поглядела на Сянлинь. – Скажи лучше, отчего у тебя шрам на лбу. Небось об алтарь стукнулась?

– У-гу.

– Так как же ты в конце концов уступила, а?

– Я?!

– Ты, конечно. Самой, наверно, захотелось, не иначе…

– О!.. Не знаешь ты, какой он был сильный.

– Ни за что не поверю. Чтобы ты да с твоей силищей его не одолела. Уж конечно, сама согласилась, а потом на него все свалила.

– Эх ты!.. Сама бы попробовала, – усмехнулась Сянлинь.

Старуха Лю тоже улыбнулась, и лицо ее еще больше сморщилось, совсем как грецкий орех. Своими выцветшими глазками она впилась в шрам Сянлинь, а потом посмотрела ей прямо в глаза. Сянлинь стало не по себе, улыбка исчезла с ее лица, и она стала смотреть на падающий снег.

– А ведь ты просчиталась, – злорадствовала старуха. – Стукнулась бы еще разок, да посильнее, чтобы живой не остаться, и ладно. А теперь что? Приняла на себя такой страшный грех, а со вторым мужем прожила чуть больше года. Сама подумай! Попадешь в ад, кому достанешься? Ведь за тебя станут драться души твоих мужей! Придется Владыке ада распилить тебя пополам и дать каждому по половинке. Вот уж воистину…

Ужас охватил Сянлинь, такого ей еще не доводилось слышать в ее горной деревушке.

– Надо бы тебе заранее об искуплении позаботиться, денег пожертвовать на доску для порога в храме Бога земли. Эта доска будет как бы твоим телом. Истопчут ее тысячи, десятки тысяч ног, ты и спасешься от адских мук.

Сянлинь хоть и промолчала, но на другой день от переживаний под глазами у нее появились черные круги. После завтрака она отправилась на западный конец городка, в храм Бога земли. Сянлинь долго плакала, прежде чем хранитель кумирни согласился на ее просьбу и установил размер пожертвования на доску для порога – двенадцать тысяч больших медяков.

Сянлинь давно перестала рассказывать о своем сыночке – ее история уже всем надоела. Но после того, как прошел слух о ее разговоре со старухой Лю, все снова стали проявлять к ней интерес – вернее, к ее шраму.

– Скажи, Сянлинь, как же ты в конце концов согласилась? – начинал кто-нибудь.

– Только напрасно разбила голову, вот досада! – подхватывал другой, разглядывая шрам.

По улыбкам и по тону, которым с ней разговаривали, Линь понимала, что над ней смеются, но молчала. Посмотрит на обидчика – и ничего не скажет. А потом и смотреть перестала. Стиснув зубы, ходила она по улицам с меткой позора на лбу, дома молча мыла полы, чистила овощи, мыла рис. А к концу года, получив из рук госпожи все заработанные деньги, выменяла медяки на двенадцать серебряных юаней и попросила разрешения отлучиться, сходить на западный конец городка. Вернулась она еще до обеда, умиротворенная, радостная, и, блестя глазами, сообщила хозяйке, что пожертвовала деньги на доску для порога в храме.

Во время жертвоприношения предкам в день зимнего солнцестояния Сянлинь трудилась с удвоенной энергией. Увидев, что хозяйка, приготовив все жертвенные дары, вместе с сыном переставляет стол на середину зала, она спокойно направилась за чарками и палочками.

– Не прикасайся, Сянлинь! – крикнула тетушка.

Линь отдернула руки, будто обожглась, и как-то сразу почернела вся. За подсвечниками она не пошла и стояла растерянная, пока дядюшка не приказал ей уйти, прежде чем зажечь благовония. После этого Сянлинь окончательно переменилась. На следующий день глаза ее глубоко запали. Она боялась темноты, боялась любой тени. Боялась людей, даже хозяина. При виде человека она дрожала от страха, точно мышка, днем выбежавшая из норы. Она могла подолгу сидеть не двигаясь, будто деревянная. Не прошло и полугода, как у нее появилась седина, а память совсем пропала. Теперь она уже нередко забывала вымыть рис.

– Что это творится с Сянлинь? – нарочно при ней замечала тетушка. – Лучше бы ее не нанимать.

Но это не помогало. Нечего было и думать, что к Линь вернется былое проворство. Тогда решили отправить ее к старухе Вэй, но, пока я жил в Лучжэне, все оставалось по-прежнему. Потом ее как будто все же спровадили. Но когда именно Сянлинь превратилась в нищенку – сразу ли после ухода от дядюшки или после переезда к старухе Вэй, – я не знал.

Оглушительный треск фейерверка, взвившегося над самым домом, заставил меня очнуться. Я видел, что светильник угасает – пламя стало крохотным, как горошина. Вслед за фейерверком послышались взрывы хлопушек – в доме дядюшки началось моление о счастье, и я понял, что наступило утро.

Еще не придя в себя окончательно, я невольно прислушался к треску и грохоту, непрерывно доносившимся издалека, и мне показалось, будто этот грохот, слившись с тяжелыми облаками и порхавшими в воздухе снежными хлопьями, окутал весь городок и меня самого. Я почувствовал некоторое облегчение. Моление о счастье рассеяло тревоги и сомнения, мучившие меня накануне, и мне показалось, будто там, в вышине, шатаются толпы захмелевших богов и мудрецов и Неба и Земли, насладившихся жертвенными яствами, вином и ароматными куреньями и готовых одарить жителей Лучжэня беспредельным счастьем.

Февраль 1924 г.

В кабачке

Проездом с севера на юго-восток я завернул в родные места, а затем в город S.[177], где когда-то целый год преподавал в школе[178]. От моей деревни до городка всего тридцать ли, меньше чем полдня пути на небольшой лодке.

Дело было зимой. Недавно прошел снег, и все кругом будто застыло от холода. Охваченный какой-то беспечностью и вдруг нахлынувшими воспоминаниями, я решил остановиться на несколько дней в гостинице «Лосы», которой здесь раньше не было. Городок был небольшой, и я сразу отправился на поиски своих прежних коллег, с которыми рассчитывал встретиться. Но никого не застал: все разъехались. Школа, мимо ворот которой я прошел, показалась мне какой-то чужой – переменились и ее внешний вид, и название. Словом, не прошло и двух часов, как настроение у меня испортилось и я пожалел, что, движимый любопытством, пришел сюда.

При гостинице не было ресторана, и обед приходилось заказывать в другом месте. Но приносили все настолько безвкусное, что казалось, будто жуешь глину. Из окна виднелась лишь стена, покрытая пятнами сырости и высохшим мхом, и нависшее над ней матово-свинцовое небо без малейшего просвета. В воздухе снова запорхали снежинки. За обедом я не наелся, развлечься было нечем, и мне, естественно, вспомнился кабачок «Ишицзюй», столь знакомый по старым временам. Он должен был находиться где-то неподалеку от гостиницы. Недолго думая, я запер свой номер и отправился в кабачок. Мне совсем не хотелось напиться, просто я пытался хоть ненадолго развеять дорожную скуку.

Кабачок стоял на прежнем месте, да и с виду ничуть не изменился: тот же узкий, темный, сырой фасад, та же ветхая вывеска – только я не нашел там ни одного знакомого лица, начиная от хозяина и кончая последним официантом. В кабачке я тоже оказался чужим.

По хорошо известной мне лестнице в углу зала я все же поднялся на второй этаж. Здесь, как и раньше, стояло пять дощатых столиков; только в деревянной решетке окна вместо бумаги теперь было стекло.

– Чайник шаосинского… На закуску? Порцию жареного соевого творога да побольше сои с перцем!

Переговариваясь со слугой, поднявшимся за мной наверх, я занял столик у окна. Наверху было пусто – ни одного посетителя, и я выбрал лучшее место, откуда виден был запущенный сад. Сад этот, видимо, не принадлежал кабатчику; прежде, бывало, я часто им любовался, особенно вот в такие снежные дни. Но сейчас моим глазам, уже привыкшим к северу, было на что удивляться. Несколько старых кустов мэй, словно споря со снегом, стояли в полном цвету, будто и не было для них зимы. Рядом с обвалившейся беседкой росла камелия, в ее густой темно-зеленой листве, покрытой снегом, алели цветы. Их было чуть больше десятка. Они пылали, словно огонь, гневно и горделиво и, казалось, презирали путника, стремящегося в далекие края.

Я вдруг сравнил здешний снег – влажный, окутывающий растения сверху донизу, сверкающий кристаллами, с северным – сухим, точно пудра. Подхваченный сильным порывом ветра, он образует в воздухе пелену.

– Пожалуйте, вино… – лениво протянул слуга, поставил чарку, чайник с вином и блюдечки, положил палочки для еды.

Вот и вино. Я оторвался от окна, расставил прибор поудобнее и наполнил чарку. Конечно, не север был моей родиной, но и здесь – на юге, я чувствовал себя только гостем. Мне не было дела ни до северных метелей, ни до здешнего мягкого снега, который так манил к себе!

Охваченный грустью, я с наслаждением отпил глоток вина. Вино оказалось очень хорошим, да и соевый творог приготовлен отлично; вот только соус был пресным: в городке не знали толку в острых приправах.

Потому, вероятно, что время едва перевалило за полдень, здесь было тихо – все столики, кроме моего, пустовали. Выпив три чарки, я снова стал смотреть в окно на запущенный сад и все острее ощущал одиночество. Но мне не хотелось, чтобы в кабачке появились посетители. Заслышав шаги на лестнице, я испытывал раздражение и успокаивался, лишь убедившись, что это слуга. Выпил еще две чарки.

Снова послышались шаги, но для слуги слишком медленные, и я невольно насторожился. Выждав, когда посетитель покажется наверху, я с опаской поднял голову, чтобы взглянуть на непрошеного гостя, и тут же в изумлении привстал: встреча с другом здесь – если только он еще разрешит мне называть себя другом – казалась совершенно невероятной. Вошедший был старым школьным товарищем, а потом коллегой, когда я учительствовал. И хотя он сильно изменился, я узнал его с первого взгляда. Своими движениями, вялыми и неуверенными, он ничем не напоминал прежнего, живого и энергичного Люй Вэйфу.

– О! Вэйфу! Ты ли это? Вот уж не думал встретить тебя здесь!

– A-а! Это ты? И я никак не думал…

Я пригласил его к своему столу. Но он почему-то колебался. Это меня удивило, опечалило, я даже почувствовал к нему жалость. Всмотрелся повнимательнее: те же всклокоченные волосы, то же длинное, с землистым оттенком лицо, только сильно осунувшееся. Он был слишком спокоен, скорее даже подавлен. Глаза под густыми черными бровями утратили былой блеск. Но когда он, медленно оглядев комнату, посмотрел в окно, на запущенный сад, взгляд его на миг стал лучистым, как в прежние школьные времена.

– Уже лет десять, пожалуй, как мы расстались, – заговорил я с деланой веселостью. – Я знал, что ты в Цзинане[179], но не писал. Говоря по правде, я слишком ленив…

– Я тоже. Но теперь-то я уже больше двух лет в Тайюане[180] вместе с матерью. Как раз когда я приезжал за ней, то узнал, что ты переселился со всей семьей.

– Что же ты делаешь в Тайюане? – спросил я.

– Преподаю в семье одного земляка.

– А до этого чем занимался?

– До этого? – Он вытащил из кармана сигарету, сунул в рот и зажег, потом, словно задумавшись, долго разглядывал облачко дыма и, наконец, произнес:

– Можно сказать ничем, так, разными скучными делами.

В свою очередь он спросил, как жил я все это время. Отвечая ему в общих чертах, я между тем велел слуге принести второй прибор, решив, что, справившись с начатым чайником вина, мы закажем еще два. Выбирая закуску, мы почему-то очень церемонились друг с другом, чего прежде никогда не бывало. Кто из нас что заказал, я уже не помню, но, судя по тому, что повторил слуга, мы выбрали четыре блюда: бобы с укропом, холодец, сушеную макрель и еще порцию соевого творога.

– Только вернувшись сюда, я понял, как я смешон, – то ли в шутку, то ли всерьез сказал Люй, держа в одной руке сигарету, в другой рюмку. – С детства помню, как взлетает вспугнутая пчела или муха и, описав маленький круг, садится на прежнее место. И смешно на нее смотреть, и жалко. А теперь, описав маленький круг, я сам прилетел обратно. Но кто мог подумать, что и ты вернешься? Неужели не сумел улететь подальше?

– Да как тебе сказать. Я ведь тоже облетел всего лишь маленький круг, – в тон ему ответил я. – Но объясни – зачем ты прилетел обратно?

– Да все из-за тех же скучных дел. – Одним глотком он осушил чарку, с жадностью несколько раз затянулся, зрачки его расширились. – Скучных… Но давай поговорим.

Слуга принес новый заказ и заставил чайниками и блюдами весь стол. Зал наполнился табачным дымом и паром, стало оживленнее; снег за окном повалил сильнее.

– Наверно, ты знал, – продолжал Люй, – что у меня был брат; он умер трехлетним ребенком; здесь, в деревне, его и похоронили. Я его почти не помню, но, по словам матери, он был очень милый, и мы с ним хорошо дружили. Мать до сих пор его оплакивает. Нынешней весной один родственник в письме сообщил нам, что могилку брата вот-вот размоет и унесет водой и надо срочно принять какие-то меры. Известие так взволновало мать, что она сна лишилась – ведь она сама умеет читать. Что было делать? Я тогда ничем не мог помочь. Ни денег, ни свободного времени… И только сейчас, воспользовавшись новогодними каникулами, приехал сюда, чтобы перенести его прах.

В каком краю, где еще так бывает, чтобы, не замерзнув под заснеженной землею, в сугробах распускались цветы?.. – произнес он, осушив еще чарку и глядя в окно. – Так вот. Позавчера в городе я купил гробик, – тот, что в земле, должно быть, давно сгнил. Захватил с собой одеяло, ваты, нанял четырех землекопов и отправился в деревню, на кладбище.

Тут меня вдруг охватило волнение – захотелось поскорее увидеть останки когда-то любившего меня брата. Ничего подобного в своей жизни я еще не испытывал. Оказалось, что река действительно подмыла почву: еще два фута – и вода подберется к могилке. Жалкий холмик почти совсем сровнялся с землей, – ведь уже два года за могилой никто не ухаживал.

– Ройте тут! – скомандовал я решительно, стоя в снегу, и удивился собственному голосу; ведь это был самый важный приказ, который я, такой незначительный человек, когда-либо отдавал в своей жизни. Но рабочих это не потрясло, они спокойно приступили к делу.

Когда могилу наконец раскопали, я подошел поглядеть, но ничего не увидел, кроме нескольких полусгнивших дощечек и кучки древесной трухи. С замиранием сердца, очень осторожно я принялся сам все перебирать. Мне так хотелось хоть что-то найти, но увы! Там не оказалось ничего – ни одеяла, ни одежды, ни скелета. «Все уже истлело, – подумал я. – Но волосы? Может быть, хоть они сохранились?» Ведь слышал же я, что волосы разлагаются последними. Я лег на край ямы и стал, как мог, пристально вглядываться в то место, где было изголовье. Нет, ничего! Ни малейшего следа!

Я заметил, что глаза у Люя покраснели. «От вина», – подумал я.

Опрокидывая чарку за чаркой, почти не закусывая, он после второго чайника вина оживился и стал напоминать прежнего Люя. Заказав еще два, я обернулся к нему и поднял чарку, продолжая молча его слушать.

– Переносить, собственно говоря, было нечего. Осталось лишь закидать яму и продать гроб. Я, правда, никогда не продавал гробов, но думаю, что гробовщик взял бы его обратно по дешевке, а я вернул бы хоть несколько медяков на вино. Однако я поступил иначе. Собрал в вату землю с того места, где когда-то лежало тело, завернул в одеяло и положил в гроб, который потом зарыли рядом с могилой отца. Еще вчера почти весь день я следил за тем, как обкладывали кирпичом новую могилу. Теперь с этим покончено. Сделано все, чтобы обмануть мать, хоть немного ее успокоить.

Ах! Что ты на меня так смотришь? Удивляешься происшедшей во мне перемене? Да, я еще помню те времена, когда мы вместе выдергивали бороды у статуй в храме Бога – покровителя города[181] и по целым дням спорили о том, как перестроить Китай. Случалось, что и до драки доходило. Но теперь я стал иным, ко всему отношусь безразлично, делаю все кое-как. Увидев меня, прежние друзья, пожалуй, не признали бы во мне друга. Да, я стал иным. – Он снова вытащил сигарету и закурил. – Но ты, кажется, еще ждешь от меня чего-то. Я тронут этим, но и встревожен. Кое-что я еще способен понять, хотя, конечно, сильно отупел. Боюсь оказаться неблагодарным, не оправдав надежд старых друзей.

Он умолк, сделал несколько затяжек и тихо продолжал:

– Вот и сегодня, перед тем, как прийти сюда, в кабачок, я выполнил еще одно скучное поручение, и тоже по собственному желанию. Был у меня прежде сосед-лодочник Чан Фу, а у него дочь – Ашунь. Ты, наверно, ее видел, когда приходил к нам, но не обратил внимания, тогда она была еще маленькой. Да и выросла она не красавицей: личико худенькое, с желтой кожей – только глаза большие, с длинными ресницами и белками синеватыми, словно вечернее небо, ясное и прозрачное, какое бывает только на севере, в безветренную погоду. Ей исполнилось всего десять лет, когда умерла ее мать, и на нее легли заботы о братике с сестрой и об отце. И она везде поспевала и была бережливой, так что хозяйство у них постепенно наладилось. Все соседи ее хвалили, а отец даже частенько благодарил. Перед самым моим отъездом мать о ней вспомнила, ведь у стариков память хорошая. Мать рассказала мне, как захотела однажды Ашунь достать красный бархатный цветок для прически, который она видела у кого-то, и как она плакала, когда такого цветка не нашла. Проплакала она до ночи, и отец за это ее даже побил. Еще целых два, а то и три дня ходила она с красными опухшими глазами. О таком цветке Ашунь нечего было и мечтать, ведь они – вещь привозная, их не найдешь даже в городке S. Вот мать и велела мне купить два бархатных цветка и подарить их Ашунь во время моей поездки на юг.

Поручение это меня не обременило, напротив, даже порадовало. Признаться, мне хотелось что-нибудь сделать для Ашунь. К ее отцу я заходил в позапрошлом году, когда приезжал за матерью, и мы с ним разговорились. Он угостил меня печеньем и киселем из гречневой муки, сказав, что кисель с сахаром. Подумай: лодочник, у которого в доме водится сахар!.. Это, конечно, не бедняк, еды у него хватает. Отказываться было неловко, но я попросил дать мне маленькую чашку. Как человек, знающий толк в приличиях, он сказал дочери: «Они – люди ученые, есть как следует не умеют. Ты подай им в маленькой чашке да положи побольше сахару!»

Когда передо мной поставили кисель, я испугался – такой большой чашки мне хватило бы на день. Но в сравнении с чашкой хозяина она и в самом деле была маленькой. Мне ни разу не приходилось есть гречневый кисель с сахаром. Он оказался приторным и мне не понравился. Сделав несколько глотков, я решил было больше не есть. Но тут нечаянно взглянул на Ашунь, стоявшую в углу, и не посмел отставить чашку. На лице у нее страх сменялся надеждой, надежда – страхом. Она, верно, боялась, что не сумела как следует сготовить, а ей так хотелось, чтобы кисель мне понравился. «Если я его не съем, то крепко ее обижу, она будет чувствовать себя виноватой», – подумал я и принялся лить кисель прямо в горло, покончив с ним почти так же быстро, как и сам хозяин. Тут я понял, как тяжело есть через силу. Нечто подобное со мной случилось в детстве, когда меня заставили принять целую чашку глистогонного снадобья с сахарным песком. Но сейчас я совсем не рассердился. Ашунь так счастливо улыбалась, когда подошла собирать посуду, что с лихвой вознаградила меня за все муки. И хотя в ту ночь переполненный желудок долго не давал мне спать, а потом во сне меня мучили кошмары, я все же молился за Ашунь и желал ей добрых перемен в жизни. Но все это были мечты. Потом я посмеялся над самим собой и обо всем забыл.

Когда мать заговорила о бархатном цветке, – я ведь не знал, что Ашунь из-за него побили, – мне вспомнился случай с киселем и захотелось порадовать девушку. Но, обойдя весь Тайюань, я не нашел таких цветов, и только в Цзинане…

За окном послышался шелест. С ветки камелии свалился пласт снега, и она выпрямилась. Среди показавшейся темной глянцевитой листвы еще ярче запылали кроваво-красные цветы. Свинцовое небо, казалось, нависло еще ниже, неумолчно чирикали воробьи и, не находя себе пищи под заснеженной землей, спешили в свои гнезда. Надвигались сумерки.

– Только в Цзинане… – Люй посмотрел в окно, осушил чарку и опять, несколько раз затянувшись, продолжал, – мне удалось купить бархатные цветы. Такие, как она хотела, или нет, я не знал… но они были бархатные. Не знал я также, какой цвет ей нравится, поэтому выбрал один темно-красный, а другой – розовый.

Сегодня после обеда я пошел к Чан Фу; ради этого пришлось задержаться на день. Дом его стоял как и прежде, только выглядел как-то сумрачно, а может быть, это мне только показалось! У ворот я увидел его сына и вторую дочь, Ачжао. Они подросли. Ачжао нисколько не напоминала старшую сестру и была настоящим чертенком. Заметив меня, она стремглав бросилась в дом. На мой вопрос мальчуган ответил, что отца нет дома.

– А старшая сестра?

Вытаращив глаза, он несколько раз спросил, зачем она мне, да с такой злостью, точно хотел меня ударить или укусить. Я что-то промямлил и отступил, ведь сейчас я ко всему отношусь безразлично… Ты не знаешь, что теперь я еще больше, чем прежде, стал бояться людей. Им тягостно мое присутствие, я хорошо это понял, потому что надоел даже самому себе. Зачем же причинять другим неприятности, заставлять их скучать, не показывая вида? Но поручения матери я не мог не выполнить и, поразмыслив, зашел к торговцу дровами, который жил наискосок от дома лодочника. Мать хозяина, бабушка Фа, была еще жива. Она меня узнала и пригласила в лавку посидеть. После обычных фраз о погоде я рассказал ей, зачем приехал и почему мне нужен Чан Фу. Но бабушка только вздохнула:

– Увы! Не выпало счастья Ашунь, не носить ей эти цветы!

Вот что она мне рассказала: «С прошлой весны Ашунь стала худеть и желтеть, часто плакала, а на расспросы, что с ней, не отвечала. Иногда она плакала целыми ночами, выводя из терпения отца, который принимался ее бранить: “Выросла большая, вот и бесишься!”

В начале осени она слегка простудилась, а потом слегла и больше не вставала. За несколько дней перед смертью она призналась отцу, что уже давно, как и мать, харкает кровью и потеет по ночам, но все скрывала, чтобы его не волновать.

Однажды, поздно вечером, к ней явился дядя Чан Гэн и стал, как это часто бывало, требовать денег взаймы. Ашунь ему отказала, тогда дядюшка зло над ней подшутил: “Не гордись, – сказал он, – твой будущий муженек еще почище меня!”

С этого-то времени на нее и нашла тоска: она все время плакала, жениха стыдилась. Когда же отец, узнав об этом, стал его хвалить – какой он, мол, работящий, было уже поздно. Она не поверила и все твердила: “Теперь мне уже все равно. Хорошо, что я умру”.

Окажись жених и вправду хуже Чан Гэна, беда была бы, – продолжала свой рассказ бабушка. – Кто может быть хуже курокрада? Но на похоронах я видела его собственными глазами: одет чисто, с виду вполне приличный. Заливаясь слезами, он говорил: “Полжизни проработал гребцом, столько трудов положил, во всем нужду терпел, чтобы скопить денег на подарок невесте, а она умерла”. Видно, он и впрямь хороший человек, а Чан Гэн все наврал. Жаль, что Ашунь умерла, зря поверив этому разбойнику. Но кого же в этом винить? Только судьбу – не дала ей и капли счастья».

Вот и все. Делать мне здесь больше было нечего. Я не знал, куда девать цветы из бархата, и попросил бабушку Фа передать их Ачжао, той самой девушке, что стремглав убежала от меня, будто от волка или какого-нибудь чудища. Мне, право, не хотелось самому относить ей цветы. И все же я подарил их ей, а матери скажу, что Ашунь очень обрадовалась цветам. Что толку во всех этих скучных делах? Лишь бы как-нибудь время убить… Пройдет Новый год, а там опять пойду твердить ученикам: «Учитель сказал… Стихи гласят…»

– Разве ты обучаешь конфуцианским канонам? – удивился я.

– Конечно! А ты думал, по-европейски, азбуке? Сначала у меня было два ученика: один зубрил «Книгу песен», а другой – «Мэн-цзы»[182], недавно прибавилась еще девочка, с ней мы читаем «Канон для женщин»[183]. Не преподаю им даже арифметику – не потому, что сам не хочу, родители не велят.

– Никогда бы не подумал, что ты станешь обучать по конфуцианским книгам…

– Именно этого требуют родители, а я человек подневольный, от меня ничего не зависит. Да и какой смысл во всех этих скучных вещах? Лишь бы как-нибудь время прошло…

Он, видимо, изрядно захмелел, лицо его стало красным, а глаза снова потускнели. Не найдя что сказать, я тихо вздохнул. На лестнице застучали шаги, и в зал ввалились посетители: впереди шел коротышка, с опухшим круглым лицом, за ним – высокий, с вызывающе красным носом, и еще несколько человек; от их топота весь кабачок заходил ходуном. Мы с Люем переглянулись, и я подозвал слугу, чтобы расплатиться.

– И на это ты можешь прожить? – спросил я Люя, поднимаясь из-за стола.

– Да… в месяц двадцать юаней, не очень-то густо.

– Что же ты собираешься делать дальше?

– Дальше? Не знаю. Подумай, разве сбылось хоть что-нибудь, о чем мы когда-то мечтали? Сейчас я ничего не знаю, не знаю даже, что будет завтра или через минуту…

Слуга подал счет мне. Я расплатился, а Люй продолжал курить, забыв о прежней церемонности.

Мы вместе вышли из кабачка и у дверей распрощались – наши гостиницы находились в противоположных концах городка. Холодный ветер и хлопья снега били прямо в лицо, но они несли с собой какую-то приятную свежесть. Наступили сумерки, дома и улицы заволокла густая снежная мгла.

Февраль 1924 г.

Счастливая семья

Подражание Сюй Циньвэню[184]

«Подлинное произведение искусства может быть создано лишь по воле автора. Такое произведение подобно не искре, высекаемой огнивом из кресала, а лучу солнца, вырывающемуся из неисчерпаемого источника света. И тогда автора можно назвать истинным художником. А я?.. Кто же я такой?»

При этой мысли он соскочил с кровати. Она и прежде приходила ему в голову, когда нужно было раздобыть гонорар в несколько медяков, необходимых для поддержания жизни. Где публиковать, он определил сразу – ежемесячный журнал «Счастье», там как будто больше платили.

«Но произведение должно касаться какой-то определенной сферы, иначе, пожалуй, его не примут… Сфера так сфера. Какие же вопросы волнуют умы современной молодежи?.. Их, наверно, немало. Это главным образом вопросы любви, брака, семьи и тому подобные… Да, эти проблемы тревожат действительно многих и широко обсуждаются. Итак, следует писать о семье… Но как это подать?.. М-да… Иначе, пожалуй, не примут. К чему говорить о черных днях, но…»

Его кровать от письменного стола отделяли всего пять-шесть шагов. Усевшись, он достал бумагу в зеленую клетку и решительно, как бы отрезая себе все пути к отступлению, написал первую строчку: «Счастливая семья». Это было название.

И тут кисть застыла. Он уставился в потолок, придумывая, где бы ему поселить эту счастливую семью.

«В Пекине? Нет, не годится! Там мертвящая атмосфера, даже воздух какой-то безжизненный. И от этой атмосферы семью, пожалуй, не отгородишь самыми высокими стенами. Нет. Пекин отпадает. В провинциях Цзянсу и Чжэцзян со дня на день начнется война. О провинции Фуцзянь и говорить нечего. В Сычуани или Гуандуне? Война там уже идет. В Шаньдуне или Хэнани? О! О! Там похищают людей, а если похитят одного из героев, счастливой семью уже не назовешь. В иностранных сеттльментах Шанхая или Тяньцзиня чересчур высока квартирная плата… Поселить их за границей? Смешно!.. Не знаю, как обстоят дела в провинциях Юньань или Гуйчжоу, но уж очень неудобны там пути сообщения».

Он долго размышлял, но так и не смог придумать подходящего для своего семейства места и решил пока условно обозначить его буквой А. Тут он снова принялся размышлять: «Ведь сейчас много противников европейского алфавита, которые утверждают, что написанные буквами имена и географические названия ослабляют интерес читателя. Лучше бы и мне не прибегать к алфавиту, скорее примут рукопись… Где же наконец будут жить мои герои? В Хунани? Там тоже война. В Даляне? Опять-таки высока квартирная плата. Чахар, Цзилинь, Хэйлунцзян? Нет, тоже не годится. Говорят, там появились бандиты, даже конные…»

Он думал, думал, но так и не смог придумать ничего подходящего и в конце концов остановился на месте, обозначенном буквой А., где и поселил свою счастливую семью.

«В общем, вопрос исчерпан: счастливая семья будет жить в А.

В этой семье, разумеется, есть супруги – хозяин и хозяйка дома, вступившие в брак по любви. Они заключили брачный договор, на удивление подробный, из сорока с лишним пунктов, а потому на удивление равноправный и свободный. Оба они люди утонченные, возвышенные, с высшим образованием… Учиться в Японии теперь не в моде: допустим, следовательно, что наши герои учились на Западе. Муж всегда в европейском костюме и в накрахмаленном белоснежном воротничке, у жены очень пышные, завитые волосы, возвышающиеся надо лбом, подобно воробьиному гнезду. Она всегда улыбается, показывая свои белоснежные зубы, но платье носит китайское…»

– Нет, нет! Так не пойдет! Здесь двадцать пять фунтов!

Услышав за окном мужской голос, он невольно обернулся. Но занавески на окне были опущены – от пробившихся сквозь них ослепительных лучей солнца рябило в глазах. Тут раздался стук: очевидно, на землю сбрасывали мелкие поленья.

«Меня это не касается… Что за двадцать пять фунтов?» – подумал он и снова повернулся к столу.

«Герои – люди утонченные, возвышенные, очень любят художественную литературу, но не русскую, так как с детских лет росли в счастливой обстановке. Русские же в своих романах большей частью описывают жизнь низших слоев, которая не гармонирует с жизнью такой семьи… Двадцать пять фунтов?.. Не мое дело!

…Что же они читают? Стихи Байрона? Китса? Нет, это как-то несолидно. Ага! Нашел! Им очень нравится “Идеальный муж”[185]. Хотя сам я его и не читал, но раз его хвалят университетские профессора, значит, моим героям он должен нравиться. Он читает, она читает… У каждого свой экземпляр. Значит, всего в этой семье два экземпляра…»

Тут автор почувствовал, что живот у него подвело от голода, бросил кисточку и обеими руками подпер голову – она повисла, будто глобус между двумя подпорками.

«…Вот теперь они обедают. Стол накрыт белоснежной скатертью; повар подает блюда – китайские… Что же за двадцать пять фунтов? Не важно!.. Почему же все-таки китайские? Да ведь европейцы утверждают, что китайская кухня – самая передовая, самая вкусная и наиболее гигиеничная. Потому-то она им и нравится. Подано первое блюдо. Какое же именно?»

– Дрова…

Он испуганно оглянулся. За спиной стояла его собственная жена, уставившись на него темными, печальными глазами.

– Ты что? – спросил он сердито, раздраженный тем, что жена помешала творчеству.

– Дрова все вышли… сегодня купила немножко… В прошлый раз десять фунтов стоили двадцать четыре фэня, а сейчас он просит двадцать шесть. Я думаю, дать ему двадцать пять фэней можно?

– Можно. Дай ему двадцать пять.

– Безмен у него неправильный. Он твердит, что связка весит двадцать четыре с половиной фунта, а по-моему, двадцать три с половиной. Можно?

– Можно. Двадцать три с половиной.

– Значит, пятью пять – двадцать пять; трижды пять – пятнадцать…

– Да, да, пятью пять – двадцать пять, а трижды пять – пятнадцать. – Он помолчал, потом рывком схватил кисточку и стал подсчитывать на бумаге в зеленую клеточку, на которой было написано «Счастливая семья». Через минуту он поднял голову и сказал:

– Пятьдесят восемь фэней!

– Тогда у меня не хватает восьми или девяти…

Он выдвинул ящик письменного стола, собрал все медяки, монет двадцать, и сунул деньги ей в руку. Жена вышла, и он снова склонился над столом. Ему казалось, что голова у него распухла, будто наполнилась корявыми поленьями… Пятью пять – двадцать пять… В его мозг точно врезались, перепутавшись, арабские цифры. Он набрал в легкие воздуху и с силой его выдохнул, словно хотел выбросить из головы застрявшие поленья и цифры. И верно, ему как будто стало легче, но тут им снова овладели неясные мысли.

«…Что же за блюдо? Пусть будет какое-нибудь необыкновенное. Филе с подливкой, креветки с трепангами – все это слишком обычно. Хорошо бы написать, что они ели, например, “битву дракона с тигром”[186]. Но что это за блюдо? Некоторые говорят, что этот деликатес кантонской кухни, который подается только на больших банкетах, готовят из мяса змеи и дикой кошки. Но я как-то видел это блюдо в меню ресторанов провинции Цзянсу, а ведь жители Цзянсу не едят как будто ни змей, ни кошек, у них это, пожалуй, угри и зеленые лягушки.

Тогда надо решить, откуда родом мои супруги? Нет, не буду! Не все ли равно, будут они есть змею с кошкой или угря с лягушками. На счастье семьи это не повлияет.

Итак, на первое у них будет “битва дракона с тигром”.

И вот в центре стола ставится блюдо “битва дракона с тигром”. Супруги одновременно поднимают палочки и, указывая на блюдо, друг другу улыбаются.

– Му dear, please.

– Please, you eat first, my dear.

– Oh no, please, you![187]

И тут они одновременно протягивают палочки и одновременно берут по кусочку змеиного мяса… Нет, нет, змеиное – это уж слишком! Пусть лучше будет угорь. Итак, “битва дракона с тигром” приготовлена из угря и лягушек. Они одновременно захватывают по кусочку угря, одинаковой величины… пятью пять – двадцать пять… трижды пять… не мое дело… и одновременно подносят ко рту…»

Он никак не мог заставить себя сосредоточиться: кто-то суетился за его спиной – то входил, то выходил из комнаты. Ему хотелось оглянуться, но, продолжая терпеть этот шум, он подумал:

«Это, пожалуй, противно… Где найдешь такую семью? Ах, ах, мысли у меня как-то перепутались! Боюсь, не закончу рассказ. А какая прекрасная тема… Может быть, не стоит им получать высшее образование за границей? Ведь можно и у себя в стране? Оба они кончили университет, утонченны, возвышенны… Муж – писатель, она тоже писательница или почитательница литературы. Или, наоборот, она – поэтесса, а он – почитатель поэзии и женского пола. Или же…»

Тут он наконец потерял терпение и оглянулся.

Позади него рядом с книжным шкафом появилась куча капусты: внизу три кочана, в середине два и наверху один, все вместе они образовали огромную букву А.

– Ох! – испуганно воскликнул он и почувствовал, что кровь бросилась ему в лицо, а по спине побежали мурашки. – Ах! – Он испустил долгий вздох, пытаясь избавиться от мурашек и сосредоточиться.

«Дом у счастливой семьи должен быть просторным. В нем кладовая, куда складывается все, в том числе и капуста. У хозяина отдельный кабинет с книжными шкафами вдоль стен, возле которых, само собой разумеется, нет никакой капусты. На полках книги – китайские, иностранные и среди них, конечно, “Идеальный муж” в двух экземплярах. Для спальни тоже отведена отдельная комната, в ней – медные кровати, а можно и попроще – деревянные, из вяза, которые делают в мастерской Первой тюрьмы. Под кроватями чистота…» Он взглянул под собственную кровать – хотя дрова кончились, там все еще валялась похожая на дохлую змею веревка.

«Двадцать три с половиной фунта?» И он представил себе, как дрова «беспрерывно, будто река, плывут» под кровать. В голову опять стали лезть корявые поленья, тогда он поспешно встал и пошел запирать двери. Но тут спохватился, что это было бы слишком грубо, и ограничился тем, что опустил пыльную штору.

«По крайней мере, сохранил выдержку, – подумал он, – не изолировался полностью и в то же время избавился от заботы все время бегать открывать дверь. Словом, поступил согласно “учению о середине”»[188].

«…Итак, дверь в кабинет мужа всегда закрыта. – Он снова сел за стол. – Если жене нужно о чем-нибудь посоветоваться, она стучится и, только дождавшись разрешения, входит; это очень хорошее правило! Сидит, например, муж в кабинете, а жена хочет поговорить с ним о литературе, приходит и непременно стучит в дверь. Тут уж можно быть спокойным, что она не принесет капусту.

– Come in, please, mу dear[189].

Но как быть, если у мужа нет времени рассуждать о литературе? Не обращать внимания? Пусть стоит за дверью и стучит? Нет, так, пожалуй, не годится… Не написано ли об этом в “Идеальном муже”? Это, наверно, прекрасная книга! Если получу гонорар, непременно куплю и прочту…»

Шлеп!

Он сразу выпрямился, как палка, зная по опыту, что это жена хлопнула трехлетнюю дочку по затылку.

Счастливая семья!.. Прислушиваясь к плачу девочки, он думал:

«Ребенок у них будет позже, будет позже. А может быть, лучше, чтобы детей вообще не было? У бездетных всегда так чисто… Или лучше супругам жить в гостинице на всем готовом. А у одинокого еще чище…»

Плач все усиливался. Он встал и прислушался сквозь штору.

«Не помешали же Марксу детские крики написать “Капитал”, – продолжал он размышлять, – но Маркс был великим человеком…»

Он вышел из комнаты и открыл наружную дверь. В нос ему ударил запах керосина. У самой двери, справа, лежала дочка, уткнувшись лицом в землю. Заметив отца, она заплакала еще громче.

– Ладно, ладно, не плачь, моя хорошая, ну не плачь же. – Он взял ее на руки.

Потом повернулся и слева от двери увидел жену. Она стояла сердитая, выпятив грудь и подбоченившись, словно приготовилась делать гимнастику.

– Издеваешься ты надо мной, что ли? Нет чтобы помочь, только мешаешь. Ведь она опрокинула лампу с керосином. Что будем делать вечером?..

– Ну ладно, ладно, не плачь, не плачь. – Будто не слыша дрожащего голоса жены, он ласково погладил дочку по голове и понес ее в дом. – Моя хорошая. – Он опустил ее на пол и, сев на стул, поставил дочку между колен. – Не плачь, хорошая моя. Сейчас папа покажет тебе, как умывается кошка. – Он вытянул шею, высунул язык и, будто лизнув ладони, стал тереть ими лицо, вертя головой.

– Ха-ха-ха, как наша Хуаэр! – рассмеялась девочка.

– Да, да, как Хуаэр.

Он еще раз мотнул головой и опустил руки. Дочка улыбалась, хотя слезы все еще дрожали в ее глазах.

И тут он вдруг заметил, что у нее прелестное наивное личико, как было у ее матери пять лет назад. Особенно похожи губы, тоже алые, только рот меньше, чем у матери. В такой же ясный зимний день, когда он говорил ей, что одолеет все препятствия и всем пожертвует ради нее, она так же улыбалась, глядя на него сквозь слезы. Растерянный, будто чем-то опьяненный, он сидел и думал:

«О, любимые губы!..»

Штора вдруг поднялась, и в комнату внесли дрова.

Он вздрогнул и увидел, что девочка продолжает смотреть на него заплаканными глазами, чуть-чуть приоткрыв свои алые губки. «Губы…» Он посмотрел в ту сторону, откуда в комнату таскали дрова.

«Боюсь, – подумал он, – что и в дальнейшем у нас будет все то же: пятью пять – двадцать пять, девятью девять – восемьдесят один!.. И те же печальные глаза!..» Тут он схватил со стола лист бумаги в зеленую клетку, со строкой «Счастливая семья» и подсчетом платы за дрова, смял его, затем развернул и вытер дочке глаза и нос.

– Иди, моя хорошая, поиграй одна, – сказал он, слегка подтолкнув ее, и швырнул скомканную бумагу в корзинку.

Чувствуя себя виноватым перед дочкой, он обернулся и смотрел, как она сиротливо бредет к двери. В ушах у него стоял стук падающих поленьев. Пытаясь сосредоточиться, он отвернулся и закрыл глаза, чтобы избавиться от всей этой путаницы, обрести наконец тишину и покой. Перед глазами возник круглый темный цветок с оранжевой сердцевиной, проплыл от левого глаза к правому и растаял. За ним проплыл зеленый цветок с темной сердцевиной, а следом – шесть кочанов капусты, которые вдруг выросли перед ним в огромную букву А.

Март 1924 г.

Мыло

Повернувшись спиной к северному окну, откуда падали косые вечерние лучи, жена Сымина и ее восьмилетняя дочь Сюэр клеили из бумаги серебряные слитки.

Послышалось грузное, медлительное шарканье – жена узнала знакомый шорох матерчатых туфель мужа, но не обернулась, продолжая клеить. И лишь когда подошвы, шаркая ближе и громче, остановились рядом, она не вытерпела и взглянула: Сымин, весь скрючившись, силился что-то достать из внутреннего кармана – из-под полы халата, поверх которого была еще полотняная кофта.

Наконец, извернувшись, он с трудом вытащил руку, в которой лежал маленький продолговатый бледно-зеленый сверток, и протянул его жене. Взяв сверток, она тут же услышала неуловимый аромат, похожий на оливковый, а на бледно-зеленой обертке увидела сверкающую золотом печать и россыпь тончайших узоров. Сюэр, подбежав к матери, хотела выхватить сверток – та поспешно ее оттолкнула.

– В магазин заходил?.. – спросила она, разглядывая сверток.

– Да, – сказал Сымин, не сводя глаз с обертки.

Под зеленоватой оберткой оказалась еще одна – из тонкой бумаги и тоже зеленоватая: в нее был завернут плотный, глянцевитый зеленоватый предмет, покрытый мельчайшими узорами; тонкая бумага, когда ее сняли, оказалась рисового цвета, а неуловимый, похожий на оливковый, запах стал сильнее.

– Какое прекрасное мыло, – сказала жена, бережно, как ребенка, поднося зеленоватый кусок к самому носу.

– Да, будешь теперь мыться этим…

Она заметила, что при этом он глядит на ее шею, и почувствовала, как у нее запылало лицо. Она и сама порой, дотронувшись до шеи, особенно за ушами, ощущала под пальцами шероховатость: знала, что это многолетняя грязь, но даже не думала обращать на нее внимания. Теперь же, под пристальным взглядом мужа, да еще с куском этого зеленоватого, странно пахнущего заморского мыла в руках, она почувствовала, что неудержимо краснеет до самых ушей. И тут же решила после ужина помыться этим мылом как следует.

«Не все отмоешь мыльным корнем», – подумала она.

– Ма, а это дай мне! – И Сюэр потянулась за бледно-зеленой бумажкой; прибежала и младшая дочь – Чжаоэр, которая играла во дворе. Торопливо их отпихнув, жена Сымина завернула мыло сперва в тонкую бумагу, потом опять в зеленоватую, привстала, положила на самую верхнюю полку над умывальником, полюбовалась и снова принялась за слитки.

– Сюэ-чэ-эн! – вдруг, словно вспомнив что-то, крикнул Сымин и уселся рядом с женой на стул с высокой спинкой.

– Сюэчэн! – закричала жена, вторя мужу.

Она перестала клеить и прислушалась: никто не откликался. Видя, что муж, вскинув голову, нетерпеливо ждет, она, чувствуя неловкость, пронзительно, что есть мочи, крикнула:

– Цюар![190]

На этот раз крик подействовал: послышался скрип ботинок, и через секунду перед ней стоял Цюар. Он был в трусиках; его круглое, полное лицо лоснилось от пота.

– Куда ты пропал? Почему тебя отец не дозовется? – строго спросила мать.

– Гимнастикой занимался… – Он тут же повернулся к Сымину и, вытянувшись в струнку, вопросительно посмотрел на отца.

– Сюэчэн, я хотел у тебя спросить: что значит «одуфу»?

– «Одуфу»?.. Это, наверное, – «злющая баба»?..

– Вздор! Чушь! – внезапно вспылил Сымин. – Это я-то «баба»?!

Сюэчэн испуганно попятился и вытянулся еще сильнее. Хотя ему порой казалось, что у отца походка – как у актера на амплуа старика, но на бабу он не был похож. Сюэчэн понял, что ответил не так.

– Будто я сам не знаю, что «одуфу» – это «злющая баба»! Говорят же тебе: это не по-китайски было сказано, а по-чертовски! Так вот, ты понимаешь или нет, что это значит?

– Не… не понимаю, – ответил вконец растерявшийся Сюэчэн.

– Зря я деньги трачу на твое ученье, если ты даже такого пустяка не понимаешь. Учителя твои только бахвалятся, что в их-де школе «равномерно развивают речь и слух», а сами ничему толком научить не могут. А ведь мальчишке, который сказал мне это по-чертовски, было не больше пятнадцати – моложе тебя, а так и чешет вовсю. А ты даже не знаешь, что это может значить. «Не понимаю»! И хватает стыда такое сказать! Сейчас же ступай и отыщи мне это слово в словаре!

Сюэчэн еле слышно ответил «хорошо» и почтительно удалился.

– Черт знает что такое, – возмущенно продолжал Сымин. – Я говорю о нынешней молодежи. Да, при Гуансюе[191] я первый ратовал за школы. Но кто мог знать, что они до такого докатятся: все одни только «свободы» да «освобождения», а вместо знаний – пшик! Вот и наш Сюэчэн. Сколько я на него потратил – и все прахом. С таким трудом его устроил в смешанную англо-китайскую школу[192]: английский язык, «равномерное развитие речи и слуха» – ну, думал, будет толк. И что же? Год проучился – не знает даже, что такое «оду-фу»: сидит, наверное, как и раньше, на одних мертвых книгах. Чему могут научить в таких школах? Прямо скажу: я бы их позакрывал все до одной!

– И то верно, уж лучше позакрывать, – сочувственно поддакнула жена, продолжая клеить.

– Сюэр и нашу младшую отдавать в школу не стоит. «К чему девочкам учиться?» – говаривал, бывало, тесть – он был противник женского образования. И я еще на него нападал! Теперь сам вижу, что старик был прав. Подумать только: мало того, что бабы начали стадами разгуливать по улицам – уже на одно это смотреть тошно – они еще и стригутся! А всего противней стриженые студентки – по мне уж простительней быть солдатом или бандитом. От стриженых все и пошло вверх ногами, и нужны строжайшие меры…

– И то верно. Мало, что мужики на монахов стали похожи[193] – так нынче и бабы полезли в монашки.

– Сюэчэн!

Сюэчэн быстро вошел, держа в руках небольшую толстую книжку с золотым обрезом. Протянув ее отцу, он показал на раскрытую страницу:

– Вот здесь вроде похоже…

Сымин взял книгу – это был словарь. Но печать была слишком мелкой, а строчки горизонтальными. Он наморщил брови, подошел к окну и, щурясь, прочел вслух строчку, на которую указал Сюэчэн:

– «Название филантропического общества, основанного в XVIII веке». Нет, не то. А как это читается? – спросил он, показывая на стоящие впереди «чертовы» буквы.

– Отэфулосы (Oddfellows).

– Не то, не то, не то, совсем не то, – сказал Сымин, снова закипая. – Я же тебе говорю: это нехорошее слово, бранное слово, которым меня можно обругать. Понял? Иди ищи!

Но Сюэчэн смотрел на отца и не двигался с места.

– Как же он так вот, с бухты-барахты, решит тебе такую головоломку? Ты бы ему сперва объяснил толком, что и как, чтобы он знал, где искать, – сказала мать с легкой укоризной. Ей стало жаль сына.

– Это случилось в магазине Гуан Жуньсяна, на главной улице, когда я покупал мыло, – сказал Сымин. Он перевел дух и повернулся к жене. – Там было еще трое школьников – тоже что-то покупали. Может быть, я показался им слишком разборчивым. Перебрал подряд шесть-семь кусков – по четыре мао каждый – и ничего не взял. Потом посмотрел те, что по одному мао за штуку, – они оказались слишком плохого качества, вовсе без запаха. Тогда я решил взять что-нибудь по средней цене и выбрал это зеленое – за два мао четыре фэня. Приказчик все на меня кривился – видно, привык важничать и глаза задирать выше лба. А эти сопляки все чего-то перемигивались да пересмеивались и болтали на чертовом языке. Прежде чем платить, я хотел развернуть обертку – обертка-то не наша, как узнаешь, хороший товар или нет. Так этот хам не только не разрешил – еще и нагрубил. А сопляки поддакивали и перебрасывались шуточками. И вот тут-то самый из них младший сказал то самое слово, – при этом он смотрел на меня, – и все так и прыснули: ясно, это было какое-то ругательство.

И, повернувшись к Сюэчэну, он сказал:

– Искать надо в разделе бранных слов – только там!

Сюэчэн опять еле слышно сказал «хорошо» и смиренно удалился.

– А еще кричат о какой-то там «новой культуре», – продолжал Сымин, уставившись в потолок. – И так уже «окультурились» – дальше некуда! Ни в школах, ни в обществе не стало морали; если не примут спасительных мер – страна погибнет. Но представь, до чего же грустно было смотреть…

– На что? – равнодушно спросила жена.

– На почтительную дочь, – торжественно сказал Сымин и посмотрел на супругу. – Там, на улице, были две нищенки. Одна – девица лет восемнадцати, – по правде сказать, в ее возрасте неудобно просить милостыню, но она просит. И с ней старуха лет шестидесяти или семидесяти, седая и слепая. Они сидели под навесом возле мануфактурной лавки и просили подаяния. Все говорили, что эта девица – почтительная дочь, а старуха – ее бабушка. Стоит девушке что-нибудь выпросить – тут же отдаст бабке, а сама сидит голодная. Ну, и много ли ей подают – этой почтительной дочери? – Он впился в жену глазами, как бы желая вытянуть из нее ответ.

Но она не отвечала и тоже не сводила с него глаз – словно ждала, когда он все разъяснит сам.

– Увы, – ответил он наконец сам себе. – Я долго наблюдал и видел только, как кто-то подал ей медный грош. А остальные просто столпились вокруг – для них это было развлечение. А два каких-то лоботряса – те и вовсе распоясались. Один другому говорит: «А что, Афа, ты не гляди, что она такая замараха. Купить пару кусков мыла да всю ее как следует надраить и отмыть – будет девочка что надо!» Каково! Подумай только, что говорят!

Хмыкнув, она опустила голову, задумалась о чем-то, потом безучастно спросила:

– Ты-то подал ей что-нибудь?

– Я? Нет. Подать медяк-другой было бы не совсем удобно: она ведь не простая попрошайка, а…

– Ну-ну. – И, не дослушав, жена неторопливо поднялась и отправилась на кухню. Уже сгущались сумерки, пора было ужинать.

Сымин тоже поднялся и вышел во двор. Там было светлее, чем в доме. В углу, у стены, Сюэчэн занимался гимнастикой: таков был отцовский наказ, и Сюэчэн уже более полугода исполнял повеление, используя для этого, в целях экономии времени, сумерки. Сымин одобрительно кивнул и, заложив руки за спину, стал не спеша прохаживаться по пустынному двору. Вскоре единственный во дворе горшок с вечнозеленым растением исчез в темноте, среди белых облаков, похожих на клочья ваты, засверкали звезды, стало совсем темно. Сымин ощутил внезапное возбуждение, как перед подвигом: он готов был немедленно бросить вызов всему окружающему – и шалопаям школьникам, и порочному обществу. Воодушевившись, он зашагал решительней и тверже, все сильнее топая подошвами своих матерчатых туфель. Потревоженная наседка и ее цыплята всполошились в курятнике.

В столовой зажгли лампу: это был сигнал к ужину. Вся семья собралась за столом, стоявшим посреди комнаты. Лампа стояла на столе. На почетном месте, в центре, занимая целый край стола, восседал Сымин. Лицо у него было полное и круглое, точь-в-точь как у Сюэчэна – если не считать торчащих тонких усиков; в горячих парах капустного супа он походил на бога богатства в кумирне. Слева сидела жена, держа на руках Чжаоэр; справа – Сюэчэн и Сюэр. Ужин проходил в молчании – только палочки стучали, как частые капли дождя.

Чжаоэр опрокинула чашку, суп разлился по столу. Сымин, выпучив узкие глазки, так на нее вытаращился, что она чуть не заплакала, – лишь тогда он отвел взгляд и потянулся палочками за кочерыжкой, которую перед этим успел себе присмотреть. Но кочерыжка исчезла. Он покосился по сторонам и увидел, что Сюэчэн запихивает ее себе в рот. На долю Сымина остались пожелтелые листья.

– Ну, что, Сюэчэн, – спросил он, глядя на сына, – нашел ты в словаре это слово?

– Какое? Ах, это… Нет еще.

– Эх ты! И невежда, и невежа – только жрать и умеешь! Поучился бы у той почтительной девицы: нищая, а как угождает бабушке! Ради нее и поголодать готова. Да разве вам, теперешним, это понять? Распустились, обнаглели – такими же балбесами растете, как те двое…

– Я вроде бы вспомнил одно слово, да только не знаю – оно ли. Может быть, они сказали «ортэфур»?

– Во-во, точно! Оно самое! Так и сказали: «одуфуле»[194]. А что это значит? Ведь ты из той же шайки – должен знать!

– Я… я не совсем понимаю, что это значит.

– Вздор! Обдурить меня хочешь. Все вы – одного поля ягода!

– Небо и то за едой не карает, – вдруг вмешалась жена. – Чего ты так злишься сегодня – даже за столом скандалишь? Откуда ребенку знать?

– Что т-такое? – Сымин уже хотел взорваться, но, увидав, что ее ввалившиеся щеки напряглись и побагровели, а треугольные глазки зловеще блеснули, поспешил сменить тон: – Я вовсе не злюсь, а только хочу, чтобы Сюэчэн стал посообразительнее.

– Да где же ему сообразить, что у тебя на уме! – распалилась жена. – Будь он сообразительнее – уж давно бы с фонарями побежал искать для тебя эту почтительную девицу. Ты уже купил для нее кусок мыла, теперь осталось купить другой…

– Что за чушь! Это же тот шалопай сказал.

– Я почем знаю! Осталось теперь купить еще кусок, да всю ее надраить и отмыть, да к тебе препроводить – тогда, видать, и мир наступит на земле.

– Что ты мелешь! При чем здесь я? Просто я вспомнил, что у тебя нет мыла, и…

– Как это – при чем здесь ты? Ты же его для нее купил – ну и можешь теперь мыть ее и драить. А мне твоего мыла не надо, я его не стою, да и к чужой славе примазываться не желаю.

– Ну что ты мелешь! Вот уж вы, женщины… – Сымин запнулся, по взмокшему лицу текли ручьи, как у Сюэчэна после гимнастики, – впрочем, возможно, виноват был слишком горячий суп.

– Что – мы, женщины? Да уж получше вас, мужиков. То молоденьких студенток поносите, то молодых побирушек расхваливаете – а на уме всегда одно. «Надраить»… Бесстыдники!

– Сколько можно повторять! Это тот шалопай…

– Сымин! – раздался вдруг громкий оклик со двора.

– Это ты, Даотун? Иду! – крикнул Сымин, узнав известного своим зычным голосом Хэ Даотуна и обрадовавшись, как преступник, которому внезапно объявили помилование. – Сюэчэн, живей посвети дяде Хэ и проводи его в кабинет.

Сюэчэн зажег свечу и провел Даотуна в западную пристройку. Следом шел Бу Вэйюань.

– Прошу извинить, что не встретил сам. – Сымин, дожевывая пищу, вышел к гостям и сложил руки в приветствии: – Не угодно ли разделить нашу скромную трапезу?

– Спасибо, только что из-за стола, – сказал Вэйюань, выступив вперед и тоже приветственно сложив руки. – Даже вечером не даем вам покоя: необходимо срочно представить темы конкурсных сочинений для восемнадцатого заседания литературного общества «Переменный ветер» – завтра уже семнадцатое число.

– Как! Значит, сегодня – шестнадцатое? – спросил Сымин, с трудом соображая.

– Ты посмотри – какой у него обалделый вид! – закричал Даотун.

– Ну так вот, их сегодня же надо доставить в редакцию, чтобы уж завтра они наверняка появились в газете.

– Тему для статьи я уже придумал. Вот, погляди: подойдет? – Даотун вынул из носового платка листок бумаги и протянул Сымину.

Сымин подошел поближе к свету, развернул лист и стал медленно читать:

– «Проект всенародной петиции на высочайшее имя Президента с мольбою об издании особого указа о сугубом почитании священных канонов[195]и о поклонении матери Мэн-цзы[196], дабы пресечь упадок нравов и сохранить чистоту национального духа[197]». Превосходно. Только не длинновато ли?

– Это ничего! – закричал Даотун. – Я уже подсчитал: обойдется не дороже объявления. А вот как насчет темы для стихов?

– Для стихов? – Сымин принял торжественный вид. – У меня есть одна тема: почтительная дочь. Случай из жизни, который непременно следует отметить как пример для подражания. Сегодня на главной улице…

– Э, нет, не годится, – прервал его Вэй-юань, замахав руками. – Я ее видел. Она, похоже, из пришлых: я с трудом ее понимал, да и она меня тоже, так я и не узнал, откуда она. Впрочем, все уверяют, что это почтительная дочь; но, когда я спросил, умеет ли она писать стихи[198], – замотала головой. Вот если бы умела – тогда другой разговор.

– Но разве почтительность и преданность – не великие женские добродетели! Так что можно, на худой конец, и без стихов…

– Ты сам отлично знаешь, что это уже не то! – энергично запротестовал Вэйюань, подбегая к Сымину и тыча в него растопыренными пальцами. – Надо, чтоб сочиняла, – так интереснее.

– Мы дадим в газете название этой темы, сопроводив его пояснением, – сказал Сымин, отбиваясь. – Этим мы, во‑первых, воздадим должное почтительной дочери, а во‑вторых, пользуясь случаем, подпустим шпильку обществу. Ведь до чего дошло: я долго стоял и наблюдал со стороны – хоть бы один подал ей медяк, вот как все очерствели!..

– Эге, старина, – опять подбежал к нему Вэйюань, – да это ты, никак, в мой огород? «Перед лысым монахом костишь бандита за лысину»? У меня, как назло, ничего при себе не было – вот и не подал.

– Только не принимай это в свой адрес, – сказал Сымин, отмахиваясь от него, – ты, разумеется, не в счет, и речь не о тебе. Дай мне досказать: этих нищенок окружила целая толпа – и все только отпускали шуточки, причем без всякого стеснения. А два каких-то лоботряса и вовсе распоясались – один другому говорит: «А что, Афа, купить пару кусков мыла да всю ее как следует надраить и отмыть – и будет что надо». Подумай только, этакое…

– Ха-ха-ха! Пару кусков! – раздался вдруг громоподобный хохот Даотуна. – Мыла купить, ха-ха-ха-ха!

– Даотун, Даотун, да не кричи же так, – испуганно забормотал Сымин.

– Надраить!.. Ха-ха-ха!

– Даотун! – Лицо Сымина потемнело. – Мы говорим о деле, а ты гогочешь так, что в голове звенит. Послушай: эти две темы мы сейчас же отошлем в редакцию, чтобы их завтра же напечатали. Очень прошу вас обоих взять это дело на себя.

– Конечно, конечно, разумеется, – с готовностью откликнулся Вэйюань.

– Ха-ха-ха, отмыть, надраить… хи-хи-хи…

– Даотун!! – рявкнул Сымин в исступлении.

Даотун осекся и затих. Втроем они составили пояснение. Вэйюань переписал его на почтовую бумагу и вместе с Даотуном помчался в редакцию. Сымин проводил их со свечой до ворот. В дом он возвращался слегка обеспокоенный и, прежде чем войти, постоял в нерешительности у порога. А когда вошел, ему сразу бросился в глаза маленький зеленоватый брусок мыла, лежавший посреди обеденного стола; золотая печать на обертке ярко блестела при свете лампы; вокруг печати вились тонкие узоры.

Сюэр и Чжаоэр играли, забившись под стол; Сюэчэн рылся в словаре. Позади, в самом удаленном от лампы, полузатененном углу комнаты, на стуле с высокой спинкой, Сымин увидел жену: на ее безжизненном, одеревеневшем лице с невидящими глазами не было никакого выражения.

– Надраить… Бесстыдники…

Еле слышно прозвучал у него за спиной голос Сюэр, однако, обернувшись, он не заметил ни малейшего движения – только Чжаоэр терла пальчиками лицо.

Не зная, куда деваться, Сымин потушил свечу и вышел во двор. Прохаживаясь взад-вперед, он опять, забывшись, разбудил курицу с цыплятами – пришлось ступать осторожнее и держаться подальше от курятника. Наконец из столовой лампу унесли в спальню. Он видел, как лег на землю лунный свет, укрыв ее белым покрывалом без единого шва, а среди облаков – как блюдо из яшмы без малейшей щербинки – показалась луна.

На душе было тоскливо: он чувствовал себя таким же горьким, бесприютным сиротой, как та почтительная девушка. В эту ночь он заснул поздно.

Однако наутро мыло пошло в дело. Поднявшись позже обычного, Сымин увидел, как жена, склонившись над умывальником, трет себе шею; за ушами вздымалась густая, высокая пена – никакого сравнения с жиденькой, белесой пеной от мыльного корня, которым она до этого пользовалась. С той поры от жены Сымина постоянно исходил неуловимый запах, похожий на оливковый. Полгода спустя он сменился другим – этот, по словам свидетелей, напоминал уже аромат сандалового дерева.

Март 1924 г.

Напоказ толпе[199]

На одной из улиц самого лучшего района в западной части города в это время дня было совсем тихо. Пылающее солнце стояло еще невысоко, но песок на дороге уже ярко сверкал, томительный зной наполнял воздух; лето было в самом разгаре. Собаки брели, высунув языки, и даже старые вороны на деревьях разевали клювы, с трудом дыша. Правда, издалека доносился резкий стук медных чарок друг о друга, напоминая о компоте из чернослива и вызывая даже иллюзорное ощущение прохлады. Промежутки между этими ленивыми металлическими звуками делали тишину еще более глубокой. Слышен был только топот ног, – это безмолвные рикши словно стремились поскорее убежать от жгучего солнца над их головами.

– Горячие пирожки с начинкой! Только что с пару… – кричал толстый мальчишка лет одиннадцати – двенадцати, стоявший перед лавкой у дороги, сощурив глаза и скривив рот. Голос его, уже охрипший, был словно усыплен этим длинным летним днем. На старом поломанном столе, подле которого стоял мальчишка, лежало двадцать – тридцать круглых пирожков с начинкой, совершенно холодных.

– Ээ-й! Пирожки с начинкой, горячие…

Вдруг, словно мяч, брошенный с силой об стенку и отскочивший от нее, он перелетел на другую сторону улицы. У телеграфного столба, как раз через дорогу, остановились двое. Один был полицейский в светло-желтой форме, с шашкой на боку, лицо у него было желтое и худое. В руках он держал веревку, второй конец которой был пропущен под мышками человека в голубом холщовом халате, поверх которого была накинута белая безрукавка. Новенькая соломенная шляпа с опущенными полями затеняла ему глаза. Толстый мальчишка был маленького роста, и когда он поднял голову, то как раз встретился взглядом с этим человеком, но ему показалось, что тот смотрит на его голову. Мальчишка отвел в испуге глаза и стал смотреть на белую безрукавку с большими и маленькими иероглифами, написанными в ряд.

Тотчас же образовался полукруг зрителей. А когда к ним подошел еще лысый старик, то пустого места оставалось уже немного, и его тотчас же занял наполовину обнаженный высокий толстяк с красным носом, после чего образовался круг.

Этот толстяк так раздался в ширину, что занимал место двоих, поэтому вновь подходившим оставалось довольствоваться вторым рядом и просовывать голову между шеями стоявших впереди.

Лысый стоял почти напротив человека в белой безрукавке; нагнувшись, он изучал надпись на его спине и в конце концов начал читать вслух: «В-в-в… вос… хм-хм… восемь… и…»

Толстый мальчишка заметил, что тот, в белой безрукавке, внимательно разглядывает сияющую лысину, и вслед за ним посмотрел на нее, но увидел только блеск во всю голову и серовато-белый клочок волос, сохранившийся подле левого уха. Больше ничего примечательного он не заметил. Пользуясь моментом, сзади протиснулась вперед старая нянька с ребенком на руках. Лысый тотчас же испуганно выпрямился, так и не дочитав до конца надпись. Что поделаешь? Он боялся потерять свое место; ему видна была лишь часть лица человека в белой безрукавке: половина носа, видневшегося из-под полей соломенной шляпы, рот и острый подбородок.

Опять, словно мяч, брошенный с силой об стенку и отскочивший от нее, примчался какой-то школьник; придерживая рукой свою белоснежную холщовую шапочку[200], он протискивался прямо в толпу. Но, протиснувшись до третьего, а может быть, до четвертого ряда, он натолкнулся на какой-то неподвижный огромный предмет; когда он поднял голову, то это оказалась голая широченная спина, торчавшая из голубых штанов, по спине ручьями струился пот. Школьник понял, что руками здесь не справишься и остается только обойти эти штаны справа, но в последний момент он, к счастью, увидел просвет.

Когда же он поспешно пригнул голову, собираясь ринуться туда, послышалось одно только слово: «Куда?» Зад под голубыми штанами сдвинулся вправо, пустое место тотчас же было загорожено, и просвет исчез.

Вскоре школьник все же протиснулся к шашке полицейского и удивленно поглядел по сторонам: его окружала целая толпа, в центре которой стоял человек, одетый в белую безрукавку, подле него толстый полуобнаженный мальчишка, а за мальчишкой здоровенный полуголый толстяк с красным носом. Тогда только школьник смекнул, что это и был предмет, загораживавший ему дорогу, и с удивлением и как будто даже с уважением стал смотреть на его красный нос. Толстый мальчишка уставился в лицо школьнику, тогда последний, не выдержав его пристального взгляда, повернул голову – перед ним оказалась чья-то очень жирная грудь с сосками, вокруг которых росло несколько длинных волосков.

– В чем его преступление?.. – тихо спросил у лысого старика какой-то простой человек, видимо, рабочий. Все удивленно на него взглянули. Лысый не издал ни звука и лишь сердито уставился на него.

Рабочий опустил глаза; когда же через минуту он поднял их, лысый все еще зло сверлил его взглядом, да и другие люди, казалось, тоже сердито уставились на него. Тогда он смутился, словно сам совершил какое-то преступление, стал медленно пятиться и в конце концов выскользнул из толпы. Какой-то верзила с заграничным зонтиком тотчас же занял его место; лысый повернулся, чтобы снова заняться разглядыванием белой безрукавки.

Долговязый согнулся, желая определить выражение лица человека в белой безрукавке, наполовину скрытого полями соломенной шляпы, но неизвестно почему внезапно снова выпрямился. Тотчас же стоявшие за его спиной люди вынуждены были вновь вытянуть шеи, а какой-то тощий человек даже вовсю разинул рот, совсем как дохлый морской окунь.

Внезапно полицейский шевельнул ногой; все заволновались и поспешили посмотреть на его ногу; но он снова застыл на месте, и тогда все стали смотреть на белую безрукавку. Вдруг верзила снова согнулся, желая все-таки выяснить, что было под нависшими полями шляпы, но тотчас же выпрямился, поднял руку и ожесточенно поскреб голову.

Лысый был недоволен, так как уже довольно долго чувствовал какое-то движение за своей спиной, затем рядом с его ухом послышалось чавканье. Когда он, подняв брови, повернулся, то заметил справа от себя черную руку, державшую половину большого пирожка и отправлявшую ее в этот момент в рот человеку с кошачьим лицом. Лысый ничего не сказал и снова стал рассматривать соломенную шляпу человека в белой безрукавке.

Внезапно послышался такой треск, что даже раздавшийся в ширину толстяк не удержался и подался вперед. В тот же момент из-за его плеча показалась чья-то здоровенная ручища, удар растопыренной пятерней пришелся по щеке толстого мальчишки.

– Живее! Твою… – И тотчас же из-за спины здоровяка вынырнуло еще более толстое, как у Будды Майтреи[201], жирное лицо человека, произнесшего эти слова.

Толстый мальчишка отлетел на несколько шагов в сторону, но не упал и, держась рукой за щеку, изогнулся, собираясь протиснуться в проход у ног толстяка. Тот поспешно встал на свое место, причем так, что загородил проход, и сердито сказал:

– Куда?

Толстый мальчишка, словно мышонок, очутившийся в западне, метнулся в сторону, но внезапно бросился к школьнику, толкнул его и пустился наутек. Школьник погнался за ним.

– Вот черти эти мальчишки… – в один голос произнесли пять-шесть человек.

Когда воцарилась тишина, толстяк снова стал разглядывать лицо человека в белой безрукавке и увидел, что тот поднял голову и глядит прямо на его грудь. Он поспешно опустил голову, но, поглядев на свою грудь, увидел только каплю пота в глубокой ложбине между сосками и тотчас же стер ее рукой.

Однако не все было так спокойно и безмятежно. Старая нянька с ребенком на руках глазела по сторонам и не заметила, как своей сучжоуской прической[202], похожей на хвост сороки, заехала в нос рикше, стоявшему рядом. Рикша метнулся в сторону и налетел прямо на ребенка; ребенок увернулся, стал вырываться у няньки из рук, кричал, что он хочет домой. Старуха нянька сначала было пошла прочь, но тут же остановилась, повернула ребенка так, что он оказался прямо против человека в белой безрукавке и, тыча пальцем, сказала:

– A-а, посмотри! Как красиво!

В проход внезапно просунулась голова в шляпе из жесткой соломы, видимо, принадлежавшая студенту, с чем-то очень похожим на семечко тыквы во рту. Щелкнув челюстями, голова раскусила семечко и отодвинулась назад. Место ее было заполнено очень потным и пыльным эллипсовидным лицом.

Верзила с заграничным зонтиком стал уже злиться и, скосив плечо, хмуро поглядывал на дохлого окуня за спиной. От горячего дыхания, выходившего из такой огромной пасти, при любых обстоятельствах не легко было бы укрыться, а тем более в разгар лета.

Лысый, подняв голову, глядел на четыре белых иероглифа на красной доске, прибитой к телеграфному столбу, словно был очень заинтересован ими.

Толстяк и полицейский, скосив глаза, изучали загнутые крючком кончики туфель старой няньки.

– Здорово! – восхищенно закричали вдруг где-то несколько человек разом. Все поняли, что произошло что-то новое, и головы, как по команде, повернулись туда. Даже полицейский и преступник, которого он держал на веревке, зашевелились.

– Только что с пару пирожки! Ээ-й, горячие… – свесив голову и кивая, словно во сне, протяжно кричал толстый мальчишка на противоположной стороне улицы; по улице молча бежали вперед рикши, словно стремились поскорее убежать от жгучего солнца над их головами.

Все почти уже потеряли надежду, но, к счастью, прочесывая глазами все вокруг, в конце концов увидели, что на дороге, домов за десять с лишним вдали, остановилась заграничная коляска рикши, который упал и, поднявшись, начал растирать ушибленные места.

Круг немедленно распался; все в беспорядке направились туда.

Толстяк, не пройдя и шага, остановился отдохнуть под акацией на краю дороги. Верзила, опередив лысого и того с эллипсовидным лицом, подошел к рикше. Седок по-прежнему сидел в коляске, рикша уже стоял на ногах, но все еще растирал колени. Окружившие их пять-шесть человек, хихикая, смотрели на них.

– Готов? – спросил седок, когда рикша собирался уже тронуться с места.

Тот только кивнул головой и потащил коляску.

Все разочарованно провожали его глазами.

Сначала еще можно было различить коляску рикши, а затем она смешалась с другими, и разглядеть ее было уже невозможно.

На улице снова воцарилось спокойствие; несколько собак, высунув языки, прерывисто дышали, толстяк в тени акации глядел, как быстро поднимались и опускались их животы. Проковыляла из-под тени навеса старая нянька с ребенком на руках. Свесив голову и сощурив глаза, толстый мальчишка протяжно и сонно кричал:

– Горячие пирожки! Ээ-й… Только что с пару…

Март 1925 г.

Почтенный учитель Гао

Весь день, с самого утра, он хватался то за зеркало, то за «Учебник истории Китая»[203], то за «Сокращенное зерцало» Юань Ляофаня[204]. И вдруг почувствовал, что недоволен всем на свете. Такое он испытал впервые. Значит, верно говорят – «все беды от грамоты».

Сначала он подумал, что отец и мать не очень-то заботятся о своих детях. Его родителей нисколько не беспокоило, что он мальчишкой больше всего любил лазить по тутовнику и воровать ягоды. А когда, свалившись с дерева, он разбил себе голову, и не подумали его лечить. Так и остался у него на всю жизнь глубокий шрам над левой бровью. Чтобы хоть как-то скрыть его, он отрастил волосы подлиннее и начесывал их на лоб, делая прямой пробор. Но кончик шрама все же виднелся. И очень портил его наружность. Только бы школьницы не заметили, а то, пожалуй, станут презирать. Он огорченно вздохнул и отложил зеркало.

Затем он стал досадовать на составителя «Истории Китая», который совершенно не подумал о преподавателе. Этот учебник мало в чем совпадал с «Сокращенным зерцалом», и он не знал, как свести воедино то общее и разное, что было в них. Когда же он увидел листок, вложенный в учебник, то перенес свое негодование на преподавателя истории, который в середине учебного года отказался вести курс. На листке было написано: «Начинать с восьмой главы – “Расцвет и гибель династии Восточная Цзинь”»[205].

Это и поставило его в затруднительное положение, ибо его предшественник как раз закончил лекции по эпохе Троецарствия[206], эпохе, которую он знал лучше всего остального. Голова у него была буквально набита такими историческими фактами, как заключение союза о братстве в персиковом саду[207], убийство Сяхоу Юаня Хуан Чжуном на горе Динцзюнь[208], а также рассказами о хитроумных приемах, с помощью которых Чжугэ Лян запасал стрелы[209], трижды приводил в бешенство Чжоу Юя[210], и многими другими. Для лекций о Троецарствии ему не хватило бы семестра. Да и эпоха Тан[211] ему лучше известна, хотя бы по таким эпизодам, как продажа Цинь Цзюнем[212] своего коня. Так нет, он, видите ли, как назло, должен начинать с Восточной Цзинь! Кто бы мог подумать? Он злобно фыркнул и придвинул к себе «Сокращенное зерцало».

– Эй! Мало тебе издали на девушек засматриваться, так решил в самый цветник забраться?

С этими словами кто-то протянул руку из-за его плеча и потрепал его по подбородку. Но он даже не шевельнулся, сразу узнав по голосу и повадкам подкравшегося сзади Хуана Третьего, старого его приятеля и партнера по азартным играм. Еще неделю назад они вместе пили, играли в мацзян, ходили по театрам, волочились за девушками. Но, опубликовав в один прекрасный день в газете «Дачжун жибао» свою статью «Систематизация истории – долг китайского гражданина», он вдруг понял, что Хуан Третий – человек низшего сорта, попросту говоря – пустое место. Ведь эта нашумевшая статья многим пришлась по вкусу и повлекла за собой приглашение преподавать в школе для талантливых благородных девиц. Поэтому сейчас, даже не обернувшись, он весьма сухо ответил:

– Не болтай чепухи! Я готовлюсь к занятиям…

– А разве не ты говорил Лаобо, что хорошо бы стать преподавателем и полюбоваться на школьниц?

– Да все он врет, этот пес, Лаобо!

Хуан Третий подсел к столу и тотчас же заметил между зеркалом и стопкой книг красную бумагу с приглашением. Схватив листок и тараща глаза, он принялся читать слово за словом:

Почтительно приглашаем

Почтенного учителя Гао Эрчу[213]преподавать историю в нашей гимназии по четыре часа в неделю. Оплата – тридцать фэней в час.

С чистосердечным уважением,

Директриса школы для талантливых

благородных девиц Хэ Ваньшу. 13-й год

Китайской Республики, 9-й месяц,

3-й день.

– Почтенный учитель Гао Эрчу? Это кто же? Ты? Да разве ты переменил имя? – забросал его вопросами Хуан Третий.

Но Гао лишь высокомерно улыбнулся в ответ. Он действительно переменил имя. А что знал этот Хуан, кроме азартных игр? Ведь и по сей день его не интересовали ни новейшая наука, ни последнее слово в искусстве. Где было ему понять глубокий смысл, заложенный в новом имени, если он ничего не знал о великом русском писателе Горьком. Вот почему Гао Эрчу лишь высокомерно улыбнулся, даже не удостоив его ответом.

– Ты смотри, Гань! Брось эту дурацкую игру, – сказал Хуан Третий, откладывая приглашение. – Наша мужская школа уже привела к падению нравов. Так теперь еще вздумали открыть женскую! Трудно даже представить, чем все это кончится. Зачем же тебе впутываться? Не стоит того…

– Ну, ты не совсем прав. К тому же госпожа Хэ так просила, что я не посмел отказаться… – ответил Гао, злясь на Хуана Третьего за клевету на школы, а главное, за то, что он отнимает время – ведь до начала урока оставалось всего тридцать минут – часы показывали половину третьего.

– Ладно! Не будем пока говорить об этом, – догадался переменить тему Хуан Третий. – Потолкуем лучше о более важных вещах. Сегодня вечером у нас наклевывается одно дельце. Сюда приехал старший сын Мао Цзыфу из деревни Маоцзя, чтобы пригласить геоманта выбрать место для могилы, и привез с собой двести серебряных долларов наличными. Мы с ним уже договорились сегодня вечером составить партию: я, Лаобо и ты. Приходи непременно! Не прозевай. Втроем мы его как следует обчистим.

Гань, он же почтенный учитель Гао, вздохнул, но рта не раскрыл.

– Приходи обязательно, слышишь! Ну а я пошел, надо еще условиться с Лаобо. Играть будем, как всегда, у меня. Этот дурак в кои-то веки вырвался из своей норы, и мы точнехонько его разделаем. Кстати, дай-ка свой мацзян, на нем знаки более четкие.

Почтенный учитель Гао медленно поднялся из-за стола, достал из-под изголовья кровати ящичек с мацзяном и передал его Хуану Третьему. Потом взглянул на часы и, увидев, что уже без двадцати три, подумал: «Знает ведь, что я теперь преподаватель, а школу при мне ругает и к занятиям не дает готовиться. А вроде бы не глупый человек».

– Вечером об этом потолкуем, – сказал он холодно, – а сейчас мне пора.

С досадой посмотрев на «Сокращенное зерцало» Юань Ляофаня, он положил учебник в свой новый портфель, с большой тщательностью надел новую шляпу и вышел за ворота вместе с Хуаном Третьим. Здесь он прибавил шагу, и его плечи задвигались, как плотничье сверло – вверх-вниз, вверх-вниз. Хуан Третий вскоре потерял его из виду.

Войдя в школу для талантливых и благородных девиц, почтенный учитель Гао передал свою только что отпечатанную визитную карточку старому горбатому привратнику, но «прошу» услышал не сразу. Следуя за горбуном, Гао сделал два поворота, пока не оказался перед учительской, служившей также и приемной. Директрисы не было, и его встретил седобородый заведующий учебной частью, знаменитый Вань Яофу, который был известен под прозвищем Хранитель фимиама Яшмового владыки[214]. Совсем недавно в газете «Дачжун жибао» печаталась с продолжением его переписка с небожительницами – сборник «Состязания в стихах перед алтарем бессмертных».

– А! Почтенный учитель Гао! Давно мечтал, давно мечтал познакомиться… – Вань Яофу сложил руки и, приседая так, будто собирался сесть на корточки, отвесил пять, а то и шесть поклонов.

– А! Почтенный Вань! Давно мечтал, давно мечтал познакомиться… – Сунув портфель под мышку, почтенный учитель Гао отвечал ему такими же поклонами.

Они уселись, и похожий на мертвеца служитель подал им по чашке кипятку. Взглянув на настенные часы, почтенный Гао отметил про себя, что они отстают ровно на полчаса – на них было только без двадцати три.

– О! Ваш шедевр, почтенный учитель Гао. Э… э… ваш труд «Систематизация истории – долг китайского гражданина», сколько о нем ни говори – поистине не наскучит, хоть сто раз перечитывай – не надоест… Он весьма поучителен для молодых людей и достоин быть высечен на камне, на камне!.. Ваш покорный слуга тоже большой охотник до литературы. Но я лишь балуюсь кистью. С вами, учитель Гао, мне никак не сравниться! – Он опять сложил руки, поклонился и, понизив голос, продолжал: – А мы здесь каждый день устраиваем сеансы! – Вызываем к алтарю бессмертную великой добродетели. Я постоянный автор переписки с ней в стихах. Надеюсь, что и вы удостоите нас своим присутствием, удостоите. Мы обращаемся к богине Жемчужной орхидеи. По ее ответам нетрудно догадаться, что она богиня цветка, изгнанная с небес за пристрастие к земной суете. Она любит отвечать стихами на стихи известных людей и одобрительно относится к новым течениям. К такому ученому, как вы, почтенный Гао, она, несомненно, будет благосклонна. Ха-ха-ха-ха!

Но почтенный учитель Гао совсем не был готов к разглагольствованиям на подобные высокие темы. Он так и не успел подготовиться к лекции «Расцвет и гибель династии Восточная Цзинь», и теперь даже то немногое, что он помнил, вылетело из головы. От мучительного волнения он все перепутал. В памяти всплывали какие-то обрывки мыслей: «В классе держать себя величественно, шрам на лбу прикрыть; учебник читать не спеша; на учениц смотреть снисходительно…» И снова, будто сквозь туман, прорывалась речь Вань Яофу:

– …пожаловала водяной каштан… Опьянев, взлетел в лазурное небо на синем фениксе, ах, как возвышенно!.. А Дэн, Почтительный сын, бил челом пять раз, пока не вымолил в награду четверостишие: «Красным рукавом смахнул пыль с Небесной реки». Не говоря… «Бессмертная Жемчужной орхидеи сказала…» Вы здесь впервые… А вот это наш школьный ботанический сад!

– Ах, вот как! – ответил почтенный Гао, отвлекшись внезапно от своих беспорядочных мыслей. Проследив за рукой собеседника, он взглянул за окно, увидел небольшой дворик, где росло несколько деревьев, и дом, состоявший примерно из трех комнат.

– Это наши классы, – продолжал Вань, не опуская руки.

– Ах, вот как!

– Ученицы у нас очень послушные. Они ходят на лекции, а специализируются по шитью…

– Ах, вот как! – произнес Гао, чувствуя себя на краю гибели и тщетно надеясь на то, что Вань наконец умолкнет и даст ему возможность сосредоточиться, припомнить хоть что-нибудь из темы «Расцвет и гибель династии Восточная Цзинь».

– К сожалению, некоторые из них хотят писать стихи, а это не годится. Реформы, конечно, возможны, но нельзя же в конце концов допустить, чтобы все девицы писали стихи. Даже богиня Жемчужной орхидеи не очень одобрительно относится к женскому образованию, считая, что оно противно Небу и вносит разлад в отношения между мужчинами и женщинами. Об этом мы с ней неоднократно беседовали…

Раздался звонок, и почтенный Гао вскочил со стула.

– Нет, нет! Сидите, пожалуйста. Это звонок с урока.

– Вы, наверно, очень заняты, уважаемый Вань, прошу вас со мной не церемониться.

– Нет! Нет! Не занят, не занят. Так вот, я полагаю, что развитие женского образования отвечает духу времени. Однако малейшая оплошность может легко привести к эксцессам. Возможно, слова «противно Небу» означают именно необходимость принять меры предосторожности, пока все это, так сказать, еще в зародыше. Следует поручить это лицам беспристрастным, придерживающимся золотой середины, стремящимся лишь к одному – нашему национальному наследию. Вот тогда и не будет злоупотреблений. Прав ли я, как вы полагаете? Даже бессмертная находит эти слова достойными внимания. Ха-ха-ха-ха!

Школьный служитель подал им еще по чашке кипятку, но тут снова прозвенел звонок. Вань попросил почтенного Гао отпить хотя бы два глотка, затем поднялся и повел его в класс через ботанический сад.

С сильно бьющимся сердцем Гао вытянулся, как шест, рядом с кафедрой и увидел перед собой всклокоченные головы. Заведующий Вань достал из нагрудного кармана листок почтовой бумаги и, то и дело заглядывая в него, стал объяснять:

– Вот наш новый учитель Гао, Гао Эрчу. Он видный ученый. Всем известна его статья «Систематизация истории – долг китайского гражданина». Газета «Дачжун жибао» сообщила также, что почтенный учитель Гао, как почитатель великого русского писателя по фамилии Гао, а по имени Эрцзи, из уважения к нему переменил свое имя на Эрчу. Появление почтенного Гао – поистине великое счастье для нашей литературы! И вот сейчас он, уступив настоятельным просьбам нашей директрисы, госпожи Хэ, любезно согласился преподавать нам историю…

Господин Вань исчез, и почтенный учитель Гао вдруг почувствовал себя очень одиноким. Поклонившись, он поднялся на кафедру и вспомнил о своем решении держаться как можно величественнее. Собравшись с духом, он медленно раскрыл книгу и начал пересказывать историю «Расцвета и гибели династии Восточная Цзинь».

Вдруг кто-то хихикнул.

Почтенного учителя Гао бросило в жар. Он быстро посмотрел в книгу и убедился, что ошибки не допустил – там стояло: «Установление власти династии Восточная Цзинь». Взглянув поверх книги, он ничего, кроме всклокоченных голов, не обнаружил. Решив, что никто не смеялся и это ему просто показалось, он снова собрался с духом и продолжал медленно говорить, не отрываясь от книги. Вначале он внимательно прислушивался к собственной речи, но постепенно стал сбиваться, путаться и в конце концов перестал понимать, что говорит. Когда же он дошел до грандиозных планов полководца Ши Лэ[215], то уже явственно услышал приглушенные смешки.

Не удержавшись, учитель поднял голову и увидел совершенно иную картину. Теперь класс был заполнен глазами и множеством маленьких треугольников с носиками посередине. Все они как бы сливались в одно целое и напоминали таинственно волнующееся море, ослепившее его своей искрившейся поверхностью. Но в следующий миг картина снова изменилась, и перед ним по-прежнему оказались всклокоченные головы.

Он быстро опустил глаза и не решался больше отрываться от учебника. Когда же становилось невмоготу, устремлял взгляд кверху. Там, в самой середине пожелтевшего цементного потолка, был резко очерченный круг. И этот круг то расширялся, то суживался – и в конце концов завертелся так, что у почтенного Гао в глазах зарябило. «Стоит опустить глаза, – думал он, – и на меня снова нахлынет это страшное море любопытных глаз и носов… Уж лучше смотреть в книгу». И тут, перескочив через полсотни лет, он принялся рассказывать о том, как Фу Цзянь, разбитый в сражении на реке Фэйшуй[216], в страхе принял деревья на горе за вражеских воинов.

Гао не сомневался, что многие ученицы исподтишка насмехаются над ним, но продолжал читать, хотя это было очень мучительно. Читал он, казалось ему, чуть ли не полдня, а звонка все не было. Однако взглянуть на часы Гао не решался, опасаясь, как бы школьницы не стали презирать его еще больше. Он сообщил о «внезапном возвышении государства Тоба»[217] и дошел уже до «таблицы расцвета и гибели Шести государств»[218]. К этой теме он вообще не готовился, полагая, что сегодня очередь до нее вряд ли дойдет. И вдруг неожиданно для самого себя он осекся.

Помолчал в нерешительности и страхе, а потом, запинаясь, сказал:

– Сегодня первый раз, вот так… – Он кивнул головой, сошел с кафедры и вылетел из класса.

«Ха-ха-ха!..» – звенело у него в ушах.

А перед глазами волновалось все то же таинственное море носов. В полном отчаянии Гао шел через ботанический сад в учительскую, как вдруг его что-то с силой ударило по голове. От испуга он выронил «Учебник истории Китая» и, попятившись, увидел сломанную ветку с еще дрожавшими листьями, на которую наткнулся. Гао быстро наклонился, чтобы поднять книгу, и тут заметил колышек с дощечкой: «Тутовое дерево. Семейство тутовника».

Почтенному учителю Гао все еще мерещился звонкий хохот и таинственное море носов. Он даже не решился потереть царапину на голове, которая саднила. Скорее бы добраться до учительской – это было единственное, чего он сейчас желал.

Там по-прежнему стояли две чашки с остывшим кипятком, но школьного служителя, похожего на мертвеца, не было. Исчез куда-то и господин Вань Яофу. Лишь поблескивали в полумраке новый портфель и новая шляпа Гао. Стенные часы показывали всего без двадцати минут четыре.

Дома почтенного учителя Гао то и дело бросало в жар, а время от времени на него находила злоба. Теперь и он понял, что школы приводят к падению нравов, что лучше бы их закрыть совсем, в особенности школы женские. Что в них проку? Так только, пустозвонство одно!

Хи-хи… – этот приглушенный смех преследовал его, вызывая неукротимую злобу, и укреплял в нем решимость отказаться от преподавания. Он вечером напишет директрисе Хэ и сошлется на болезнь ног. Но как быть, если его станут удерживать? Нет! Все равно он туда больше не пойдет. Поистине, трудно представить, к чему это может привести. Так стоит ли впутываться в темное дело? Разумеется, нет.

И почтенный учитель Гао решительно отодвинул в одну сторону «Сокращенное зерцало», в другую – зеркало и спрятал приглашение директрисы Хэ. Но только было собрался сесть, как почувствовал новый прилив раздражения, вызванный этим листком красного цвета. Он схватил злополучный листок и вместе с «Учебником истории Китая» сунул подальше в ящик.

Наконец-то все убрано. Только зеркало осталось на столе. Хоть глазам легче. Правда, ему все еще было не по себе, чего-то вроде бы не хватало. Но тут он сразу понял, в чем дело, надел осеннюю шляпу с красным бантом и отправился прямо к Хуану Третьему.

– А вот и почтенный учитель Гао Эрчу! – провозгласил Лаобо.

– Не бреши, пес!.. – огрызнулся Гао, нахмурив брови и стукнув приятеля по макушке.

– Ну, как прошел урок? Удачно? Есть ли хорошенькие? – полюбопытствовал Хуан Третий.

– Я не намерен продолжать преподавание. Поистине, трудно представить, до чего могут довести эти женские школы. Порядочному человеку не стоит впутываться в это дело…

В комнату вошел старший сын Мао Цзыфу – толстый и круглый, словно пирожок с мясом.

– А! Давно мечтал, давно мечтал познакомиться!..

Все зашумели. Складывали руки в приветствии и приседали, будто собираясь опуститься на корточки, отвешивали друг другу поклоны – кто два, а кто и три.

– Это Гао Ганьтин, о котором я вам говорил, – указывая на почтенного учителя Гао, сказал Лаобо старшему сыну Мао.

– A-а! Давно мечтал, давно мечтал!.. – произнес Мао, кивая головой и кланяясь с особым почтением.

В левом углу комнаты стоял квадратный стол из потемневшего сандалового дерева. Приветствуя гостей, Хуан Третий помогал служанке расставлять стулья и готовил фишки. На столе, в каждом углу, зажгли тонкие стеариновые свечи, и четверо игроков заняли свои места.

Наконец все смолкли. Слышен был лишь стук игральных костей, казавшийся особенно громким в тишине наступавшей ночи.

Почтенному Гао, надо сказать, везло, хотя он все еще не мог оправиться от беспокойства. Его, который обычно все легко забывал, на сей раз почему-то очень встревожило состояние нравов. Кучка фишек рядом с ним росла, но все еще не приносила ему ни покоя, ни радости.

И все же менялись времена, менялись и нравы, и он уже чувствовал, что нравы в конце концов меняются к лучшему. Правда, было уже поздно, они доигрывали второй круг, а у Гао собрались сплошные козыри – вся масть.

Май 1925 г.

Развод

– A-а, дядюшка Му, с Новым годом! Счастья вам и богатства! Желаю богатства!

– Здравствуй, Ба Третий! Желаю счастья, желаю счастья!..

– А! Желаю счастья! И Айгу тоже здесь…

– A-а, мое почтение, дедушка Му!..

Целый хор приветственных возгласов встретил Чжуан Му Третьего и его дочь Айгу на рейсовой джонке у моста Мулянь. Некоторые пассажиры, сложив руки, поклонились прибывшим. И сразу же на боковых скамьях освободились четыре места.

Отвечая на приветствия, Чжуан Му Третий опустился на скамью и прислонил к борту свою длинную трубку. Айгу села слева от отца, выставив свои туфельки с загнутым, как серп, носком, прямо перед Ба Третьим.

– В город, дедушка Му? – спросил один из пассажиров с лицом, напоминавшим панцирь краба.

– Нет, не в город!

Дядюшка Му был расстроен, чего, впрочем, нельзя было определить по его испещренному морщинами лицу цвета темного сахара.

– На этот раз едем в Панчжуан, – добавил он.

Все смолкли и принялись внимательно разглядывать новых пассажиров.

– Опять по делу Айгу? – после долгого молчания спросил Ба Третий.

– Да, все из-за нее… Надоело до смерти. Целых три года уже тянется ссора. Сколько раз дрались, сколько раз мирились! А конца все не видно…

– Теперь к господину Вэю едете?..

– К нему. Он давно предлагал закончить все миром, да я не соглашался. Впрочем, это неважно. А вот нынче на Новый год у него соберется вся родня. Будет даже сам Седьмой господин из города…

– Седьмой господин? – У Ба Третьего глаза широко раскрылись. – Неужто и такой достопочтенный старец решил вмешаться в это дело?..

– Так ведь… в общем-то, говоря по правде, мы еще в прошлом году за свою обиду отомстили – разнесли их очаг[219]. Да и что толку, если дочь к ним вернется… – Отец опустил глаза.

– Я совсем не желаю к ним возвращаться, брат Ба Третий, – подняв голову, раздраженно заговорила Айгу. – Просто делаю все назло. Сам посуди! Этот «молодой скот» связался со вдовушкой и думает, что так легко от меня отделаться! А «старый скот» только и знает, что потакать сыну, и тоже против меня. Все очень просто! А что Седьмой господин? Думаешь, раз он побратался с начальником уезда, так и говорить по-человечески разучился? Нет, Седьмой господин не может быть таким бестолковым, как господин Вэй. Тот заладил одно: «Лучше разойтись, лучше разойтись». Вот я и расскажу Седьмому господину про свои мучения за эти годы! Пусть он нас рассудит!

Убежденный ее словами, Ба Третий больше не открывал рта.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды, рассекаемой лодкой. Чжуан Му Третий взял трубку и набил табаком. Толстяк, сидевший напротив, рядом с Ба Третьим, достал из внутреннего кармана кремень, высек огонь и поднес старику.

– Спасибо, – невнятно произнес Чжуан Му Третий, кивнув головой.

– Мы с вами встречаемся впервые, дядюшка Му Третий, но я давно уже о вас слышал, – почтительно произнес толстяк. – Да и в какой из деревень на всем морском побережье вас не знают! Всем также давно известно, что сын Ши спутался со вдовушкой. Разве хоть кто-нибудь осудил вас, когда вы со своими шестью сыновьями разорили их домашний очаг?.. Вы сами, уважаемый, вхожи в знатные дома, как говорится, широко шагаете, чего вам их бояться!..

– Как хорошо вы, дядюшка, все понимаете, – обрадовалась Айгу. – Жаль вот, не знаю, почтеннейший, вашего имени.

– Меня зовут Ван Дэгуй, – поспешно сообщил толстяк.

– Ни за что не допущу, чтобы он меня бросил. Не посмотрю ни на Седьмого господина, ни на Восьмого. Буду скандалить и не успокоюсь, пока всех их не погублю. Господин Вэй уже четыре раза меня уговаривал! На отступные, что они предлагали, даже у моего отца глаза разгорелись…

– Мать твою… – тихо выругался Му Третий.

– А я слышал, дедушка, что к Новому году эти Ши послали господину Вэю вино и закуски, – заметил человек с лицом, напоминавшим панцирь краба.

– Это делу не помеха, – сказал Ван Дэгуй. – Разве смутишь порядочного человека вином? А если к вину еще и угощение поднести? Что тогда? Нет, господа – люди грамотные, порядочные, только они и могут рассудить по справедливости чужое дело. Начнут, к примеру, все одного кого-нибудь обижать, так они беспременно с речью о справедливости выступят. А поднесли им угощение или не поднесли – это неважно. В конце прошлого года к нам в деревню вернулся из Пекина почтенный Жун. Он повидал большой мир, не то что мы, деревенские. Так вот, по его словам, самым первым лицом там считается госпожа Гуан. Она и непреклонная, и…

– Кому до торговой пристани семейства Ван – сходите! – крикнул лодочник.

Джонка уже приставала к берегу.

– Мне, мне! – Толстяк поспешно схватил свою трубку и со средней палубы, вперед по ходу лодки, спрыгнул на берег.

– Прошу извинить… извинить! – крикнул он вслед, кивая головой.

В джонке снова воцарилось молчание, нарушаемое лишь плеском воды. Ба Третий задремал, и рот его раскрывался все шире, будто он хотел проглотить туфли с загнутыми носками. На палубе две старушки тихо бормотали, поминая имя Будды и перебирая четки. Поджимая губы и покачивая головой, они то и дело посматривали на Айгу, а затем переглядывались друг с другом.

Уставившись на навес из бамбуковой циновки, Айгу все время прикидывала, что бы ей такое устроить, чтобы всех их разорить, погубить, чтобы завести в тупик и «старого скота», и «молодого». Господин Вэй, которого она видела всего два раза, в расчет не принимался. Какой-то коротышка, голова и лицо круглые, словно два шара. Таких у них в деревне сколько хочешь, только деревенские, пожалуй, почернее, вот и вся разница.

Му Третий продолжал потягивать трубку, в которой будто что-то посапывало, – табака там не оставалось, и огонь добрался уже до нагара на дне чубука. «После торговой пристани семейства Ван, – думал Му Третий, – будет остановка в селе Панчжуан». Вдали уже виднелся храм Бога – покровителя литературы, стоявший в начале деревни. В селе Панчжуан Му Третий бывал не раз и, что там говорить, захаживал к господину Вэю. Он вспомнил еще, как его дочь вся в слезах вернулась домой, какими злыми оказались его зять и сват и как он их посрамил. Перед его глазами развертывались сцены прошлых столкновений и самая последняя, когда они проучили всю семью Ши, неизменно вызывавшая у него довольную усмешку. Но на этот раз все было по-другому. Он никак не мог привести в порядок свои мысли – их словно вытеснила внушительная фигура Седьмого господина.

Джонка продолжала идти вперед в полной тишине. Только громче звучали голоса старушек, поминавших Будду. Остальные как будто погрузились в раздумье вместе с дядюшкой Му и Айгу.

– Высаживайся, дядюшка Му. Село Панчжуан.

Голос лодочника заставил очнуться дядюшку Му и остальных пассажиров. Прямо перед ними высился храм Бога – покровителя литературы.

Дядюшка Му Третий спрыгнул на берег, за ним сошла Айгу. Миновав храм, они направились на юг. Через три десятка домов свернули в переулок и оказались у поместья господина Вэя. Неподалеку от его ворот отец с дочерью заметили причалившие к берегу четыре лодки под черными бамбуковыми навесами.

Они шагнули через высокий порог ворот, покрытых черным лаком, и их тотчас пригласили в привратницкую. Здесь, в тесноте, за двумя столами, уже расположились лодочники и старики. Не решаясь разглядывать присутствующих, Айгу лишь скользнула по ним взглядом, но не заметила ни «старого скота», ни «молодого скота».

Когда работник подал новогодний суп со сладкими пельменями из клейкого риса, беспокойство Айгу усилилось, она и сама не знала почему.

«Неужто тот, кто побратался с начальником уезда, уже разучился говорить по-человечески? – думала Айгу. – Ведь господа – люди грамотные, порядочные, только они и понимают справедливость. Надо поподробнее рассказать Седьмому господину, как меня выдали в пятнадцать лет, как стала я женой…»

Покончив с новогодним супом, Айгу почувствовала, что близится решающий момент. И правда, вскоре Айгу, следом за каким-то старцем и отцом, прошла через большую залу и, после поворота, перешагнула порог гостиной. Здесь было много вещей, которые она не успела рассмотреть, и полно гостей – в глазах у нее зарябило от красных и синих атласных одежд. Но среди всех особенно выделялся только один человек – это, несомненно, был Седьмой господин. Хотя голова и лицо у него тоже были круглые, словно два шара, выглядел он гораздо величественнее господина Вэя.

Глаза у него были как щелочки, бороденка редкая и очень черная, будто налакированная. Совершенно лысая макушка, такая же красная, как лицо, блестела, словно масленая. Айгу подивилась было, но сразу же смекнула, что она натерта свиным салом.

– Это и есть затычка[220], та самая, которой древние затыкали покойнику отверстия, – разглагольствовал Седьмой господин, почесывая себе нос чем-то вроде выветрившегося камня. – Купить ее, разумеется, стоит. Хотя, – продолжал он, – она из новых раскопок, не позднее Ханьской эпохи[221]. Вот посмотрите, она вся пропитана ртутью[222].

Над затычкой, «пропитанной ртутью», мгновенно склонилось несколько голов. Одна из них, несомненно, принадлежала господину Вэю, другие – молодым господам, которых Айгу сразу и не приметила. Подавленные блеском и величием Седьмого господина, они облепили его, словно высохшие клопы.

Айгу не поняла последних слов Седьмого господина, а подойти и посмотреть на нечто, «пропитанное ртутью», не хотела, да и не смела. Оглядевшись украдкой, она увидела у стены, возле самых дверей, «старого скота» и «молодого скота». В какой-то миг она успела заметить, что за полгода оба они сильно постарели.

Круг любопытных, привлеченных редкостью, «пропитанной ртутью», распался. Господин Вэй взял затычку, уселся и, поглаживая ее пальцами, обернулся к Чжуан Му Третьему.

– Вы вдвоем?

– Да!

– А из сыновей никто не приехал?

– Недосуг им.

– В день Нового года, собственно, не следовало вас утруждать, – сказал господин Вэй. – И опять все тем же старым делом… Я думаю, хватит шуметь, это тянется уже два с лишним года? А врагов, по-моему, следует не подстрекать, а разнимать. Перед Айгу муж виноват, а свекру со свекровью она не понравилась… Лучше всего сделать так, как я уже говорил: разойтись. Уговорить вас я не сумел, мой авторитет не слишком велик. Но вот Седьмой господин, как вам известно, больше всего любит справедливость, и мнение у него на этот счет совпадает с моим. «Пусть обе стороны признают, что им не повезло, – говорит Седьмой господин, – и пусть семья Ши добавит еще десять юаней, чтобы всего было девяносто!» Девяносто юаней! – продолжал господин Вэй. – Более выгодного решения вы нигде не добьетесь, даже если станете судиться и дойдете до самого императора. Такое мог предложить только самый старший – наш Седьмой господин.

Седьмой господин приоткрыл глазки-щелочки и, глядя на Чжуан Му Третьего, утвердительно закивал головой.

Айгу почувствовала, что дело принимает опасный оборот. Особенно удивил ее отец – почему он не сказал ни слова? Ведь его побаивались чуть ли не все жители побережья. Где-где, а здесь молчать не следовало. И хотя она не совсем поняла суждения Седьмого господина, но он показался ей почему-то человеком доброжелательным, симпатичным и совсем не таким страшным, каким она себе его представляла.

– Седьмой господин – человек грамотный, порядочный, – смело заговорила она. – Не то что наши деревенские. Если меня обидели и пожаловаться некому, так, верно, следует искать защиту у Седьмого господина. Ведь с тех пор, как выдали меня замуж, я ни в чем против обряда не погрешила, входила, как и полагается, опустив голову, и, не поднимая головы, выходила. Они же делали все мне наперекор, каждый старался позлить, хотели, чтобы меня «хватил удар, как Чжун Куя[223]». В том году хорек загрыз петуха! Так разве оттого, что я не заперла курятника? Это паршивая собака открыла дверцу, чтобы сожрать месиво для кур. А «молодой скот», не отличив белого от черного, отвесил мне пощечину…

Тут Седьмой господин посмотрел на Айгу.

– Я-то знаю, в чем причина, – продолжала Айгу, – она не укроется и от зорких глаз Седьмого господина. Люди грамотные, порядочные все знают. Закружила ему голову та шлюха-вдовушка, вот и решил выгнать меня из дому. Но не так-то это легко! Ведь меня просватали как полагается, со всеми подарками, выдали согласно шести брачным церемониям[224], принесли в дом мужа на свадебных красных носилках… Я им еще покажу!.. Пусть даже до суда дойдет! Не выйдет в уезде, обратимся в округ…

– Все это Седьмому господину известно, – сказал господин Вэй, подняв голову. – Ничего ты не добьешься, одумайся лучше. Зачем артачишься? Посмотри на своего отца – он человек разумный, не в пример тебе и твоим братьям. Будешь судиться, дойдешь до округа?

А начальник округа разве не станет советоваться с Седьмым господином? И тогда это будет официальное дело, и решится оно по-официальному… И тогда… Нет, ты просто…

– Ну, тогда я буду драться не на жизнь, а на смерть, всех разорю, всех погублю!

– Не такое это дело, чтобы рисковать жизнью, – медленно произнес Седьмой господин. – Ты еще молода, очень молода. Надо бы тебе быть попокладистее. Не правда ли? Ведь недаром говорят: покладистый богатеет. Прибавлю еще десять юаней, но это уж сверх всяких законов. Ведь все равно тебе придется уйти, когда свекор и свекровь скажут: «Уходи!» То же самое ты услышишь не только в округе, но и в Шанхае, Пекине и даже в заморских странах. Не веришь мне, спроси сама вон у того – он только что вернулся из Пекина, из иностранной школы. – И Седьмой господин повернулся к молодому человеку с острым подбородком: – Верно я говорю?

– Совершенно точно! – торопливо вытянувшись, подобострастным шепотом ответил молодой человек с острым подбородком.

Айгу почувствовала, что все ее оставили. Отец молчит, братья приехать не посмели, господин Вэй, как всегда, на стороне ее врагов. И на Седьмого господина, оказывается, нельзя положиться. Даже молодой человек с острым подбородком, похожий на высохшего клопа, и тот держит нос по ветру, шепчет угодливо. В голове Айгу все перепуталось, но она все же решилась на последний отчаянный шаг.

– Как же так, даже Седьмой господин… – Глаза ее были полны тревоги и разочарования. – Правда… Мы люди простые, грубые, ничего не понимаем. Обидно, что отец даже в житейских делах не может разобраться. У него, старика, голова кругом пошла. Вот все и разыгрывается так, как подстроили «старый скот» да «молодой скот». Быстрые, как вестники смерти, они околпачивают людей и пролезают в любую собачью нору…

– Видите, Седьмой господин, как она себя ведет, даже почтенных людей не стыдится, – вдруг раздался голос «молодого скота», молча стоявшего до тех пор у нее за спиной. – А уж дома и подавно не дает никому покоя. Отца моего зовет «старым скотом», меня не иначе как «молодым скотом» или «ублюдком»!

– Уж не та ли дочь потаскухи зовет тебя ублюдком? – крикнула ему Айгу, а затем снова обратилась к Седьмому господину: – Я вот скажу сейчас здесь, перед всеми… Откуда может у него быть хорошая слава, доброе имя? Как разинет пасть, только и слышно, что «подлое семя» да «чертова баба». А когда с этой шлюхой связался, так даже всех наших предков перебрал. Вы сами, господин, рассудите нас…

Но тут она вздрогнула и сразу смолкла: у Седьмого господина вдруг поднялась голова, глаза закатились, и с его губ, обрамленных жиденькой бородкой, сорвался резкий, дребезжащий крик:

– Эй!.. Принеси!

Сердце у Айгу замерло, а потом бешено заколотилось. Теперь все пропало, изменить ничего нельзя. Ей показалось, будто она оступилась и упала в воду. Она поняла, что сама во всем виновата.

В комнату вбежал слуга в синем халате и черной безрукавке. Опустив руки и вытянувшись, точно жердь, он замер перед Седьмым господином.

В гостиной смолкло даже щебетанье птиц. Седьмой господин шевельнул губами. Никто ничего не слышал, но слуга все понял. Приказ пронзил его до мозга костей – он дернулся два раза, и волосы у него, казалось, стали дыбом от ужаса.

– Есть! – сказал он и попятился к дверям.

Вот сейчас произойдет что-то неожиданное и неотвратимое, от чего ей не защититься, поняла Айгу. Лишь теперь она осознала все могущество Седьмого господина. Она в нем ошиблась, поэтому и вела себя слишком свободно, даже грубо. И у нее, охваченной раскаяньем, невольно вырвалось:

– Я же слушаюсь Седьмого господина…

Произнесла она это чуть слышно, но в гостиной, где стояла тишина, слова ее прозвучали будто гром. Господин Вэй едва не подпрыгнул.

– Правильно! – похвалил он ее. – Поистине справедлив Седьмой господин. И теперь Айгу все поняла! – И, обернувшись к ее отцу, продолжал: – Раз она сама согласилась, ты, почтенный Му, конечно, возражать не станешь. Надеюсь, ты захватил с собой договор о браке на красно-зеленой бумаге[225]? Я ведь тебе сообщал. Так пусть каждая сторона достанет… обменяем…

Айгу видела, как отец вынул что-то из кошелька, висевшего на поясе. Но тут вернулся похожий на жердь слуга и передал Седьмому господину какую-то плоскую, покрытую лаком вещицу, похожую на маленькую черепаху. Боясь новой беды, Айгу бросила взгляд на отца, но тот уже вынимал серебряные монеты из синей матерчатой обертки.

Сняв голову с маленькой черепахи, Седьмой господин высыпал из нее что-то себе на ладонь, а черепаху отдал похожему на жердь слуге, который ее унес. Сам же господин пальцами другой руки взял щепоть с ладони и сунул в каждую ноздрю, измазав себе лицо чем-то темным. Нос у него сморщился, будто он собирался чихнуть.

Отец пересчитывал серебряные юани. Господин Вэй взял несколько монет из еще не сосчитанной стопки и возвратил их свекру, а затем, обменяв красно-зеленые бумаги, отдал их свекру и отцу.

– Ну, теперь вы получили все сполна, – сказал он. – Хорошенько пересчитай деньги, почтенный Му. Это не игрушки.

– А-пчхи! – раздалось в тот же момент, и Айгу поняла, что это чихнул Седьмой господин. Невольно переведя на него взгляд, она увидела все еще открытый рот и сморщенный нос. И этот нос господин почесывал той самой штукой, которой древние затыкали покойнику отверстия.

С большим трудом Чжуан Му Третий пересчитал, наконец, деньги. Каждый из сватов спрятал свой договор. Напряженное выражение на лицах сменилось благодушным, все будто даже распрямились. В гостиной сразу же воцарились мир и покой.

– Отлично! С этим делом покончено! – воскликнул господин Вэй, облегченно вздохнув, видя, что обе стороны готовы распрощаться. – Итак, – продолжал он, – с делами покончено. Узел, можно сказать, распутали. Поздравляю, желаю счастья, великого счастья! Как, уже уезжаете? Оставайтесь! Выпейте с нами счастливого вина в честь Нового года. Ведь это такой редкий случай!

– Нет, спасибо, не хочется. Сберегите вино. На другой год еще пригодится, – сказала Айгу.

– Благодарим вас, господин Вэй, пить мы не будем, – произнес ее отец. – У нас еще другие дела…

Чжуан Му Третий, «старый скот» и «молодой скот» попятились к выходу, почтительно кланяясь.

– Ну, как же так? Выпейте хоть немного! – твердил господин Вэй, внимательно следя за шедшей позади всех Айгу.

– Да нет уж, – отвечала та, – не хочется, спасибо, господин Вэй.

Ноябрь 1925 г.

Из сборника «Дикие травы»

Краткое предисловие

Когда я молчу, я чувствую полноту жизни; собираюсь заговорить – и меня сразу же охватывает ощущение пустоты.

Прошлая жизнь умерла. Я рад этой смерти, потому что знаю теперь, что жизнь существовала. Умершая жизнь истлела. Я рад этому тлению, потому что знаю теперь, что жизнь не была пустой.

Прах жизни разбросан по земле. На ней не растут высокие деревья – пробиваются лишь дикие травы, и в этом повинен я.

Дикие травы. Корни у них неглубокие, цветы и листья некрасивые, но они впитывают росу, впитывают воду, впитывают прах мертвецов, и каждая травинка борется за свое существование. Их будут топтать, будут косить, пока они живы, пока не умрут, пока не сгниют.

Но я спокоен, мне радостно. Я готов смеяться, готов петь.

Я люблю мои дикие травы, но я ненавижу землю, которую они украшают.

Движется, стремительно мчится подземный огонь. Стоит извергнуться лаве, как она сожжет все дикие травы и даже огромные деревья. И тогда нечему будет гнить.

Но я спокоен, мне радостно. Я готов громко смеяться, готов петь.

Пока небо и земля так безмятежны, я не могу петь и смеяться. А когда небо и земля утратят покой, я, быть может, уже не смогу ни смеяться, ни петь. На грани света и тьмы, жизни и смерти, прошлого и будущего я приношу эти дикие травы в дар другу и врагу, человеку и зверю, любимым и нелюбимым – как мое свидетельство.

Во имя себя самого, во имя друга и врага, человека и зверя, во имя любимых и нелюбимых я мечтаю о том, чтобы дикие травы умерли и истлели, чтобы как можно скорее пришел огонь. Если же этого не случится, значит, я будто и не жил на свете, а это еще большее несчастье, чем смерть и тление.

Идите же, дикие травы, вслед за моим кратким предисловием!

Апрель 1927 г.

Прощание тени

Когда человек спит так, что теряет чувство времени, может случиться, что его тень придет с ним прощаться и скажет ему такие слова:

Если в раю есть то, что мне не по душе, я не хочу туда идти; если в аду есть то, что мне не по душе, я не хочу туда идти; если в вашем золотом мире будущего есть то, что мне не по душе, я не хочу туда идти.

Но ведь и ты – совсем не по душе мне.

Друг мой, отныне я не намерена плестись за тобою следом, я не хочу оставаться подле тебя.

Не хочу!

Увы, не хочу. Лучше стану блуждать, не зная пристанища.

Я всего лишь тень. Расставшись с тобою, я погружусь во тьму. Да, тьма может меня поглотить, а свет – рассеять.

Но я не хочу блуждать между светом и тьмою – уж лучше погрузиться во тьму.

И все-таки я блуждаю между светом и тьмою. Я не знаю, что сейчас – сумерки или рассвет. Я подымаю свою пепельно-серую руку, будто осушаю чашу с вином. А когда утрачу чувство времени, то одна отправлюсь в далекий путь.

Увы! Если сейчас сумерки, то за ними настанет черная ночь и поглотит меня. Или я буду рассеяна светом, если сейчас занимается день.

Друг мой, близок час.

Я уйду блуждать во тьму, не зная пристанища.

Ты еще ждешь от меня какого-то дара. Но что я могу тебе поднести? Ничего – со мною все те же тьма и пустота. Да, пусть будет только тьма – или светлый день, который меня рассеет. Пусть будет только пустота, чтобы не занять и уголка в твоем сердце.

Я хочу, мой друг, чтобы было так…

Я отправляюсь в далекий путь одна, уйду во тьму и без тебя, и без других теней. И как только тьма поглотит меня, весь мир будет принадлежать мне.

Сентябрь 1924 г.

Моя потерянная любовь

Новая пародия в классической манере

Моя любимая – на склоне горном. Пойти искать ее? Нет, высока гора. Повесив голову, лью слезы на халат. Она мне подарила полотенце. Чем одарить ее? Дам ей сову! Она с тех пор не смотрит на меня. С чего бы это? На душе тревога.

Моя любимая – средь шума улиц. Пойти искать ее? Нет, велика толпа. Закинув голову, я за уши лью слезы. Она картину подарила мне. Чем одарить ее? Дам леденцов! Она с тех пор не смотрит на меня. С чего бы это? Я совсем балдею.

Моя любимая – на берегу реки. Пойти искать ее? Нет, глубока вода. Я, голову склонив, лью слезы на халат. Цепочку для часов она мне подарила. Чем одарить ее? Лекарством потогонным! Она с тех пор не смотрит на меня. С чего бы это? Я – в расстройстве нервном!

Моя любимая – в богатом доме. Пойти искать ее? Автомобиля нет. Качаю головой, и ливнем слезы льются. Она мне розу поднесла в подарок. Чем одарить ее? Дам ей ужа! Она с тех пор не смотрит на меня. С чего бы это? Впрочем, как угодно!

Месть (1)

Кожа у человека тонка – пожалуй, всего полфэня. Циркулируя под нею, ярко-красная горячая кровь стремительно течет по кровеносным сосудам, которые переплетаются между собой, как шелковичные черви, плотными рядами ползущие по стене. Кровь разносит тепло. Этим теплом один смущает другого, подстрекает, влечет к себе, пусть с риском для жизни, ищет прикосновения, поцелуя, объятий, желая обрести великую пьянящую радость жизни.

Но стоит ударить острым ножом и пробить эту тонкую розовую кожу, как струя ярко-красной горячей крови стремительно, как стрела, вырвется из раны и своим теплом обдаст убийцу. Леденеет дыхание, белеют губы, человек теряет ясность чувств и обретает величайшую, царящую в высях радость жизни; он навеки погружается в нее, в эту величайшую, царящую в высях радость жизни.

Вот почему эти двое, совершенно нагие, сжимая в руках острые кинжалы, встали друг против друга в широком и диком поле.

Оба они готовы обняться, оба готовы убить друг друга…

Прохожие спешат отовсюду, плотными рядами, как шелковичные черви, ползущие по стене, как муравьи, которые тащат на себе голову сушеной рыбешки. Все они нарядно одеты, но ничего не тащат. Они спешат отовсюду и что есть мочи вытягивают шеи, желая поглазеть на объятия или убийство. Они уже сейчас чувствуют свежий вкус пота или крови.

Но те двое стоят друг против друга в широком и диком поле, совершенно нагие, сжимая острые кинжалы. Они не обнимаются и не убивают друг друга, да и вряд ли помышляют об этом.

Так они стоят очень долго. Упругие тела их скоро иссохнут, но они не собираются ни обнимать, ни убивать друг друга.

Прохожим наконец становится скучно. Они чувствуют, как скука проникает им в поры, как просачивается из их сердец, расползается по всему полю и проникает в поры всех остальных людей. Они чувствуют, что у них пересохли язык и горло, устала шея; в конце концов, переглядываясь, они не спеша расходятся, при этом кажется, будто они высохли так, что утратили всякий интерес к жизни.

Потом остается только широкое и дикое поле, и в нем стоят те двое, совершенно нагие, с острыми кинжалами в руках, тоже совсем иссохшие; взгляд у них как у мертвецов, они любуются иссохшими путниками, великим бескровным убийством и навеки растворяются в величайшей, царящей в высях, радости жизни.

Декабрь 1924 г.

Месть (2)

За то, что он считает себя сыном Божьим, правитель Израиля предал его на распятье.

Воины одели его в багряницу, возложили на голову ему терновый венец, поздравляли его; потом били по голове тростью, плевали в него, становились перед ним на колени; когда же насмеялись над ним, сняли с него багряницу и надели на него его одежды.

Вот, глядите, они бьют его по голове, плюют в него, кланяются ему…

Он не соглашается выпить вино со смирною, он готов в полной мере принять те муки, которые уготовили люди Израиля сыну своего Бога, при этом он еще сильнее скорбит об их будущем, но ненавидит их настоящее.

Кругом одни враги, достойные жалости, достойные проклятий.

Звенят удары, гвозди пронзают ладони. Они – о, эти жалкие люди! – хотят распять сына своего Бога, чтобы от боли он смирился. Звенят удары, гвозди пронзают ступни. Раздроблены кости, и нестерпимая боль проникает в самое сердце. Они – о, эти проклятые люди! – распинают на кресте сына своего Бога, чтобы от боли он покорился.

Прямо высится крест, а он висит на кресте.

Он не выпил вина со смирною. Он готов в полной мере принять те муки, которые люди Израиля уготовили сыну своего Бога, и при этом он еще сильнее скорбит об их будущем и ненавидит их настоящее.

Прохожие злословят о нем, первосвященники и книжники насмехаются над ним, двое разбойников, распятые с ним вместе, и те поносят его…

Вот, глядите, даже распятые с ним вместе…

Кругом одни враги, достойные жалости, достойные проклятий…

Превозмогая острую боль в руках и ногах, он испытывает скорбь – оттого, что эти жалкие люди убивают сына Божьего, и упивается радостью – оттого, что эти проклятые люди распяли сына Божьего и что сын Божий ими распят. Внезапно жгучая боль от раздробленных костей проникает в самое сердце, и тогда он навеки погружается в великую радость и великую скорбь.

Вздымается чрево его, это волны боли, жалости, проклятий.

Тьма окутывает землю.

«Элои, элои! Лама савахфани?!» (Это значит: «Боже мой, боже мой! Для чего ты меня оставил?!») Бог покинул его, он так и остался «сыном человеческим». Но люди Израиля все же распяли его, хотя он и «сын человеческий». Эти люди, распявшие «сына человеческого», запятнали себя кровью больше, чем если бы распяли «сына Божьего». От них еще сильнее пахнет кровью.

Декабрь 1924 г.

Надежда

Мое сердце очень одиноко.

Но оно спокойно; в нем нет ни любви, ни ненависти, нет ни горя, ни радости, нет ни красок, ни звуков.

Наверное, я состарился. Волосы у меня стали седыми – разве в этом есть что-то непонятное? Руки мои дрожат – разве и в этом есть что-то непонятное? Значит, у моей души тоже дрожат руки и волосы тоже поседели.

Но случилось это уже много лет тому назад.

А до этого и мое сердце переполняли кровавые песни; кровь и железо, пламя и яд, возрождение и месть. Вдруг все сменилось пустотой. Лишь иногда, чтобы обмануть самого себя, я заполнял эту пустоту напрасной надеждой. Надежда, надежда! Щитом надежды я отражал натиск темной ночи в пустоте, хотя позади щита была все та же темная ночь, все та же пустота. Вот так постепенно я растранжирил свою юность.

Разве я не знал, что юность моя давно умерла? Просто я считал, что вокруг меня тоже непременно существует юность, звезды, лунный свет, гибнущие бабочки, ночные цветы, зловещие стенания совы, надсадный крик кукушки, неуловимая игра улыбок, пляски любви… Пусть это унылая, туманная юность, но все-таки юность…

Отчего же теперь мне так одиноко? Неужто и вокруг меня юность погибла и чуть ли не вся молодежь одряхлела?

Мне остается лишь одно – вступить в схватку с этой царящей в пустоте темной ночью. Отложив щит надежды, я слушаю песню Шандора Петёфи (1823–1849) о надежде:

Что есть надежда? Дева наслажденья. Чудовище, что нас ласкает, не любя! Ты все ей отдаешь, но без благодаренья Она бросает, молодость, тебя[226].

Вот уже семьдесят пять лет прошло с тех пор, как этот великий поэт-лирик и венгерский патриот погиб за родину на острие казачьей пики. Как трагична его смерть! Но еще трагичнее то, что его стихи не умерли до сих пор.

Да, жестокая жизнь! Даже такой гордый и смелый человек, как Петёфи, остановился, столкнувшись один на один с темной ночью, и обернулся к безбрежному Востоку. Он говорил:

Как и надежда, отчаянье лжет.

Если я еще смогу влачить свои дни в этом беспросветном обмане, я все-таки буду искать загубленную унылую и туманную юность, хотя бы вокруг себя. Потому что если и она погибнет, то моя собственная старость совсем захиреет.

Но сейчас нет ни звезд, ни лунного света, нет гибнущих бабочек, неуловимой игры улыбок, нет плясок любви. Да, молодежь безмятежна.

Мне остается только одно – вступить в схватку с этой темной ночью, царящей в пустоте. Если даже я не найду юность вокруг себя, то, во всяком случае, отброшу свою старость. Но где же эта темная ночь? Теперь нет ни звезд, ни лунного света, нет даже неуловимой игры улыбок и плясок любви; молодежь безмятежна, а передо мной, оказывается, нет настоящей темной ночи.

Как и надежда, отчаянье лжет!

Январь 1925 г.

Снег

В теплых странах капли дождя никогда не превращаются в холодные и блестящие снежинки. Людям многоопытным дождь кажется однообразным, но как знать, считает ли он для себя это несчастьем?

К югу от Цзяна[227] снег выпадает очень мокрый и очень красивый. Это предвестник ранней, еще затаившейся весны, здоровый девственный покров. В заснеженных полях уже видны кроваво-красные жемчужины горного чая, белые в темно-зеленой чашечке цветы зимней сливы, темно-желтые каликанты, формой цветка чем-то напоминающие древний цинь[228]. А под снегом еще прячутся замерзшие травы. Бабочек нет, конечно, но вот летают ли пчелы собирать нектар с цветов горного чая и зимней сливы, этого я точно не помню. Просто мне кажется, будто я вижу, как в заснеженных полях распускаются зимние цветы, как пчелы хлопотливо летают над ними, и мне слышится их жужжание.

Дети дуют на покрасневшие от холода ручонки, похожие на лиловые бутоны имбиря. Несколько ребят лепят из снега архата. Дело у них не ладится, и чей-то отец приходит на помощь. Архат получается гораздо выше самих детей. Пусть это всего-навсего комья снега, наверху ком поменьше, внизу побольше, пусть не вполне ясно, архат ли это или тыква-горлянка, но он, ослепительно белый, красивый, слепленный собственной влагой, весь искрясь, излучает сияние. Из косточек лонгана – «драконова глаза» – дети делают архату глаза. Кто-то стащил у матери румяна из туалетной коробки и сделал архату губы. Теперь это настоящий большой архат, с яркими красными губами. Он сидит на снегу и таращит глаза.

На другой день дети приходят его навестить. Они хлопают в ладоши, кивают ему, смеются. Но в конце концов архат остается один. В ясные дни он подтаивает, холодными ночами вновь покрывается тонкой ледяной коркой, похожей на тусклый, непрозрачный кристалл. Ясные дни следуют один за другим, и архат превращается невесть во что, да и румян на его губах совсем не остается.

А на севере, в обильные снегопады, снег всегда сух, как пудра или песок. Он никогда не падает хлопьями, а рассыпается по крышам домов, по земле, по засохшей траве. На крышах снег тает быстро из-за тепла домашних очагов. А иной раз в ясную погоду вдруг налетает вихрь, подхватывает снежинки, и тогда они сверкают, искрясь и переливаясь в солнечных лучах, – кажется, будто это густой туман, окутывающий пламя, кружится и поднимается ввысь, заволакивает небо, отчего и само оно кружится и, искрясь, устремляется вверх.

Над бескрайними полями, под замерзшим куполом неба, искрясь и сверкая, кружится и устремляется ввысь душа дождя.

Да, это одинокий снег, это мертвый дождь, это душа дождя.

Январь 1925 г.

Прекрасная сказка

Огонь в лампе постепенно сникает, как бы предупреждая о том, что керосина осталось немного. Да и керосин не первого сорта – абажур давно уже почернел от копоти. Снаружи отовсюду доносится треск хлопушек, вокруг меня – пелена табачного дыма: глухая темная ночь.

Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку стула, а руки с «Азами учения» кладу на колени.

Забывшись, я вижу в полусне прекрасную сказку.

Эта сказка и красива, и изящна, и увлекательна. Красивые люди и красивые видения переплетаются, словно парча облаков в небе, они летят, как мириады падающих звезд, снова рассеиваются и исчезают где-то в бесконечности.

Я, кажется, вспоминаю, как плыл когда-то в маленькой лодке по шаньиньскому пути[229]. Сильные деревья по обоим берегам, молодые хлеба, полевые цветы, куры, собаки, кусты и засохшие деревья, тростниковые хижины, пагоды, кумирни, крестьяне и крестьянки, развешанная для просушки одежда, деревенские девушки, буддийские монахи, камышовые дождевые накидки и шляпы, небо, облака, бамбуки – все это отражается в лазоревой речушке. С каждым ударом весла отражения расплескиваются вместе со сверкающими солнечными бликами, вместе с ряской и резвящимися в воде рыбками. У каждого предмета свое отражение. Все они то расплываются в разные стороны и покачиваются на воде, то разрастаются вширь и сливаются друг с другом. Но стоит им слиться, как они тут же сжимаются и вновь принимают свою первоначальную форму. С неровными, как у летних облаков, краями, обрамленные солнцем, они светятся пламенем ртутного цвета. И так на всем пути, по которому я плыву.

Вот и теперь я вижу такую же сказку. На фоне синего неба, отраженного в реке, все перемешалось, сплелось в одно целое, все беспрестанно движется, рассыпается, и я никак не могу досмотреть до конца эту сказку.

Несколько чахлых кустов алтайской розы под засохшими прибрежными ивами посажены, наверное, деревенскими девушками. Большие красные цветы и еще другие, черно-красные, плывут по воде. Они вдруг рассыпаются, вытягиваются, румянят воду, но она от этого ничуть не мутнеет. Тростниковые хижины, собаки, пагоды, деревенские девушки, облака… тоже плывут по воде. Большие красные цветы вытягиваются, превращаясь в трепещущую красную парчовую ленту. Лента вплетается в собаку, собака вплетается в облако, облако – в деревенскую девушку. Мгновенье, и все снова сжимается. Отражения черно-красных цветов тоже распались и вытянулись и вот-вот вплетутся в пагоду, в деревенскую девушку, в собаку, в хижину, в облака…

Теперь сказка, которую я вижу, вырисовывается совсем ясно, она такая красивая, изящная, увлекательная. В синем небе нет числа красивым людям и прекрасным видениям. Я смотрю на них и узнаю – одно за другим.

Мне хочется повнимательнее разглядеть их.

Но в тот самый момент, когда я собираюсь сделать это, я вдруг открываю глаза. Парча облаков сморщилась, измялась, будто кто-то бросил большой камень, отчего тотчас пошли круги и на куски разбили отражение всей картины. Я невольно спешу подхватить «Азы учения»[230], которые чуть было не свалились на пол. Перед глазами остается лишь несколько радужных бликов.

Я в самом деле люблю эту прекрасную сказку. Пока последние блики еще не исчезли, я хочу настигнуть их, досмотреть до конца, удержать. Отшвырнув книгу, я тянусь за кистью, но вот уже и последние блики пропали, виден лишь тусклый свет лампы. И сам я уже не в маленькой лодке.

Но я всегда помню эту прекрасную сказку, пригрезившуюся мне глухой темной ночью.

Февраль 1925 г.

Путник

Время действия: любой вечер. Место действия: любое место.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Старик – лет 70, с седой головой и седыми усами, в длинном черном халате.

Девочка – лет 10, волосы каштановые, глаза черные, белое в черную клетку платье.

Путник – лет 30–40, усталый, но полный решимости, взгляд хмурый, усы черные, волосы растрепанные, изодранные черная куртка и черные штаны: на босу ногу рваные матерчатые туфли; переброшенная через плечо сума; опирается на длинный, в рост человека, бамбуковый посох. Справа – несколько деревьев и битая черепица; слева – дикие заросли трав, в которых едва заметна тропинка. Тропинка ведет прямо к маленькой глинобитной хижине; у входа в хижину – сухое корневище.

Девочка подходит к Старику, чтобы помочь ему подняться с корневища.

Старик. Дитя! Эй, дитя! Что ж ты застыла?

Девочка (глядит направо). Смотри, там кто-то идет.

Старик. Нечего тебе смотреть. Помоги лучше мне зайти в дом. Солнце уже садится.

Девочка. А я посмотрю.

Старик. Ах, дитя! Каждый день ты любуешься и землей, и небом, и ветром. Неужели тебе этого мало? Ведь нет ничего прекраснее природы. А тебе хочется еще на кого-то смотреть. Все, что появляется в час захода солнца, ничего хорошего не предвещает… Пойдем-ка в дом.

Девочка. Но он уже совсем близко. A-а, это нищий.

Старик. Нищий? Вряд ли.

Справа, из-за деревьев, выходит Путник; немного помедлив, он не спеша направляется к старику.

Путник. Вечер добрый, старик. Как поживаешь?

Старик. Прекрасно. Твоими заботами. А ты как?

Путник. Прости мне, старец, мою бесцеремонность, но я бы хотел попросить у тебя чашку воды. В пути меня измучила жажда. А в здешних местах не найдешь ни пруда, ни даже лужи.

Старик. О, это можно, это можно. Присядь. (К девочке.) Принеси воды, дитя. Да чашку вымой почище.

Девочка молча уходит в дом.

Присядь, прохожий. Как звать тебя?

Путник. Как звать? Не знаю. С тех пор как я себя помню, я всегда был просто человеком, но никогда не знал, как меня зовут. Случается, дорогой меня называют разными именами, но какими, я не помню. Тем более что ни одно имя мне не довелось услышать дважды.

Старик. A-а… Ну, а откуда ты идешь?

Путник (чуть помедлив). Не знаю. С тех пор как себя помню, я всегда в дороге.

Старик. Так. Ну, а могу я у тебя спросить, куда ты держишь путь?

Путник. Конечно, можешь. Только я и этого не знаю. С тех пор как помню себя, я всегда иду и буду идти к одним и тем же местам. Они – там впереди. Помню лишь, что прошел очень много, а теперь вот добрался сюда. Потом снова пойду вон туда (показывает рукой на запад), вперед.

Девочка осторожно выносит деревянную чашку, подает гостю.

(Берет чашку.) Спасибо, девочка. (Выпивает всю воду в два глотка, возвращает чашку.) Большое тебе спасибо. Воистину, редко встретишь подобную доброту. Не знаю даже, как я должен благодарить!

Старик. Не благодари так. Ведь это тебе не поможет.

Путник. Да, не поможет. Но теперь я хоть немного восстановил свои силы. Я должен идти дальше. Ты, старец, наверное, давно живешь тут. Не знаешь ли, что там, впереди?

Старик. Впереди? Впереди – могила.

Путник (изумленно). Могила?

Девочка. Нет, нет, нет. Там много-много диких лилий и диких роз. Я всегда хожу туда играть, хожу любоваться ими.

Путник (смотрит на запад и как будто улыбается). Да, верно. В тех местах много-много диких лилий и диких роз, и я всегда ходил туда играть, ходил любоваться ими. Но там – могила. (Старику.) Ну, а дальше, старец, что, когда пройдешь могилу?

Старик. Когда пройдешь могилу? Не знаю. Там я не был.

Путник. Не знаешь?!

Девочка. И я не знаю.

Старик. Я знаю только то, что на юге, на севере и на востоке – там, откуда ты идешь. Там все мне хорошо знакомо. Быть может, это лучшие места и для тебя, и для таких, как ты. Не посетуй на меня за мою болтовню, но ты так устал, что тебе лучше вернуться. Потому что вряд ли ты дойдешь до цели.

Путник. Вряд ли дойду? (Задумывается и вдруг спохватывается.) Нет, нельзя! Я должен идти. Вернуться – это значит снова оказаться в тех краях, где всюду имена и ранги, где всюду помещики, где всюду гонения и тюрьмы, где всюду ухмыляющиеся физиономии и полные слез глаза. Я ненавижу все это и не вернусь назад!

Старик. Ты не прав. Там можно встретить и искренние слезы и сострадание.

Путник. Нет, я не желаю видеть ни их искренних слез, ни их сострадания.

Старик. Тогда (качает головой) ты должен идти.

Путник. Да, должен. К тому же какой-то голос – там, впереди, – все время торопит, зовет меня, не дает отдохнуть. Как досадно, что потеряно так много крови, что ноги у меня стерты и изранены. (Показывает старику ноги.) Мне не хватает крови. Надо бы выпить крови, хоть немного. Но где ее взять? И потом, ведь не безразлично, чья это будет кровь. Вода в пути всегда найдется, я не испытываю в ней недостатка. И сейчас совсем растерял свои силы, потому что в крови у меня слишком много воды. Но сегодня мне не встретилось даже маленькой лужи, вот почему я так мало прошел.

Старик. Пожалуй, не поэтому. Вот и солнце село. Отдохни немного, как отдыхаю я.

Путник. Но голос – там, впереди, – зовет меня.

Старик. Знаю.

Путник. Знаешь? Ты знаешь этот голос?

Старик. Да. Сдается мне, что и меня он звал когда-то.

Путник. Тот самый голос, что теперь зовет меня?

Старик. Точно не знаю. Но какой-то голос не раз звал и меня, а я не отозвался, вот он и перестал звать. Теперь я уже плохо помню его.

Путник. О-о! Не отозвался… (Задумывается, но вдруг, спохватившись, прислушивается.) Нет, нельзя! Надо идти. Я не могу отдыхать. Досадно только, что ноги у меня стерты. (Собирается уходить.)

Девочка. Вот, возьми! (Подает ему лоскут.) Перевяжи свои раны.

Путник (берет лоскут). Спасибо, девочка. Воистину… воистину, это редкая доброта. Теперь я смогу пройти гораздо больше. (Садится на битый кирпич, пытается обвязать лоскутом ногу.) Нет, не получается! (Поднимается через силу.) Возьми назад, девочка, этим никак не забинтовать. Да я и не знаю, как сумею отблагодарить за такую доброту.

Старик. Не благодари так. Ведь это тебе не поможет.

Путник. Да, не поможет. Но для меня нет ничего выше этого подаяния. Погляди, всего меня нужно бы забинтовать.

Старик. Не принимай ее подарок всерьез.

Путник. Ты прав. Но я не могу. И вот чего боюсь! Если приму хоть какое-то подаяние, то стану, как сип, высматривающий падаль, кружить рядом, желая гибели той, что сделала мне добро, и наблюдая собственными глазами, как она погибает. Или прокляну всех, кроме нее, всем желая смерти, даже самому себе, потому что проклятие распространится и на меня. Но пока я еще лишен такой силы. А если бы и обладал ею, то все равно не пожелал бы твоей внучке такой участи, потому что ни она, ни ей подобные сами себе того не желают. Я уверен, что это так. (Девочке.) Девочка, твой лоскут очень хорош, но немного мал, возьми его обратно.

Девочка (испуганно пятится). Не надо! Возьми себе!

Путник (пряча улыбку). О… Это из-за того, что я подержал в руках?

Девочка (кивает в знак согласия, показывает на суму). Положи туда, потом поиграешь.

Путник (отступает в растерянности). Но как же я это понесу?

Старик. Ты не отдохнул, поэтому любая ноша тебе тяжела. Отдохни немного, и все пройдет.

Путник. Да, отдохнуть бы… (Задумывается, но вдруг, спохватившись, прислушивается.) Нет, не могу. Нужно идти.

Старик. Ты что же, совсем не хочешь отдыхать?

Путник. Хочу.

Старик. Так отдохни немного.

Путник. Не могу.

Старик. Ты все же считаешь, что тебе лучше идти?

Путник. Да, мне лучше идти.

Старик. Тогда иди.

Путник (распрямляясь). Хорошо, я прощаюсь. Я очень благодарен вам обоим. (Обращается к девочке.) Вот, возьми, пожалуйста, обратно свой подарок.

Девочка испуганно отдергивает руки и прячется в хижине.

Старик. Возьми с собой. А станет невмоготу, бросишь на могилу.

Девочка (выходит из дома). У-у, так нельзя!

Путник. Да, так не годится.

Старик. Тогда повесь на дикие лилии или дикие розы.

Девочка (хлопает в ладоши). Ха-ха! Вот это чудесно!

Путник. О-о…

На мгновение воцаряется тишина.

Старик. Ну что ж, прощай. Да будет мир с тобой. (Встает, девочке.) Дитя, помоги мне зайти в дом. Погляди, солнце давно уже село. (Поворачивается к двери.)

Путник. Большое вам спасибо. Да будет с вами мир. (Задумывается в нерешительности, но вдруг пугается.) Но я не могу! Я должен идти. Так будет лучше… (Поднимает голову и решительно идет на запад.)

Девочка ведет Старика в хижину и закрывает дверь. Путник уходит в дикую степь, за ним по пятам идет ночная тьма.

Март 1925 г.

Мертвый огонь

Мне снится, будто я мчусь среди ледяных гор.

Это громадные ледяные горы, упирающиеся в ледяное небо, сплошь затянутое холодными облаками, похожими на рыбью чешую. По склонам гор – ледяные рощи; ветви и листья деревьев – точно хвоя сосен и елей. Все сковано льдом, все голубовато-белое.

Вдруг я падаю в ледяное ущелье.

И вверху, и внизу, и вокруг – только лед; голубовато-белый лед. А на всем этом голубовато-белом покрове застыли бесчисленные красные тени, сплетающиеся, словно кораллы. Я нагибаюсь, смотрю себе под ноги и вижу огонь.

Это мертвый огонь. Языки пламени сохранили свои характерные очертания, но замерли без движения, замерзли и теперь похожи на ветки кораллов, а сверху над ними застыл черный дым. Кажется, будто здесь только что был пожар. Сталкиваясь друг с другом, огненные языки отражаются в ледяных стенах, отчего ледяное ущелье окрашивается в кораллово-красный цвет.

В детстве я очень любил смотреть на вспененные волны, поднимаемые быстроходным кораблем, и на языки бушующего пламени, вырывающиеся из раскаленной топки. И не просто так смотрел, а старался разглядеть получше. К сожалению, они то и дело меняли свои очертания, и как бы пристально я ни всматривался, у меня так и не сложилось четкого представления о них.

Мертвый огонь, наконец-то я добыл тебя!

Я подбираю с земли мертвый огонь, чтобы внимательно рассмотреть его, и холод обжигает мне пальцы. Я терплю и засовываю огонь в карман. Тотчас все ущелье становится голубовато-белым. Тем временем я обдумываю, как бы мне выбраться из этого ледяного ущелья.

Вдруг надо мной появляется струйка черного дыма и тянется вверх, как проволочная змейка. И сразу по всему ущелью вновь затрепетали красные языки пламени, будто огромный костер обступил меня со всех сторон. Я опускаю голову и вижу, что мертвый огонь ожил, прожег мне одежду и теперь растекается по ледяной поверхности.

– Ай, друг мой! Своим теплом ты разбудил меня! – говорит он.

Я спешу поздороваться с ним, спрашиваю, как его имя.

– Когда-то люди бросили меня в этом ледяном ущелье, – отвечает он, словно уклоняясь от моего вопроса. – Сами они давно погибли и исчезли бесследно. И я чуть было не умер здесь от холода. Не дай ты мне своего тепла, от которого я ожил, я бы тоже погиб вскоре.

– Я рад твоему пробуждению. Но сейчас я только и думаю, как бы выбраться из этого ледяного ущелья; я готов взять тебя с собою, чтобы ты никогда не замерзал и мог гореть вечно.

– Но тогда я совсем сгорю!

– Жаль, если это случится. Что ж, оставайся здесь.

– Но тогда я погибну от холода!

– Как же в таком случае поступить?

– Ну а ты? Как бы ты поступил? – задал он встречный вопрос.

– Я уже сказал: я хочу выбраться из этого ледяного ущелья.

– Тогда я предпочту сгореть совсем.

Он вдруг взвился красной кометой и вынес меня из ущелья. Но тут откуда-то примчалась огромная каменная колесница, и я был насмерть раздавлен ею, но все же успел заметить, как она рухнула в ледяное ущелье.

– Ха-ха! Вам больше не встретиться с мертвым огнем! – сказал я с довольной улыбкой, будто только этого и добивался.

Апрель 1925 г.

Прекрасный, но потерянный ад

Мне снится, будто я лежу в постели, в холодном и диком поле, у самой преисподней. Глухие стоны грешников звучат стройно и в унисон с яростным ревом пламени, клокотанием кипящего масла, лязгом стальных пил, сливаются в целую симфонию, которая возглашает на все три мира: под землей великое спокойствие и порядок.

Огромный мужчина, красивый и приветливый, стоит передо мной, он излучает сияние, но я знаю, что это дьявол.

– Все кончено, все уже кончено! Жалкие грешники потеряли этот прекрасный ад! – говорит он с негодованием и болью, потом садится и рассказывает мне историю, известную ему одному.

– Когда земля и небо были медвяного цвета, дьявол победил бога и обрел великую власть, которой подчинились все и вся. Он завладел небесным царством, завладел миром людей, завладел адом. Потом прибыл в преисподнюю, уселся в самом центре ее, излучая яркое сияние, и принялся разглядывать грешников.

Ад давно уже пребывал в запустении: деревья-мечи[231] утратили былой блеск; кипящее масло уже не било ключом; над гигантским костром лишь иногда вился сизый дымок; да еще кое-где на отшибе пробивался дурман, с мелкими, чахлыми и жалкими цветами. Оно и не удивительно, потому что землю там выжигали смертоносным огнем, и она, конечно, перестала плодоносить.

Грешники просыпались в едва теплившемся огне и в остывшем масле и, озаренные сиянием, которое излучал дьявол, глядели на мелкие цветы преисподней, чахлые и жалкие. Совращенные великим соблазном, они вдруг вспомнили о людях. Неизвестно, сколько лет они провели в молчаливом раздумье, но потом, обратившись к людям, истошно возопили, взбунтовавшись против ада.

Люди отозвались на их зов, поднялись в защиту справедливости и вступили в бой с дьяволом. Клич войны гремел по всем трем мирам оглушительнее, чем раскаты грома. В конце концов был осуществлен генеральный план, расставлены огромные сети, что вынудило дьявола убраться из ада. В знак окончательной победы над воротами в ад водрузили знамя людей.

Пока грешники хором выкрикивали приветствия, посланцы людей, призванные навести в аду порядок, явились в преисподнюю, уселись в самом центре ее и, пользуясь всем своим человеческим могуществом, принялись бранить грешников.

Когда же грешники вновь возопили, взбунтовавшись против ада, они были объявлены смутьянами, восставшими против людей, осуждены на вечные муки и переселены в самую глубь леса из деревьев-мечей.

И вот люди полностью забрали в свои руки всю великую власть над адом и оказались могущественнее самого дьявола. Потом люди навели порядок. Прежде всего они накормили быкоголового А-пана[232] самой высокой травой, потом подбросили в костер хвороста, наточили ножи, которыми были утыканы горы, отчего ад преобразился и разом исчезли следы былого уныния.

Цветы дурмана мгновенно засохли. Как некогда в прошлом, кипело масло, ножи были острыми, а огонь – жарким; как некогда в прошлом, грешники стонали и вертелись так, что им было недосуг даже вспомнить прекрасный, но потерянный ад.

Это было заслугой людей, но она обернулась бедой для грешников…

Друг мой, да ты не веришь мне. Что ж, ведь ты – человек. Ну, а я пойду, поищу диких зверей и злых чертей.

Июнь 1925 г.

Надгробная надпись

Мне снится, будто я стою перед могильной плитой и читаю вырезанные на ней слова. Похоже, что плита эта сделана из песчаника, она сильно обломана, поросла мхом, и на ней сохранились только отдельные фразы:

«…на грани громких песен и буйного жара – холодно; в небе – бездонная пропасть; в глазах – пустота; спасение там, где нет надежды…»

«…бродячая душа превратилась в большую змею с ядовитым жалом. Не сумев ужалить человека, она ужалила себя и потому погибла…»

«…ступай прочь!..»

Обогнув плиту, я увидел одинокую могилу; там не росли ни деревья, ни травы, могила давно провалилась. Сквозь широкий пролом я разглядел труп с разъятой грудью, из которой было извлечено сердце. Лицо покойника не выражало ни радости, ни печали, оно было серым, точно окутанное дымом.

Изумленный и напуганный, я хотел уйти, но тут заметил обрывки текста и на теневой стороне могильной плиты:

«…вырви сердце и съешь, если хочешь узнать его настоящий вкус. Но рана болит нестерпимо, как тут узнаешь его настоящий вкус?..»

«…когда уляжется боль, съешь его не спеша. Но сердце уже истлело, как же узнаешь его настоящий вкус?..»

«…отвечай! А не то ступай прочь!»

Я хотел уйти. Но труп в могиле уже поднялся и сел: губы его оставались неподвижными, но он произнес:

– Когда я обращусь в прах, ты увидишь мою улыбку!

Я бросился бежать, не смея обернуться, боясь, что он гонится за мною.

Июнь 1925 г.

Дрожь в предчувствии гибели

Мне снится, будто я вижу сон. Где я – не знаю, но передо мной комната в маленьком, наглухо закрытом домике, глубокой ночью. И еще я вижу на крыше густую поросль мха – «черепичной сосенки».

Абажур лампы на дощатом столе только что протерт, и поэтому в комнате очень светло. В ярком свете на рваной кушетке кто-то взлохмаченный, жестокий и грубый, под его тушей – слабенькое тельце. Оно дрожит и от голода, и от боли, и от страха, и от стыда, и от радости. Дряблая, но еще гладкая кожа лоснится; на иссиня-бледных щеках легкий румянец, будто по свинцу размазаны румяна.

Огонь в лампе тоже сжимается от страха. На востоке уже светлеет.

Но в воздухе еще колышутся волны голода, боли, страха, стыда, радости…

– Мама! – кричит разбуженная скрипом двери девочка лет двух, которая лежит в углу комнаты на полу, завернутая в травяную циновку.

– Рано еще! Спи! – отзывается напуганная мать.

– Мама! Я есть хочу, живот болит. Ты дашь мне сегодня поесть?

– Дам. Вот придет торговец лепешками, и мама купит тебе. – Довольная, она еще крепче сжимает в кулаке серебряную монетку, ее слабый голос печально дрожит. Она подходит к дочери, отгибает циновку, берет девочку на руки и переносит ее на рваную кушетку.

– Рано еще, спи! – С этими словами она поднимает глаза и, не в силах что-либо еще сказать, смотрит на небо через прохудившуюся старую крышу.

Вдруг в воздухе вырастает еще одна волна, сталкивается с теми, прежними волнами, кружится, образуя водоворот, увлекая все, и меня в том числе, в пучину, где невозможно дышать.

Я со стоном просыпаюсь. За окном разлит серебряный свет луны, и до рассвета, видимо, еще далеко.

Где я – не знаю, но передо мной комната в маленьком, наглухо закрытом домике, глубокой ночью, и я догадываюсь, что это продолжается прерванный сон, только много лет спустя. В доме и вокруг него прибрано. В комнате – молодые супруги с целым выводком ребятишек. Все они, исполненные презрения и злобы, стоят перед состарившейся женщиной.

– Из-за тебя нам стыдно смотреть на людей! – раздраженно говорит муж. – Ты считаешь, что вырастила дочь, а на самом деле погубила ее! Лучше бы ей маленькой умереть с голоду!

– Из-за тебя я всю жизнь терплю оскорбления! – подхватывает жена.

– Теперь ты и меня хочешь впутать! – говорит муж.

– И их тоже! – кричит жена, показывая на детей.

Тут самый младший, играя сухой камышинкой, взмахивает ею в воздухе, будто саблей, и громко кричит:

– Ш-ша!

Уголки губ у старой женщины судорожно подергиваются, на мгновенье ею овладевает страх, потом все проходит, и вскоре она поднимается и встает, похожая на каменное изваяние, от нее остались кожа да кости. Она распахивает двери и решительным шагом уходит в темную ночь, оставляя позади холодную брань и ядовитые насмешки.

Она идет и идет сквозь темную ночь, пока не приходит в бескрайнюю дикую степь. Теперь вокруг – только эта дикая степь, а над головой – высокое небо, в котором не пролетит ни бабочка, ни птица. Обнаженная, стоит она, словно каменное изваяние, посреди дикой степи, и за какой-то миг перед ее глазами проходит все, что осталось в прошлом: и голод, и боль, и страх, и стыд, и радость, а потом – дрожь; упреки в том, что она и погубила, и опозорила, и впутывает, а потом – судорога; это «ш-ша», а потом – безразличие… Затем в одно мгновение все сливается воедино: привязанность и ссора, любовь и ненависть, заботы о воспитании и жестокая неблагодарность, молитвы о счастье и проклятия… Она простирает руки к небу, и с ее губ срываются какие-то и человеческие, и звериные, неведомые людям речи, не передаваемые словами.

Пока она произносит их, она дрожит всем телом, величественным, словно каменное изваяние, но уже вконец разбитым и никому не нужным. Эта дрожь – точно рыбьи чешуйки, которые то поднимаются, то пропадают в воде, кипящей на жарком огне. И воздух вокруг тоже содрогается, как содрогаются в бурю морские волны.

Потом она поднимает к небу глаза, обрывает свои бессвязные речи, умолкает и только дрожит, излучая сияние, похожее на солнечное, отчего волны в воздухе вихрем кружатся, словно подхваченные смерчем, и уносятся в бескрайнюю дикую степь.

Мне приснился кошмар. Я знаю: это оттого, что я положил руки на грудь; во сне, напрягая все свои силы, я старался сбросить эти удивительно тяжелые руки.

Июнь 1925 г.

После смерти

Мне снится, будто я умер на дороге.

Где эта дорога, как я попал сюда, как умер, – ничего этого я не знаю. В общем, когда я понял, что умер, то лежал там уже мертвый.

Слышно, как трещат сороки, как вторят им своим карканьем вороны. Воздух прозрачный, чистый, только чуть-чуть пахнет землей, наверное, сейчас светает. Я хочу открыть глаза, но веки совершенно неподвижны, словно это вовсе не мои глаза; пробую поднять руку, но и она будто чужая.

Внезапно страх острой стрелой вонзается мне в сердце. Как-то при жизни в голову мне пришла забавная мысль: если бы смерть означала бы лишь паралич двигательных нервов и не касалась сознания, это было бы еще страшнее, чем полная смерть. Кто знал, что мои предположения подтвердятся и я на себе это испытаю!

Слышатся шаги – кто-то идет по дороге. У самой моей головы проезжает тачка, тяжело груженная; ее скрип терзает душу и вызывает зубную боль. Я чувствую, как глаза наполняет багровый свет – ясно, что взошло солнце. Значит, я лежу лицом к востоку. Но это не имеет никакого значения. Доносятся приглушенные голоса – явились любители поглазеть. Они подняли желтую пыль, которая попадает мне в ноздри, хочется чихнуть, но я так и не чихаю, ограничиваясь лишь этим намерением.

Снова шаги, они замирают совсем рядом; все чаще доносится шепот: собирается все больше и больше зевак. Мне вдруг хочется послушать их суждения. Но тут я вспоминаю сказанные мною при жизни слова о том, что любая критика не стоит и усмешки. Видимо, эти слова были неискренними: не успел я умереть, как сразу обнаружилась их несостоятельность. Все же я решаю послушать, но понять ничего не могу, только улавливаю:

– Умер?..

– У-у. Это…

– Гм!..

– Тц… Ах!

Я очень доволен тем, что так и не услышал ни одного знакомого слова. А не то, пожалуй, мог бы огорчить кого-нибудь из знакомых, или порадовать, или подбросить им пищи для послеобеденной болтовни, на которую ушла бы уйма драгоценного времени. В любом случае я чувствовал бы себя виноватым. А сейчас никто из знакомых меня не видит, значит, никому не будет причинено беспокойство. Вот и прекрасно. В общем, можно считать, что я ни перед кем не виноват!

Кажется, муравей ползет у меня по спине и щекочет. Но я не могу даже пошевелиться, а следовательно, и избавиться от него. Случись это в обычное время, достаточно было бы просто повернуться, чтобы он убрался. Вот и по ноге ползет муравей. Что вы делаете? Вы, букашки!

Дело, однако, принимает еще худший оборот: раздается жужжание, и на щеку мне садится зеленая муха, делает несколько шажков, опять взлетает и щекочет хоботком кончик моего носа. «Достопочтенная, – думаю я с досадой, – я не какой-нибудь там великий человек, и вы не найдете на мне материала для вашей статьи…» Думаю, а сказать не могу. Она же тем временем сбегает с кончика носа и холодным хоботком щекочет мне губы. Как знать, быть может, это выражение любви. Еще несколько мух собрались на бровях. Стоит им шевельнуться, как сразу приходят в движение волоски. Это так меня раздражает, что я теряю терпение, окончательно теряю терпение.

Вдруг – порыв ветра, сверху меня чем-то накрывают, мухи тотчас разлетаются, говоря на прощание:

– Ж-ж-жаль!

От гнева я едва не лишаюсь сознания.

Меня приводит в чувство глухой стук сбрасываемых досок, от которого дрожит земля. Я ощущаю на лбу прикосновение тростниковой циновки. Но циновку откидывают, и я тотчас погружаюсь в тепло солнечных лучей. Потом слышу, как кто-то говорит:

– И зачем ему понадобилось умирать здесь?..

Голос звучит совсем близко, его обладатель, видимо, наклонился надо мною. Но где же умирать человеку? Прежде я полагал, что если на земле человек лишен права жить, как ему хочется, то, уж во всяком случае, он имеет право умереть, как ему хочется. Только теперь я понял, что это далеко не так, что очень трудно угодить общественному мнению. Жаль, что у меня давно уже нет ни бумаги, ни кисти; впрочем, я ведь все равно не могу писать, а если бы и смог, то негде было бы опубликовать написанное. Придется все бросить.

Кто-то поднимает меня, кто – не знаю. Слышится стук ножен – оказывается, здесь еще и полицейский, здесь, где «я не должен был умирать». Меня переворачивают с боку на бок, то поднимают, то опускают. Хлопнула крышка, слышно, как заколачивают гвозди. Странно – всего два гвоздя. Неужели здесь заколачивают гробы всего двумя гвоздями?

Теперь меня с шести сторон окружают стены, да еще крышка прибита гвоздями. Это уже полный конец. «Увы, как прискорбно!..» – думаю я.

Ну и духота!

Зато мне стало куда спокойнее, чем раньше, не знаю, правда, зарыли меня или нет. Руки тыльной стороной касаются тростниковой циновки, и этот саван не кажется мне таким уж отвратительным. Досадно только, что я не знаю, кто заплатил за мои похороны! Но до чего противны эти обряжавшие меня людишки! Рубашка собралась складками на спине, а они и не подумали ее расправить, и теперь она мне очень мешает. Вы решили, что покойнику все равно? Что можно делать все кое-как? Ха-ха!

Мне кажется, будто тело мое сейчас гораздо тяжелее, чем было при жизни, потому любая складка причиняет столько беспокойства. Но к этому, пожалуй, можно скоро привыкнуть. Наверное, когда я начну гнить, то никаких серьезных неудобств уже не будет. А пока лучше спокойно поразмышлять в тишине.

– Как дела? Вы умерли?

Какой-то очень знакомый голос. Я открываю глаза и вижу маленького приказчика из букинистической лавки «Процветающая древность». Мы не виделись с ним, наверное, больше двадцати лет, но выглядит он как прежде. Я опять смотрю на обступившие меня с шести сторон стены, очень грубые и очень шершавые, – ясно, не удосужились даже как следует выстругать доски.

– Это ничего, пустяки, – говорит он, раскрывая темно-синюю матерчатую обложку. – Вот я принес вам минское издание «Гунъянчжуана»[233], отпечатанное в годы правления под девизом Цзя-цзин[234], с черной полосой на обрезе. Оставьте себе, это…

– Что? – в изумлении уставился я на него. – Уж не рехнулся ли? Неужели ты думаешь, что в моем положении я стану смотреть какое-то там минское издание?

– Да вы взгляните только, ведь это не трудно.

Я спешу закрыть глаза, потому что он мне надоел. Немного погодя я уже ничего не слышу – наверное, он ушел. По шее у меня, кажется, опять ползет муравей, потом добирается до лица и делает петлю вокруг глазницы.

Вопреки всем ожиданиям, человеческие мысли и после смерти могут меняться. Неведомая сила вдруг нарушает покой моего сердца, и перед глазами возникает множество видений. Друзья желают мне радости и покоя, враги пророчат гибель. А я продолжаю жить – пусть не в радости, пусть не в покое, но я не гибну, а живу – ни так и ни эдак, – живу и все, не могу оправдать надежд ни друзей, ни врагов. А вот теперь наконец умер, исчез, как тень, даже врагам не дал знать, не захотел доставить им даже пустячного удовольствия, которое к тому же самому мне ничего не стоило бы.

Я чувствую, что готов заплакать от радости. Это будут, наверное, первые слезы после моей кончины.

Но оказывается, у меня нет слез; вижу только перед глазами, будто сверкнули искры, и вот я уже поднимаюсь и сажусь…

Июль 1925 г.

Такой боец

Нужно, чтобы у нас был такой боец.

Не такой невежественный, как зуав, с поблескивающей за спиной винтовкой, и не такой изможденный, как китайский солдат зеленознаменных войск[235], с маузером у пояса.

Он не ищет чудодейственной защиты у панциря из бычьей кожи и шлема из негодного железа. Он полагается лишь на самого себя, в руке у него, как у дикаря, только копье, всегда готовое к броску.

Вот он проходит сквозь ряды бесплотных существ; все, кого он встречает, кивают ему головой. Он знает, что каждый такой кивок – оружие врага, оружие, которым убивают, не оставляя следов крови. От него погибло много бойцов. Оно разит, как артиллерийский снаряд, перед которым оказываются бессильными даже самые отчаянные смельчаки.

Над головами бесплотных существ полощутся стяги с вышитыми на них громкими титулами: «филантроп», «ученый», «литератор», «старший в семье», «юноша», «эстет», «благородный муж»… Ниже – всевозможные мантии с вышитыми на них красивыми словами: «ученость», «мораль», «чистота национального духа», «воля народа», «логика», «общественный долг», «цивилизация Востока»…[236]

Но он поднимает копье.

Все они в один голос клянутся ему, что сердце у них, не в пример другим людям, находится в самом центре груди. Каждый повесил на грудь медное зеркальце-амулет[237], в знак их глубокой веры в то, что сердце у них – в самом центре груди.

Но он поднимает копье.

Он улыбается, бросает копье и попадает им прямо в сердце.

Все они, сникнув, валятся на землю. Но оказывается, это только мантии, под ними – пусто. Бесплотные существа успели скрыться и торжествуют победу, ибо теперь он стал преступником, заколовшим филантропа и ему подобных.

Но он поднимает копье.

Он широко шагает сквозь ряды бесплотных существ, снова встречает такие же кивки, видит всевозможные стяги и мантии.

Но он поднимает копье.

Наконец он старится и умирает среди бесконечных бесплотных существ. Теперь он уже не боец, а бесплотные существа – победители.

Теперь уже никто не слышит клича войны: великий мир.

Великий мир…

Но он поднимает копье.

Декабрь 1925 г.

Умный, дурак и раб

Раб вечно ищет, кому бы пожаловаться. Только этого он хочет и только на это способен. Однажды он встретил умного.

– Господин, – сказал он горестно, и слезы тонкими струйками побежали у него из глаз. – Ты же знаешь. Я живу поистине нечеловеческой жизнью. Ем раз в день, и то не всегда, причем одну только гаолиновую шелуху. Даже свиньи и собаки не станут ее есть, да и достается мне всего-навсего маленькая чашка.

– Да, этому действительно можно посочувствовать, – отозвался умный, преисполненный жалости.

– Еще бы! – обрадовался раб. – Но работаю я день и ночь, не зная отдыха: рано утром ношу воду, вечером варю кашу, до полудня бегаю по лавкам, ночью мелю муку, в конце дня стираю, в дождь держу над хозяином зонт, зимой разжигаю керосиновую печь, а летом обмахиваю хозяина веером. В полночь я должен варить «серебряные ушки»[238] и прислуживать, пока хозяин занят игрой, но из выигрыша мне не перепадает ни гроша, а случается, еще и плеткой угостят…

– Ай-ай, – вздохнул умный, и глаза у него покраснели. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Господин! Так я больше не могу. Я должен что-то придумать. Но как же мне поступить?

– Я думаю, что жизнь твоя все-таки переменится к лучшему…

– Правда? Только об этом я и мечтаю. Вот я пожаловался тебе, господин, на свое горе, встретил у тебя сочувствие и утешение, и мне стало легче. Видно, есть еще справедливость на свете…

Но не прошло и нескольких дней, как он снова потерял покой и опять стал искать, кому бы пожаловаться на свое горе.

– Господин! – сказал он, обливаясь слезами. – Ты же знаешь. Поистине, я живу хуже, чем в свином хлеву. Хозяин совсем не считает меня за человека. К своей собачонке он относится в тысячу раз лучше…

– Негодяй! – закричал дурак так, что раб перепугался. Тот человек был дурак.

– Господин, я живу в маленькой развалившейся каморке, сырой и темной, в ней полным-полно клопов – пока спишь, они могут совсем тебя заесть. Вонь такая, что в нос бьет, нет ни единого окошка…

– И ты не можешь заставить хозяина прорубить окно?

– Как же можно?..

– Тогда веди меня с собой, посмотрим!

Дурак пришел вместе с рабом к его жилищу и сразу же начал пробивать глиняную стену.

– Господин! Что ты делаешь? – спросил перепуганный раб.

– Прорубаю для тебя окно.

– Нельзя! Хозяин станет ругаться!

– Ну и пусть! – Дурак продолжал долбить стену.

– Караул! Разбойник ломает наш дом! Скорей сюда! А не то он пробьет дыру! – завопил раб сквозь слезы и принялся кататься по земле.

Выбежали рабы, и дурака прогнали.

На крики не спеша вышел наконец хозяин.

– Какой-то разбойник хотел разрушить наш дом, я первый закричал, и мы все вместе прогнали его, – почтительно доложил раб, торжествуя победу.

– Молодец, – похвалил его хозяин.

В тот день многие приходили с участливыми расспросами, пришел и умный.

– Господин, на этот раз я отличился, и хозяин похвалил меня. Ты же говорил, что жизнь моя переменится к лучшему. И правда, то было зоркое предвидение, – произнес раб с радостью, будто окрыленный надеждой.

– Еще бы, – ответил умный, который, казалось, тоже был рад за него.

Декабрь 1925 г.

Засушенный лист

При свете лампы читаю «Яньмэньцзи»[239] и вдруг нахожу меж страниц засушенный кленовый лист.

Это рождает у меня воспоминания о поздней осени прошлого года. Обильный иней выпадал по ночам, на многих деревьях увяла листва, покрылся багрянцем маленький клен перед домом. Я обошел деревце, пристально всматриваясь в разноцветные листья; когда они были зелеными, я никогда не обращал на них внимания. Они еще не все покраснели, больше всего было бледно-вишневых. У некоторых на багряно-красной поверхности сохранились темно-зеленые пятна. Только один лист был чуточку источен червями, по краям у него образовалась черная кайма. В пестроте красных, желтых, зеленых листьев он казался блестящим зрачком, который пристально глядел на людей. Я подумал: «А ведь это больной лист!» Я сорвал его и положил в только что купленную книгу «Яньмэньцзи». Наверное, мне хотелось, чтобы этот источенный червями и уже готовый упасть листок хотя бы на время сохранил свою пеструю окраску и не был унесен ветром вместе с другими опавшими листьями.

И вот сегодня ночью он, будто восковой, лежит передо мною. Зрачок этот уже не блестит, как в прошлом году. Пройдет еще несколько лет, его прежний цвет сотрется у меня в памяти, и, пожалуй, я даже забуду, зачем он был вложен в книгу. Своей пестрой окраской этот больной лист, наверное, лишь очень короткое время сможет напоминать о себе. Впрочем, запомнить его здоровым и зеленым было бы еще труднее. Вы только взгляните в окно: даже деревья, не боящиеся холода, давно стоят голые, а о клене и говорить нечего. Глубокой осенью, быть может, опять были больные листья, похожие на тот, прошлогодний, да жаль только, что в нынешнем году у меня не нашлось времени, чтобы полюбоваться осенними деревьями.

Декабрь 1925 г.

Среди поблекших пятен крови

Памяти мертвых, живых и еще не рожденных

Нынешний творец все-таки трус.

Он исподтишка переделывает землю и небо, но не осмеливается уничтожить целиком земной шар; он исподтишка старит и ведет к смерти живые существа, но не осмеливается вечно хранить их трупы; он исподтишка заставляет людей проливать кровь, но не смеет сделать так, чтобы цвет крови навеки оставался ярким; он исподтишка обрекает людей на страдания, но не смеет сделать так, чтобы они всегда помнили о своих страданиях.

Исключительно ради подобных ему – трусов среди людей – он придумал возводить на развалинах и заброшенных могилах роскошные дворцы, а с помощью времени смывать горести и следы крови. Каждый день он наливает в бокал подслащенного зелья – не слишком много и не слишком мало, ровно столько, чтобы слегка захмелеть, и подносит людям, и те, что выпьют этого зелья, могут и плакать и петь, быть и трезвыми и пьяными, могут сохранять ясность ума или впасть в забытье, желать и жизни и смерти. Но ему нужно, чтобы все жаждали жизни; ведь он еще не уничтожил мужества в людях.

Развалины и заброшенные могилы рассеяны по всей земле, на них – поблекшие пятна крови, и люди, блуждая меж ними, пережевывают свое беспредельное горе. Но они не желают расстаться с ним, считая, что горе все-таки лучше пустоты. Каждый причисляет себя к «опозоренным небожителям», оправдывая тем свой горький удел и с трепетом ожидая новых несчастий. Новое – вот что их пугает и побуждает жадно искать встречи друг с другом.

Все они – благонадежные подданные творца. А ему только этого и нужно.

Но вот среди людей появляется мятежный храбрец. Он стоит распрямившись и окидывает взором уже преображенные и еще сохранившиеся развалины и заброшенные могилы. Он помнит все долгие и тяжкие страдания, смотрит на неоднократно пролитую здесь запекшуюся кровь и глубоко понимает всех мертвых, живых, еще не рожденных. Он разгадал эту комедию сотворения мира, он хочет подняться, чтобы воскресить людей или уничтожить их – этих благонадежных подданных творца.

Творец труслив, ему стыдно, вот он и прячется. И тогда храбрец видит, как преображаются и земля и небо.

Апрель 1926 г.

Пробуждение

Самолеты, выполняя свою миссию – сбрасывать бомбы каждое утро, словно школьники, которые идут на урок, появляются над Пекином. Всякий раз, когда я слышу, как моторы разрывают воздух, я чувствую какое-то легкое напряжение. Наблюдая атаку смерти, я в то же время остро ощущаю существование жизни.

После одного или двух глухих взрывов самолеты, жужжа и гудя, медленно улетают прочь. Наверное, есть убитые и раненые, но Поднебесная кажется более спокойной, чем обычно. Нежные листья тополя за окном отливают темным золотом в солнечных лучах; еще пышнее, чем вчера, расцвела слива. Собрав разбросанные по всей кровати газеты, я смахиваю с письменного стола серую пыль, накопившуюся за ночь, и в моем маленьком квадратном кабинете опять, как говорится, «и светло и чисто»…

Видимо, не без причины я начинаю править рукописи молодых авторов, скопившиеся у меня здесь. Хочется во всем навести порядок. Я смотрю на даты произведений, и эти юноши, не признающие украшательства, один за другим возникают передо мной. Они такие хрупкие, чистые, искренние. А как они страдали, как стонали, гневались и, наконец, огрубели, милые мои юноши.

Да, души их, исхлестанные песчаным вихрем, огрубели, но это человеческие души, я люблю их и такими. Я хочу поцеловать их, эти души, огрубевшие и кровоточащие, бесформенные и бесцветные. Где-то в далеких прекрасных садах пышно цветут редкостные цветы, праздно бродят тихие румяные девушки, курлыкает журавль, клубятся белые облака… Все это, конечно, трогает человеческую душу, но я всегда помню, что живу среди людей.

Мне вспоминается один случай. Два или три года тому назад в Пекинском университете[240] ко мне в преподавательскую зашел незнакомый юноша, молча передал мне пакет и сразу же ушел. Я развернул пакет – там оказался номер «Низкой травы». В молчании юноши я понял многое. О, каким роскошным был этот подарок! Жаль, что «Низкая трава»[241] больше не выходит. Похоже, она была лишь предтечей «Потонувшего колокола»[242]. Этот «Потонувший колокол» одиноко гудит в песчаном вихре, глубоко на дне человеческого моря.

Дикий репей, надломленный и совсем почти загубленный, вновь пытается дать маленький цветок. Помнится мне, взволнованный этим, Толстой написал целую повесть[243]. А в безводной пустыне деревья и травы изо всех сил всасывают корнями влагу из источников, скрытых глубоко под землей, и появляются бирюзово-зеленые заросли: конечно, деревья и травы делают это во имя собственной жизни, но тем самым невольно радуют усталых, мучимых жаждой путников, которые находят здесь временный приют и отдых. Вот что способно вызвать признательность и в то же время навеять тоску!

В эссе «Без названия», помещенном в «Потонувшем колоколе» вместо редакторского извещения, говорится: «Некто сказал: наше общество – пустыня». Если это и в самом деле так, то здесь, как в пустыне, немного дико, зато спокойно; немного одиноко, зато ощущаешь безбрежные дали. Где еще все так хаотично, так уныло и так переменчиво, как здесь?!

Да, это так. Передо мною юные души. Они уже огрубели или, быть может, вот-вот огрубеют, но я люблю их, люблю эти души, истекающие кровью и молча переносящие боль, потому что они помогают мне чувствовать, что я живу среди людей – да, среди людей.

Пока я сижу и правлю рукописи, вечернее солнце спокойно садится на западе, и теперь я продолжаю работу при свете лампы. Юность самых разных людей проносится передо мною. Со всех сторон меня обступают сумерки. Усталый, я беру сигарету и, думая о чем-то совсем постороннем, тихо закрываю глаза. Я вижу долгий, долгий сон. Вдруг просыпаюсь. Вокруг все так же сумрачно. В недвижном воздухе плывет дымовой узор, похожий на летние облачка, и постепенно начинает обретать какие-то причудливые очертания.

Апрель 1926 г.

Из сборника «Старые легенды в новой редакции»

Предисловие

От начала работы над этим небольшим сборником до ее завершения прошло немало времени – целых тринадцать лет.

Первый рассказ, «Починка неба» – первоначальное его название «Гора Бучжоу»[244], – был написан еще зимой 1922 года. Я собирался тогда сочинить несколько рассказов на древние и на современные темы, и «Гора Бучжоу», где я воспользовался легендой о том, как Нюйва[245], расплавив камни, починила небо, была первой попыткой в этом роде. Поначалу я был настроен весьма серьезно: вооружившись теорией Фрейда[246], я намеревался проследить – на примере сотворения человека и зарождения литературы – истоки творчества. Но вышло так, что в самый разгар работы я отложил кисть, чтобы просмотреть газету, и, на свою беду, наткнулся на чью-то – уже не помню чью – статью с критикой «Аромата орхидеи» Ван Цзин-чжи[247]: критик[248] слезно умолял молодежь никогда не писать подобных стихов. Его нелепые обвинения настроили меня на веселый лад, и, когда я вернулся к прерванному рассказу, уже как-то само собой получилось, что под ногами у Нюйва появился человечек в древнем одеянии. Так совершилось мое падение – от серьезного к смешному. А смех – великий враг творчества, вот почему я был очень недоволен собой.

Я решил не писать больше такого рода вещей и, подготавливая к печати свой «Клич», поместил «Гору Бучжоу» в самом конце сборника[249], в виде приложения – считая ее, так сказать, одновременно и началом и финалом.

В те времена наш критик, господин Чэн Фанъу[250], встав под знамя «приключений души»[251], водруженное над вратами «Творчества»[252], лихо орудовал своим топором. Обвинив «Клич» в вульгарности, он прикончил его несколькими ударами и только «Гору Бучжоу» объявил шедевром – хотя, разумеется, и не без изъянов. Скажу откровенно: по этой-то самой причине я не только не уверовал в доводы этого удальца, но и проникся к нему презрением. Я вовсе не чураюсь «вульгарности», она мне даже нравится; что же касается рассказов на историческую тему, то куда труднее, на мой взгляд, писать сочинения, основанные на исследованиях, сочинения, где каждое слово требует подтверждения источниками, – даже если кое-кто и именует их в насмешку «профессорскими рассказами», – чем те не требующие особого умения опусы, которые можно легко мастерить, нанося по своему вкусу ретушь на более чем скромный исторический фундамент. К тому же, как «рыба знает, какую воду пьет», так и я, грубо говоря, сам знаю, где у меня болит: вторая половина «Горы Бучжоу» написана небрежно, ее никак не назовешь шедевром. Читатели, поверив на слово этому «искателю приключений», оказались бы обманутыми, а я – обманщиком; вот почему, подготавливая «Клич» ко второму изданию, я убрал этот рассказ; так я расквитался с критиком, ответив ему ударом на удар, – и с той поры «вульгарность» царит в моем сборнике безраздельно.

Осенью 1926 года я жил в Амое, один, в каменном доме у моря; я перелистывал старые книги, вокруг не было ни души, и на сердце было пусто. Но пекинское общество «Без названия»[253] одолевало меня письмами, требуя статей для журнала. О современности в то время думать не хотелось; я вспомнил прошлое и написал десяток очерков под названием «Утренние цветы, собранные вечером»[254]. Я продолжал также собирать старинные предания для задуманных мною восьми «Старых легенд в новой редакции». Но едва я успел написать «Меч» (называвшийся первоначально «Мэйцзяньчи») и «Побег на луну», как мне самому пришлось бежать в Кантон[255], оставив замысел незавершенным. Впоследствии, по мере поступления материала, я постепенно добавлял новые наброски, не занимаясь их отделкой.

Теперь книга наконец готова. Большую ее часть составляют все те же наброски, недостойные называться тем, что в «общих курсах литературы» именуется рассказами. Сюжеты отчасти следуют старым книгам, порой же представляют собой свободную импровизацию. При этом, относясь к древним с меньшим уважением, чем к современникам, я не сумел, в ряде случаев, избежать иронии. За прошедшие тринадцать лет я так и не вырос как писатель и пишу, как вы сможете убедиться, все в той же старой манере «Горы Бучжоу»; однако поскольку описанные мною древние не стали от этого мертвее, чем они есть, то, может быть, и такая манера имеет право на существование.

Декабрь 1935 г.

Побег на луну

1

Умное животное всегда понимает хозяина: завидев ворота, конь замедлил шаг, понурил, как и всадник, голову и побрел, спотыкаясь: шагнет – и остановится, будто рис в ступе толчет.

Дом тонул в вечерней мгле, над соседними крышами поднимался густой черный дым: наступало время ужина. Услыхав стук копыт, слуги вышли за ворота встречать хозяина и стояли навытяжку, руки по швам. Возле мусорной кучи стрелок И[256] нехотя слез с коня; слуги взяли у него поводья и плеть. Взглянув на висевший за поясом колчан, полный новехоньких стрел, на сетку с тремя воронами и растерзанным в клочья воробьем, он в нерешительности остановился у ворот. Потом, гремя стрелами в колчане, упрямо шагнул вперед.

Войдя во двор, он заметил, как Чанъэ выглянула на мгновение в круглое окно и тут же скрылась. Он знал, что глаза у нее зоркие, – она, конечно, сразу увидела ворон. От страха он даже приостановился на крыльце, но, делать нечего, надо было идти. Навстречу вышли служанки, сняли с него лук и колчан, отстегнули сетку. Ему показалось, что они невесело усмехнулись.

Он обтер пот на руках и на лице и, войдя в комнату, робко сказал:

– Дорогая…

Чанъэ смотрела в окно на вечернее небо. Она медленно повернула голову, равнодушно взглянула и ничего не ответила.

Он привык к таким встречам – это продолжалось уже больше года. Подойдя ближе, он присел на стоявшую рядом тахту, покрытую облезлой барсовой шкурой, и, почесав в затылке, нерешительно пробормотал:

– Опять не повезло: одни вороны…

Фыркнув, Чанъэ вскинула тонкие брови, вскочила и бросилась к двери, бормоча:

– Опять, опять лапша с вороньей подливкой! Да ты поди спроси у людей: кто еще круглый год ест одну лапшу с воронятиной? Ну, уж никак не думала, что мне так повезет: как вышла за тебя, так и сижу целый год на лапше с вороньей подливкой!

– Дорогая! – Стрелок вскочил и кинулся к ней, продолжая вполголоса: – Сегодня ведь еще куда ни шло – я для тебя воробья подстрелил, из него можно что-нибудь приготовить. Нюйсинь! – крикнул он служанке. – Покажи госпоже воробья.

Нюйсинь бросилась на кухню, куда уже отнесли дичь, схватила воробья и на ладонях почтительно преподнесла хозяйке.

Чанъэ покосилась, фыркнула, нехотя протянула руку, потрогала и недовольно сказала:

– А где же мясо? Одни клочья!

– Верно, – робко подтвердил И, – одни клочья. Лук слишком тугой, да и наконечник великоват.

– А нельзя было взять наконечник поменьше?

– Мелких у меня нет. Еще с тех пор, как я охотился на исполинских вепрей и удавов…

– Что же, это, по-твоему, – вепрь или удав? – сказала Чанъэ и, приказав служанке сварить ей чашку бульона, удалилась к себе.

Растерянный И остался один. Он сидел, прислонившись к стене, слушал, как потрескивает на кухне горящий хворост, и вспоминал. Вепри были такие огромные, что издали казались холмами. Он перебил их всех. Хоть бы один остался – его хватило бы на полгода, и не пришлось бы изо дня в день заботиться о пище. А какая похлебка была из удава!..

Вошла служанка Нюйи и зажгла лампу. Ее тусклые лучи упали на красный лук с красными стрелами, черный лук с черными стрелами, самострелы, мечи и кинжалы, висевшие на противоположной стене. Взглянув на них, стрелок поник головой и вздохнул; он видел, как Нюйсинь принесла ужин и начала расставлять его на столе, посреди комнаты: слева поставила пять больших чашек с лапшой, справа – две чашки с лапшой и чашку с бульоном, посередке – чашку с вороньей подливкой.

Стрелок ел лапшу с подливкой – и вправду было противно – и украдкой поглядывал на Чанъэ: даже не взглянув на вороний соус, она подлила себе в лапшу бульону, съела полчашки и отодвинула в сторону. Лицо жены показалось ему необычно желтым и исхудалым, он даже испугался: уж не заболела ли?

Ко второй страже Чанъэ[257] как будто немного отошла; она молча сидела на краю постели и пила воду. Стрелок, поглаживая облезлую шкуру, сидел рядом на тахте.

– Этого барса, – сказал он с нежностью, – я подстрелил на Западной горе еще до нашей женитьбы. Какой был красавец – весь золотистый! – И он стал вспоминать, как они ели в те времена: у медведя съедали только лапы, у верблюда – горб, остальное отдавали прислуге. А потом он перебил всю крупную дичь, и они перешли на кабанов, фазанов, зайцев – при его меткости он всегда добывал столько, сколько хотел.

– Увы, – вздохнул И, – я стрелял слишком метко и перебил на земле все подчистую. Кто мог подумать, что нам придется есть одних ворон…

Чанъэ усмехнулась.

– И все же сегодня мне, можно сказать, повезло, – продолжал И, ободренный ее усмешкой, – нежданно-негаданно раздобыл воробья. Пришлось, правда, отмахать лишних три десятка ли, пока на него наткнулся!

– А почему нельзя было проехать еще дальше?!

– Верно, дорогая. Я и сам так думаю. Завтра хочу подняться пораньше; проснешься первой – разбуди меня. Думаю проехать ли на пятьдесят дальше – авось попадется косуля или заяц. Только навряд ли… Вот когда я стрелял вепрей и удавов, тогда зверя было в избытке… Ты еще, может, помнишь: черные медведи вечно бродили у самых тещиных ворот, она то и дело просила меня подстрелить медведя…

– Правда? – Похоже было, что Чанъэ успела уже об этом забыть.

– Кто мог подумать, что я все перебью! А теперь просто не знаю, как жить дальше. Мне-то еще ничего: приму золотую пилюлю[258], которую подарил даос, и вознесусь на небо. Но ведь прежде я должен подумать о тебе… Вот и хочу поехать завтра подальше…

Чанъэ недоверчиво хмыкнула. Напившись, она не спеша улеглась и закрыла глаза.

Догорающая лампа освещала ее лицо с остатками краски: белила частью сошли, вокруг глаз появились желтоватые круги, сурьма на бровях, казалось, была наложена неровно. Но губы алели по-прежнему, а на щеках – хотя она давно уже не смеялась – все еще были ямочки.

«И такую красавицу я уже год пичкаю лапшой с воронятиной», – подумал И, чувствуя, как его щеки и уши пылают от стыда…

2

Ночь прошла, настало утро. Стрелок внезапно открыл глаза и по косым лучам на западной стене понял, что время уже не раннее. Он взглянул на Чанъэ: разметавшись на постели, она крепко спала. Тихонько накинув на себя одежду, он слез с лежанки, прошел на цыпочках в зал и, умываясь, велел Нюйгэн сказать Ван Шэну, чтоб седлал коня.

Из-за вечной спешки он давно отказался от завтраков. Нюйи уложила ему в сумку пяток лепешек, столько же луковиц и пакетик с острой приправой, прицепила к поясу лук и колчан. Затянувшись потуже, он, бесшумно ступая, вышел на двор и сказал подошедшей Нюйгэн:

– Сегодня думаю поехать за добычей подальше и, наверное, задержусь. Как увидишь, что хозяйка проснулась, позавтракала и чуть повеселела, скажи ей, чтоб дождалась меня к ужину и что хозяин просил извинить его. Запомнила? Так и скажи: хозяин очень просил извинить.

Он быстро шагнул за ворота, вскочил на коня и, даже не взглянув на выстроившуюся челядь, уже через мгновение был за околицей. Впереди простиралось гаоляновое поле, он проезжал его каждый день и теперь проехал не глядя, зная, что там давно ничего нет. Хлестнув коня, он понесся вперед и проскакал без передышки ли шестьдесят. Впереди показался густой лес. Конь, весь в мыле, тяжело дышал и пошел тише. Проехав еще с десяток ли, охотник подъехал к опушке. В лесу полно было ос и бабочек, кузнечиков и муравьев – но ни малейших следов птицы или зверя. Увидав эти места, он надеялся, на худой конец, встретить там лису или зайца, но теперь понял, что это была пустая мечта. Обогнув лес, он обнаружил, что за ним снова тянутся изумрудные гаоляновые поля, а вдали виднелось несколько глинобитных домишек. Дул ветерок, пригревало солнышко, но даже ворон и воробьев здесь не было.

– Проклятье! – с досадой воскликнул И.

Он проехал еще несколько шагов – и вдруг его сердце бешено забилось: вдалеке, на поляне перед глинобитным домиком, он заметил птицу, похожую на крупного голубя, – она ходила по земле и что-то клевала. Он торопливо схватил лук, натянул тетиву до отказа – и стрела понеслась, как метеор.

В удаче можно было не сомневаться – он всегда попадал в цель. Теперь оставалось только, хлестнув коня, пуститься без промедления вслед за стрелой и подобрать добычу. Он уже подъезжал – как вдруг, откуда ни возьмись, перед самой конской мордой выскочила старуха. Держа в руках подстреленного голубя, она пронзительно кричала:

– Ты кто такой? Зачем застрелил Чернушку – лучшую мою курицу? Делать тебе больше нечего?..

Сердце стрелка екнуло. Он поспешно осадил коня.

– Как? Неужели курица? А я думал – голубь, – растерянно сказал он.

– Ослеп, что ли? А ведь на вид тебе уже, никак, за сорок.

– Точно, мамаша. В том году сорок пять стукнуло[259].

– Ну вот и вырос болван болваном! Курицу от голубя отличить не можешь! Да кто ты, собственно, такой?

– Я стрелок И, – сказал он, слезая с коня. Конец фразы И произнес упавшим голосом: он увидел, что его стрела попала курице прямо в сердце – птица, конечно, уже подохла.

– И?.. Что-то не знаю такого, – сказала старуха, вглядываясь.

– А есть люди, которые хорошо меня знают. Я еще при Яо[260] бил кабанов и змей…

– Ха-ха, ну и хвастун! Да их Фэн Мэн[261] перебил со своей дружиной! Может, и ты с ними был – да ведь ты уверяешь, что один убивал. И не совестно тебе?

– Вот что, мамаша: этот Фэн Мэн в последнее время и впрямь частенько ко мне наведывался, но в компании с ним я никогда не бывал и никакого отношения к нему не имею.

– Врешь! Теперь все только о нем и говорят: я за один этот месяц раз пять про него слышала.

– Ну, хватит. Поговорим о деле. Как же быть с курицей?

– Плати! Лучшая моя несушка, каждый день неслась. Отдашь мне за нее пару мотыг и три веретена.

– Да ты, мамаша, посмотри на меня: я же не тку, не пашу – откуда у меня мотыги и веретена? И денег с собой нет – только лепешки, зато из белой муки, сейчас достану и отдам тебе за курицу. А еще дам в придачу пять луковиц и сладкого перцу. Ну, как?.. – И он потянулся одной рукой к сумке с лепешками, а другую протянул за курицей.

Увидав лепешки, старуха согласилась на обмен, но потребовала целых пятнадцать штук. После продолжительного торга сошлись на десяти. Условились, что он пришлет недостающие лепешки не позднее завтрашнего полудня, а в залог оставит стрелу, которой подстрелил курицу. Облегченно вздохнув, И положил курицу в сумку, вскочил в седло и пустился в обратный путь. Хотелось есть, но на душе было радостно: больше года не пробовали они куриного бульона!

Когда И миновал лес, день клонился к вечеру; стрелок заторопился и принялся нахлестывать коня. Но конь устал – и к знакомому гаоляновому полю они подъехали уже в сумерках. Стрелок заметил, как вдали мелькнула чья-то тень – и в тот же миг в него полетела стрела.

Выхватив на ходу лук, он мгновенно заложил ответную стрелу, спустил тетиву и тут же услышал звон: рассыпав искры, стрелы ударились наконечниками, изогнулись углом вверх и, перевернувшись в воздухе, упали наземь. Едва успела столкнуться первая пара, как навстречу друг другу понеслись новые стрелы и сшиблись со звоном на полдороге. Каждый выпустил подобным образом по девять стрел – и у охотника не осталось ни одной. Но он уже узнал в своем противнике Фэн Мэна: тот стоял, полный самодовольства, и последней стрелой метил ему прямо в горло.

«Ха-ха, я-то думал, что он давно на море отправился рыбку ловить, а он, оказывается, здесь, да еще вон чем занимается; то-то старуха столько про него болтала…» – мелькнуло в голове у И.

В тот же миг лук Фэн Мэна, напрягшись, округлился, как полная луна, и стрела, с быстротой метеора, свистя, понеслась к горлу охотника. Но, видно, Фэн Мэн чуть ошибся в расчете – и стрела угодила охотнику в рот. Запрокинувшись, И, со стрелой во рту, свалился с коня. Конь сразу замер на месте.

Решив, что И убит, Фэн Мэн осторожно подкрался к нему, желая до дна испить победную чашу – полюбоваться лицом мертвеца.

Вдруг И открыл глаза и сел.

– А зря ты ко мне столько ходил, – рассмеялся он, выплюнув стрелу, – неужели не слыхал, как я умею откусывать наконечники[262]? Нехорошо, дружище. Не стоит заниматься такими штучками. Краденым приемом не убьешь того, у кого украл, – пока сам не наловчишься, толку не будет.

– У кого берешь – на том и проверяй… – еле слышно пробормотал «победитель».

Охотник расхохотался и встал.

– Все классиков цитируешь! Можешь этим старух морочить, а меня-то зачем же? Ведь я только охочусь, а не разбойничаю, как ты, на дорогах… – Заглянув в сумку и убедившись, что курица не пострадала при падении, он сел на коня и поскакал домой.

– …пробил твой последний час!.. – донеслось ему вслед.

«Вот не думал, что из него получится такой оболтус. Ведь молодой еще – а как лается! Не удивительно, что совсем задурил старуху». И стрелок сокрушенно покачал головой.

3

Он еще не проехал до конца гаоляновое поле, а уже стемнело; на темно-синем небе показался Юпитер, на западе необычно ярко сверкала Венера. Конь из последних сил тащился по меже, неясно белевшей во мраке. К счастью, над краем неба поднялась луна, ее серебристый свет становился все ярче.

«Вот дьявольщина! – подумал И, услыхав урчание в животе, и заерзал в седле. – Так стараешься доехать побыстрее, а тут, как нарочно, неприятности, только время зря теряешь!» И, чтоб поторопить коня, он поддал ему пятками под брюхо, но конь, вильнув задом, продолжал трусить мелкой рысцой.

«Чанъэ, конечно, уже сердится, что я сегодня так поздно, – размышлял И. – Даже не представляю, с какой миной она меня встретит. К счастью, есть курица, – может, это ее порадует. А я скажу: дорогая, чтобы ее раздобыть, мне пришлось проехать двести ли. Или нет, нехорошо – слишком уж смахивает на похвальбу».

Увидев впереди огни, стрелок приободрился и перестал раздумывать. А конь, не дожидаясь плети, сам пустился галопом. Полная снежно-белая луна освещала дорогу, прохладный ветер обдувал лицо – даже с крупной охоты не возвращался стрелок с такой радостью.

Конь сам остановился у мусорной кучи. С первого взгляда И почуял неладное: в доме явно что-то стряслось. Встречать его вышел один Чжао Фу.

– В чем дело? Где Ван Шэн? – удивленно спросил И.

– Пошел к Яо за хозяйкой.

– Как? Разве хозяйка у Яо? – растерянно спросил И, все еще не слезая с коня.

Слуга пробурчал что-то невнятное и взял у него поводья и плеть.

Стрелок слез наконец с коня, шагнул в ворота, постоял в нерешительности и, оглянувшись, спросил:

– А может, она не дождалась и пошла одна в трактир?

– В трех трактирах спрашивал – нету.

Опустив голову, И в раздумье направился к дому; в зале он увидал перепуганных служанок и, удивленный и встревоженный, громко спросил:

– Как? Вы дома? Разве хозяйка ходила когда-нибудь к Яо одна?

Ничего не ответив, они только взглянули на него и подошли, чтобы снять лук, колчан и сумку с курицей. У него вдруг заколотилось сердце, его охватила дрожь: а что, если Чанъэ с тоски наложила на себя руки? Он велел Нюйгэн кликнуть Чжао Фу: надо послать его в сад за домом, пусть хорошенько осмотрит пруд и деревья. Но, едва переступив порог комнаты, И понял, что догадка его неверна: в комнате был беспорядок, сундуки с платьем стояли раскрытые. Он взглянул под кровать и увидел, что шкатулка с драгоценностями исчезла. Его будто окатили ледяной водой: дело не в золоте и жемчугах – в шкатулке хранился подарок даоса, пилюля бессмертия!

Он дважды прошелся по комнате, взад и вперед, и лишь теперь заметил стоявшего в дверях Ван Шэна.

– Позвольте доложить, хозяин, – сказал Ван Шэн, – к Яо хозяйка не заходила, и в кости там сегодня не играли.

Хозяин только взглянул на него, не сказав ни слова, – и слуга поспешил удалиться.

– Звали, хозяин?.. – спросил, входя в комнату, Чжао Фу.

Стрелок покачал головой и махнул ему, чтоб уходил.

Он еще несколько раз прошелся по комнате, потом вышел в зал, уселся, посмотрел на висящие напротив красный лук с красными стрелами, черный лук с черными стрелами, на самострелы, мечи и кинжалы, о чем-то задумался и, наконец, обратился к оцепеневшим служанкам:

– Давно пропала хозяйка?

– Мы хватились ее, как стали зажигать лампы, – сказала Нюйи. – Только никто не видел, чтобы она выходила.

– А не заметили, не принимала она пилюлю из шкатулки?

– Нет, не видали. Вот только после обеда велела воды ей подать – это помню.

Стрелок даже подскочил от волнения – кажется, он наконец понял, что его оставили на земле одного.

– А не показалось вам, будто что-то взлетело на небо? – спросил он.

Нюйсинь задумалась и вдруг охнула – будто ее осенило.

– А ведь я и вправду видела, когда зажгла лампу и выходила из комнаты, как здесь пронеслась какая-то черная тень, – да только могло ли тогда в голову прийти, что это наша хозяйка… – Лицо служанки побелело.

– Так я и думал! – Хлопнув себя по колену, стрелок вскочил и направился во двор. – Куда она полетела?

Нюйсинь показала. Следуя взглядом за ее рукой, он увидел висящую в небесах белоснежную полную луну; на ней проступали неясные очертания башен и деревьев. Ему вспомнились сказки о прекрасных дворцах на луне – он слышал их в детстве от бабушки. При виде луны, словно плывущей в синем океане, он особенно остро почувствовал – до чего грузно его тело.

И вдруг им овладела ярость и жажда убийства. Округлив глаза, он крикнул служанкам:

– Подать сюда лук, бьющий в солнце! И три стрелы.

Нюйи и Нюйгэн сняли со стены могучий лук, висевший на самом видном месте в зале, и, обмахнув пыль, подали его хозяину, а с ним – три длинные стрелы.

Взяв в руку лук, в другую – стрелы, И наложил их на тетиву и натянул ее до отказа, целясь прямо в луну. Он напрягся, как утес, его взгляд, устремленный вперед, метал молнии, растрепавшиеся волосы бились на ветру, как черное пламя, – таким он был в тот день, когда сбил с неба девять солнц.

Раздался один протяжный свист – и все три стрелы унеслись в небо: спуская первую, стрелок закладывал вторую, спуская вторую – закладывал третью; глаз не мог уловить его движений, ухо – свиста отдельной стрелы. Все стрелы должны были попасть в одну точку: каждая висела на хвосте предыдущей, не отклоняясь ни на волос. Но на сей раз, чтоб верней поразить цель, охотник делал в момент выстрела едва заметное движение рукой – поэтому стрелы попали в три точки и поразили луну трижды.

Служанки вскрикнули: все видели, как луна качнулась и, казалось, вот-вот упадет, – но она осталась висеть и сияла приветливей прежнего – будто ей все нипочем.

Вскрикнув с досады, стрелок с минуту смотрел на луну, но та его словно не замечала. Он сделал три шага вперед – и луна отступила на три шага; он отступил на три шага – и луна вернулась в прежнее положение.

Все молча переглянулись.

Стрелок нехотя прислонил лук к двери зала и вошел в дом. Служанки последовали за ним.

Он сел и вздохнул:

– Выходит, хозяйка ваша уже обрела для себя вечное блаженство. Бросила меня без всякой жалости и улетела одна. Видно, стар я для нее. А сама еще месяц назад говорила, что я вовсе не старый и что считать себя стариком – значит идейно опуститься.

– Дело, конечно, не в этом, – сказала Нюйи, – многие по-прежнему называют вас воином.

– Порой вы даже кажетесь художником, – сказала Нюйсинь.

– Какая чушь! Вся беда в том, что лапша с вороньей подливкой действительно не лезет в рот – бедняжка просто не выдержала…

– На этого барса с плешинами уже неприятно смотреть, – сказала Нюйсинь, направляясь в спальню, – я отрежу немножко от лап, которые ближе к стенке, и поставлю заплатки.

– Погоди, – сказал И и, подумав немного, продолжал: – Это не к спеху. Я здорово проголодался – приготовь-ка мне курицу с перцем, да поживей, а еще возьми цзиней пять муки и напеки лепешек, чтоб я заснул на сытый желудок. Завтра поеду к тому даосу просить пилюлю – приму и полечу догонять Чанъэ. А ты, Нюйгэн, скажи Ван Шэну, чтоб засыпал коню шэна[263] четыре белых бобов.

Декабрь 1926 г.

За папоротником

1

В эти последние полгода даже в приюте для престарелых не стало покоя – старики о чем-то шушукались, в возбуждении сновали туда и обратно. Один Бои, равнодушный к мирской суете и по старости лет вечно опасавшийся простуды, с наступлением осенних холодов целыми днями сидел на крыльце, греясь на солнце. Он не поднял головы, даже когда раздались торопливые шаги.

– Брат!

Он узнал голос Шуци. Всегда предупредительный, Бои чуть приподнялся и, не глядя на брата, жестом пригласил его сесть рядом.

– Плохи, брат, дела! – Голос у Шуци дрожал; тяжело дыша, он опустился на крыльцо.

– А что случилось? – Бои наконец-то взглянул на брата: тот показался ему бледнее обычного.

– Вы слыхали, конечно, что от шанского царя[264] к нам бежали двое слепых?

– Да, Сань Ишэн[265] недавно рассказывал что-то такое, но я не придал этому значения.

– Сегодня я был у них. Это старший учитель музыки – Цы и младший учитель – Цян[266], они привезли с собой кучу инструментов, говорят, недавно была выставка, все от нее без ума и будто бы уже решено начать войну.

– Из-за инструментов? Но это же противоречит уставам древних государей[267], – с трудом выговорил Бои.

– Не только из-за этого. Вы разве не слыхали, что шанский царь попрал законы морали, что он повелел отрубить ноги прохожему, который по утрам, не боясь студеной воды, переходил реку вброд, – дабы узнать, какой у него костный мозг? Или о том, как он приказал вырвать сердце у Би Ганя[268], своего родича, – дабы проверить, действительно ли в сердце мудреца семь отверстий? Это считали баснями – но с приездом слепцов все подтвердилось. Они к тому же неопровержимо засвидетельствовали, что шанский царь внес хаос и сумятицу в древние мелодии. А из-за этого, оказывается, можно начать войну. Но ведь когда низший покушается на высшего[269] – это тоже противоречит уставам древних государей…

– Лепешки день ото дня все меньше – видно, и вправду быть беде, – сказал Бои, помолчав. – А тебе, я думаю, надо бы пореже выходить за ворота да поменьше болтать – занимался бы лучше своей гимнастикой!

– Хорошо… – смиренно сказал Шуци.

– Сам подумай, – продолжал Бои, зная, что в душе брат продолжает упорствовать, – мы здесь чужие и живем лишь благодаря милостям Западного князя, который в свое время позаботился о престарелых. Так что лепешки ли меньше стали, события ли какие назревают, наше с тобой дело – помалкивать.

– Выходит, мы живем только ради пропитания?

– Болтать надо меньше. Да у меня и сил нет все это выслушивать.

Бои закашлялся, и Шуци уже не раскрывал рта. Когда приступ кашля прошел, воцарилась тишина. На седых бородах стариков играли последние лучи осеннего солнца.

2

Между тем тревога росла: лепешки не только стали меньше – но и грубее, темнее. Жители приюта все чаще шептались, а с улицы то и дело долетали ржание коней и грохот колесниц. Шуци всякий раз выходил за ворота, но, возвращаясь, уже ничего не рассказывал брату – и все же его возбуждение передавалось Бои: тот будто чувствовал, что ему уже недолго оставалось спокойно есть свой рис.

Однажды – это было в конце одиннадцатой луны – Шуци, как обычно, поднялся рано утром, чтобы заняться своими упражнениями[270]. Но, выйдя во двор, услыхал шум и, распахнув ворота, выбежал на улицу. По прошествии времени, которого хватило бы, чтобы испечь с десяток лепешек, он прибежал, запыхавшись; нос его покраснел от холода, изо рта клубами валил пар.

– Вставайте, брат! Война! – почтительно вытянувшись перед Бои, крикнул он хриплым, будто чужим голосом.

Зябкому Бои очень не хотелось вылезать из постели в такую рань – но он любил брата. Увидев его в таком возбуждении, он, пересиливая себя, приподнялся, накинул теплый халат и принялся с трудом натягивать под одеялом штаны.

Пока он одевался, Шуци рассказывал:

– Только я думал заняться гимнастикой, вдруг – слышу, будто по улице люди идут, кони скачут; выбегаю на дорогу – так оно и есть. Впереди большой паланкин, весь в белом шелку, одних носильщиков – человек восемьдесят, на паланкине – скрижаль деревянная с надписью[271]: «Обитель души Вэнь-вана[272], повелителя Великой Чжоу[273]», за паланкином идут солдаты. Так и есть, думаю: пошли войной на шанского царя. Нынешний государь слывет почтительным сыном: раз уж замыслил важное дело, значит, непременно выставит вперед Вэнь-вана. Бегу назад и вдруг вижу: на стене нашей богадельни – манифест…

Бои оделся, братья вышли из дому – и съежились от холода. Бои редко выходил на улицу, за воротами приюта все показалось ему непривычным. Не прошли они и нескольких шагов, как Шуци указал рукой на стену, где был вывешен пространный «Манифест»:

Дошло до Нас, что нынешний шанский царь, именуемый Чжоу, поддавшись наущениям женщины, порвал с Небом, расстроил летосчисление, отдалил от себя родичей. Следуя советам женщины, он пренебрег музыкою предков, заглушив и осквернив истинные песнопения непристойными песенками. Посему Мы, царь Фа, смиренно взяли на Себя осуществление Небесной Кары. Напряжем же все силы, о мужи, да не повторится сие ни дважды, ни трижды! О чем и уведомляем подданных.

Дочитав «Манифест», старики молча направились к дороге. По обочинам теснился народ, сквозь плотную толпу не просочилась бы и капля воды, но братья попросили пропустить их. Зеваки обернулись, увидели седобородых старцев и, повинуясь высочайшему указу Вэнь-вана о почитании престарелых, поспешно расступились. Скрижаль, которую несли впереди шествия, давно исчезла из виду; теперь шагали колонны латников. Когда прошло примерно столько времени, сколько нужно, чтобы испечь триста пятьдесят две больших лепешки, показалась куча солдат с парадными знаменами, что были похожи на разноцветные облака. За ними снова шли латники, а за латниками множество военных и гражданских чинов ехали верхом, тесным кольцом окружив своего государя. Государь был смуглолиц, на лице – небольшая бородка, в левой руке держал желтый топор, в правой – белый бычий хвост; вид имел величавый и грозный. Это и был тот самый чжоуский царь Фа, что «смиренно взял на себя осуществление Небесной Кары».

Теснившаяся по обочинам толпа замерла в почтительном молчании, не смея шелохнуться. А Шуци, волоча за собой брата, вдруг рванулся вперед – никто не успел его удержать. Проскользнув меж конскими головами, он схватил царского коня за удила и крикнул, вытянув шею:

– Отца не успел похоронить, а сам уже отправился в поход, – это ли сыновняя почтительность? Вассал, а злоумыслил против государя, – это ли гуманность?..

В первое мгновение толпа на обочинах и окружавшие царя военачальники оцепенели от ужаса; даже бычий хвост в царской руке и тот скривился и поник. Но едва лишь Шуци произнес эти несколько слов, как туча мечей, со свистом рассекая воздух, поднялась над головами стариков, готовая в тот же миг обрушиться на них.

– Стойте!

Узнав голос Цзян Тай-гуна[274], никто не посмел ослушаться – мечи замерли в воздухе, а все глаза устремились на всесильного министра: он был так же седовлас и седобород, как старцы – только лицо было полным и круглым.

– Отпустите их! Это же праведники!

Военачальники мгновенно отвели мечи и сунули их за пояс. А к братьям подошли четверо латников, почтительно вытянулись, отдали честь, подхватили их под руки и, печатая шаг, направились к обочине. Толпа поспешно расступилась.

Выйдя на свободное место, латники снова встали навытяжку, поставили братьев на землю и дали им хорошего пинка. Охнув, старики перекувырнулись в воздухе, пролетели с добрую чжоускую сажень и грохнулись на землю. Шуци еще повезло: он упал на руки, шлепнувшись лицом в грязь; а Бои, более дряхлый, ударился головой о камень и тут же лишился чувств.

3

Войско прошло, глазеть стало не на что – и все обратились к новому зрелищу: обступили лежащего Бои и сидящего Шуци[275]. Кто-то узнал старцев и тут же поведал их историю: наследники правителя страны Гучжу[276], что находится в Ляоси, они, уступая друг другу престол, кончили тем, что бежали сюда и попали в приют для престарелых, учрежденный покойным государем. Рассказ вызвал шумное одобрение; одни, присев на корточки, старались заглянуть в лицо Шуци, другие кинулись домой за целебным настоем; кто-то сообщил о происшествии в приют, требуя, чтобы оттуда поскорей притащили носилки и забрали стариков.

За время, что протекло после этого, можно было бы испечь больше сотни лепешек – но все оставалось по-прежнему, и зеваки начали расходиться. Наконец приковыляли двое стариков; они притащили створку двери, устланную соломой и служившую носилками: так, в соответствии с предписаниями Вэнь-вана, полагалось почитать старость. От грохота доски, брошенной на землю, Бои пришел в себя и открыл глаза. Шуци вскрикнул от радости, с помощью стариков бережно уложил брата на доску, а сам пошел следом, держась за веревку, которая свешивалась с доски.

Они уже прошли несколько десятков шагов – как вдруг услыхали крик:

– Эй! Погодите! Я несу лекарство!

К ним торопилась молодая женщина с горшком в руках, но быстро идти она не могла – видно, боялась расплескать жидкость.

Пришлось ее подождать. Шуци рассыпался в благодарностях. Увидев, что Бои уже очнулся, женщина была слегка разочарована, но, подумав немного, стала уговаривать его все же выпить лекарство – чтобы согреть желудок. Бои, который терпеть не мог горького, упорно отказывался.

– Что же теперь делать? Ведь этот настой – восьмилетней выдержки. Такого вам никто не принесет. А горького и у нас в семье не терпят… – Она была явно обескуражена.

Взяв у женщины горшок, Шуци с трудом уговорил брата сделать глоток-другой. После чего, сославшись на боли в собственном желудке, одним духом выпил все, что осталось. С похвалой отозвавшись о сильном действии напитка, – у него даже глаза побагровели, – он еще раз вежливо поблагодарил женщину, и на этом инцидент был исчерпан.

Когда они вернулись в приют, боль от ушиба совсем прошла, и уже на третий день – несмотря на большую ссадину на лбу и потерю аппетита – Бои смог встать с постели.

Не желая оставлять обитателей приюта в стороне от происходящего, начальство то и дело подбрасывало им разные будоражащие новости – в форме официальных сообщений или последних известий. Так, в конце двенадцатой луны стало известно, что великая армия в районе Мэнцзиня[277] переправилась через Хуанхэ и что вся знать участвовала в операции. Вскоре прибыла копия «Великой клятвы» У-вана, данной им перед войсками. Ее специально переписали для престарелых, принимая во внимание их слабое зрение: каждый знак был с грецкий орех. Бои и на сей раз поленился прочесть сам, и Шуци прочел ему вслух все от начала до конца; ничего нового не было, а отдельные выражения, вроде «самочинно отрекся от предков, расстроил жертвоприношения, в ослеплении забросил дела семейные и государственные…», подействовали на стариков удручающе.

Не было недостатка и в слухах: одни утверждали, будто чжоуская армия дала на Пастушьем поле большое сражение шанскому войску, причем резня была такая, что вражеские трупы усеяли поле[278], кровь лилась рекой, а в реках крови, как соломинки, плавали палицы; другие же уверяли, что семисоттысячное войско шанского царя просто-напросто уклонилось от боя: увидев, что чжоускую армию ведет сам Цзян Тай-гун, шанские солдаты повернули вспять, открыв тем самым путь У-вану.

Версии были несколько противоречивы, но в победоносном завершении войны сомневаться как будто бы не приходилось. Это подтверждалось и упорными слухами о несметных сокровищах, вывезенных из Оленьей башни[279], об отборном рисе, захваченном на Большом мосту[280]. Во множестве начали возвращаться раненые, что также как будто свидетельствовало о крупных сражениях. Все инвалиды, способные хоть как-то передвигаться, сидели теперь по чайным, кабакам, цирюльням, а то и просто где-нибудь во дворе или у ворот, рассказывая о сражениях, и каждого окружала толпа восторженных слушателей. С наступлением весны, когда стало потеплей, вдохновенные рассказы ветеранов нередко затягивались за полночь.

Страдая несварением желудка, Бои и Шуци обычно не съедали положенную им порцию лепешек; как и прежде, едва стемнеет, они ложились спать – но уснуть не могли. Бои без конца ворочался в постели, а на Шуци это нагоняло такую тоску, что он частенько вставал и, накинув на себя одежду, выходил во двор – пройтись или размяться.

Как-то раз, в безлунную, звездную ночь, когда все уже мирно спали, у ворот богадельни шла беседа. Шуци, не имевший обыкновения подслушивать чужие разговоры, на этот раз почему-то замедлил шаг и прислушался.

– Шанский-то царь, так его и разэтак, как побили его – сразу и побежал к Оленьей башне, – рассказывал кто-то, судя по всему, инвалид, вернувшийся с войны. – Сгреб в кучу, так его и растак, свои сокровища, сам сел посередке – да все и поджег.

– Ах ты, жалость-то какая! – послышался голос привратника.

– Погоди! Сгорел-то он, а не сокровища. А великий наш государь со своей высокой свитой вступил в пределы Шанского государства. Жители встретили его за городскими воротами. Государь повелел своим сановникам пожелать населению благополучия, а жители так и кинулись ему в ноги. И везде, где он проезжал, на всех воротах – одно только слово большими буквами: «верноподданные». Государь проследовал на колеснице к Оленьей башне, отыскал тело шанского царя, который наложил на себя руки, да и выпустил по нему три стрелы…

– Это зачем же? Боялся, что тот еще живой? – спросил кто-то.

– Кто его знает. Выпустил, и все. Потом рубанул его разок легким мечом, а желтым топором отрубил голову – только хрястнула – и подвесил к большому белому знамени.

Шуци стало не по себе.

– Потом отправился за царскими наложницами. А они уж удавились обе. Государь и в них пустил три стрелы, рубанул мечом, отрубил им головы черным топором и подвесил к малому белому знамени. Вот так оно и…

– А правду говорят, будто наложницы эти – писаные красавицы? – перебил его привратник.

– Точно не скажу. Подвесили их высоко, народу поглядеть сбежалось много, а у меня рана разболелась – я и не стал толкаться.

– А та, которую Дацзи звали, была, говорят, лисицей, только ноги человечьи сделать себе не сумела и потому все тряпкой их обертывала – правда это?

– Кто ее знает. Ног ее я тоже не видал. А только у многих тамошних баб ноги и вправду смахивают на свиные копытца.

Услыхав, что разговор от головы императора перешел к женским ножкам, Шуци, человек строгих правил, нахмурился, поспешно заткнул уши и бросился в дом. Бои, который все еще не спал, тихо спросил:

– Опять гимнастикой занимался?

Не отвечая, Шуци медленно прошел к постели Бои, сел на краешек и, наклонившись к брату, рассказал ему все, что слышал. После этого оба долго молчали; наконец Шуци, тяжело вздохнув, сказал печально:

– Кто бы подумал, что будут попраны все уставы Вэнь-вана… нынешний царь, мало того что к отцу непочтителен, – еще и бесчеловечен… а коли так, мы не можем больше есть здешнего хлеба.

– Что же делать? – спросил Бои.

– Думаю – нам лучше уйти…

И, посовещавшись, братья решили завтра же утром покинуть приют – дабы не есть больше чжоуских лепешек. Из вещей они ничего не возьмут. Они пойдут на гору Хуашань[281] и доживут там свой век, питаясь листьями и дикими плодами. «Небо справедливо и не оставит добрых людей»[282]. Как знать, быть может, там найдется что-нибудь еще – вроде грибов или осота…

Решение было принято – и на душе у стариков стало легко. Шуци разделся, лег и вскоре услышал, как Бои что-то бормочет во сне; сам он тоже ощутил прилив сил – ему даже почудился свежий запах грибов… С этим ощущением он заснул крепким сном.

4

Наутро братья проснулись раньше обычного, умылись, причесались, забрали оставшиеся лепешки, прихватили палки и вышли через главные ворота – будто бы на прогулку. Из вещей они ничего не взяли, да и нечего было брать, кроме старых, подбитых барашком халатов, с которыми они никогда не расставались. Старики чувствовали, что уходят из приюта навсегда; это было нелегко – и они то и дело оглядывались.

Прохожих встречалось мало; только заспанные женщины спешили к колодцу за водой. Когда братья вышли на окраину, солнце стояло уже высоко и прохожих стало больше. Чуть ли не каждый шагал с видом победителя, гордо вскинув голову, – однако старикам, как обычно, уступали дорогу. Все чаще попадались деревья; некоторые – названий их братья не знали – были словно окутаны серовато-зеленым дымком – на них уже распускались почки; затесавшиеся меж них сосны и кипарисы казались в утренней дымке особенно зелеными.

Среди этого простора, приволья и красоты Бои и Шуци чувствовали себя помолодевшими, их шаг стал легким и свободным, на душе было радостно.

На другой день, после полудня, братья подошли к развилку дороги и вежливо осведомились у оказавшегося поблизости старика, как им лучше идти.

– Какая жалость, – сказал старик, – приди вы чуть пораньше, могли бы продолжать путь вместе с табуном, который здесь прошел. Идите пока по этой дороге. Развилков будет еще много – там, дальше, спросите.

Шуци вспомнил, что в полдень их и впрямь обогнали какие-то инвалиды с большим табуном дряхлых, тощих, хромых и облезлых лошадей. Табун внезапно появился у них за спиной и едва не затоптал. Теперь, пользуясь случаем, Шуци решил узнать, куда и зачем гнали лошадей.

– А разве вы не слыхали? – удивился старик. – После того как великий наш государь «смиренно совершил Небесную Кару», нет больше надобности поднимать народ и двигать войска – вот коней и пустили пастись у подножия горы Хуашань. «И вернули коней на южный склон Хуашань», помните? Осталось лишь «пустить волов на луг у Персиковой рощи»![283] Похоже, на этот раз люди и вправду смогут наконец-то мирно вкусить свой хлеб.

Стариков будто окатили ледяной водой, они почувствовали озноб, но, совладав с собой, спокойно, без дрожи в голосе, поблагодарили старика и зашагали дальше по указанному им пути. Увы, «возвращение коней на южный склон горы Хуашань» растоптало все их надежды, поселив в душе смятение и неуверенность в будущем.

Молча, в стеснении сердца, продолжали они свой путь и к вечеру подошли к невысокому холму из желтого лёсса, поросшему редким леском. В лесу виднелось несколько глинобитных хижинок, и старики еще по дороге решили попроситься туда на ночь.

До холма оставалось всего несколько шагов, когда из леска выскочили пятеро здоровенных молодцов свирепого вида, в драном платье, с белыми повязками на головах. В руке у главаря был нож, у остальных – дубины. Молодчики сбежали с холма, выстроились в ряд поперек дороги, все разом вежливо кивнули головой и гаркнули:

– Привет, почтеннейшие!

Старики в испуге попятились. Бои затрясся от страха; Шуци был посмелее: он решительно шагнул вперед и спросил молодцов, кто они такие и чего им нужно.

– Я – Цюнци Младший[284], владыка горы Хуашань, – ответил молодчик с ножом, – вот, привел сюда братишек, чтобы в обмен на свободный проезд попросить у господ деньжат!

– Откуда же, владыка, у нас деньги? – робко возразил Шуци. – Ведь мы из богадельни.

– Да что вы! – изумился Цюнци и тут же перешел на почтительный тон: – Так это, значит, вы и есть те самые «великие старцы Поднебесной»? Мы тоже чтим заветы покойного государя и весьма почитаем старость, а посему и просим вас, господа, оставить нам на память какую-нибудь безделицу…

Видя, что Шуци молчит, он поиграл ножом и продолжал, повысив голос:

– Но если господа скромничают, мы вынуждены будем, смиряясь перед Небесной волей, почтительнейше вас обыскать и всепокорнейше обшарить!

Братья тотчас подняли руки. Один из молодцов с дубиной расстегнул на них халаты на меху, теплые куртки и рубашки и все тщательно прощупал.

– Да у этих голодранцев и вправду ничего нет! – сказал он, повернувшись к Цюнци Младшему. На лице его было разочарование.

Заметив, что Бои дрожит от страха, Цюнци подошел к нему и сказал, ласково потрепав по плечу:

– Не бойтесь, почтеннейший. Это шанхайские бандиты имеют обыкновение «обдирать свиней», а мы люди культурные и такими делами не занимаемся. Раз нет у вас сувениров, – ну что ж, будем считать, что нам просто не повезло. А теперь катитесь отсюда!

Не найдясь, что сказать, не успев даже натянуть как следует платье, не подымая глаз, братья стремительно бросились вперед. Пятерка посторонилась, уступая дорогу, и, почтительно вытянув руки по швам, хором прокричала им вслед:

– Уже уходите? И чаю не попьете?

– Спасибо, не хочется… – крикнули на бегу старики, не переставая почтительно кивать головой…

5

«Возвращение коней на южный склон Хуашань» и появление владыки горы Цюнци Младшего нагнали страху на праведных мужей. Посовещавшись, они повернули на север. Питаясь подаяниями, передвигаясь днем и отдыхая по ночам, они добрались наконец до горы Шоуяншань[285].

Это была превосходная гора – не слишком высокая и не слишком крутая. Здесь не было больших лесов и можно было не опасаться тигров, волков или разбойников: словом, сущий рай для отшельников. Подойдя к горе вплотную, старики увидали нежно-зеленую молодую листву, золотисто-желтую землю и распустившиеся в траве мелкие розовые цветочки. Уже один вид горы радовал глаза и сердце. Полные радости, постукивая палками, братья не спеша поднялись по горной тропинке. Отыскав наверху что-то похожее на выступ скалы над пещерой, они уселись там, вытирая пот и тяжело дыша.

Солнце заходило, усталые птицы с громким щебетанием возвращались в рощу, нарушая прозрачную тишину, окружавшую братьев, когда они поднимались на гору, – но и теперь все продолжало им казаться новым и необычным. Шуци расстелил на земле халаты, но, прежде чем отойти ко сну, вытащил два узелка с едой и вместе с Бои съел все до крошки. Это были остатки милостыни, собранной по дороге; поскольку, лишь поднявшись на гору Шоуяншань, можно было приступить к исполнению обета «не есть чжоуского хлеба», они в тот же вечер доели его весь, с тем чтобы уже с завтрашнего дня твердо, без малейших послаблений, держаться принципа.

На рассвете стариков разбудили вороны, они снова заснули – и проснулись уже около полудня. Бои жаловался на боли в пояснице, а ноги у него так ныли, что он не мог подняться. Пришлось Шуци одному отправиться на поиски чего-нибудь съедобного. Тут-то и обнаружилось: то, что гора Шоуяншань была не крутой и не высокой, то, что на ней не было тигров, волков и разбойников, было, бесспорно, ее достоинством, но это же было и недостатком – под горой оказалась деревня с тем же названием: женщины и старики часто ходили сюда за дровами, а дети любили играть на горе в свои игры; съедобных диких плодов или чего-нибудь похожего не было и в помине – все давно обобрали.

Тогда он вспомнил о грибах. На горе были сосны, но только молодые: едва ли на их корнях росли целебные грибы. А если бы и росли – без мотыги их не достанешь, а мотыги у него не было. Вспомнил он и об осоте, но ему доводилось видеть только корни, он понятия не имел, как выглядят листья этого растения: если бы даже осот рос у него перед носом, он бы его не узнал. А выдергивать на горе каждую травинку, чтобы посмотреть, какой у нее корешок, нечего было и думать. Шуци бросило в жар, лицо его запылало; он даже озабоченно поскреб в затылке.

И сразу успокоился – будто его осенило. Он подошел к сосне, нарвал охапку хвои, нашел на берегу ручья два камня, снял и растер зеленую кожицу с иголок, промыл, еще раз тщательно растер и скатал в лепешку, отыскал еще один камень, тонкий и плоский, и вернулся со всем этим добром в пещеру.

– Ну, нашел чего-нибудь? – нетерпеливо спросил Бои. – У меня уже от голода в животе урчит.

– Нигде ничего нет. Попробуйте, братец, вот это.

Шуци поставил рядышком два камня, плоский камень положил сверху, на него – хвойное тесто, набрал сухих веток и вздул огонь. Прошло довольно много времени, прежде чем послышалось легкое шипение сырого соснового теста и распространился тонкий аромат, от которого у стариков потекли слюнки. Довольный Шуци заулыбался: рецепт этого кушанья он узнал на пиру, когда ходил поздравлять министра Цзян Тай-гуна с восьмидесятипятилетием.

Тесто запузырилось и стало понемногу подсыхать, на глазах превращаясь в лепешку. Обернув руку рукавом халата, Шуци, радостно хихикая, положил камень с лепешкой перед Бои. Тот подул на нее, с трудом отломил кусочек и торопливо сунул в рот.

Чем дольше он жевал, тем сильнее морщился, наконец, вытянув шею, с отвращением выплюнул жвачку и, с укором глядя на брата, запинаясь, произнес:

– Горько… рот дерет…

Шуци будто в омут свалился – все его надежды рухнули. Дрожащей рукой он отщипнул кусочек, разжевал: даже подобия не было чего-то съедобного, и впрямь горько… рот дерет.

Он сразу сник и, уронив голову, бессильно опустился на землю. Но продолжал думать, мучительно думать, словно пытаясь выкарабкаться из омута. Размышляя, он вдруг представил себя ребенком: он, наследник правителя страны Гучжу, сидит на коленях у няньки. Нянька эта – деревенская и рассказывает ему сказки: о том, как Хуан-ди победил злого Чи Ю[286], а великий Юй усмирил страшного Учжици, а еще о том, как в голодные годы деревенские жители ели папоротник.

Еще он вспомнил, как расспрашивал ее о папоротнике: какой он бывает, и тут же подумал, что видел недавно такое растение на горе. Ощутив внезапный прилив сил, Шуци встал, шагнул в заросли трав и стал искать.

Папоротника и вправду оказалось немало: не пройдя и одного ли, Шуци набрал с пол-охапки.

Он сполоснул его в ручье и принес в пещеру: в качестве сковородки Шуци воспользовался тем же плоским камнем, на котором жарил лепешку из хвои. Листья быстро потемнели: папоротник был готов. На сей раз Шуци не рискнул предложить старшему брату первым попробовать кушанье. Он взял стебелек, положил себе в рот, зажмурился и стал жевать.

– Ну как? – нетерпеливо спросил Бои.

– Вкусно!

И старики, хихикая, принялись за жареный папоротник. Бои, как старший, съел на две пригоршни больше.

С тех пор они собирали папоротник каждый день. Сначала собирал один Шуци, а Бои занимался стряпней; потом, когда Бои почувствовал себя лучше, он тоже принял участие в заготовках. Меню стало разнообразнее: папоротниковый суп, папоротниковый бульон, соус из папоротника, тушеный папоротник, молодые побеги в бульоне, вяленые молодые листья…

Мало-помалу они оборвали весь папоротник, который рос поблизости от пещеры. Корешки, разумеется, остались в земле, но они не могли сразу дать нового урожая. С каждым днем приходилось ходить за папоротником все дальше. Попробовали несколько раз сменить жилье, но результат был тот же. Да и подыскивать новые места для жилья становилось все труднее: требовалось обилие папоротника и наличие ручья по соседству, а таких удобных мест даже на горе Шоуяншань оказалось немного. Шуци очень беспокоился за брата, который, находясь в преклонном возрасте, в любой момент мог схватить простуду. Он настойчиво уговаривал Бои сидеть дома и заниматься только стряпней, предоставив сбор папоротника ему, Шуци.

Бои уступил, и на душе у Шуци стало спокойней. Но на горе Шоуяншань бывали люди, а у Бои от безделья переменился нрав: прежде молчаливый, старик сделался словоохотливым – он вступал в перебранку с детьми и завязывал беседы с дровосеками. Однажды, оттого ли, что был в ударе, а может, оттого, что кто-то обозвал его старым попрошайкой, он проговорился, что они с братом – сыновья правителя страны Гучжу, что находится в Ляоси, и что сам он – старший, а брат его – третий по счету сын государя. Отец их еще при жизни изъявил желание передать престол третьему сыну, но после смерти отца младший брат решительно отказался от престола в пользу старшего. Старший же, покоряясь отцовской воле и дабы не вызвать смуты, бежал из страны. Но младший тоже бежал! В пути они встретились и отправились вместе к Западному князю – Вэнь-вану, который и поместил их в богадельню. Кто мог подумать, что нынешний чжоуский царь, будучи вассалом, подымет руку на государя! После этого им не оставалось ничего другого, как отказаться от чжоуского хлеба, бежать на гору Шоуяншань и питаться травами… К тому времени, когда Шуци узнал обо всем этом и подивился болтливости брата, новость успела распространиться, и ничего уже нельзя было поправить. Он и на этот раз не решился упрекнуть брата, только подумал про себя, что их отцу, не пожелавшему оставлять престол старшему сыну, и впрямь нельзя отказать в прозорливости…

Дурные предчувствия Шуци оправдались в полной мере: последствия оказались просто ужасными. Мало того, что теперь вся деревня с утра до вечера судачила о братьях – не было недостатка и в зеваках, спешивших на гору только за тем, чтобы на них поглазеть. Кто считал их знаменитостями, кто чудаками, кто – музейной редкостью. Дошло до того, что от них уже не отставали ни на шаг: смотрели, как они рвут папоротник, окружали тесным кольцом во время еды – жестикулируя, приставая с бесконечными расспросами, от которых у стариков голова шла кругом. И приходилось постоянно сохранять выдержку: попробуй только нахмуриться – сразу прослывешь «раздражительным»!

Впрочем, хорошего о братьях рассказывали больше, чем дурного. В конце концов взглянуть на них явились даже несколько барышень и дам – однако на обратном пути гостьи лишь разочарованно покачивали головой: по их словам, их просто надули – старики оказались «совсем неинтересными».

Слухи о братьях-отшельниках пробудили наконец любопытство у самого господина Бин-цзюня[287] Младшего – первого лица на деревне. Он приходился дальним родичем шанской государыне Дацзи и совершал жертвенные возлияния на пирах. Предугадав изменчивость судьбы, он снарядил пятьдесят возов с вещами, прихватил восемьсот рабов с рабынями и явился со всем этим добром в распоряжение пресветлого чжоуского государя. На его беду, случилось это лишь за несколько дней до того, как к мэнцзиньской переправе были стянуты войска – все были в хлопотах, и просто некогда было надлежащим образом его пристроить. Оставив ему сорок возов с вещами и семьсот пятьдесят рабов с рабынями и дав в придачу два цина плодородной земли у горы Шоуяншань, ему предложили поселиться в деревне и заняться изучением триграмм. Господин Бин-цзюнь Младший проявлял также склонность к литературным упражнениям и давно уже скучал в деревне, где все поголовно были неграмотны и ничего не смыслили в общих курсах литературы. Он тут же велел подать паланкин и отправился к старикам поболтать о литературе, прежде всего – о поэзии, потому что был и поэтом, автором сборника.

Но, усаживаясь в паланкин после беседы со стариками, он только покачал головой, а вернувшись домой, дал волю негодованию. Эти чурбаны совершенно не разбирались в поэзии. Во-первых, от нищеты: где уж там писать хорошие стихи, когда весь досуг уходит на то, чтобы как-то прокормиться! Во-вторых, из-за «тенденциозности», которая лишала их стихи искренности; в‑третьих, из-за критицизма, лишавшего их «нежности и теплоты»[288]. Но особенного порицания заслуживал сам характер стариков – не характер, а сплошное противоречие. И господин Бин-цзюнь сурово отчеканил:

– Вся земля в Поднебесной – собственность государя; значит, и папоротник, который они едят, принадлежит нашему священному владыке!

А Бои и Шуци меж тем тощали день ото дня. Виной тому были не посетители и связанные с ними хлопоты – напротив, гостей понемногу поубавилось. Беда была в том, что заметно поубавилось и папоротника. На поиски его уходило все больше сил, а путь становился все длиннее.

Но беда не приходит одна: мало что в колодец угодил – так на тебя еще и камень сверху валится!

Как-то раз ели они свой жареный папоротник; искать пришлось долго, и обедать сели уже за полдень. И тут подошла к ним незнакомая женщина лет двадцати, с виду – служанка из богатого дома, и спросила:

– Кушаете?

Шуци, обернувшись, поспешно заулыбался и закивал головой.

– А что это вы такое едите? – спросила женщина.

– Папоротник, – ответил Бои.

– Это зачем же?

– Потому что не хотим есть чжоуского хлеба…

При первых же словах брата Шуци бросил на него предостерегающий взгляд. Но девица, видать, оказалась сообразительной – она все поняла с первого слова. И с холодной усмешкой сурово отчеканила:

– Вся земля в Поднебесной – собственность государя[289]; так, значит, и папоротник, который вы едите, принадлежит нашему священному владыке!

Фраза прозвучала четко и ясно, а последние слова как громом поразили стариков – у них даже в голове помутилось. Когда они пришли в себя – девчонки и след простыл. Папоротник, конечно, уже нельзя было есть – он не полез бы в горло; стыдно было даже смотреть на него, и не было сил убрать его с глаз долой; руки будто отяжелели – в каждой было по нескольку сот цзиней весу, их невозможно было поднять…

6

Дней двадцать спустя дровосеки нечаянно наткнулись на Бои и Шуци: они лежали мертвые в расщелине за гребнем горы, крепко прижавшись друг к другу. Тление еще не коснулось их тел: отчасти из-за истощения, отчасти оттого, что смерть, видимо, наступила недавно; однако халатов, подбитых барашком, при них уже не оказалось – они куда-то исчезли. Едва лишь новость успела дойти до деревни, как на гору кинулись толпы зевак; они толклись и галдели до самой ночи. В конце концов несколько доброхотов здесь же на горе и похоронили стариков, засыпав их желтой землей. Посовещавшись, решили поставить и могильную плиту с небольшой надписью в назидание потомству.

Писать в деревне никто не умел, пришлось обратиться к Бин-цзюню Младшему.

Тот ответил отказом.

– Не стоят эти канальи того, чтоб я о них писал, – заявил он. – Сбежали в богадельню, ну и жили бы там, ан нет – полезли в политику; сбежали потом на Шоуяншань, ну и жили бы себе, так нет – полезли сочинять стихи; пусть бы даже и сочиняли, так нет же, вместо того чтобы судьбу благодарить да служить чистому искусству в критику пустились! Вы только взгляните: разве могут подобные стихи выдержать испытание временем?

Собираем травы дикие, удалившись в горы Запада. А злодеи и насильники место прежних всюду заняли.

Времена мудрейших минули – где приклоним наши головы?! Смерть, приди! Судьбе не милы мы, рок сулит страданья долгие…

– Что это такое? Поэзия – это нежность и теплота, искренность и задушевность. А здесь даже не жалобы – просто-напросто ругань! Одни шипы вместо цветов! Жалобы – это уже плохо, что же говорить о ругани? Но оставим литературу – ведь они отреклись от отцовского престола, какие же они после этого почтительные сыновья? А здесь занялись критикой правительства, что тем паче не подобает благонамеренным подданным… Нет, я отказываюсь писать!..

Неграмотные поселяне мало что уяснили из его рассуждений, но по гордо-негодующему тону поняли, что он решительно против, так что лучше отступиться. На этом похороны Бои и Шуци, можно считать, завершились.

В летние ночи, когда спадал зной и все выходили на свежий воздух, о братьях иногда вспоминали. Кто говорил, что они умерли от старости, кто уверял, что от болезни; некоторые считали, что стариков прикончили бандиты, они, мол, и унесли их теплые халаты. А еще кто-то сказал, что на самом-то деле старики, скорей всего, сами уморили себя голодом: Ацзинь, служанка господина Бинцзюня Младшего, рассказывала, как дней за десять до смерти стариков она ходила на гору и посмеялась над ними. Эти олухи всегда были слишком высокого о себе мнения, ну а тут, видать, разобиделись, сгоряча отказались от пищи, ну и доигрались – с голоду умерли.

После этого Ацзинь весьма поднялась в общественном мнении, ее хвалили за находчивость – хотя кое-кто и был поражен ее бессердечием.

Сама же Ацзинь считала, что не имеет к смерти стариков ни малейшего отношения. Она, конечно, ходила на гору и что-то там в шутку сказала, все это так, но ведь это была только шутка! И то, что два дурака решили после этого показать характер и отказались есть папоротник, – это тоже было, только умерли они не от этого. Напротив – к ним было привалила большая удача.

– У Небесного Владыки доброе сердце, – рассказывала Ацзинь. – Он увидел, в какое нелепое положение они себя поставили, видел, что их ожидает голодная смерть, и повелел оленьей самке поить их молоком. Это ли не было величайшей удачей?! Не сей, не паши, дров не руби – знай посиживай, а оленье молоко каждый день само в рот льется. Но ведь подлой кости благородство неведомо. Этот младший-то, как уж его там звали, вошел во вкус – молока ему показалось мало. Пьет молоко, а про себя соображает: олениха-то жирная и, верно, вкусная, вот убить бы ее да съесть. И уж тянется потихоньку за камнем. Только невдомек ему было, что олениха-то – тварь догадливая – мигом сообразила, что у него на уме, мелькнула, как дымок, – только ее и видели. А Небесному Владыке такая жадность показалась просто отвратительной – и он приказал оленихе больше к ним не ходить. Что же им оставалось, как не умереть с голоду? Так что вовсе это не из-за моих слов, а все из-за их же собственной жадности и обжорства!..

Дослушав рассказ, слушатели вздыхали с облегчением: у них будто гора свалилась с плеч. И если кто и вспоминал еще иногда о Бои и Шуци, то уже как-то смутно: где-то под скалой сидят на корточках два старика и, жадно работая челюстями, тряся седыми бороденками, вовсю уплетают оленину…

Декабрь 1935 г.

Отказ от нападения

1

Гунсунь Гао[290], ученик Цзы Ся[291], уже несколько раз наведывался к Мо-цзы, но не заставал его дома. Лишь явившись в четвертый или пятый раз, он прямо в воротах столкнулся с только что вернувшимся хозяином. В дом вошли вместе.

После обычных церемоний гость, разглядывая дырявую циновку, вкрадчиво спросил:

– Так вы, учитель[292], против войны?

– Именно так! – ответил Мо-цзы.

– Следовательно, благородные мужи не должны сражаться?

– Само собой! – сказал Мо-цзы.

– Но ведь даже собаки и свиньи дерутся, а уж людям…

– Эх вы, конфуцианцы! На словах превозносите Яо и Шуня, а сами готовы учиться у собак и свиней. Жаль мне вас! – И Мо-цзы ринулся на кухню, бросив на ходу: – Впрочем, тебе этого не понять…

Миновав кухню и заднюю калитку, он подбежал к колодцу, повернул ворот и вытащил с полбадьи воды; черпая воду горстями, сделал с десяток глотков, опустил бадью, обтер рот рукой и вдруг крикнул, глядя в сад:

– Алянь! А ты почему вернулся?

Тот уже бежал ему навстречу, а подбежав, почтительно вытянулся, опустив руки по швам, и воскликнул:

– Учитель! – После чего продолжал с легким раздражением: – Я отказался работать. У них слова расходятся с делами: обещали тысячу мер проса, а дали только пятьсот. Мне пришлось уйти.

– А если бы тебе дали не тысячу, а больше, ты бы тоже ушел?

– Нет, – ответил Алянь.

– Значит, причина не в том, что слова расходятся с делами, – просто тебе мало дали!

И, забежав на кухню, Мо-цзы крикнул:

– Эй, Гэн Чжу-цзы[293]! Замеси-ка тесто из кукурузной муки!

Молодой и расторопный, Гэн Чжу-цзы уже спешил к нему из дома.

– Провизии заготовить дней на десять? – спросил он.

– Да, – ответил Мо-цзы. – А что, Гунсунь Гао уже ушел?

Гэн Чжу-цзы рассмеялся:

– Ушел. Гневался очень. Сказал, что наша проповедь всеобщей любви наносит ущерб почитанию родителей, а посему уподобляет нас скотам[294].

Мо-цзы усмехнулся.

– Идете в Чу[295], учитель? – спросил Гэн Чжу-цзы.

– Да. И ты уже знаешь? – Пока Гэн Чжу-цзы месил тесто, Мо-цзы, взяв кремень и трут, высек огонь и зажег сухие ветки, чтобы вскипятить воду. Глядя на огонь, он неторопливо рассказывал:

– Земляк наш Гуншу Бань в меру своих скромных силенок не перестает мутить воду. Мало ему, что смастерил крючья и тараны и подбил чуского князя на войну с юэсцами[296], – теперь он еще придумал какую-то осадную лестницу и по этому случаю подговаривает князя напасть на Сун[297]. А Сун – страна малая; где ей отбиться? Пойду попробую его урезонить.

Увидев, что Гэн Чжу-цзы выложил хлебцы на паровое решето, Мо-цзы прошел к себе в комнату, вытащил из стенного шкафа связку высушенных соленых овощей и сломанный медный нож, отыскал рваную простыню и, когда Гэн Чжу-цзы принес испеченные хлебцы, связал все в один узел. Он не сменил платья, не взял даже полотенца – только затянулся потуже кожаным ремнем, надел у порога соломенные сандалии, закинул узел за спину и пошел, не оглядываясь. Над узлом подымались струйки горячего пара.

– Когда вернетесь, учитель? – крикнул Гэн Чжу-цзы вдогонку.

– Дней через двадцать, не раньше, – ответил Мо-цзы, продолжая шагать вперед.

2

Пока он шел до границ сунского государства, тесемки на сандалиях успели несколько раз оборваться, а ступни ног горели. Пришлось сделать привал и осмотреть ноги: сандалии протерлись до дыр, на ногах вскочили мозоли и волдыри. Превозмогая боль, Мо-цзы продолжал путь. По дороге он присматривался к обстановке: население оказалось довольно многочисленным, но всюду виднелись следы бесчисленных наводнений и нашествий – они исчезали медленнее, чем сменялись поколения. За три дня пути он не встретил ни крупной постройки, ни высокого дерева, ни тучного поля, ни веселого лица. Так он дошел до столицы.

Городская стена изрядно пообветшала, но кое-где ее подлатали новыми камнями; возле рва виднелись кучи ила и грязи – похоже было, что его расчищали, однако на берегах его Мо-цзы заметил лишь нескольких человек, – да и то рыболовов.

«Видать, и до них уже дошла новость», – подумал Мо-цзы. Он пристально вглядывался в лица рыболовов, но не обнаружил среди них своих учеников.

Мо-цзы решил пройти город напрямик и от северной заставы по одной из центральных улиц направился к южной. В столице было безлюдно и тихо; налепленные на лавках объявления извещали о сниженных ценах, но покупателей не было – как не было, впрочем, и приличных товаров; улицы тонули в желтой пыли, мелкой и липкой.

«Вот до чего дошли… И на них еще нападать собираются!» – подумал Мо-цзы.

Он шел по главной улице и всюду видел одну нищету. Весть о предстоящем нападении, возможно, уже распространилась, но жители притерпелись к нашествиям, считая их неизбежным злом, да и не видя в них ничего особенного. К тому же, кроме жизни, у них ничего уже не было – ни одежды, ни продуктов, – так что о бегстве никто не помышлял. И только когда впереди замаячила башня над южными воротами, Мо-цзы заметил на перекрестке с десяток горожан, – они, похоже, слушали речь.

Подойдя ближе, Мо-цзы увидел, как оратор взмахнул рукой и громко крикнул:

– Мы им покажем, что это такое – дух сунского народа! Все, как один, пойдем на смерть!

Мо-цзы узнал голос Цао Гун-цзы – своего ученика.

Но он не стал к нему проталкиваться и окликать его, а поспешил выйти через южные ворота и продолжал свой путь. Прошагав еще день и большую часть ночи, он остановился передохнуть и, проспав до зари под навесом крестьянского дома, снова отправился в путь. Сандалии совсем расползлись и не держались уже на ногах, а простыня была еще нужна – там оставалась провизия; пришлось оторвать полы от платья и обмотать ноги.

Но тонкие лоскуты не защищали от выбоин на проселках, и ступать было все больнее. После полудня Мо-цзы уселся под невысокой акацией, развязал узелок и пообедал, дав заодно отдохнуть ногам. Вдруг он заметил вдали здоровенного детину, который, толкая доверху груженную тележку, направлялся прямо к нему. Приблизившись, человек оставил тележку, подошел к Мо-цзы и воскликнул: «Учитель!» Он тяжело дышал и полой одежды отирал пот с лица.

– Песок везешь? – осведомился Мо-цзы, узнав своего ученика Гуань Цяньао.

– Песок. Против осадных лестниц.

– А как у вас насчет всего прочего?

– Да насобирали кой-чего: пакли, золы, железа. Только трудненько приходится: у кого есть – те не дают, а кто и дал бы – так у тех нет. Да и болтунов хватает…

– Слыхал я вчера в городе, как Цао Гун-цзы ораторствовал: что-то там плел о духе, о смерти… Скажи ему, чтоб меньше пыжился; умереть – дело неплохое, да не так это просто: ведь главное – умереть с толком!

– Как же! Скажешь ему! – с горечью ответил Гуань Цяньао. – Он здесь уже два года как в чиновниках, не очень-то с нашим братом разговаривает…

– А Цинь Гули?

– Тот вечно в хлопотах. Недавно самострелы испытывал, а теперь, надо думать, рекогносцировку проводит за западной заставой – оттого и не смог с вами встретиться. А вы, учитель, никак, в Чу идете – к Гуншу Баню?

– Верно, – сказал Мо-цзы, поднимаясь, – не знаю только, станет ли он меня слушать. Так что вы на переговоры не очень-то надейтесь и продолжайте готовиться.

Гуань Цяньао кивнул, постоял, провожая Мо-цзы взглядом, и с грохотом покатил тележку в город.

3

Чускую столицу Инчэн[298] и сравнить нельзя было с сунской: на широких улицах высились ровные, стройные здания, просторные лавки ломились от первосортных товаров – белоснежных холстов, огненно-красного перца, пятнистых оленьих шкур, крупных, сочных зерен лотоса. Жители были помельче северян – зато бойчее и развязнее. Все были хорошо одеты – Мо-цзы, в своем рубище и обмотках, мог здесь вполне сойти за нищего с солидным стажем.

Неподалеку от центра города, на большой площади, уставленной ларьками и лотками, теснились людские толпы: здесь, на перекрестке нескольких улиц, раскинулся шумный базар. Высмотрев в толпе старика, по виду – человека образованного, Мо-цзы решил узнать у него адрес Гуншу Баня. На беду, оба изъяснялись на разных диалектах и не могли понять друг друга. Мо-цзы уже принялся было выводить имя Гуншу Баня на ладони, как вдруг раздался громоподобный рев: толпа запела. Сай Сянлин, любимица публики, исполняла своего знаменитого «Сычуанца в деревне», и все хором грянули припев. Ученый старец тоже что-то замурлыкал, и Мо-цзы понял, что тому теперь не до иероглифов. Не дописав и первого знака, Мо-цзы быстро зашагал прочь, но пели все и всюду: не к кому было и подступиться. Наконец певица умолкла – и понемногу восстановилось спокойствие. Наткнувшись на лавку какого-то столяра, Мо-цзы зашел туда, чтобы разузнать о местожительстве Гуншу Баня.

– Дом господина Гуншу, шаньдунца, который делает крючья и тараны? – Он и впрямь был хорошо известен хозяину лавки – желтолицему, черноусому толстяку. – Да это рядом. Ступай обратно, пройдешь перекресток и по второму переулку, что будет по правую руку, иди на восток, потом на юг, потом поверни на север – и увидишь третий дом от угла: вот это он и есть.

Мо-цзы, рисуя на ладони иероглифы, попросил хозяина проверить – все ли он правильно понял, и лишь после этого, крепко-накрепко все затвердив и поблагодарив хозяина, стремительным шагом направился по указанному адресу. Все оказалось точно: на воротах перед третьим домом от угла висела доска из кедра с тончайшей резной надписью. Старинная вязь гласила: «Дом Гуншу Баня из княжества Лу[299]».

Мо-цзы стукнул несколько раз кольцом из красной меди, торчавшим из звериной пасти. На стук вышел свирепого вида привратник. Он бросил взгляд на гостя и заорал:

– Хозяин не принимает! Вас, земляков, много тут шляется, и все чего-нибудь просят!

Мо-цзы едва успел взглянуть на него, как тот уже запер дверь. Мо-цзы постучал еще – никто не отзывался.

Однако привратнику от взгляда незнакомца сделалось не по себе. Почуяв неладное, он решил на всякий случай доложить о нем хозяину. Гуншу Бань с плотничьим угольником в руках обмерял модель осадной лестницы.

– Хозяин, опять там какой-то ваш земляк чего-то просит, – негромко сказал привратник. – Только этот какой-то чудной…

– Как его зовут?

– Я не спросил… – растерянно ответил слуга.

– А выглядит как?

– На нищего похож. Лет тридцати, высокий, лицо смуглое…

– Да это же, наверное, Мо Ди! – испуганно воскликнул Гуншу Бань и, бросив модель и угольник, поспешно сбежал с крыльца. Перепуганный привратник, забежав вперед, отворил дверь. Мо-цзы и Гуншу Бань встретились прямо у ворот.

– Ну, конечно же, это вы, – обрадованно сказал Гуншу Бань и пригласил гостя в дом. – Как себя чувствуете? Как всегда, в хлопотах?

– Как всегда…

– Но вы, учитель, проделали столь долгий путь – не иначе как хотите меня в чем-то наставить?

– Да вот, обидел меня на севере один человек, – спокойно сказал Мо-цзы. – Хочу тебя попросить, чтоб ты его убил…

Гуншу Бань нахмурился.

– Я дам тебе за это десять монет! – добавил Мо-цзы.

Услыхав такое, хозяин уже не мог сдержать негодования. Насупившись, он холодно ответил:

– Я не убийца!

– Превосходно! – Взволнованный Мо-цзы встал и дважды поклонился ученику, после чего, уже спокойно, продолжал: – Тогда я должен тебе кое-что сказать. Слыхал я на севере, что ты построил осадную лестницу и хочешь напасть на Сун. А чем провинилась эта страна? У Чу земли в избытке, а народу не хватает. Разумно ли губить то, чего мало, дабы завладеть тем, чего и так много? Справедливо ли нападать на страну, которая ни в чем не повинна? Если ты все это знаешь и не противишься этому, можно ли сказать, что ты верен князю? А если противишься, но безуспешно, – можно ли назвать тебя сильным? Если же ты зарекся убивать немногих, а сам убиваешь многих – значит, ты не силен и в логике. Что, сударь, на это скажешь?..

– Ну что ж… – Гуншу Бань задумался. – Вы, учитель, совершенно правы.

– Почему бы в таком случае не отказаться от нападения?

– Ничего не получится, – удрученно сказал Гуншу Бань. – Я уже договорился с князем.

– Тогда веди меня к нему.

– Хорошо. Только время уже не раннее, неплохо бы сперва подкрепиться.

Но Мо-цзы ничего не хотел слышать: он беспокойно вертелся, то и дело вскакивал – ему, как всегда, не сиделось на месте. Поняв, что его не переупрямить, Гуншу Бань пообещал отвести его к князю немедленно. Но прежде ученик зашел к себе в комнату, принес оттуда платье и туфли и сказал прямо и без обиняков:

– Только уж я попрошу вас, учитель, переодеться. Это ведь не у нас на родине – здесь во всем любят шик. Так что будет удобнее, если вы переоденетесь…

– Пожалуйста, пожалуйста, – без всякого смущения ответил Мо-цзы. – По правде говоря, я и сам не очень люблю ходить в драном… просто переодеваться некогда…

4

Чуский князь давно уже был наслышан про северного мудреца и, как только Гуншу Бань доложил ему о Мо Ди, принял его без проволочек.

Платье оказалось слишком коротким – высокий, тонконогий Мо-цзы походил в нем на цаплю. Он вошел вслед за Гуншу Банем в зал для аудиенций, поклонился князю и заговорил легко и непринужденно:

– Что бы вы, князь, сказали, о человеке, который не хочет ездить в карете, а зарится на соседскую сломанную телегу; не хочет ходить в расшитой парче, а зарится на соседский войлочный халат, не хочет риса и мяса, а зарится на соседские отруби?

– Да это просто клептоман, – ответил князь, не подозревая подвоха.

– Царство Чу, – сказал Мо-цзы, – простирается на пять тысяч ли, царство Сун – лишь на пятьсот: вот вам карета и сломанная телега. У вас есть озеро Юньмэн[300] – на берегах его тьма носорогов, оленей и лосей; в ваших реках – Янцзы и Ханьцзяне^1 – изобилие рыбы, кайманов и черепах, а в Сун не найдешь даже зайцев, фазанов и карасей: вот вам рис с мясом и отруби. В Чу растут кедры и могучие сосны, камфарное дерево и катальпа с узорной древесиной, а в Сун не увидишь высокого дерева: вот вам расшитая парча и войлочный халат. Оттого-то мне и кажется, что намерение ваших слуг напасть на Сун весьма напоминает притчу, которую я рассказал.

– А ведь и в самом деле! – сказал князь, кивая головой. – Однако Гуншу Бань уже строит для меня осадную лестницу – я просто вынужден напасть.

– Но ведь неизвестно еще, чем это кончится, – сказал Мо-цзы. – Прикажите подать сюда щепок, дабы немедля устроить испытание.

Князь, большой охотник до всяких диковин, пришел в восторг и повелел сей же час принести щепки. А Мо-цзы снял свой ремень, положил его на пол и, придав ему форму дуги, обратил ее к Гуншу Баню. Это была «крепость». Разделив щепки поровну, он половину оставил себе, а другую отдал Гуншу Баню. Это были «нападение» и «оборона».

Набрав в руки щепок, они начали сражение, напоминавшее партию в шахматы: «нападение» – наступало, «оборона» – отражала натиск; стоило одному отступить – как другой снова вызывал его на бой. Князь и его приближенные смотрели и ничего не могли понять.

Они видели только, что таких атак и отступлений всего было девять: очевидно, противники решили испробовать девять различных способов нападения и обороны. После этого Гуншу Бань прервал игру. А Мо-цзы повернул кожаную дугу в обратную сторону, как бы давая понять, что теперь наступать будет он. Нападения и отступления возобновились, и уже во время третьей атаки Мо-цзы его щепки ворвались в кожаную крепость.

Князь и его свита по-прежнему ничего не понимали в игре, но, увидев, что Гуншу Бань первый, с кислым выражением на лице, отложил щепки в сторону, догадались, что он проиграл и в наступлении и в обороне.

Князь тоже приуныл.

– Я-то знаю, как вас обыграть, – помедлив секунду, насмешливо сказал Гуншу Бань, – да только не скажу.

– И я знаю, как ты можешь меня обыграть, – невозмутимо ответил Мо-цзы, – но тоже не скажу.

– О чем это вы? – удивился князь.

– Гуншу-цзы думает о том, – ответил Мо-цзы, обернувшись к князю, – что надо бы меня убить: он полагает, что в этом случае княжество Сун некому будет защитить и можно будет на него напасть. Но триста моих учеников – Цинь Гули и все остальные – получили от меня оборонительное оружие и ждут неприятеля из Чу на городской стене сунской столицы. Так что если вы меня и убьете, успеха вам все равно не добиться!

– Вот это стратегия! – сказал пораженный князь. – Ну если так, тогда я не пойду на Сун.

5

Отговорив чуского князя от нападения, Мо-цзы думал сразу же отправиться обратно в Лу. Но надо было возвратить Гуншу Баню его платье – поэтому пришлось вернуться к нему. Время было позднее, оба сильно проголодались, и хозяин, естественно, стал уговаривать гостя остаться на обед или, скорее, на ужин, а заодно и переночевать.

– Я должен идти нынче же, – сказал Мо-цзы. – Приду на будущий год – преподнесу князю свою книгу.

– Все долгу и справедливости учите? – спросил Гуншу Бань. – Трудиться, не щадя себя… Помогать ближнему… Все это, земляк, хорошо для черни, но не для знати – и уж тем паче не для государя!

– Вот уж нет! Шелк и лен, рис и зерно – все это производит чернь, но знать охотно этим пользуется. А долг и справедливость потребны ей еще больше.

– Ну что ж, пожалуй! – шутливо отпарировал Гуншу Бань. – До того, как вы пришли, я мечтал захватить Сун, а теперь даже если подарят – не возьму, раз это несправедливо…

– В таком случае будем считать, что я и вправду тебе его подарил, – так же шутливо ответил Мо-цзы. – А всегда будешь следовать долгу – и Поднебесную подарю!

Пока они беседовали и шутили, принесли обед – рыбу, мясо, вино. Мо-цзы отведал лишь мяса, не притронувшись ни к вину, ни к рыбе. Гуншу Бань пил один. Заметив, что гость почти не двигает ножом и ложкой, он, чувствуя неловкость, принялся его потчевать.

– Прошу вас, – уговаривал он Мо-цзы, – попробуйте этих лепешек с перцем: весьма недурны. А вот лук не такой сочный, как у нас…

После нескольких чарок Гуншу Бань оживился еще больше.

– Вот я придумал для морских сражений тараны и крючья, – сказал он, – а есть ли они у вашей справедливости?

– У справедливости есть тараны и крючья покрепче твоих, – твердо сказал Мо-цзы. – Я беру на абордаж любовью и тараню уважением. Если не брать на абордаж любовью – возникнет отчужденность, если не таранить уважением – появится притворство, а отчужденность и притворство разобщают людей. Вот почему взаимная любовь и уважение равнозначны общей пользе. Ты же теперь собираешься идти с крючьями на других, а они – на тебя, таранишь других, а они тебя. А идти друг на друга с крючьями и таранами – значит друг друга губить. Вот отчего мои тараны и крючья лучше твоих, созданных для войны.

– Однако вы, земляк, своей справедливостью чуть не лишили меня чашки риса! – Обжегшись, Гуншу Бань решил переменить тему, хотя не совсем еще протрезвел, поскольку обычно пил мало.

– Но это же лучше, чем лишить чашки риса жителей целого княжества.

– Теперь мне остается только перейти на игрушки… Постойте-ка, я вам кое-что покажу…

Гуншу Бань вскочил и побежал во внутренние покои – слышно было, как он роется в сундуке. Через мгновение он появился – в руках его была сорока, сделанная из дерева и бамбуковых планок. Передавая ее гостю, Гуншу Бань сказал:

– Стоит ее запустить – и будет летать три дня. Что ни говорите, а работа мастерская!

– И все ж ей далеко до работы столяра, который делает колеса для телег, – сказал Мо-цзы, взглянув на игрушку, и положил ее на пол. – Из доски в три цуня толщиной он может вытесать колесо, которое выдержит груз в пятьдесят даней. Искусно и хорошо – то, что полезно. А бесполезное – всегда грубо и плохо.

– Ах да, я и забыл совсем. – Обжегшись вторично, Гуншу Бань окончательно протрезвел. – Уж эти-то ваши слова мне бы следовало помнить.

– Старайся всегда быть верным долгу и справедливости, – сказал Мо-цзы проникновенно, заглядывая ему в глаза, – станешь тогда не только искусным мастером – вся Поднебесная твоей будет. Но я и так чуть не на целый день оторвал тебя от дела – увидимся на будущий год.

И, взяв свой узелок, Мо-цзы распрощался с хозяином. Гуншу Бань знал, что удерживать его бесполезно. Проводив гостя до ворот, он вернулся в дом и, подумав немного, засунул и сороку, и модель осадной лестницы в сундук, стоявший в дальних покоях.

Обратно Мо-цзы шел медленно. Он устал; у него ломило ноги; провиант кончился, и он чувствовал, что слабеет от голода. К тому же, уладив дело, можно было уже не спешить.

Зато теперь его начали преследовать неудачи. Едва он пересек границу Сун, как его дважды обыскали. Неподалеку от столицы он нарвался на отряд по сбору добровольных пожертвований[301] ради спасения родины – и у него забрали простыню. А у южных ворот он угодил под ливень. Мо-цзы хотел было укрыться под аркой, но двое патрульных с пиками отогнали его. Он промок до нитки и дней десять, если не больше, хлюпал носом.

Август 1934 г.

Воскрешение

Большой пустырь, на котором возвышается несколько холмиков. Все поросло бурьяном, деревьев нет. В бурьяне – тропа, проложенная конниками и пешеходами, рядом с ней течет ручеек. Вдалеке виднеются дома.

Входит философ Чжуан-цзы[302], одетый в простой холщовый халат. У него смуглое худое лицо и седеющая борода, которая почти закрывает щеки. На голове – даосская шапка[303], а в руке – хлыст.

Философ. Когда уезжал из дома, воды почему-то не нашлось, и сразу пить захотел. Да, жажда не шутка, просто хоть в бабочку превращайся[304]. Впрочем, здесь даже цветов нет… О, тут заводь! Какая удача! (Подбегает к ручью, отгоняет руками ряску и жадно пьет.) Ну вот, теперь хорошо, можно и дальше ехать. (Отходит от ручья, смотрит вокруг.) Ого! Череп! Что это значит? (Раздвинув траву хлыстом, постукивает по черепу.) Почему ты стал таким, человек? Слишком любил жизнь и боялся смерти? Или действовал всем вопреки? (Стучит, будто ожидая ответа.) Может, ты упал неудачно или получил удар ножом? (Постукивает.) Не совершил ли ты какую-нибудь глупость, не покончил ли с собой, осрамив отца, мать, жену и детей? (Постукивает.) Разве ты не знаешь, что самоубийство – удел слабых? (Стучит особенно энергично.) Наверное, у тебя не было ни еды, ни одежды, поэтому ты погиб? (Постукивает.) А может, ты умер естественной смертью, от старости? (Постукивает.) Или…

Ох, до чего я глуп, вообразил, будто я на сцене. Ведь он не может ответить! К счастью, царство Чу уже близко, торопиться некуда и можно умолить Повелителя судеб[305] вернуть этому человеку жизнь. Воскреснув, он развлечет меня беседой, а потом возвратится на родину, к своим близким. (Обращается на восток, кладет хлыст, поднимает сложенные ладони к небу и во весь голос кричит.) Прими мои искренние, высочайшие почести, о божественный Повелитель судеб!

Налетает порыв мрачного ветра, и появляется сонм душ – мужчин, женщин, стариков, детей. Одни из них худые, с растрепанными волосами, другие – толстые, лысые.

Души. Ты действительно глуп, философ! Сед уже, а все еще ничего не понимаешь. В загробном мире нет ни смены времен, ни господ. Это на земле меняются годы, от них зависит даже император. Не занимайся чепухой, поезжай скорее в царство Чу, там и развивай свою деятельность.

Философ. Сами вы глупы, даже после смерти не образумились. Знайте, что жизнь – это смерть, смерть – это жизнь, а раб – это господин. Я постиг истоки всего сущего, и вы меня ни в чем не убедите.

Души. Тогда быть тебе опозоренным, тотчас же…

Философ. Меня защищает милость чуского царя, и я не боюсь ваших угроз! (Снова кричит во весь голос, подняв сложенные ладони к небу.) Прими мои искренние, высочайшие почести, о божественный Повелитель судеб!

Земли жёлты, небо тёмно, Вся вселенная огромна, У светил – восход, закат… Звезды выстроились в ряд.

Чжао, Цянь, Сунь, Ли, Чжоу, У, Чжэн, Ван, Фэн, Цинь, Чу, Вэй, Цзян, Шэнь, Хань, Ян…[306]

Великий старец, стремительный, точно указ! Появись! Появись! Появись!

Снова порыв ветра, души исчезают, и на востоке в туманной дымке вырастает Повелитель судеб, с виду очень похожий на Чжуан-цзы: смуглое худое лицо и седеющая борода, которая почти закрывает щеки; одет в холщовый халат, на голове – даосская шапка, а в руке – хлыст.

Повелитель судеб. Зачем ты звал меня, Чжуан Чжоу? Опять что-нибудь придумал? Или от воды захмелел?

Философ. Недостойный шел к чускому царю и вдруг увидел череп, довольно хорошо сохранившийся. У этого человека, наверное, есть семья, а он, бедняга, лежит здесь мертвый. Уж очень мне его жаль стало, потому и умоляю тебя, Великий старец, верни ему плоть, воскреси несчастного и позволь ему вернуться домой.

Повелитель судеб. Ха-ха! Неискренние это слова. Наверное, ты напился, да не наелся, вот и хочешь заглушить голод. В общем, не пойму, серьезно ты говоришь или шутишь. Иди-ка лучше своей дорогой и не морочь мне голову. Надо знать, что «жизнь и смерть предначертаны судьбой», даже я не в силах распоряжаться ими как угодно.

Философ. Ты ошибаешься, старец. Ведь в действительности нет границы между жизнью и смертью. Однажды во сне я превратился в бабочку – настоящую бабочку, которая порхает в воздухе, а проснулся самим собой – вечно беспокойным и хлопотливым Чжуан Чжоу. Так я до сих пор и не могу понять: то ли философ заснул и превратился в бабочку, то ли бабочка заснула и превратилась в философа. Если вдуматься, кто знает: может, сейчас этот череп как раз живой, а когда он будто бы оживет, то на самом деле помрет. Молю тебя, Великий старец, смягчись немного, пойди на компромисс. Человек должен быть гибким, да и богу консерватизм не к лицу.

Повелитель судеб (улыбаясь). А ты по-прежнему действовать не умеешь, зато говорить мастер и отдаешь предпочтение людям перед богами… Ну ладно, ради тебя попробую.

Повелитель судеб указывает хлыстом в бурьян, где лежит череп, и исчезает. Из травы вылетает огонь, а вслед за ним – воскрешенный, совершенно голый. Это высокий, крепкий человек лет тридцати, с красным лицом, по виду крестьянин. Придя в себя, воскресший протирает кулаками глаза и замечает Чжуан-цзы.

Крестьянин. Ты кто?

Философ. Я? (С улыбкой подходит к нему и рассматривает.) Расскажи лучше, что с тобой стряслось?

Крестьянин. Ох, заспался я. А ты что тут делаешь? (Оглядывается по сторонам и начинает кричать.) Ой, где мой узел и зонтик? (Смотрит на себя.) Ой-ой, где моя одежда? (Стыдливо садится на корточки.)

Философ. Успокойся, ничего страшного с тобой не приключилось, наоборот, ты только что воскрес. Твои вещи, наверное, давно уже сгнили, а может, их кто-нибудь унес.

Крестьянин. Ты что болтаешь?

Философ. Скажи-ка лучше, как тебя звать и откуда ты родом.

Крестьянин. Кличут меня Ян Большой, а родом я из Деревни семьи Ян.

Философ. Как ты сюда попал и зачем?

Крестьянин. К родичам пошел, да по дороге заснул ненароком. (Снова волнуется.) Ну, а где моя одежда, узел и зонтик?

Философ. Ты не волнуйся, будь спокойнее… Скажи мне, из какой ты эпохи?

Крестьянин (удивленно). Чего? Что значит «из какой эпохи»?.. Где моя одежда?

Философ. Ну и глуп же ты, да и эгоист закоренелый, – думаешь только о своих пожитках! При чем тут одежда! Я еще не знаю, что ты за человек, поэтому и спросил первым делом, из какой ты эпохи. Ах, ты не понимаешь… Тогда (думает) скажи мне: во время твоей жизни в деревне случались какие-нибудь события?

Крестьянин. События? Случались. Вот вчера Вторая невестка повздорила с Седьмой бабушкой.

Философ. Не очень-то крупное событие.

Крестьянин. Не очень?.. Ну еще Яна Третьего объявили почтительным сыном.

Философ. Вот это действительно событие, но все же недостаточно крупное, чтобы определить эпоху… (Подумав.) А не было ли такого, из-за чего бы шум поднялся?

Крестьянин. Шум… (Думает.) Как же, было! Месяца три-четыре назад, когда начали строить Башню оленя, потребовались детские души[307], вот тогда и поднялся страшный шум: даже курицы разлетелись и собаки убежали, а люди просто с ног сбились, чтобы найти ладанки для своих детей…

Философ (пораженный). Когда, говоришь, начали строить Башню оленя?

Крестьянин. Я же сказал, что с тех пор месяца три или четыре прошло.

Философ. Выходит, ты умер при царе Чжоусине, то есть больше пяти веков назад?! Это просто невероятно!

Крестьянин (слегка разозлившись). Мы видимся с тобой в первый раз, господин, так что нечего шутки шутить. Я просто вздремнул здесь, а не помер бог знает когда. Дело у меня серьезное, я иду к родичам. Отдавай скорее мою одежду, узел и зонтик. Некогда мне с тобой зубы скалить.

Философ. Погоди, не спеши, дай подумать немного. Как же ты все-таки уснул?

Крестьянин. Как уснул? (Припоминает.) Утром пришел сюда, вдруг в голове зашумело, в глазах потемнело, и я заснул.

Философ. А больно было?

Крестьянин. Вроде бы нет.

Философ. Эге… (Задумывается.) Теперь я, кажется, понял. Итак, ты жил при царе Чжоусине из династии Шан, пришел сюда один и, наверное, наткнулся на разбойника, который сидел в засаде. Он ударил тебя сзади дубинкой, а потом ограбил дочиста… С тех пор прошло пятьсот с лишком лет. Сейчас у нас правит уже не царь Чжоусинь, а династия Чжоу. Так что одежда твоя давно истлела. Соображаешь?

Крестьянин (смотрит на философа вытаращенными глазами). Ничего не соображаю. Господин, ты не дури, отдай мне одежду, узел и зонтик. Дело у меня серьезное, к родичам спешу. Некогда мне с тобой шутить!

Философ. Да, ты неисправим в своей глупости…

Крестьянин. Кто это неисправим? Я проснулся, увидел тебя, а вещей моих нет. С кого мне еще требовать их, как не с тебя? (Встает.)

Философ (взволнованно). Послушай, что я тебе скажу: ты был обыкновенным черепом, который я заметил и пожалел, умолив Повелителя судеб оживить тебя. Но мне не нужно твоей благодарности, я просто прошу тебя понять, как могла сохраниться твоя одежда, если ты умер столько лет назад! Садись лучше, и поговорим о временах царя Чжоусиня…

Крестьянин. Врешь! В твою болтовню не поверит даже трехлетний ребенок, а мне уже тридцать три! (Надвигается на своего спасителя.) Ты…

Философ. Я действительно обладаю способностью воскрешать. Ты, должно быть, знаешь про Чжуан Чжоу из Циюаня[308].

Крестьянин. Нет, не знаю. Но даже если ты обладаешь этой способностью, она ни черта не стоит. Очень надо было мне воскресать, чтобы оказаться голым! Как я теперь пойду к родичам? Узел и тот исчез… (Чуть не плача, подбегает к философу и хватает его за рукав.) Не верю я твоему вранью. Кроме меня, ты здесь один, значит, я должен требовать с тебя. Пойдем к старосте!

Философ. Погоди, погоди, халат у меня ветхий, еле жив, а ты его дергаешь. Дай сказать хоть несколько слов. Не заботься ты так о своей одежде: с ней хорошо, а без нее, может, еще лучше. У птиц есть перья, у зверей – шерсть, а огурцы и баклажаны голые, но ничуть не страдают от этого. Словом, и в том и в другом заключается верное и неверное[309]. Конечно, нельзя сказать, что следует ходить без платья, но разве можно сказать, что надо непременно носить платье?

Крестьянин (в ярости). Хватит болтать! Отдавай мои вещи, или я тебя укокошу! (Одной рукой продолжает держать мудреца, а другую сжимает в кулак и замахивается.)

Философ (взволнованно заслоняясь). Ты не смеешь действовать силой! Отпусти, а то я попрошу Повелителя судеб вновь умертвить тебя!

Крестьянин (презрительно усмехается и отпускает философа). Ладно, убивай меня. Иначе я заставлю тебя вернуть и одежду, и зонтик, и узел, в котором было пятьдесят две монеты, полтора цзиня сахару и два цзиня фиников.

Философ (сурово). Смотри, не успеешь даже пожалеть!

Крестьянин. Сам жалей, мерзавец!

Философ (решившись). Хорошо, раз ты так глуп, возвращайся к прежнему состоянию. (Обратившись лицом на восток, поднимает руки к небу и во весь голос кричит.) Прими мои искренние, высочайшие почести, о божественный Повелитель судеб!

Земли жёлты, небо тёмно, Вся вселенная огромна, У светил – восход, закат… Звезды выстроились в ряд.

Чжао, Цянь, Сунь, Ли[310], Чжоу, У, Чжэн, Ван. Фэн, Цинь, Чу, Вэй, Цзян, Шэнь, Хань, Ян.

Великий старец, стремительный, точно указ! Появись! Появись! Появись!

Молчание, никакого отклика.

Земли жёлты, небо тёмно!

Великий старец! Появись! Появись! Появись!.. Появись!..

Снова никакого отклика. Чжуан-цзы оглядывается по сторонам и медленно опускает руки.

Крестьянин. Ну как, умер я или жив?

Философ (растерянно). Не знаю почему, но на этот раз заклинание не подействовало.

Крестьянин (подступая). Хватит врать. Гони мою одежду!

Философ (отпрянув). Убери руки! Варвар, не понимающий философских принципов!

Крестьянин (хватает его). Да ты, видать, не просто бандюга, а главарь целой разбойничьей шайки! Сейчас я сдеру с тебя даосский халат, возьму твоего коня, и ты заплатишь мне за…

Вырываясь, философ торопливо достает из рукава полицейский свисток и бешено свистит. Крестьянин в изумлении останавливается. Вдали появляется полицейский.

Полицейский (кричит на бегу). Держи его! Не отпускай! (Подбегает. Это краснорожий безусый детина из княжества Лу в полицейской форме и с дубинкой в руках.) Держи мерзавца!

Крестьянин (опять бросаясь на философа). Держи мерзавца!

Подбежав, полицейский хватает Чжуан-цзы за воротник, замахивается дубинкой, а крестьянин отпускает мудреца и, согнувшись, прикрывает свой срам ладонями.

Философ (ухватившись за дубинку, запрокидывает голову). Что это значит?

Полицейский. Что значит? Гм, неужели сам не понимаешь?

Философ (гневно). Это ведь я тебя звал, а ты меня хватаешь!

Полицейский. Как так?

Философ. Свисток дал я…

Полицейский. Украл чужое платье, да еще свистишь? Вот негодяй!

Философ. Я просто мимо проходил, увидел мертвеца, оживил его, а он вместо благодарности заявляет, будто я взял его вещи. Посмотри на меня, неужели я похож на грабителя?

Полицейский (убирает дубинку). Кто тебя знает! «Можно видеть лицо человека, но не его мысли». Пойдем в участок!

Философ. Это исключено. Я очень тороплюсь, иду к чускому царю.

Полицейский (изумленный, отпускает Чжуан-цзы и вглядывается в его лицо). Так вы из Ци…

Философ (радостно). Да, я Чжуан Чжоу, циюаньский чиновник. А ты откуда знаешь?

Полицейский. Начальник нашего участка последние дни часто вспоминал о вас, говорил, что вы отправляетесь в царство Чу, чтобы разбогатеть, и, возможно, пройдете здесь. Начальник нашего презренного участка тоже отшельник и занимает свою должность только по совместительству. Он очень любит читать ваши сочинения, например «О равенстве вещей»[311]. Здорово там сказано: «Жизнь – это смерть, смерть – это жизнь. Возможность – это невозможность, невозможность – это возможность». Как это сильно звучит, каким блестящим слогом написано! Зайдите в наш презренный участок, отдохните!

Крестьянин, испуганный, отступает в бурьян и вновь садится на корточки.

Философ. Сейчас уже поздно, и я не могу задерживаться. Но на обратном пути обязательно навещу вашего почтенного начальника.

Мудрец садится на коня, и уже хочет взмахнуть плетью, как вдруг крестьянин, выскочив из бурьяна, хватает коня под уздцы. Полицейский тоже подбегает и пытается оттянуть крестьянина.

(Воскресшему.) Чего ты снова пристал?

Крестьянин. Вы уедете, а я что буду делать? Господин полицейский, посмотрите, ведь у меня ничего нет…

Полицейский (почесывая за ухом). Да, в таком виде трудно что-нибудь делать… Мне кажется… Господин (смотрит на Чжуан-цзы), вы ведь богаче его, подарите ему часть своего платья, пусть прикроет стыд…

Философ. В принципе это было бы справедливо, одежда принадлежит не мне одному. Но я сейчас еду на аудиенцию к царю, без рубашки обойтись не могу, а без халата тем более.

Полицейский. Да, без них действительно не обойдешься! (Воскресшему.) Убери руки!

Крестьянин. Мне нужно к родичам…

Полицейский. Ерунда! Если будешь еще приставать, заберу тебя в участок! Катись отсюда! (Поднимает дубинку и загоняет крестьянина в бурьян).

Философ (полицейскому). Прощай, до свиданья!

Полицейский. До скорого свиданьица, ваша милость! Счастливого пути!

Чжуан-цзы, стегнув коня, трогается с места. Полицейский, приложив руку к глазам, смотрит, как он постепенно исчезает в клубах пыли. Но едва полицейский поворачивается, чтобы снова выйти на дорогу, как из травы выскакивает крестьянин и хватает его за полу.

Полицейский. Чего тебе еще?

Крестьянин. Что же мне делать?

Полицейский. А я почем знаю!

Крестьянин. Мне нужно к родичам…

Полицейский. Ну и иди себе.

Крестьянин. Но ведь я голый.

Полицейский. Разве голому нельзя идти к родичам?

Крестьянин. Сначала ты его отпустил, а теперь думаешь сам улизнуть! Но мне некого просить о помощи, кроме тебя. Скажи, как мне дальше жить?!

Полицейский. Имей в виду: кончают с собой только слабые.

Крестьянин. Придумай для меня хоть что-нибудь!

Полицейский (освобождает полу своего мундира). Я ничего не могу придумать!

Крестьянин (вцепляясь в рукав полицейского). Тогда забери меня в участок!

Полицейский (пытается высвободить рукав). Да ты с ума сошел! Как можно идти по улице голым! Отпусти!

Крестьянин. Одолжи хоть штаны!

Полицейский. Они у меня одни. Если я их тебе одолжу, сам буду неизвестно на что похож. (С силой вырываясь.) Не буянь, пусти!

Крестьянин (хватает полицейского за воротник). Я обязательно пойду с тобой!

Полицейский (в отчаянье). Нельзя!

Крестьянин. Тогда я не отпущу тебя!

Полицейский. Чего ты хочешь наконец?

Крестьянин. Хочу, чтобы ты забрал меня в участок.

Полицейский. На кой черт ты мне сдался?! Не нарушай порядка, отпусти! Иначе… (Вырывается изо всех сил.)

Крестьянин (сжимая его еще крепче). Иначе что? Все равно я не могу пойти к родичам и вообще не похож на человека. А два цзиня фиников, а полтора цзиня сахару!.. Раз ты отпустил этого ворюгу, я буду драться с тобой насмерть.

Полицейский (барахтаясь). Не бунтуй, отойди! А то… а то… (Вынимает свисток и яростно свистит.)

Декабрь 1935 г.

Примечания

1

Лао Шэ «К двухлетию смерти господина Лу Синя» // Полное собрание сочинений Лао Шэ. Пекин, 1999. Т. 16. С. 581.

2

Серебряков Е.А., Родионов А.А. Постижение в России духовного и художественного мира Лу Синя // Проблемы литератур Дальнего Востока. Материалы V Международной научной конференции. СПб, 2012. Т. 2. С. 10.

3

Из предисловия к сборнику «Клич» в переводе В. Н. Рогова.

4

Из рассказа «Записки сумасшедшего» в переводе С. Л. Тихвинского.

5

Гоминьдан – партия китайских националистов, находившаяся у власти в Китае в 1927–1949 годах.

6

Пиндиму – японская ардизия, низкорослый кустарник, листья которого использовались в китайской традиционной медицине как лекарственное средство. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, комментарии В. Петрова.

7

Имеется в виду Нанкин, куда Лу Синь приехал учиться весной 1898 г.

8

Училище К. – Цзяннаньское мореходное училище, в которое Лу Синь поступил по приезде в Нанкин.

9

Юань – основная денежная единица в Китае.

10

Речь идет о государственных экзаменах, сдача которых в старом Китае давала право на занятие чиновничьей должности. Система экзаменов для поступающих на государственную службу сложилась в VII–VIII вв. и была отменена лишь в 1905 г.

11

«Новый трактат о теле человека» и «Статьи о химии и гигиене» – сочинения, переведенные на китайский язык с английского и изданные в середине XIX в. в Китае.

12

Лу Синь имеет в виду реформы, проведенные после реставрации Мэйдзи (1868) и ознаменовавшие переход Японии на путь капитлистического развития.

13

«Новая жизнь» («Синьшэн») – литературный журнал, который в 1906 г. собирались выпускать Лу Синь и его друзья, жившие тогда в Японии, но из-за недостатка средств издание «Новой жизни» так и не состоялось.

14

Лу Синь имеет в виду старый литературный язык вэньянь, который продолжал сохранять господствующее положение в китайской литературе вплоть до «литературной революции периода 4 мая» 1919 г.

15

Шаосинское землячество – в этом землячестве, размещавшемся в одном из переулков у ворот Сюаньумынь в Пекине, Лу Синь жил с мая 1912 по ноябрь 1919 г.

16

Цзинь Синьи – под этим именем в рассказе «Цзин Шэн» писателя Линь Шу (1852–1924), представлявшего лагерь консерваторов, был выведен Цянь Сюаньгун (1879–1938) – один из лидеров «литературной революции периода 4 мая» 1919 г., против которых и был направлен этот рассказ, опубликованный в газете «Синь Шэнь бао».

17

«Новая молодежь» («Синь циннянь») – прогрессивный общественно-политический и литературный журнал, издававшийся в Пекине в 1915–1922 гг.; участники журнала выступали против феодальной культуры и мертвого книжного языка вэньянь, за новую литературу и новый язык байхуа, пропагандировали марксизм, идеи равенства и демократии. Начиная с 1918 г. Лу Синь активно сотрудничал в «Новой молодежи».

18

«Гуманность», «справедливость», «мораль», «добродетель» – основные понятия морально-этического учения конфуцианцев.

19

Ли Шичжэнь (1518–1593) – автор «Основного перечня кореньев и трав» («Бэньцао ганму»), классического труда о лекарственных растениях и некоторых других средствах китайской традиционной медицины; впервые книга вышла в 1596 г.

20

Выражение из комментария «Цзочжуань» к летописи «Чуньцю» («Весны и осени»), составленной Конфуцием; такими словами некий Хуаюань из княжества Сун характеризовал бедственное положение своей столицы, осажденной войсками княжества Чу.

21

Выражение из комментария «Цзочжуань» к летописи «Чуньцю» («Весны и осени»); этими словами сановник Чжоу Чо, перешедший на службу из княжества Цзинь в княжество Ци, выразил свое презрение и ненависть к плененным им Чжи Чо и Го Цзую – сановникам княжества Ци.

22

И Я жил в эпоху Чуньцю в княжестве Ци, правитель которого Хуань-гун однажды сказал, что никогда в жизни не пробовал мясо младенца. И Я сварил собственного сына и поднес Хуань-гуну, демонстрируя тем самым свою безграничную преданность государю. Цзе и Чжоу – цари-тираны династий Ся и Шан. Их имена употреблялись как нарицательные для обозначения жестокости.

23

Сюй Силинь (1872–1907) – революционер, неудачно покушавшийся в 1907 г. на маньчжурского губернатора провинции Аньхуй Энь Мина; был схвачен и казнен; у Сюй Силиня палачи вырвали сердце и отдали на съедение охране Энь Мина.

24

В старом Китае существовало поверье, согласно которому больной, съевший пампушку, смоченную кровью казненного преступника, излечивался от чахотки.

25

Желтое вино – традиционный алкогольный напиток на юге Китая, сбраживается из риса, обычно имеет крепость 8–10 градусов, часто употребляется в подогретом виде. – Примеч. А. Родионова.

26

Кун Ицзи носит ту же фамилию, что и символ учености мудрец Конфуций (Кун-цзы). – Примеч. А. Родионова.

27

Сюцай – обладатель низшей ученой степени в старом Китае. – Примеч. А. Родионова.

28

Цзюйжэнь – обладатель второй по значимости ученой степени в старом Китае. – Примеч. А. Родионова.

29

Неполная надпись на арке намекает, что героя рассказа казнили там же, где и известную китайскую поэтессу и революционерку Цю Цзинь (1875–1907).

30

День чистого света, или Цинмин – китайский день поминовения усопших, обычно приходится на 4–5 апреля.

31

Праздник двойной десятки – десятый день десятого месяца, празднуемый в честь начала революции 1911 г., свергнувшей маньчжурскую династию Цин и провозгласившей Китай республикой.

32

При маньчжурской династии Цин (1644–1911) мужчины должны были обривать часть головы, а оставшиеся на затылке волосы заплетать в косу; ношение косы рассматривалось как проявление лояльности.

33

Бритье головы в Древнем Китае вплоть до VII–VIII вв. считалось наказанием, хотя и не входило в перечень пяти видов наказания преступников (клеймение, отрезание носа, отрубание ног, кастрация, отсечение головы).

34

Цзядин – небольшой город, расположенный северо-западнее Шанхая. В 1645 г. в течение двух месяцев население Цзядина отбивало атаки войск перешедшего на сторону маньчжуров предателя Ли Чэндуна; когда город пал, в нем было вырезано более двадцати тысяч человек.

35

Янчжоу – город в провинции Цзянсу, прославившийся как центр антиманьчжурской борьбы. Гарнизон Янчжоу во главе с генералом-патриотом Ши Кэфа оказал упорное сопротивление иноземным захватчикам; в 1645 г. Янчжоу пал и маньчжуры в течение десяти дней осуществляли карательные акции: население было вырезано, а сам город до основания разрушен.

36

Хунь Сюцюань (1814–1864) и Ян Сюцин (ум. 1856) – вожди крестьянской войны тайпинов в 1850–1864 гг. Тайпины в знак протеста против маньчжурского владычества не брили головы, отращивали волосы и не заплетали их в косы.

37

Цзоу Жун (1885–1905) – революционер, участник антиманьчжурского движения. Во время учебы в Японии он и его товарищи проникли в дом к инспектору, надзиравшему за китайскими студентами, надавали ему пощечин и отрезали косу, рассматривая все это как акт возмездия за распутное поведение блюстителя нравов. После этого инцидента Цзоу Жуну пришлось бросить учебу и тайно бежать в Шанхай. В 1903 г. он был задержан полицией сеттльмента, выдан властям и приговорен за антиманьчжурские выступления к двум годам заключения. Умер в тюрьме в апреле 1905 г.

38

«Революционная армия» («Гэмин цзюнь») – политический памфлет Цзоу Жуна, содержащий открытый призыв к свержению маньчжурской династии Цин, издан в 1903 г. в Шанхае.

39

Хонда Сэйроку (1866–1952) – японец, специалист по лесному делу.

40

В первый год Сюань-туна – т. е. в 1909 г. Вступая на трон, китайский император объявлял девиз своего правления, призванный выразить цели и характер царствования. Под девизом Сюань-тун («Полное единение») – правил последний маньчжурский император Пу И в 1909–1911 гг.

41

Лу Синь занял должность инспектора в Шаосинской средней школе летом 1910 г., т. е. уже во втором году правления под девизом Сюань-тун.

42

Лу Синь цитирует девятую главу повести М. П. Арцыбашева (1878–1927) «Рабочий Шевырев» в своем переводе, который был сделан с немецкого перевода и закончен в октябре 1920 г.; сначала перевод Лу Синя печатался в журнале «Сяошо юэбао» («Ежемесячник прозы»), а в мае 1922 г. вышел отдельным изданием.

43

Уцзю – сальные деревья, из плодов которых вырабатывается растительное масло.

44

Цзинь – 0,6 килограмма. Цзюцзинь – девять цзиней. Люцзинь – шесть цзиней. Цицзинь – семь цзиней. Лян – одна шестнадцатая цзиня.

45

Мечтал о быстром продвижении по службе; это образное выражение восходит к стихам Хань Юя (768–824), в которых говорится: «Когда Фэйхуан стремительно скачет, ему не до жаб, что сидят на дороге…» Фэйхуан – фантастический конь-дракон, описание которого приводится в книге «Хуайнаньцзы» (II в. до н. э.).

46

Чи – мера длины, равна 0,32 м.

47

Согласно легенде, такой крапчатый бамбук впервые вырос над могилой мифического императора Шуня. Когда Шунь умер, его жены Эхуан и Нюйин горько оплакивали его, и их слезы, падая на стволы бамбука, оставляли на них крапинки. Оплакав мужа, Эхуан и Нюйин бросились в реку Сян и утонули, после чего их стали называть феями реки Сян.

48

Речь идет о неудавшейся попытке реакционных сил реставрировать монархию.

49

«Троецарствие» («Саньго яньи») – исторический роман Ло Гуаньчжуна (XIV в.), повествующий о событиях периода Трех царств – Вэй, Шу и У (III в.).

50

Цзинь Шэнтань (1609–1661) – литератор, издатель и комментатор «Троецарствия», был казнен маньчжурами.

51

«Пять тигров» – прославленные полководцы царства Шу, выведенные в романе «Троецарствие»: Гуань Юй, Чжан Фэй, Чжао Юнь, Хуан Чжун и Ма Чао.

52

В отличие от буддийских монахов, которые брили голову наголо, даосские отращивали длинные волосы и закручивали их в пучок на макушке.

53

Чжао Цзылун – второе имя Чжао Юня (ум. 229), одного из «пяти полководцев-тигров» царства Шу.

54

Имеется в виду генерал Чжан Сюнь (1854–1923), один из лидеров северных милитаристов; в июле 1917 г. предпринял попытку реставрировать монархию, распустил парламент и посадил на трон в Пекине свергнутого революцией 1911 г. императора Пу И. Потерпев поражение, Чжан Сюнь укрылся в голландском посольстве.

55

Чжан Идэ – второе имя Чжан Фэя (ум. 220), одного из «пяти полководцев-тигров» царства Шу. Чжан Фэй был уроженцем Чжоцзюня, находившегося на территории, принадлежавшей в древности княжеству Янь. Герой рассказа Чжао Цие описывает знаменитое копье Чжан Фэя, но вооружает этим копьем современного ему защитника монархии генерала Чжан Сюня.

56

Чжан – мера длины, 3,2 м.; в одном чжане десять чи.

57

В старом Китае обязательным признаком женской красоты считались маленькие ноги, поэтому девочкам в возрасте 3–5 лет начинали бинтовать ступни, подтягивая полотняными бинтами пальцы к пятке и втискивая бинтованную ногу в маленький башмачок. Этот обычай возник в VIII в., когда вошла в моду миниатюрная ножка одной из любимых наложниц танского императора. Передвигаться на бинтованных ножках-копытцах было неудобно, поэтому в крестьянских семьях, где женщина выполняла тяжелую работу дома и в поле, бинтование ног практиковалось гораздо реже, чем в семьях состоятельных.

58

Изображения предков устанавливались в домашнем алтаре; на таких изображениях были написаны имена умерших предков, в честь которых в определенные сроки совершались жертвоприношения.

59

Гороскоп состоял из четырех пар циклических знаков, которыми обозначались год, месяц, число и час рождения: циклические знаки имели соответствия среди пяти первоэлементов (металл, дерево, вода, огонь, земля). Жунь – високосный год, ту – земля.

60

Гуаньинь – богиня милосердия, популярное в народе божество буддийского пантеона.

61

Так у нас называют кормушку для кур: на деревянное корыто накладывается решетка, в корыто засыпается корм; куры могут клевать, просовывая шеи, а собакам остается только смотреть и беситься от злости. – Примеч. автора.

62

Один из трех видов деятельности человека, которые, согласно конфуцианскому учению, могли обессмертить его имя и стать образцом для подражания. В комментарии «Цзочжуань» говорится: «В глубокой древности утверждали себя в добродетели, потом утверждали себя в подвигах, потом утверждали себя в славе…» Например, легендарные императоры Хуан-ди, Яо, Шунь прославились своей добродетелью; покоритель потопа император Юй – своими подвигами, связанными с покорением стихии; мудрые советники Ши И, Цзан Вэньчжун знамениты своими поучениями.

63

Слова из книги «Луньюй».

64

Официальная биография (лечжуань) – составлялась придворным историографом и включалась в биографический отдел официальной династийной истории.

Автобиография (цзычжуань). – Примером произведения в этом жанре может служить «Автобиография Цзы Лю-цзы» китайского поэта Лю Юйси (772–842).

Частная биография (нэйчжуань) – беллетризованное жизнеописание, концентрирующее внимание на событиях, не нашедших достаточного отражения в официальной биографии. Примером может служить «Частная биография ханьского У-ди», приписываемая историку Бань Гу (39–92), но на самом деле представляющая собой позднейшую подделку (IV–V вв. н. э.); в центре повествования – рассказ о поездке У-ди к владычице Запада Сиванму за эликсиром бессмертия.

Неофициальная биография (вайчжуань) – противопоставляется официальной; примером может служить «Неофициальная биография Цай Янь», составленная Вань Жэньцзюнем при династии Цин. Цай Янь (II–III вв.) – известная поэтесса.

Дополнительная биография (бечжуань) – или отдельная биография, составлявшаяся, как правило, в дополнение к официальной, включенной в династийную историю. Например, в «Истории Поздней Хань» («Хоу Хань шу») есть официальная биография комментатора конфуцианских книг Чжэн Сюаня (127–200), но Хун Июань при династии Цин составил еще «Дополнительную биографию Чжэн Сюаня».

Семейная биография (цзячжуань) – семейная хроника, чаще всего составлялась по просьбе родственников и имела право сохранить для потомков память об особо отличившихся представителях рода. Примером может служить «Семейная биография Чэнь Луньчжэна», составленная Чэнь Куем. Чэнь Луньчжэн жил при Минской династии.

Краткая биография (сяочжуань) – противопоставлялась полной официальной. Танский поэт Ли Шаньинь (813–858) составил «Краткую биографию Ли Хэ» – другого танского поэта, жившего в 790–816 гг.

65

Департамент геральдии – ведомство при дворе императора, занимавшееся распределением титулов и предоставлением привилегий.

66

«Частная биография игрока» – под таким названием в 1907 г. в переводе Чэнь Дачэна был издан роман А. Конан Дойла (1859–1930) «Родни Стоун», авторство которого Лу Синь по ошибке приписал Ч. Диккенсу; впоследствии, в письме к Вэй Суюаню от 8 августа 1926 г., он сам указал на допущенную ошибку.

67

Слова из открытого письма, с которым писатель Линь Шу (1852–1924) обратился в марте 1919 г. к тогдашнему ректору Пекинского университета Цай Юаньпэю (1868–1940): «Если упразднить древние книги и использовать в литературе простонародную речь, то это значит снизойти до языка, на котором говорят возчики и уличные торговцы соей».

68

Три религиозные школы – конфуцианство, даосизм и буддизм.

Девять философских течений – девять философских школ Древнего Китая: конфуцианцы, даосы, натурфилософы, легисты, софисты, монеты, дипломаты, эклектики, аграрники; эту классификацию предложил ученый и библиограф Лю Синь (ок. 46 г. до н. э. – 23 г. н. э.).

69

«Подлинная история каллиграфического искусства» («Шуфа чжэнчжуань») – руководство по каллиграфии, написанное каллиграфом XVII в. Фэн У. Слово «подлинная» употребляется здесь в значении «достоверная», «надежная».

70

В древности в Китае писали на бамбуковых планках и на шелке; здесь это выражение приобретает иронический оттенок; незачем искать имя безродного А-кью в древних анналах.

71

В старом Китае образованные китайцы имели обыкновение брать себе второе имя (цзы), а также псевдоним (хао), один или несколько.

72

«Лунное дерево» – так китайцы называют коричное дерево, которое, согласно легенде, растет и на луне; здесь речь идет об омонимах (гуй), которые записывались разными иероглифами.

73

Журнал «Новая молодежь» выступал за реформу иероглифической письменности и за введение фонетического письма на базе латинского алфавита. Эти призывы вызывали раздражение у консерваторов, обвинявших участников «Новой молодежи» в посягательстве на пресловутую «чистоту национального духа». Чэнь Дусю (1880–1942) – один из основателей и редакторов «Новой молодежи», активный деятель литературной революции «периода 4 мая» 1919 г., профессор Пекинского университета; в первый период китайской революции участвовал в пропаганде марксизма и в создании Коммунистической партии Китая. До 1927 г. был генеральным секретарем ЦК КПК. В 1929 г. был исключен из КПК.

74

Китайский фонетический алфавит (чжуинь цзыму) – состоял из 38 букв и был введен в 1913 г. для записи чтения иероглифов и унификации произношения, в дальнейшем подвергался некоторым усовершенствованиям (например, была добавлена еще одна буква). По своей графике этот алфавит напоминает простейшие иероглифы или их составные элементы.

75

В данном издании A-Q обозначено русскими буквами.

76

«Фамильные записи провинций» («Цзюньмин байцзясин») – одна из разновидностей книги «Байцзясин» («Сто фамилий»), по которой в старом Китае начинали учиться грамоте; после каждой фамилии в книге дается пояснение, из какой древней области происходит данная фамилия. Например, род Чжао происходит из Тяньшуя, род Цянь – из Пэнчэна и т. д.

77

Приставка «А» – употреблялась при фамильярном обращении к собеседнику.

78

К их числу причислял себя профессор Ху Ши (1891–1962), представлявший правое крыло в «литературной революции периода 4 мая» 1919 г. и в журнале «Новая молодежь». Отодвинув на второй план современные проблемы, Ху Ши занимался «упорядочением национальной старины», пропагандой американского прагматизма, выступал против распространения в Китае марксизма, призывал китайских ученых уделять больше внимания истории и текстологии.

79

В китайской деревне всегда имелся храм в честь местного бога-покровителя, чаще всего в честь особо почитаемого крестьянами Бога земли, или Бога земледелия.

80

Цунь – мера длины, один цунь равен 3,2 см.

81

По китайским народным представлениям, у бедных волосы тусклые, а у богатых – лоснящиеся.

82

Всякое оскорбление старшего младшим, особенно отца сыном, рассматривается в китайской семье как тяжкое преступление против общепринятых норм морали; оно оборачивается позором для оскорбившего и возвеличивает оскорбленного. Оправдывая свое поражение, А-кью уподобляет себя отцу, оскорбленному недостойным сыном.

83

Чжуаньюань – так называли особо отличившихся среди выдержавших экзамены на высшую ученую степень цзиньши (буквально «вступающий на службу»), которая давала право ее обладателю претендовать на должность в столице.

84

Поговорка, основанная на рассказе, приводимом в книге «Хуайнаньцзы» (II в. до н. э.). У одного старика, жившего при пограничном палисаде, пропала лошадь. Соседи стали выражать ему сочувствие, на что старик заметил: «Как знать, а не к счастью ли это?» И верно, несколько месяцев спустя лошадь вернулась и привела с собой другую лошадь – гуннского скакуна. На поздравления соседей старик ответил словами: «Как знать, а не к несчастью ли это?» Вскоре сын старика, объезжая новую лошадь, упал и сломал себе ногу. Соседи пришли выразить сочувствие, но старик сказал им: «Как знать, а не к счастью ли это?» Через год в Китай вторглись кочевники, и почти все здоровые молодые люди из приграничных областей погибли в сражениях, а сын старика из-за сломанной ноги не пошел на войну и уцелел. Так счастье оборачивалось несчастьем, а несчастье – счастьем.

85

«Молодая вдова на могиле» – популярная пьеса шаосинского местного театра.

86

Во время церемонии жертвоприношения в храме Конфуция в жертву приносились корова, баран и свинья, при этом корова считалась главным жертвенным животным.

87

Благородный муж (цзюньцзы) – человек, отличающийся высокими нравственными качествами, предписанными конфуцианским этико-моральным кодексом. А-кью хочет самому себе казаться таким «благородным мужем».

88

В старом Китае среди народа существовало представление, будто иностранцы, в отличие от китайцев, ходят не сгибая колен.

89

Похоронный посох – палка, на которую во время похорон родителей надлежало опираться сыну, поскольку предполагалось, что он от горя физически ослабевает и не может твердо держаться на ногах.

90

Маленьким детям в Китае брили голову, оставляя на макушке два пучка волос.

91

Буддийские монахини, так же как буддийские монахи, наголо бреют голову.

92

Традиционные формулы вежливости, которыми чиновники заканчивали доклады императору.

93

Жертвоприношения, совершаемые в честь родителей в храме предков или перед домашним алтарем, рассматривались как важное проявление сыновней почтительности.

94

Цитата из конфуцианской канонической книги «Мэн-цзы». Человек, не имеющий потомства, совершает преступление по отношению к своим предкам: после его смерти некому будет совершать обряд жертвоприношения предкам.

95

Выражение, восходящее к истории, рассказанной в «Цзочжуань». Некий Цзывэнь из рода Жоао, служивший при дворе в государстве Чу, потребовал, чтобы его младший брат Цзылян убил своего сына Юэцзяо, походившего внешне и голосом на дикого зверя, ибо в противном случае всему роду Жоао грозила гибель и могло случиться, что не осталось бы никого, кто бы мог кормить души предков рода Жоао, обитавшие в загробном мире. В представлении древних китайцев души умерших также требовали пищи, ради чего, собственно, родственники умерших и совершали в их честь жертвоприношения.

96

Немного перефразированное выражение, встречающееся в конфуцианских канонических книгах «Мэн-цзы» и «Шуцзин» («Книга преданий»).

97

Династия Шан – правила в 1766–1122 гг. до н. э.

98

Дацзи – любимая наложница последнего шанского царя Чжоусиня, жестокого и развратного тирана; она поощряла его дикие оргии и отвлекала от государственных дел; поэтому в китайской традиционной историографии Дацзи нередко объявлялась виновницей гибели династии Шан.

99

Династия Чжоу – правила Китаем в 1122–249 гг. до н. э.

100

Бао Сы – любимая наложница чжоуского царя Ю-вана (VIII в. до н. э.), подаренная ему жителями местности Бао. Предаваясь пирам с любимой наложницей, Ю-ван совершенно забросил государственные дела. Рассказывают, что Бао Сы никогда не смеялась и Ю-вану никак не удавалось ее развеселить. Однажды он приказал зажечь на городской стене сигнальные костры, оповещающие о нападении врага. Вассальные князья и воеводы поспешили в столицу. И тут Бао Сы рассмеялась, довольная шуткой государя. Но в другой раз, когда на столицу действительно напали войска инородцев и Ю-ван зажег сигнальные костры, никто из князей и воевод не пришел на помощь, считая, что сигнал тревоги подан по прихоти Бао Сы. Чжоуская столица пала, войска Ю-вана были разбиты, а он сам и Бао Сы – убиты.

101

Династия Цинь – правила Китаем в 246–207 гг. до н. э.

102

Полководец Дун Чжо в 190 г., опираясь на военную силу и дворцовые заговоры, низложил императора Шао-ди и номинально передал власть малолетнему Сянь-ди, фактически же сосредоточив ее в своих руках. Жестокость узурпатора вызвала недовольство даже среди близких ему сановников, и в 192 г. Дун Чжо был убит. В заговоре Ван Юня и Люй Бу против Дун Чжо участвовала его наложница – красавица Дяо Чань.

103

Усеченная цитата из книги «Луньюй», в которой говорится: «В пятнадцать лет у меня возникло стремление к учению, в тридцать я установился, в сорок у меня не стало сомнений, в пятьдесят я познал волю неба, в шестьдесят мои уши открылись для восприятия истины, а в семьдесят я стал следовать велениям сердца…» Установился – это значит обрел уверенность в своих словах и поступках, поскольку постиг сущность ритуала.

104

Забывший восьмое правило – эвфемизм, заменяющий здесь распространенное ругательство «черепашье яйцо»; ругательство означает: «не знающий своих родителей», «выродок».

105

В старом Китае даосских монахов приглашали обычно для обряда изгнания бесов, нечистой силы, болезней.

106

Слова арии из популярной пьесы шаосинского местного театра «Битва дракона с тигром» на сюжет о борьбе Чжао Куаньиня с Ху Яньцзанем (X в.).

107

Вареные побеги бамбука – одно из популярных блюд китайской кухни.

108

Амитофо – Амитаба – будда прошлого; повторение этого имени в устах верующих воспринимается как восклицание, соответствующее восклицанию «бог мой», «боже».

109

У женщин с маленькими бинтованными ногами, которые считались признаком женской красоты, была ковыляющая походка.

110

Мацзян – распространенная в Китае азартная игра в кости.

111

Князь ада. – Имеется в виду владыка ада Яньлован, образ которого заимствован китайской народной религией у буддистов.

112

Китайские монеты имели посередине квадратное отверстие, и их нанизывали на веревочку.

113

«Домашнее поучение» – выражение из главы «Луньюй», где говорится о наставлениях Конфуция сыну.

114

Цитата из книги «Луньюй»: «Тот, кто в сорок – пятьдесят лет не приобрел известности, не стоит того, чтобы его боялись», т. е. относились к нему с должным почтением.

115

4 ноября 1911 г. по европейскому летосчислению. В этот день республиканская армия заняла город Ханчжоу, и на родине Лу Синя в городе Шаосине также была провозглашена победа революции.

116

В Китае белый цвет – цвет траура; Чун-чжэн – девиз, под которым в 1628–1644 гг. правил Сыцзун, последний император династии Мин, свергнутый маньчжурами. В период господства маньчжурской династии Цин крестьянские восстания нередко проходили под лозунгом: «Долой Цин, восстановим Мин»; часть крестьян воспринимала революцию 1911 г. как месть маньчжурам за свергнутого ими императора Чун-чжэна.

117

Мебель, изготовляемая мастерами города Нинбо в провинции Чжэцзян, считается лучшей в Китае.

118

Сюань-дэ («Всеобъемлющая добродетель») – девиз правления, под которым в 1426–1435 гг. правил минский император Сюань-цзун.

119

Лодочник Цицзинь – персонаж рассказа «Волнение».

120

…закрутивших косы на макушке… – После революции 1911 г. свергнувшей маньчжурскую империю, некоторые китайцы, не веря в прочность новой республиканской власти, не отрезали косу, а только закручивали ее и прятали под шапку.

121

Посылалось в тех случаях, когда требовалось выразить особое почтение адресату. Такое письмо писалось на листе почтовой бумаги в восемь вертикальных строк, в каждой из которых содержались слова восхваления или уважения. Вверху, в двух средних строках, ставились имя и титул адресата. Боковые строки начинались на разных уровнях, поэтому внешне текст такого письма отдаленно напоминал очертания зонтика с рукояткой.

122

Здесь переосмысление близких по звучанию слов, пример народной этимологии. Слова «цзыю дан» – «партия свободы» – вэйчжуанцы воспринимают искаженно, как «ши ю дан», что означает партия «кунжутного масла».

123

Ханьлинь («Лес кистей») – звание, которое получали ученые и литераторы, блеснувшие на государственных экзаменах в столице и зачисленные в состав императорской академии Ханьлинь.

124

Лю Хай – ученый даос Лю Хайчань (X в.), служил при дворе, потом удалился в горы, жил отшельником и, согласно легенде, обрел бессмертие. Изображается обычно с длинными распущенными волосами, закрывающими лоб.

125

Здесь намек на Ли Юаньхуна (1864–1928), который во время учанского восстания 1911 г. командовал хубэйской армией; впоследствии был президентом Китайской республики.

126

Нет (англ.).

127

Хубэй – провинция в центральной части Китая, в которой началась революция 1911 г.

128

Фу Си – мифический император, время правления которого традиционная историография считала золотым веком.

129

Ямынь – уездная канцелярия.

130

В старом Китае долги переходили по наследству.

131

Приговоренных к смерти облачали перед казнью в белую траурную одежду, на которой черными иероглифами было написано имя преступника и указывалось, за что он приговорен к смерти.

132

Приговоренные к смертной казни, желая продемонстрировать твердость духа и презрение к смерти, имели обыкновение петь перед казнью арии из популярных пьес или песни героического содержания.

133

Хао – браво, хорошо (кит.).

134

Праздник лета (дуаньуцзе) – отмечался пятого числа пятого месяца по лунному календарю. Его называют также праздником дракона. В этот день в воду бросают сладкий рис или гаолян, обернутый в листья тростника или лотоса, чтобы задобрить царя-дракона, повелителя водной стихии, почитаемого в народной религии как подателя влаги на поля и защитника посевов от всякого рода стихийных бедствий.

135

В старом Китае девочкам при рождении не давали имени; поступив в школу, девочка получала школьное имя или прозвище, а в замужестве ее называли просто снохой.

136

Лу Синь имеет в виду демонстрацию учителей у ворот Синьхуа, состоявшуюся 3 июня 1921 г., при разгоне которой двое демонстрантов, Ма Ичу и Шэнь Шиюань, были ранены и отправлены в больницу Шоушань (букв. «Первоначальное добро»). Ранили их полицейские, но президент Сюй Шичан официально объявил, что виноваты в этом были сами демонстранты.

137

Ворота Синьхуа (Новый Китай) – главные ворота резиденции президента Китайской республики в Пекине во времена правительства северных милитаристов (выходят на улицу Чанъаньцзе).

138

«Трактат о началах веры Махаяны» – популярная буддийская книга, сочинение индийца Ашвагхоши (II в. н. э.), известная в китайских переводах проповедников Парамартхи (VI в.) и Шикчананды (VII в.). Махаяна (большая колесница) – религиозная школа буддизма.

139

Банкноты Китайского банка и Банка путей сообщения – банкноты, совместно выпускавшиеся двумя крупнейшими банками Китая в период после революции 1911 г.

140

«Лотосовая» – дешевая гаоляновая водка, производимая в уезде Ляньхуа провинции Цзянси. Ляньхуа в переводе означает «цветок лотоса».

141

Хадэмынь – название ворот в Пекине.

142

Фэнь – денежная единица, составляет 0,01 юаня.

143

«Опыты» («Чаншицзи») – сборник стихов Ху Ши (1891–1962), изданный в марте 1920 г. в Шанхае; это одна из первых книг стихов на новом литературном языке байхуа.

144

«Книга несравненных» («У шуан пу») – сочинение Цзинь Гуляна (XVII в.), иллюстрированное сорока портретами лиц, живших в период со II в. до н. э. до XIII в. и прославившихся своими подвигами, добродетелями или злодействами; каждый портрет дается в сопровождении стихотворения-панегирика или стихотворения-осуждения. Со временем название книги стало употребляться в нарицательном значении.

145

Ерошенко Василий Яковлевич (1889–1952) – русский писатель, ослепший в раннем детстве; печататься начал в 1916 г. в Японии, писал на японском языке и на эсперанто. 22 февраля 1922 г. Ерошенко приехал в Пекин, чтобы преподавать эсперанто в Пекинском университете, и поселился в доме Лу Синя, в переулке Бадаовань. Между Лу Синем и Ерошенко установились дружеские отношения. Еще до этого, в 1921 г., Лу Синь начал переводить произведения Ерошенко на китайский язык.

146

В 1917 г. В. Я. Ерошенко совершил поездку в Бирму.

147

«Трагедия цыпленка» – сказка В. Я. Ерошенко, переведенная Лу Синем в июле 1922 г. и опубликованная в журнале «Фунюй цзачжи» в сентябре 1922 г. Названием этой сказки навеяно название рассказа Лу Синя.

148

Это случилось в июле 1922 г. Через Читу В. Я. Ерошенко направился в Москву и оттуда в Хельсинки – на XIV Международный конгресс эсперантистов – в качестве представителя Китая; в Пекин он вернулся четыре месяца спустя. Обеспокоенные долгим отсутствием слепого поэта, его китайские друзья решили, что В. Я. Ерошенко, тосковавший по «матушке-России», больше не возвратится в Китай, и это послужило поводом к появлению «Утиной комедии» Лу Синя. В. Я. Ерошенко вернулся, но вскоре, 16 апреля 1923 г., вновь уехал из Пекина в Москву, на этот раз – навсегда.

149

Имеется в виду театральное представление, распространенное в г. Шаосине и окрестностях; одна из многочисленных форм местного китайского театра, пьесы в котором чаще всего исполняются на диалекте или наречии какой-то определенной местности, а арии пишутся на местные народные мелодии.

150

Здесь имеются в виду как старый классический театр, так и современный местный театр музыкальной драмы, противопоставляемые современному драматическому театру европейского типа. В традиционном китайском театре спектакль носит синтетический характер, соединяя прозаический диалог, стихи, арии, пантомиму, музыку, танец, а нередко и акробатику.

151

Лу Синь приехал в Пекин из Нанкина в мае 1912 г.

152

Пекинская музыкальная драма (цзинси) – одна из самых популярных разновидностей традиционного китайского театра; сформировалась как самостоятельное явление в первой половине XIX в. В репертуаре ее преобладают короткие пьесы на исторические или фантастические сюжеты. Роли пишутся с расчетом на исполнение их актерами канонизированных амплуа; форма пьес, грим, костюмы, приемы игры также подчинены определенным канонам. Все роли исполняются мужчинами.

153

Тань Цзяотянь (Тань Синьпэй) – известный актер пекинской музыкальной драмы, уроженец провинции Хубэй, выступал в амплуа лаошэн – старого положительного героя.

154

Лаодань – амплуа положительной героини, старой женщины.

155

Му Лянь – ученик будды Шакьямуни. Мать Му Ляня попала за грехи в ад, где страшно мучилась и голодала. Му Лянь не мог смириться с этим, проник в ад и спас ее. Пьеса «Му Лянь спасает свою мать» пользовалась огромной популярностью у зрителей.

156

Гун Юньфу – известный актер пекинской музыкальной драмы, игравший в амплуа лаодань. В пьесе «Му Лянь спасает свою мать» Гун Юньфу исполнял роль матери Му Ляня.

157

Согласно обычаю, могилы полагалось убирать трижды в году – в третьем, седьмом и девятом месяцах по лунному календарю. Церемония уборки могил сопровождалась жертвоприношениями предкам.

158

Цитата из «Шицзина» («Книги песен»), древнейшего памятника китайской поэзии, представляющего собой записи народных песен XI–VI вв. до н. э. Традиция приписывала отбор и редакцию песен «Шицзина» Конфуцию, поэтому «Шицзин» включался в конфуцианский канон и изучался в школе.

159

Алтарь духов. – Труппа местного театра приезжала в город или в деревню по праздничным дням и играла обычно в местном храме: в храме бога – покровителя города или в храме Бога земли. Специализированных театральных помещений в старом Китае не было.

160

Имеется в виду одна из разновидностей условного грима у актеров в амплуа лаошэн – положительного героя-старика; в гриме преобладает черный цвет, символизирующий душевную прямоту и справедливость.

161

Цанъу – название местности, где, согласно преданию, похоронен легендарный император Шунь.

162

Сюаньпу – священная гора.

163

Сихэ – божество солнца или возница солнца в китайской мифологии.

164

Моление о счастье – обряд, совершаемый в новогодний праздник, когда обращаются к богу богатства с просьбами ниспослать счастье семье.

165

В каждой китайской семье в ночь под Новый год по лунному календарю совершался обряд проводов бога очага – покровителя семьи; предполагалось, что, задобренный жертвоприношениями и молитвами, бог очага в своем докладе верховному владыке небес представит семью, проводившую его должным образом, в наилучшем свете.

166

Слушатели императорской школы Гоцзыцзянь в Пекине, основанной в 1287 г., проходили курс подготовки к государственным экзаменам, изучая конфуцианский канон. Неоконфуцианство представляло собой идеалистическую школу в китайской философии, сложившуюся в X–XIII вв.; эта школа, испытывая влияние даосизма и буддизма, развивала метафизику и этику древнего конфуцианства.

167

Кан Ювэй (1858–1927) – видный политический деятель, писатель и ученый, лидер реформаторского движения, сторонник конституционной монархии. В 1898 г. предпринял попытку осуществить в Китае серию социальных реформ, но успеха не имел. Сторонников Кан Ювэя герой рассказа именует «новой партией».

168

В Китае считается хорошим тоном украшать кабинет ученого эстампажами с надписей, сделанных знаменитыми каллиграфами прошлого и вырезанных затем на камне или металле. Красный цвет – цвет радости, а иероглиф «шоу» часто воспроизводится на таких эстампажах как общепринятое благопожелание.

169

Чэнь Туань (X в.) – известный ученый, комментатор канонических книг даосизма; за отшельнический образ жизни его называли «святым патриархом». По своим философским взглядам Чэнь Туань был ближайшим предшественником конфуцианской философской школы, поэтому не случайно, что герой рассказа, изучающий конфуцианство, украсил свой кабинет образцом каллиграфического искусства Чэнь Туаня.

170

Кабинет китайского ученого часто украшают свитки с параллельными надписями (афоризмы, строки из стихов знаменитых людей), выполненными прославленными каллиграфами.

171

«Словарь Канси» («Канси Цзыдянь») – полный иероглифический словарь, составленный по указу императора Канси (правил в 1662–1722 гг.) и изданный в 1716 г.

172

«Комментарии к «Записям современных мыслей» («Цзинь-сылу цзичжу») – под таким названием в XVIII в. были изданы две книги – комментарии Цзян Юна (1681–1762) и Мао Синлая к «Записям современных мыслей», составленным в 1175 г. знаменитыми учеными и литераторами Чжу Си (1130–1200) и Люй Цзуцянем (1137–1181). «Записи современных мыслей» представляли собой своего рода начальную хрестоматию для изучающих неоконфуцианскую философию и включали 622 афоризма философов-неоконфуцианцев Чжоу Дуньи (1017–1073), Чжан Цзая (1020–1077), Чэн Хао (1032–1085) и Чэн И (1033–1107).

173

«Замечания к «Четверокнижию» – сочинение комментатора Ло Пэя (XVIII в.). «Четверокнижие» («Сышу») – четыре книги конфуцианского канона: «Луньюй» («Беседы и суждения»), «Дасюэ» («Великое учение»), «Чжун юн» («О середине») и «Мэн-цзы» («Книга мудреца Мэн-цзы»).

174

Цитата из сочинения философа-неоконфуцианца Чжан Цзая «Выявление истины» («Чжэн мэн»).

175

В старом Китае после смерти мужа женщина избегала второй раз выходить замуж – второе замужество считалось позорным, но случались и нарушения этого закона домостроя, когда родители покойного мужа сами заставляли вдову снова вступить в брак ради того, чтобы получить за нее денежный выкуп.

176

Сян – счастье (кит.).

177

Имеется в виду Шаосин, родной город Лу Синя.

178

Лу Синь преподавал в шаосинской средней школе с сентября 1910 г. до лета 1911 г.

179

Цзинань – главный город провинции Шаньдун.

180

Тайюань – главный город провинции Шаньси.

181

В каждом китайском городе имелся храм, сооруженный в честь божества, считавшегося покровителем данной местности.

182

«Мэн-цзы» – записи бесед и изречений философа Мэн-цзы (390–305 гг. до н. э.), последователя учения Конфуция.

183

«Канон для женщин» («Нюйэрцзин») – популярная книга наставлений о дочернем почтении и образцовом поведении женщины. Рифмованный текст «Нюйэрцзина» использовался при обучении девочек грамоте.

184

Сюй Циньвэнь (1897–1984) – известный писатель-реалист, активно печатавшийся в 20-х годах, друг и последователь Лу Синя. Замечание о том, что рассказ был написан в подражание Сюй Циньвэню, Лу Синь прокомментировал в том же номере «Фунюй цзачжи», в котором была опубликована «Счастливая семья»:

«Когда в прошлом году в приложении к “Чэньбао” я увидел “Идеальную спутницу” г-на Сюй Циньвэня, я вдруг подумал о важности этого произведения и о том, что было бы неплохо написать что-нибудь в его стиле, но подумал просто так. Вчера вновь вспомнил об этом и, не занятый ничем другим, написал рассказ. Но, когда писал концовку, почувствовал, что выбился из колеи, – вот и получилось слишком скучно. Развязка его рассказа, по-моему, не так скучна. Но в целом это подражание».

Рассказ Сюй Циньвэня «Идеальная спутница», написанный в 1923 г., как и «Счастливая семья» Лу Синя, высмеивает пустые фантазии и лишенные реальных предпосылок идеалы.

185

Имеется в виду известная пьеса Оскара Уайльда, впервые появившаяся в китайском переводе в 1915–1916 гг.

186

«Битва дракона с тигром» – образное выражение для обозначения боя при равных условиях.

187

– Прошу, моя дорогая.

– Нет, дорогой мой, сперва отведай ты.

– Ах, нет, пожалуйста, ты! (англ.)

188

«Учение о середине» – одна из основных доктрин конфуцианства, согласно которой человек в своем поведении, во всех своих делах и поступках должен избегать крайностей, оставаться уравновешенным и придерживаться середины, ибо, по словам Конфуция, «переходить должный предел так же ошибочно, как и не доходить до него» («Луньюй»). Мудрый правитель в своей политике тоже призван следовать принципу середины, что обеспечит гармонию его отношений с народом. Эта доктрина изложена и развита в книге конфуцианского канона, которая так и называется «Учение о середине» («Чжун юн»); авторство приписывается китайской традицией Цзы Сы (483–402 гг. до н. э.), внуку и последователю Конфуция.

189

Пожалуйста, войди, дорогая (англ.).

190

У Сюэчэна, как это принято в Китае, было еще и детское имя – Цюар.

191

Под девизом Гуансюй в 1875–1908 гг. правил маньчжурский император Цзай Тянь.

192

Смешанная англо-китайская школа – школа, в которой параллельно преподавали китайский и английский языки.

193

Буддийские монахи и монахини бреют голову наголо.

194

Искаж. англ., old fool – старый дурак.

195

Имеются в виду конфуцианские канонические книги.

196

Мать Мэн-цзы почиталась в старом Китае за образец для всех матерей. Рано овдовев, она позаботилась, чтобы сын получил достойное воспитание. Рассказывают, например, что она трижды меняла местожительство только ради того, чтобы избавить сына от дурного соседства.

197

В Китае начала XX в. консерваторы демагогически использовали лозунг защиты чистоты национального духа в борьбе против движения за новую культуру. Внешне в их интерпретации чистота национального духа символизировала верность национальной культуре и национальным традициям, а фактически, будучи возведенной в догму, означала увековечение духовной изоляции Китая от всего остального мира.

198

В старом Китае считалось хорошим тоном, если женщина из аристократической семьи умела писать стихи. История свидетельствует также, что поэтическим даром обладали многие знаменитые куртизанки.

199

В старом Китае приговоренного к смерти преступника перед казнью водили или возили по городским улицам для устрашения народа.

200

Такие белые шапочки носят китайские мусульмане.

201

Будда Майтрея (Милэфо) – популярное божество буддийского пантеона, один из учеников Будды, «грядущий Будда», он должен явиться в мир после Шакьямуни. Майтрея изображается в виде очень толстого и веселого человека с обнаженным большим животом и олицетворяет довольство жизнью.

202

Сучжоуская прическа – название женской прически, появившейся сначала в городе Сучжоу, а затем получившей распространение в других районах Китая.

203

«Учебник истории Китая» («Чжунго лиши цзяокэшу») – под таким названием в конце XIX в. в Китае было издано несколько учебников современного типа, предназначавшихся для средней школы, один из них имеет в виду Лу Синь.

204

Популярная книга, представляющая собой краткую историю Китая с древнейших времен в изложении Юань Ляофаня (1573–1620) и Ван Фэнчжоу.

205

Восточная Цзинь – династия, правившая в Китае в 317–420 гг.

206

Эпоха Троецарствия (Саньго) – период с 220 по 280 г., когда на территории Китая были три государства – Вэй, Шу и У.

207

Имеется в виду эпизод о братании трех прославленных героев – Лю Бэя, Гуань Юя и Чжан Фэя, воспроизведенный в первой главе романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие».

208

Эпизод из семьдесят первой главы романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие»; Хуан Чжун – полководец государства Шу; Сяхоу Юань – полководец государства Вэй.

209

Эпизод, воспроизведенный в сорок шестой главе романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие». Чжугэ Лян (181–234) – мудрый советник и прославленный полководец государства Шу; отличался прозорливостью и хитростью.

210

Имеются в виду эпизоды, рассказанные в 54, 55 и 56-й главах романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие». Чжоу Юй (174–218) – полководец государства У. Лу Синь высмеивает здесь «знатока отечественной истории» Гао, который знаком с историей Троецарствия только по одноименному роману.

211

Эпоха Тан – время правления династии Тан (618–907 гг.).

212

Цинь Цзюнь (VII в.) – известный полководец, участник более чем двухсот больших и малых сражений, человек благородный и прямой.

213

Герой рассказа, желая подчеркнуть свою образованность и литературный талант, взял себе имя Гао Эрчу, напоминающее имя Горького в китайской транскрипции – Гао Эрцзи. Эти имена отличаются друг от друга лишь последним слогом, но слоги «цзи» и «чу» – синонимы, означающие в переводе «основа», «фундамент».

214

Яшмовый владыка – верховное божество в даосской религии.

215

Ши Лэ (213–333) – сначала был торговцем, потом разбойником, служил в императорской армии, в 319 г. провозгласил себя императором династии Поздняя Чжао.

216

Сражение на реке Фэйшуй произошло зимой 383 г., когда войска цзиньских полководцев Се Ши и Се Сюаня наголову разбили армию, которой командовал Фу Цзянь (337–385), правитель государства Цинь. Фэйшуй – река в провинции Аньхуй.

217

Государство Тоба. – Династия Северная Вэй, провозглашенная племенем тоба, правила Северным Китаем в 386–534 гг.

218

Таблица «расцвета и гибели Шести государств». – Имеются в виду хронологические таблицы династий У (222–280 гг.), Восточная Цзинь (317–420 гг.), Сун (420–479 гг.), Ци (479–502 гг.), Лян (502–557 гг.) и Чэнь (551–589 гг.), правивших в Южном Китае.

219

По поверью, распространенному в старом Китае, разрушение очага в доме врага навлекало беду на хозяина и на его семью.

220

В древности китайцы имели обыкновение затыкать покойнику кусочками яшмы или камня рот, уши, ноздри – словом, все отверстия, что на довольно длительное время предохраняло труп от разложения.

221

Ханьская эпоха – время правления династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.).

222

В Древнем Китае покойника натирали ртутью, чтобы предохранить труп от разложения, поэтому на «затычках» из золота или яшмы под воздействием ртути появлялись пятна.

223

Чжун Куй – божество китайского народного пантеона, главный среди духов-хранителей дверей; изображения Чжун Куя, отличавшегося безобразной и свирепой наружностью, наклеивали на дверях и воротах, чтобы отпугивать злых духов.

224

Шесть брачных церемоний – передача даров невесте от жениха, род калыма: осведомление об имени и фамилии; передача подарков невесте после гадания о будущей судьбе четы; передача подарков в знак окончательного заключения брака; назначение дня свадьбы и, наконец, поездка жениха за невестой.

225

В старом Китае было принято брачные свидетельства изготовлять из красной и зеленой бумаги.

226

Перевод Д. Самойлова.

227

В районах южнее реки Янцзыцзян, т. е. в Южном Китае.

228

Цинь – древний музыкальный инструмент из группы струнных.

229

Шаньиньский путь – проходил к юго-западу от Шаосина (провинция Чжэцзян), в местах, которые славятся на весь Китай живописными пейзажами. Шаньинь – древнее название Шаосина.

230

«Азы учения» («Чусюэцзи») – одна из первых в Китае энциклопедий, представлявших собой систематизированные собрания различных текстов, подобранных и расположенных по предметному принципу. Эта энциклопедия была составлена по императорскому указу коллегией ученых во главе с Сюй Цзянем (659–729).

231

Деревья-мечи – орудия пытки, которой подвергаются в аду грешники.

232

А-пан – один из обитателей ада; у него бычья голова, копыта, но руки человека. А-пан настолько силен, что может сдвинуть гору.

233

Минское издание – издание, увидевшее свет в период правления династии Мин (1368–1644). «Гунъянчжуань» – широко известный в Китае комментарий к летописи «Чуньцю» («Весны и осени»), приписываемый Гунъян Гао (V в. до н. э.).

234

Цзя-цзин – девиз правления минского императора Шицзуна (1522–1566).

235

Зеленознаменные войска – так при маньчжурской династии Цин, правившей Китаем в 1644–1911 гг., назывались войска, которые, в отличие от «восьмизнаменной армии», формировавшейся преимущественно из маньчжур, набирались из китайцев и имели знамя зеленого цвета.

236

Призывая к защите «цивилизации Востока», консерваторы демагогически использовали этот лозунг в борьбе против новой демократической культуры. Защита «цивилизации Востока» означала для них прежде всего возврат к древности и восстановление господства феодальной культуры.

237

Зеркальце-амулет (хусиньцзин). – Маньчжурские солдаты носили его на груди как защитное средство от злых духов и от пуль.

238

«Серебряные ушки» – древесный съедобный гриб, один из деликатесов китайской кухни.

239

«Яньмэньцзи» («Собрание сочинений проживавшего на Заставе диких гусей») – собрание стихотворений известного поэта юаньской эпохи Садулы (XIV в.), монгола по происхождению, писавшего по-китайски. Одно время Садула жил в Яньмэньгуань (Заставе диких гусей).

240

Пекинский университет – одно из старейших высших учебных заведений Китая (основан в 1898 г.), центр движения за новую китайскую культуру. Лу Синь читал в Пекинском университете в 1920–1926 гг. лекции по истории китайской литературы. Он активно поддерживал требования прогрессивного студенчества.

241

«Низкая трава» («Цяньцао») – литературный журнал, который издавался в Пекине с марта 1923 г. одноименной литературной группой, объединявшей молодых литераторов (Чэнь Сяньхэ, Чэнь Вэймо, Хань Цзюньгэ, Линь Жуцзи, Фэн Чжи). Журнал выходил нерегулярно, всего вышло около четырех номеров, и в феврале 1925 г. «Низкая трава» прекратила свое существование. Упоминаемый Лу Синем «незнакомый юноша» – это, видимо, Чэнь Вэймо, учившийся тогда в Пекинском университете на факультете английского языка и литературы и по собственной инициативе слушавший лекции Лу Синя по истории китайской прозы; известно, что именно Чэнь Вэймо обычно передавал Лу Синю издания литературной группы «Низкая трава».

242

«Потонувший колокол» («Чэньчжун») – литературный журнал, который еженедельно выходил в Пекине в октябре – декабре 1925 г. как орган одноименного литературного общества, ядро которого составляли участники закрывшейся к тому времени «Низкой травы» и вновь присоединившиеся к ним молодые литераторы. В августе 1926 г. «Потонувший колокол» был возобновлен, но уже как двухнедельное издание и выходил до января 1927 г.; в 1932–1934 гг. он был возрожден вторично. Участники журнала увлекались западными писателями (Уайльд, Бодлер, Гиссинг); не случайно они использовали названия одной из пьес Гауптмана, чтобы назвать свое общество и журнал. В предисловии ко второму сборнику рассказов в составе «Антологии новой китайской литературы» Лу Синь, характеризуя направление этих журналов, писал о них как об изданиях, выступавших с позиций «искусства для искусства», но стремившихся «всмотреться в этот мир» и «петь о правде и красоте тоскующим людям».

243

Речь идет о «Хаджи-Мурате».

244

Гора Бучжоу – согласно китайской мифологии, служила опорой неба и находилась где-то на северо-западе Китая.

245

Нюйва – персонаж китайской мифологии, изображалась с головой человека и телом змеи. Нюйва создала из желтой глины людей и заделала пролом в небе расплавленными цветными камнями.

246

Фрейд, Зигмунд (1856–1939) – австрийский врач-психиатр, создатель теории психоанализа, которая оказала большое влияние на современную буржуазную эстетику. Искусство, по Фрейду, не отражает объективную действительность, а выражает и специфически воспроизводит подсознательные процессы в психике художника.

247

«Аромат орхидеи» («Хуйды фэн») – первый сборник стихов Ван Цзинчжи, вышедший в августе 1922 г. в Шанхае; основное место в этом сборнике занимали стихи о любви.

Ван Цзинчжи – известный поэт, прозаик и литературовед; печататься начал в период «литературной революции 4 мая» 1919 г., активно выступал в литературе в 20-х годах.

248

Имеется в виду студент Юго-Восточного университета Ху Мэнхуа, который поместил 24 октября 1922 г. в «Сюэдэн» («Светоч учения»), приложении к шанхайской газете «Ши ши синьбао», рецензию «После прочтения “Аромата орхидеи” г-на Ван Цзинчжи». Строку «оборачиваюсь на каждом шагу и взгляд устремляю на ту, что мила мне» и все подобные ей строки Ху Мэнхуа квалифицировал как безнравственные. Опасаясь падения нравов в поэзии, он сокрушался: «О, несчастная молодежь, у меня для нее остаются только слезы!» Отвечая Ху Мэнхуа, Лу Синь в ноябре 1922 г. написал статью «Против “слезливых критиков”», в которой с издевкой отзывался о сентиментальном и ханжески добропорядочном «слезливом» критике, о его тщетных попытках объявить любовную лирику безнравственным жанром, ошельмовать молодого поэта и вообще воспретить писать о любви. Статья Лу Синя была напечатана 17 ноября 1922 г. под псевдонимом Фэн Шэн в приложении к пекинской газете «Чэньбао» («Утро»).

249

Рассказ «Гора Бучжоу» («Починка неба») был включен Лу Синем в первое издание сб. «Клич»; только при переиздании «Клича» в 1930 г. «Гора Бучжоу» была из него изъята.

250

Чэн Фанъу – известный литературный критик, один из создателей и активных членов литературного общества «Творчество»; в конце 20-х и в начале 30-х годов участвовал в движении за революционную китайскую литературу, в дальнейшем отошел от литературных дел и работал в области народного образования.

В начале 1924 г. Чэн Фанъу опубликовал в журнале «Чуанцзао цзикань» («Творчество») «Рецензию на сборник “Клич”». Признавая, что «Клич» вызвал оживление всей литературной жизни Китая, что Лу Синь «поворачивал дело по-новому», Чэн Фанъу, однако, при конкретном разборе рассказов высказал немало несправедливых суждений. Например, он совершенно необоснованно упрекал Лу Синя за вульгарность и натурализм, за старомодность стиля и плохую композицию «Подлинной истории А-кью». Чэн Фанъу находил у Лу Синя злоупотребление описанием в ущерб выражению и лишь в некоторых рассказах видел неосознанную тягу к методу «самовыражения», что относил за счет влияния «Творчества». Здесь Лу Синь имеет в виду именно эту рецензию Чэн Фанъу.

251

Имеется в виду определение критика, которое дал Анатоль Франс в статье «Господин Адриен Эбрар, сенатор и директор газеты “Тан”»: «Настоящий критик тот, кто повествует о приключениях своей души среди шедевров». Эта статья открывает сборник «Литературная жизнь» (1888) – первый в серии из нескольких одноименных литературно-критических сборников Франса. Определение критики как «приключений души» Чэн Фанъу приводил в «Рецензии на сборник “Клич”».

252

«Творчество» – литературное общество, игравшее выдающуюся роль в развитии современной китайской литературы. Оно было создано в 1921 г. в Шанхае молодыми писателями Го Можо, Юй Дафу, Чэн Фанъу, Чжан Цзыпином, Чжэн Боци и просуществовало до закрытия властями в феврале 1929 г. На раннем этапе участники «Творчества» в своих программных выступлениях осуждали утилитаризм в искусстве, противопоставляли «искусству для жизни» доктрины «самовыражения» и «чистой красоты», хотя одновременно говорили и о «социальном назначении искусства», призванном выжечь «ложь и преступления эпохи». С конца 20-х годов «Творчество» энергично выступало за создание революционной китайской литературы.

253

«Без названия» («Вэйминшэ») – литературное общество, созданное по инициативе и при активном участии Лу Синя в 1925 г. в Пекине. В него входили молодые переводчики Вэй Суюань, Вэй Цунъу, Цао Цзинхуа, Ли Цзие. Общество «Без названия» внесло существенный вклад в ознакомление Китая с мировой литературой, в особенности с произведениями русских классиков и советских писателей.

254

«Утренние цветы, собранные вечером» («Чаохуа сиши») – сборник воспоминаний Лу Синя, изданный в сентябре 1928 г.

255

В январе 1927 г. Лу Синь уехал из Амоя в Кантон, где возглавил литературный факультет университета имени Сунь Ятсена; когда после переворота Чан Кайши начались гонения на демократическую интеллигенцию, он вынужден был подать в отставку и в конце сентября 1927 г. уехал из Кантона в Шанхай.

256

Стрелок И – герой древних китайских мифов, в совершенстве владевший искусством стрельбы из лука. Легенды ставят ему в заслугу истребление диких зверей, нашествие которых угрожало людям. Стрелок И предотвратил также страшную засуху, сбив меткими выстрелами девять из десяти солнц, светивших в небе. У Лу Синя сюжет рассказа основан на фрагментах мифа о стрелке И, включенных в книгу «Xуайнань-цзы» (II в. до н. э.).

257

Чанъэ – в китайской мифологии почитается как богиня луны. История о том, как Чанъэ украла у стрелка И лекарство бессмертия, полученное им у владычицы Запада Сиванму, и вознеслась на луну, заимствована из «Хуайнаньцзы».

258

Золотая пилюля – эликсир бессмертия, изготовлением которого занимались даосы-алхимики.

259

Эта и некоторые другие фразы («зря ты ходил ко мне больше ста раз», «пробил твой последний час») позволяют разгадать намек на взаимоотношения Лу Синя с писателем Гао Чанхуном. Они представляют собой несколько видоизмененные цитаты из статей Гао Чанхуна «Эскиз состояния издательских кругов Пекина в 1925 году», «Судьбы эпохи», «Разговор истины и справедливости», опубликованных в октябре – ноябре 1926 г. в журнале «Куанбяо чжоукань» («Вихрь»), а затем включенных автором в книгу «Бегство в издательский мир» (1927). Когда Гао Чанхун начинал свой путь в литературе, Лу Синь привлек его к сотрудничеству в своем журнале, содействовал выходу первой книги Гао Чанхуна, редактировал его произведения, но затем Гао Чанхун порвал с Лу Синем и за помощь отплатил неблагодарностью, клевеща на Лу Синя в своих статьях и превознося собственные литературные заслуги.

260

Яо – император древности, правивший, согласно традиционной версии, в конце III тысячелетия до н. э.

261

Фэн Мэн – ученик стрелка И; переняв у него искусство стрельбы из лука, стал потом завидовать учителю и, по версии книги «Мэн-цзы», убил стрелка И. Покушение Фэн Мэна на стрелка И, писал Лу Синь, это «пример из прошлого. Фэн Мэн далек от нас, но этот древний дух рассеялся еще не до конца». Проявление неблагодарности и вероломства Лу Синь увидел в поступках Гао Чанхуна. В рассказе за образом Фэн Мэна стоит Гао Чанхун, за образом стрелка И – сам Лу Синь.

262

Описание такого необычного способа Лу Синь взял из цитируемого в энциклопедии «Тайпин юйлань» (X в.), но не дошедшего до нас в полном виде раздела книги «Ле-цзы».

263

Шэн – мера объема и сыпучих тел, около 1,03 л.

264

Имеется в виду Чжоу-синь – последний правитель династии Шан (Инь), правил в 1154–1122 гг. до н. э. Своими бесчинствами и чудовищной жестокостью восстановил против себя народ и вассальных князей. Его имя стало символом жестокого тирана.

265

Сань Ишэн – сановник при дворе правителя княжества Чжоу.

266

Цы и Цян – чиновники, ведавшие музыкой при дворе шанского царя Чжоу-синя.

267

Имеются в виду принципы управления государством, которыми руководствовались мифические императоры Фу Си, Хуан-ди, Яо и Шунь, благодаря чему Китай процветал и жил в мире и согласии.

268

Би Гань – дядя шанского царя Чжоу-синя, человек прямой и честный, осуждал распутство и зверства своего племянника, за что поплатился жизнью.

269

Здесь под «низшим» подразумевается правитель вассального царства Чжоу, под «высшим» – царь Чжоу-синь.

270

Имеется в виду популярная в Китае разновидность дыхательной гимнастики по системе «великого предела», правила которой были впервые разработаны в эпоху Сун неким Чжань Саньфэном. Великий предел (тайцзи) – первоначальное состояние мира, предшествовавшее отделению неба от земли. В истолковании неоконфуцианских философов XI–XIII вв. «великий предел» – это путь космоса, в его движении рождается сила света, а в его покое – сила тьмы; взаимодействие и противоборство этих двух сил, порожденных «великим пределом», служат источником жизни.

271

По представлениям древних китайцев, поминальная скрижаль с именем покойного становилась обителью его души.

272

Вэнь-ван – мудрый правитель царства Чжоу, которого Чжоу-синь по подозрению в нелояльности заточил в тюрьму.

273

Чжоу – царство, которое находилось в вассальной зависимости от династии Шан. Владения Чжоу охватывали территории, занимаемые ныне провинцией Шэньси, в северо-западной части Китая. При Вэнь-ване царство Чжоу заметно усилилось.

274

Цзян Тай-гун – советник У-вана и Вэнь-вана; прославился мудростью и даром предвидения. Своими советами оказал большую услугу У-вану в его борьбе против Чжоу-синя.

275

Бои и Шуци – легендарные герои Древнего Китая, сыновья Мотайчу (XII в. до н. э.) – правителя царства Гучжу, находившегося в вассальной зависимости от династии Шан (1766–1122 гг. до н. э.). Перед смертью Мотайчу назначил Шуци своим наследником. Но после смерти отца Шуци отказался от трона в пользу брата. Бои, ссылаясь на волю отца, тоже отказался от трона и покинул царство Гучжу, Шуци последовал его примеру. Оба брата поступили на службу к чжоускому У-вану. Когда У-ван собрался в поход против последнего правителя династии Шан, Чжоусиня, братья пытались удержать его, но безуспешно. У-ван победил, и братьям стало стыдно, что они служат человеку, свергнувшему власть законной династии. Они ушли в горы Шоуяншань и умерли там голодной смертью, не желая изменять своим убеждениям. С именами Бои и Шуци в традиционной китайской литературе всегда связывалось представление о принципиальности, верности и бескорыстии.

276

Гучжу – владения царства Гучжу занимали земли к западу от реки Ляо (западная часть современной провинции Ляонин).

277

Мэнцзинь – название переправы; именно в этом месте армия У-вана, шедшего походом против шанского царя, переправилась через реку Хуанхэ.

278

Пастушье поле (Муе) – название местности в тридцати ли к югу от Чаогэ – столицы шанского царя (ныне территория уезда Цисянь провинции Хэнань). В 1122 г. до н. э. в Муе произошло решительное сражение между армиями У-вана и Чжоу-синя, в результате которого пала династия Шан.

279

В этой башне, сооруженной по приказу Чжоу-синя в шанской столице, хранились драгоценности, шелка и другие богатства; в ней устраивались пиршества и оргии.

280

Большой мост (Цзюйцяо) – название царских амбаров в шанской столице, в которых хранились запасы риса и зерна.

281

Хуашань – одна из пяти священных вершин, почитаемых китайцами; находится в провинции Шэньси.

282

«Небо справедливо и не оставит добрых людей» – цитата из «Исторических записок» Сыма Цяня.

283

«И вернули коней на южный склон Хуашань»; «пустить волов на луг у Персиковой рощи» – выражения из книги «Шуцзин», означающие, что после жестокой войны в стране воцарился мир.

284

Вымышленный герой; в древних памятниках, однако, есть упоминание о Цюнци – одном из четырех знаменитых злодеев и разбойников.

285

Шоуяншань – название горы, на которой нашли приют братья Бои и Шуци после того, как оставили службу у царя У-вана.

286

Имеется в виду миф о борьбе мифического императора Хуан-ди против злого небесного божества Чи Ю.

287

Современный Лу Синю читатель угадывал в образе Бин-цзюня черты поэта Шао Сюньмэя, автора поэтического сборника «Преступление, похожее на цветок» (1928). Шао Сюньмэй презрительно отзывался о литераторах-профессионалах, которые потому «сделались литераторами, что им нечего есть…». По убеждению Шао Сюньмэя, литература не труд, а развлечение, и писателю не пристало интересоваться такой «грубой прозой», как кусок хлеба. В противном случае ему не создать настоящих, великих произведений искусства. В одной из статей Лу Синь дал отпор барской эстетике Шао Сюньмэя, подчеркнув, что «золото и серебро не являются корнями и всходами литературного произведения».

288

В конфуцианской канонической книге «Ли-цзи» («Книга церемоний») сказано, что суть поэзии – в искренности и теплоте; здесь Лу Синь намекает на сторонников «чистого искусства», утверждавших, что тенденциозность вытесняет из поэзии теплоту и искренность.

289

Цитата из «Шицзина».

290

Гунсунь Гао – вымышленный персонаж.

291

Цзы Ся – один из ближайших учеников Конфуция.

292

Нижеследующий диалог Мо-цзы с учеником Цзы Ся заимствован Лу Синем из книги «Мо-цзы».

293

Гэн Чжу-цзы – ученик Мо-цзы.

294

В этих словах отражено отрицательное отношение конфуцианцев к учению Мо-цзы, проповедовавшего доктрину «всеобщей любви». Мо-цзы рассматривал «всеобщую любовь» как путь к достижению равенства между людьми, что явно выглядело как посягательство на иерархию в государстве и в семье, точно регламентированную и точно соблюдаемую конфуцианцами. Мо-цзы отрицал войны и насилие, осуждал роскошь и пышные обряды, что также не нравилось конфуцианцам.

295

Чу – одно из семи Воюющих государств в V–III вв. до н. э., занимавшее территории в бассейне реки Янцзы, на которых ныне расположены провинции Хубэй, Аньхуй, Цзянсу.

296

Юэсцы – жители княжества Юэ, занимавшего в эпоху Воюющих государств (V–III вв. до н. э.) земли в восточной части Китая (ныне северные районы провинции Чжэцзян, провинция Цзянсу). В 334 г. до н. э. княжество Юэ было завоевано княжеством Чу.

297

Сун – небольшое царство эпохи Воюющих государств (V–III вв. до н. э.), поглощенное в 286 г. до н. э. более сильным царством Ци.

298

Инчэн – столица государства Чу (ныне уезд Цзянлин провинции Хубэй).

299

Лу – царство эпохи Воюющих государств (V–III вв. до н. э.), занимавшее земли, на которых ныне находится провинция Шаньдун; родина Конфуция.

300

Юньмэн – так назывался в древности район озер в Центральном Китае, прилегающих к излучине реки Янцзы (территория современной провинции Хубэй).

1 Ханьцзян – левый приток Янцзы.

301

Деятельность подобных отрядов в современном Лу Синю Китае преследовала вполне определенную цель – ввести в заблуждение общественное мнение и создать видимость заботы правительства о национальных интересах страны при фактическом попустительстве агрессивным действиям милитаристской Японии; нередко случалось, что пожертвования на нужды обороны уходили в карманы бюрократов.

302

Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу; 369–286 гг. до н. э.) – древнекитайский философ и писатель, представитель школы даосизма. Для учения Чжаун-цзы характерен субъективно-идеалистический взгляд на природу и общество, в нем сильны элементы мистицизма. Излагая свою доктрину, Чжуан-цзы постоянно возвращается к мысли о том, что окружающий человека мир – иллюзия, а сама жизнь человека – сон. Чжуан-цзы писал ярко и образно, любил парадоксы и аллегории. Традиция считает его автором книги «Чжуан-цзы», признанной в VIII в. каноническим произведением даосизма. Однако в тексте «Чжуан-цзы» значительное место занимают позднейшие дополнения. Источником сюжета рассказа «Воскрешение», написанного в диалогической форме, послужила притча об оживлении черепа философом Чжуан-цзы, взятая из книги «Чжуан-цзы».

303

Даосская шапка – черная шапочка, которую носили даосские монахи, пряча под нее собранные в пучок длинные волосы.

304

Намек на знаменитую притчу из книги «Чжуан-цзы».

305

В народной религии китайцев властителем судеб считается бог очага.

306

Первые строки из книги «Цзянь-цзы вэнь» («Тысяча слов»), составленной в V в. Чжоу Синсы; это также одна из популярных книг, по которой дети в старом Китае начинали осваивать грамоту.

307

…потребовались детские души… – Башня оленя была сооружена по приказу царя Чжоусиня и при ее закладке, в соответствии с древним обычаем, были принесены в жертву дети.

308

Циюань – название местности в древнем царстве Сун; в биографии Чжуан-цзы говорится, что он некоторое время занимал чиновничью должность в Циюане, около города Мэн (ныне уезд Шанцю провинции Хэнань).

309

…и в том и в другом заключается верное и неверное… – Парадокс, характерный для книги «Чжуан-цзы».

310

Чжао, Цянь, Сунь, Ли… – первые четыре строки из книги «Байцзясин» («Все фамилии», X в.), по которой в старом Китае дети начинали учиться грамоте.

311

«О равенстве вещей» – название главы из книги «Чжуан-цзы».

Content

Лу Синь
Записки сумасшедшего

К возвращению Лу Синя

Из сборника «Клич»

Предисловие к сборнику «Клич»

Записки сумасшедшего

Кун Ицзи

Снадобье

Рассказ о волосах

Волнение

Родина

Предисловие автора к русскому переводу «Подлинной истории А-Кью»

Подлинная история А-Кью

Праздник лета

Кролики и кошка

Утиная комедия

Деревенское представление

Из сборника «Блуждания»

Моление о счастье

В кабачке

Счастливая семья

Мыло

Напоказ толпе

Почтенный учитель Гао

Развод

Из сборника «Дикие травы»

Краткое предисловие

Прощание тени

Моя потерянная любовь Новая пародия в классической манере

Месть (1)

Месть (2)

Надежда

Снег

Прекрасная сказка

Путник

Мертвый огонь

Прекрасный, но потерянный ад

Надгробная надпись

Дрожь в предчувствии гибели

После смерти

Такой боец

Умный, дурак и раб

Засушенный лист

Среди поблекших пятен крови

Пробуждение

Из сборника «Старые легенды в новой редакции»

Предисловие

Побег на луну

За папоротником

Отказ от нападения

Воскрешение

Примечания