Джонатан Коу

Проверка моей невиновности

Перевод с английского

Шаши Мартыновой

phantom press

Москва

The Proof of My Innocence by Jonathan Coe

Copyright © 2024 by Jonathan Coe

All rights reserved

Книга издана с любезного согласия автора и при содействии Felicity Bryan Associates Ltd и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

Перевод с английского Шаши Мартыновой

Редактор Максим Немцов

Художник Андрей Бондаренко

Корректоры Ольга Андрюхина, Олеся Шедевр

Компьютерная верстка Евгений Данилов

Главный редактор Игорь Алюков

Директор издательства Алла Штейнман

© Шаши Мартынова, перевод, 2025

© Андрей Бондаренко, оформление, 2025

© «Фантом Пресс», издание, 2025

* * *

~ ~ ~

В толпе на Паддингтонском вокзале детектив-инспектор углядела своего подозреваемого довольно скоро, хотя оживленным вторничным утром центральный вестибюль запружен пассажирами. Она проследила за суетливой, неприметной фигурой, сре́завшей путь к платформе № 5 и забравшейся в поезд на Вустер.

Сев в тот же поезд, она отыскала место поближе к подозреваемому, но не слишком близко. В одном вагоне от. Так можно оставаться незамеченной, однако хорошо видеть добычу, если наклониться вбок и посмотреть сквозь стеклянные двери между вагонами.

Поезд строго по расписанию плавно двинулся в путь. Он набирал скорость и пробирался по лондонским западным предместьям, а по громкой связи прозвучало объявление:

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотри́те. Скажите. Схвачено[1].

Было в этом объявлении нечто глубинно раздражающее, хотя сказать, что именно, сыщица не смогла бы. Она знала, что подозреваемый сойдет с поезда на станции Мортон-ин-Марш — путь продолжительностью примерно в девяносто минут, — и это время она надеялась использовать, чтобы привести в порядок свои записи по расследуемому делу. Но каждые несколько минут ее мыслительный процесс прерывало это несносное сообщение.

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотрите. Скажите. Схвачено.

Сильнее всего раздражает слово «схвачено», решила она. Какое-то фальшивое просторечие. Разве хоть кто-то в самом деле употребляет такое слово? В попытке нащупать всеохватный, не снобистский тон надо ли было человеку, сочинявшему это сообщение, добиваться того, чтобы получилось нечто из фильма про бандитов-мокни?[2]

Она постаралась перестать об этом думать. Попробовала сосредоточиться на деле и определить ту деталь — чем бы та ни была, — которая еще не встала на место. Сыщица на девяносто девять процентов была уверена, что виновен тот, у кого она сейчас сидела на хвосте. Но по-настоящему уверенно она себя не почувствует, пока этот один процент сомнения не устранится.

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотрите. Скажите. Схвачено.

Мимо мелькали станции. Ридинг. Оксфорд. Хэнборо. Чарлбёри. Кингэм. И именно тогда, всего за пять минут до прибытия в точку назначения, облака внезапно рассеялись и сыщица осознала: искомое нашлось. Она взяла телефон и, потратив всего несколько секунд на переходы по ссылкам и скроллинг, оказалась на веб-странице, где подтвердились ее подозрения. Подтвердились безусловно. Не стало того единственного процента сомнений. Пора было отставить осторожность и действовать решительно.

Седовласая сыщица, облаченная во все черное, встала со своего сиденья и двинулась в соседний вагон. Фигура ее покачивалась в такт движению поезда. Вскоре она уже нависла над подозреваемым, склонившимся над своим смартфоном. Он смотрел трансляцию со ступеней дома № 10 по Даунинг-стрит. Тень сыщицы пала на телефонный экран, настороженные, вопрошающие глаза оторвали от него взгляд и вперились в нее — и она увидела, как вспыхивает в них огонек узнавания. Она произнесла полное имя подозреваемого и сказала:

— Вы арестованы за убийство… — И тут ее вновь прервали.

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотрите. Скажите. Схвачено.

Пролог

2–5 сентября 2022 года

Прим подалась вперед на садовой скамейке и ощутила, как пробегает по телу дрожь. Без двадцати восемь, солнце уже садилось, вечера сделались холоднее. Высокая и безупречно подстриженная бирючина живой изгороди отбрасывала долгую тень на газон, который ее отец за несколько дней до этого постриг ровными полосами. По временам из глубин пруда с кувшинками всплывал к поверхности древний аллитерационный китайский карась Конрад и пухлыми своими губами слал Прим безразличные воздушные поцелуи. С ветвей деревьев, названия которых ей были неведомы, вечерние песни исполняли не определимые для нее птицы. По рдевшему небу знаками препинания проплывали облака, а между ними вдали угадывался серебристый проблеск самолета, неспешно снижавшегося в Хитроу. То была сцена чарующего покоя, оставившая ее совершенно безучастной. Сегодняшний «Вордл» она разгадала в три хода и, проверив свои показатели, выяснила, что у нее шестьдесят восемь дней непрерывного пробега. Это означало, что сегодня, в пятницу 2 сентября, минуло уже шестьдесят восемь дней, как она покинула университет. Шестьдесят восемь дней с тех пор, как ее отец приехал в Ньюкасл на новенькой «тойоте», которой так гордился, запихал пожитки Прим на заднее сиденье и увез ее навсегда из грязного, заплесневелого, населенного крысами дома, в котором она провела счастливейший год своей жизни. Прочь от шестерых друзей, по чьим досаждающим взглядам, пошлым разговорам и отвратительным личным привычкам она скучала больше, чем могла себе когда-либо представить. Прочь от всего этого, обратно домой, к уюту, покою и отупляющему благополучию ежедневного бытия ее стареющих родителей. Ее опять пробрала дрожь.

Без семнадцати минут восемь. До чего же медленно, казалось, текло время, когда Прим не на работе. Последние три недели она отрабатывала девятичасовые смены в заведении, входившем в чрезвычайно преуспевающую сеть со специализацией на японской еде. Заведение располагалось в пятом терминале аэропорта Хитроу, примерно в пятнадцати милях от ее отчего дома. Уникальное торговое предложение этого заведения состояло в малюсеньких подносах с суси, подаваемых посредством конвейерной ленточки, вьющейся между столиками клиентов. Большинство блюд собирали из составляющих прямо в заведении, и потому Прим целыми днями рубила овощи и накрывала крошечные брикеты риса тонкими ломтиками копченого лосося. Она уже начала улавливать, чем отличаются друг от друга японские кухонные ножи: усуба с широким лезвием — для овощей; янагиба — самый подходящий, чтобы резать сырую рыбу на полоски сасими; дэба — потолще, им рассекают кости. Работа тяжелая, и спустя девять часов (с двадцатиминутным перерывом на обед), когда завершалась смена, глаза у Прим были стеклянные, ноги и спина ныли, а от пальцев несло рыбой так, что не отмоешь. Однако бездумная скука этой работы временно помогала ей забыть бездумную скуку домашней жизни, а долгий окольный автобусный путь от аэропорта в родительский городок давал время поразмыслить о планах на будущее — или, точнее, об их отсутствии, поскольку она понятия не имела, какую работу искать дальше или на что она хотела бы употребить остаток своих дней. За вычетом, пожалуй, одной мысли, которая засела у Прим недавно, однако до того сокровенная она была и до того… безрассудная, что не посмеешь делиться ею ни с кем, и уж тем более с матерью и отцом.

Она задумала написать книгу.

Какого рода книгу? Роман? Мемуары? Что-то в захолустье между тем и другим? Этого она не знала. Прим никогда ничего прежде не писала, хоть и была заядлой читательницей. Известно ей было лишь то, что, едва вернувшись из университета — какое там, даже раньше: она сперва заметила это в долгие, томительные недели после экзаменов, — улавливала она нараставший порыв, нараставшую нужду (это слово недостаточно сильно) создать что-то, выложить слова на экран, попытаться изваять нечто фигуристое и исполненное значения из того унылого куска мрамора, что представляло собой ее бездеятельное и бесформенное бытие.

Что это должно быть, Прим не знала. Но сегодня она решила насчет одного эпизода, который, несомненно, включит в это произведение. Нечто происшедшее с ней несколькими часами ранее. Неброский случай, но ей он совершенно точно запомнится.

В три часа дня завершилась ее смена, Прим пришла к лифтам и стала ждать какого-нибудь. Пятый терминал был тих. Лифту предстояло преодолеть четыре этажа снизу, а потом надо было подождать еще немного, пока откроются двери. Имелись кнопка вызова лифта и кнопка открытия дверей, но Прим уже успела понять, что они для виду, а делается все автоматически. Жать на них не имело буквально никакого смысла. Незадолго до того, как лифт прибыл на ее этаж, подошел и встал рядом с ней мужчина примерно ее возраста. При нем имелась спортивная сумка, а одет он был в шорты, подчеркивавшие его загорелые, мускулистые, волосатые ноги. (Устроившись работать в Хитроу, Прим с удивлением обнаружила, до чего много мужчин, путешествуя самолетом, облачается в шорты.) Он стоял, нетерпеливо дрыгая ногой, и вот приехал лифт. Прим стояла ближе к кнопкам, но не трогала их. Она знала, что через десять секунд двери лифта откроются сами собой. Она это наблюдала каждый день. Но через девять секунд нетерпение мужчины в шортах взяло над ним верх. Не потерпит он, чтобы его путешествие отсрочилось из-за вот этой бездеятельной, беспомощной женской особи. Он протянул руку, нажал на кнопку, и, разумеется, секунду спустя двери раскрылись. Оба вошли в лифт.

Когда начался их спуск на нулевой этаж, Прим точно знала, о чем этот мужчина думает. Он спас положение. Без его стремительных, решительных действий они бы так и стояли на четвертом этаже, дожидались открытия дверей. Волны самодовольства, катившиеся от него, были до того мощны, будто он едва ли не ждал поздравлений. Но она его поздравлять не собиралась. Напротив, когда проехали один этаж, ее раздражение оказалось таким сильным, что пришлось сказать:

— Они, между прочим, в любом случае открылись бы сами.

Он отвлекся от телефона.

— А?

— Двери. Они бы в любом случае открылись.

Он продолжал смотреть на нее без выражения.

— Незачем было жать на кнопку.

— Ну а я нажал, — отозвался он.

— Но незачем же было.

— Я на нее нажал, — сказал он, — и двери открылись. Странное совпадение, по-моему.

— Но они бы открылись в любом случае.

— Ага, но двери лифта от того, что вы перед ними стоите, не откроются.

— На самом деле откроются, — сказала Прим. — С этими дверями так и происходит.

Он пожал плечами и вернулся к своему телефону.

— Я этими лифтами пользуюсь каждый день, — продолжила она.

— Молодец, — отозвался он, не отрывая взгляда от телефона. И, помолчав, добавил: — Много полетов выходит. Задумайтесь об углеродном следе.

— Смешно, — сказала Прим. — На самом деле я тут работаю.

— Слушайте, — сказал мужчина, неохотно поднимая взгляд от телефона и явно собираясь прекратить разговор с этой умалишенной. — Если бы не я, мы бы оба так и стояли там, наверху. Просто признайте это.

Лифт остановился, и двери открылись.

— Ну вы представляете? — сказала Прим. — Открылись. И ни вы, ни я ни к одной кнопке не прикоснулись.

— Больше заняться нечем? — вопросил мужчина, раздраженно устремляясь к стоянке такси. — Долбаная лузерша.

Прим стояла неподвижно и смотрела ему в удалявшуюся спину. Потрясенная — потрясенная и окаменевшая, и последние два слова этого человека она несколько дальнейших часов не могла вытряхнуть из головы. Она думала о них в автобусе по дороге домой и продолжала о них думать даже сейчас. Более того, существовала вот какая опасность: если не предпримет что-нибудь решительное, она продолжит думать об этих словах весь вечер вплоть до отхода ко сну, когда бы тот ни случился (бессонница была одной из многих ее теперешних бед). А потому она проделала то, к чему часто прибегала в нервозные минуты. Обогнув гараж, где отец искал картонные коробки, и кабинет, где работала мама, Прим юркнула наверх к себе в спальню и улеглась на кровать. Воткнув наушники в уши и держа телефон на весу над собой, зашла на «Нетфликс» и промотала вниз, ища, какую бы серию «Друзей» посмотреть. Такой у нее был излюбленный телевизионный спасательный круг, один из самых надежных способов временно укрыться от окружающего мира. Каждую серию она уже посмотрела больше десятка раз, поэтому в последние дни действительно только и нужно было, что ткнуть наобум. Сегодня ей подвернулся первый сезон, двадцать первая серия, «Которая с поддельной Моникой», где у одной героини воровка кредитных карт крадет личность. Серию эту Прим считала сильной, и не в последнюю очередь потому, что сама самозванка оказалась такой занятной. В конце серии она попадает за решетку, и Прим неизменно жалела, что этот персонаж не появляется в дальнейших сериях. Хотелось бы знать о ней больше: что настолько плохо в ее жизни, отчего ее тянет на кражу чужой личности и переизобретение себя? До чего заманчивая мысль, по многим причинам. Исчезнуть, раствориться в воздухе, оставив за спиной целую жизнь, полную ошибок и неловкостей, а затем вновь возникнуть в совершенно ином обличии. Родиться заново…

Разумеется, в той серии были и другие сюжетные линии, зрителю на радость: Росс в поисках нового дома для своей ручной обезьянки, попытки Джоуи выбрать новое сценическое имя. Для Прим притягательность вселенной «Друзей» сводилась к очаровательной предсказуемости, выдержанной во всех двухстах тридцати шести сериях. Когда завершилась эта, Прим почувствовала себя (как это всегда бывало) гораздо спокойнее. Привкус обиды, оставшийся от встречи у лифтов, сходил на нет, оставляя лишь стойкую ярость от высокомерия того человека. Вместе с тем она теперь окончательно уверилась в том, что, если написать о случившемся, произойдет очищение, катарсис. Она просто не понимала, с чего начать. Возможно, надо взять и нырнуть в это и рассказать историю, начать облекать ее в слова и посмотреть, куда этот процесс ее заведет. Вот так это делается у писателей?

За вдохновением она решила заглянуть в отцову библиотеку.

Дом приходского священника в Грайтёрне был поздневикторианской постройки, как и церковь, и — как и церковь — вызывающе непривлекательным, однако недостаток обаяния искупали более чем внушительные размеры. В одном только первом этаже размещалась громадная сводчатая кухня, столовая, две приемные комнаты, кабинет, в котором мать Прим работала над тем, что ее дочь именовала «всякое приходское», а также еще одна гостиная, отданная под отцово несусветное собрание книг. «Библиотека» — так ее именовали родители, и была она свидетельством библиомании, какая давно уже вырвалась за все разумные границы, с полками по четырем стенам, заполненными от пола до потолка многими тысячами книг, в основном томами XVIII–XIX веков в кожаных переплетах, кое-где перемежавшихся более поздними трудами по истории или биографиями, а также самой малостью современных первых изданий. Имелись и удобные кресла, стоявшие спинками к свету, впускаемому створными окнами, и в одном из тех кресел сидел сейчас Эндрю, отец Прим, и ломал глаза о крошечный шрифт очередного забытого викторианского романа. Его окружали картонные коробки, а также стопки книг, многочисленные шаткие башни, которые он, судя по всему, упорядочивал по какой-то своей системе. Взглянув на вошедшую дочь, он сказал:

— Все хорошо, милая?

— Да, я нормально, — ответила она. Оглядела организованный хаос, окружающий отца. — Ты чем занимаешься?

— Произвожу чистку. У нас тут переполнение. — Он огляделся по сторонам и вздохнул, словно его обескураживал остаток работы, которую еще предстояло завершить. — Трудный процесс, на самом деле. Мне надо выбрать пятнадцать футов книг и все их запаковать.

Прим сняла с одной стопки какую-то книгу в бумажной обложке и глянула на нее машинально, без действительного интереса.

— И что ты потом с ними будешь делать? — спросила она.

— Отнесу к Виктору, наверное, и продам — весьма неохотно.

Поначалу никакой «Виктор» ей на ум не шел, а затем она вспомнила, что речь об одном из отцовых лондонских друзей, торговце антикварными книгами, с кем отец иногда вел дела.

Эндрю вытянул шею — посмотреть на обложку романа, который она выбрала.

— Что это?

Прим впервые вгляделась в книгу. Пухлый том, страниц пятьсот-шестьсот, а то и больше. Название — «Лилипутия восстает», автор — Пирс Каплун. И дизайн обложки, и шрифт, казалось, принадлежат давно ушедшей эпохе. Прим глянула на дату издания — оказалось, что это 1993 год.

— Не сказать чтобы я помнил, как это покупал, — произнес отец.

Прим прочитала издательскую аннотацию.

— Ух ты. Послушай. «„Лилипутия восстает“ — эпическая сатира на безумие современной жизни, охватывающая континенты и поколения, она являет нам одного из блистательнейших наших молодых романистов на самом пике его сил. В будущем этой книге, несомненно, суждено стать классикой».

Отец ехидно хохотнул.

— Что ж, не очень-то оно сложилось, верно? Если даже такой, как я, не помнит, кто этот малый… Пирс Каплун… был. Положи на ту стопку, которая для благотворительной лавки, а?

Прим отнесла книгу туда, куда указали, положила на вершину стопки и некоторое время стояла и смотрела на нее сверху, погрузившись в мысли. Странная, неизъяснимая грусть нашла на Прим от осознания, что однажды, почти тридцать лет назад, издатель и рецензенты убедили автора, что он сочинил классический роман, который будут обожать многие грядущие поколения, а теперь вот его вполне забыли, совершенно не читают. Вообще мог бы не утруждаться и не писать.

Наверху следующей стопки нашлась книга, которую Прим узнала, хоть и не читала ее, «Деньги» Мартина Эмиса. Пусть отец и твердил ей, что это шедевр, идея этого романа никогда ее не привлекала. Она открыла его на титульной странице, где красовался подзаголовок «Записка самоубийцы». В некотором смысле интригующе. Поразила ее и простая бледно-голубая бумажная обложка, на которой не было никаких других украшений, кроме названия, имени автора и слов «Проверочный экземпляр. Не для цитирования или перепродажи».

— Что это означает? — спросила она. — «Проверочный»?

— О, это премудрости ремесла, — ответил отец. — Когда из печати приходят такие вот проверочные экземпляры, издатель иногда переплетает их и рассылает в журналы, рецензентам и так далее. Затея в том, что рецензенты прочтут это с большей вероятностью, если текст будет выглядеть как настоящая книга.

— Но в них разве нет ошибок?

— Иногда есть, — сказал Эндрю. — Поэтому на рынке коллекционеров они представляют ценность. Прихвачу на следующей неделе к Виктору. Он мне скажет, стоит ли чего этот экземпляр.

Прим вернула книгу на место и взяла славный том в переплете — первое издание «Титуса Гроана» Мервина Пика. Эта книга навеяла хорошие воспоминания. Прим вспомнила, как читала «Титуса», когда ей было лет шестнадцать или семнадцать, с удовольствием блуждала в лабиринтах готических нарративов этого романа и яростно отождествлялась с капризной одиночкой Фуксией. В предвкушении сладостной ностальгической лихорадки от первой же страницы она уселась в кресло и принялась читать, но обнаружила, что не в силах сосредоточиться. Никак не удавалось стряхнуть вот это чувство бесцельности, неудовлетворенности. Она отложила в сторону и эту книгу и осознала, что угрюмо глазеет в пустоту.

Вскоре вопрос возник вновь, настойчивее и безответнее некуда. Она тяжко вздохнула.

Что ей делать с остатком дней своих?

— Можешь вспомнить, как оно ощущалось, когда ты окончил университет? — спросила она у отца.

— Еще как могу, — ответил он, продолжая сортировать и раскладывать по стопкам. — Ужасное чувство. Совершенно не триумфальное. Три года прошло, не успел глазом моргнуть, — а тебе и дальше жить с родителями. Я тосковал страшно — в точности как ты теперь.

— Я не тоскую, — возразила Прим. — Просто немного… не по себе. Я толком не понимаю, что делать дальше.

— Ну, у тебя уйма времени, чтобы это обдумать, — сказал отец. — Дай себе выдохнуть. Тебе всего двадцать три.

— Верно, — сказала Прим. — Но как же… В смысле, когда тебе было как мне сейчас, у тебя были какие-нибудь планы? Ты знал, что хочешь стать… — На уме у нее вдруг стало пусто. — Еще раз, чем ты занимался?

— Я был аттестованным оценщиком недвижимости, — сказал отец. — Больше тридцати лет.

— Да, — сказала Прим, — извини. Не знаю, чего оно никак у меня в голове не закрепится.

— И нет, — продолжил Эндрю, — в планах у меня этого никогда не было. И уж точно не было моей мечтой детства. На это меня просто вроде как снесло течением. Ничего плохого здесь нет. Многих сносит течением на всякое. — Он глянул на брошенный экземпляр «Титуса Гроана» рядом с Прим. — Ты когда-то любила эту книгу, — произнес он. — В чем дело? Нет настроения?

— Не сейчас. Хочу чего-то посовременнее. Такого, что объяснит мне мир. Не знаю… чего-нибудь политического, может.

— С каких это пор ты интересуешься политикой?

— Ты не знаешь, чем я интересуюсь, — отозвалась Прим со вскипающим негодованием. — У нас через три дня будет новый премьер-министр. Это интересно, верно?

Эндрю пожал плечами и долго смотрел на обложку «Расселаса» Сэмюэла Джонсона[3]. Казалось, отец не может решить его судьбу, а в конце концов произнес только:

— Премьер-министры приходят и уходят.

Беззаботный фатализм этого утверждения тотчас взбесил Прим.

— Как мне поддерживать с тобой беседу, если ты говоришь такое вот? Что это вообще значит?

— Если хочешь поговорить о политике, — сказал Эндрю, — завтра к нам приезжает друг твоей матери Кристофер, и уж он-то будет более чем рад стараться. А пока можешь почитать его блог. Насколько я понимаю, он очень политичен.

Распознав непривычную резкость у него в голосе (а отец был не из тех, кого легко спровоцировать), Прим сыграла стратегическую ретираду из библиотеки. О том, что к ним приезжает гостить Джоаннин друг, она позабыла. Отца, судя по тону, это не очень радует, подумала Прим.

Отплыв в кухню и обнаружив ее пустой, Прим задумалась, не предложить ли ей соорудить для всех ужин, поскольку сейчас в кухне для этого происходило прискорбно мало. Но инерция стискивала ее слишком крепко, и, добыв три маслины из чашки в холодильнике и сунув их в рот, Прим отправилась искать, с кем бы еще поговорить.

Мать ее Джоанна сидела в кабинете и набивала что-то на компьютере. Бубнило «Радио 3». Прим заглянула матери через плечо — что та печатает? Вроде бы какое-то дополнение к резолюции церковного совета, определяющее точные размер и начертание шрифта, который нужно использовать в предупреждениях, касающихся здоровья прихожан и связанных с аллергенными особенностями цветочных композиций. Прим уселась на диванчике позади материного рабочего стола, с унынием думая о том, до чего насильно въелся в нее за последние два месяца точный смысл слова «приходской».

Музыка на радио была странная. Странная, но довольно красивая. Высокий мужской голос (контртенор? так он называется, этот тип голоса?) выводил меланхолическую мелодию в сопровождении незамысловатой, нежной, едва слышной гитары. В записи слышалось много эха.

— Хорошее, — сказала Прим. — Что это?

Мать не отвлеклась от печатания.

— Я толком не слушала.

— Смысл держать звук включенным, если ты не слушаешь?

Пальцы матери продолжили цокать по клавишам. Осознав, что никакой беседы здесь не сложится, Прим уже собралась было встать и вновь уйти, но ее задержала песня. Потусторонняя мелодия — призрачная и томительная, но со слегка зловещим подспудным тоном. Что же до слов… Прим поначалу сомневалась, слышит ли она их правильно.

О, был ты отравлен, о Рэндалл, сын мой

Ты был отравлен, пригожий, младой

Твоя то правда, матерь

Твоя то правда, матерь

Скорей мне стели, в моем сердце недуг

Мне желанен покой.

— То есть эта песня о ком-то, кого отравили, так?

— Погоди, милая, я тут почти закончила.

Прим закрыла глаза и постаралась сосредоточиться на словах. Цоканье клавиш отвлекало.

О, что ж ты оставишь любимой, сын мой?

Что ей оставишь, пригожий, младой?

Адское вервие, вздернуть ее

Адское вервие, вздернуть ее

Скорей мне стели, в моем сердце недуг

Мне желанен покой.

— А теперь он собирается повесить свою возлюбленную, так? После того как помрет от отравы.

Джоанна много раз подряд нажала на кнопку «стереть».

— Чего он все время это делает? — спросила она. — Пытается переформатировать мне весь документ.

Песня подошла к концу и с последней скорбной фиоритурой истаяла. Возникла краткая пауза, а затем женский голос объявил, что прозвучала старинная народная песня из Англии — или, может, из Шотландии, или, может, из пограничных краев между той и другой — под названием «Лорд Рэндалл». Прим взяла это имя себе на заметку.

Затем с нарастающим раздражением понаблюдала, как ее мать продолжает сражаться с выкрутасами «Майкрософт Ворд».

— Тебе чем-нибудь помочь? — спросила она.

— Нет, сама разберусь, — сорвалась Джоанна. — Просто дай мне доделать пару минут, а?

Прим встала и направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Как твоего друга зовут? — спросила она.

— М-м?

— Твоего друга, который завтра приезжает в гости.

— А. Кристофер.

— Кристофер… который?

— Сванн. Две «н».

— Ладно. Спасибо. Хочешь, приготовлю ужин?

— Вероятно, этим займется твой отец.

А потому Прим вернулась наверх к себе в спальню, вновь растянулась на постели — на сей раз закинув ноги на подушки — и открыла ноутбук. Забила «блог кристофера сванна» в Гугл и тотчас нашла искомое. Страницу венчал фотоснимок моложавого лица, показавшегося знакомым — смутно — из тех времен несколько лет назад, когда этот друг приезжал к ним последний раз: шатен с проседью; высокий интеллектуальный лоб; очки в тонкой металлической оправе; стальной блеск проницательности в глазах. Да, теперь она его вспомнила. Чуть напыщенный — вот каким он ей показался. Довольно холодный и бесцеремонный. Склонный к менсплейнингу.

Фотоснимок неловко лепился к плашке с заголовком «ПРИМЕНИТЬ СИЛУ ПРАВДЫ — СКАЗАТЬ ПРАВДУ СИЛЕ», выглядело это жалко до невозможности, подумала Прим. Однако содержимое последнего поста (написанного всего три дня назад) оказалось вполне интересным.

Гостиница-люкс на окраине идиллической котсволдской деревни, — читала она, — сыграет на той неделе некоторую роль в британской политической истории, когда делегаты соберутся ради события, которое, как нам обещают, станет ежегодным, — на первую конференцию британских истконов[4], посвященную будущему консерватизма.

Постоянным читателям этого блога известно, что такое «ИстКон». Исходно американский фонд учредил британское крыло и имеет крепкие связи с наиболее трампистскими крайними флангами Республиканской партии и с полоумной маргинальной кликой в нашей собственной родимой Консервативной партии. Разумеется, на этом трехдневном междусобойчике присутствовать будут и несколько министров-тори, а также немало предсказуемых персонажей из привычного отребья правых колумнистов, академиков и онлайн-бойцов идеологического фронта. Среди заманчивых тем для обсуждения: «Пробуд-война[5] против национальной принадлежности» и «Семья, стяг, свобода и потребность в восстановлении нашей обычной жизни».

В списке рекламируемых докладчиков два имени мы, несомненно, заметим без удивления — Эмерика Куттса и Роджера Вэгстаффа. (См. этот блог, passim.) Ныне уже довольно престарелого Куттса называют, конечно же, одним из ведущих консервативных мыслителей страны с тех пор, как в конце 1970-х начались его знаменитые Кембриджские семинары. Именно там Вэгстафф, еще будучи аспирантом, подпал под его влияние, пусть с тех пор и развил учение Куттса в том направлении, какое сам его наставник уж точно не одобрил бы. Эти последние несколько лет тем не менее для Вэгстаффа сложились благоприятно. Его мозговой центр, группа «Процессус», был официально основан в середине 1990-х (хотя в зародышевом состоянии существовал с кембриджской поры), и его тащили за собой ради сохранности пламени тэтчеризма после ее низложения предателями в ее же кабинете. «Процессус» томился на глухих задворках политики больше двадцати лет, но с 2016-го, когда голосование по поводу Брекзита привело в партии тори к решительному сдвигу вправо, на него и его коллег возник повышенный спрос: они теперь не просто возникали на каждом телеканале и радиостанции, куда их приглашали излагать свои откровенно чокнутые взгляды под сомнительной вывеской «равновесия», но и попали в неофициальные, а иногда и оплачиваемые советники к нескольким дальше прочих слетевшим с катушек министрам. К концу следующей недели, если (как намекают все опросы) Лиз Трасс станет нашим новым премьер-министром, их влияние возрастет еще больше. «Процессус» — сомнительная организация, с предметными, но тайными планами, которые я уже некоторое время обещаю раскрыть. Будьте уверены: у меня решительно есть способ показать, во что на поверку выльются их намерения, и я буду писать об этом в блог достаточно подробно буквально в ближайшие недели, а то и дни…

Этот намек растравил в Прим любопытство. Когда в десять вечера все наконец расселись ужинать (отец сделал доброе дело, замесив в одной посуде пасту и песто), она заикнулась об этом в разговоре с родителями, но отклик получила обескураживающий.

— Ох, батюшки, — произнесла мать. — Ты Кристоферова блога начиталась, да? Бросил бы он это дело, честное слово.

Заметив удивление дочери, Эндрю лишь добавил:

— Помнить тебе о нем стоит лишь то, что он бывает… — отец поискал слово поточнее, — своего рода фантазером.

Размышляя обо всем этом тем вечером в постели, Прим прикинула, что в последний раз они с Кристофером Сванном виделись не меньше пяти лет назад. Даже теперь не могла она вспомнить, чем он зарабатывал на жизнь, и уж точно ничего другого о нем не помнила, если не считать того, что он вроде был женат на американке и сколько-то пожил на Восточном побережье, после чего развелся и вернулся в Королевство. Прим забыла спросить, надолго ли он к ним в гости. На день-другой, не больше, понадеялась она.

Его прибытие в субботу утром она пропустила, поскольку день у нее начинался рано — мать отвезла ее чуть ли не впотьмах по беркширской глубинке в аэропорт к началу ее смены в шесть утра. А потому впервые гостя она увидела, вернувшись домой во второй половине дня. А первую половину дня Прим провела, наблюдая, как плошки с суси вьют петли вокруг столиков, занятых воодушевленными путешественниками, и после у нее опять кругом шла голова и она слишком устала даже для того, чтобы ехать домой общественным транспортом, — проделать путь всего в пятнадцать миль, который тем не менее мог занять и все три часа, поскольку большинство местных автобусных маршрутов за последние десять лет поотменяли. Вот она и взяла такси — половины заработанного за девятичасовую смену как не бывало — и оказалась дома без четверти четыре. Кристофер с матерью сидели в библиотеке, рассматривали старый фотоальбом и хихикали над фотокарточками эдак втихаря и довольно-таки междусобойственно. Ее отец нашелся в гостиной, смотрел старую британскую кинокомедию в декорациях школы-интерната, под названием «Счастливейшие дни вашей жизни»[6]. Всего нескольких минут Прим хватило, чтобы понять, что это не для нее, но она знала, почему ее отцу нравятся такие фильмы. Было в мире, который они отображали, нечто изысканно-успокоительное: черно-белая Британия 1950-х, знакомый набор хара́ктерных актеров и череда безобидных фарсовых ситуаций, в которые те влипали. Прим предположила, что это его вариант перепросмотра старых серий «Друзей»: ностальгия по временам, когда он был настолько молод, что уж и сам себя таким не помнит. Прим понравилось, как он улыбается, какое у него спокойно-удовлетворенное лицо, а затем она предоставила ему досматривать, сама же пошла наверх — принять душ и перехватить пару часов сна.

Позднее в тот вечер за ужином ей выдалось понаблюдать за взаимоотношениями между ее отцом, матерью и материным другом.

Прим знала, что Джоанна знакома с Кристофером дольше, чем с мужем. Они вместе учились в Кембридже за несколько лет до того, как Джоанна познакомилась с Эндрю. В результате между двумя университетскими друзьями сохранялась некая особая давняя стойкая сокровенность, до причащения к которой отец Прим, очевидно, не был допущен. В разговоре Джоанна и Кристофер все возвращались и возвращались к своим кембриджским дням, Эндрю же, окончившему университет поскромнее, добавить было нечего. Как и Прим, ему оставалось лишь сидеть и слушать — и время от времени задавать уточняющие вопросы.

— Так вот, прочла я какое-то время назад мемуары Брайена, — говорила Джоанна, — и оно как накатило. Я столько всего забыла, оказывается.

Вид у Эндрю уже сделался растерянный.

— Кто такой Брайен?

— Брайен Углен. Мы о нем говорили при тебе уйму раз. Лучшими друзьями были мы втроем — с тех самых пор, как познакомились на первой же неделе.

— А, да… который умер в прошлом году.

— Точно. Ну, год пенсии он все-таки успел пожить в удовольствие, пока его рак не настиг, беднягу, тогда-то он свои небольшие мемуары и написал.

— Я бы глянул, — сказал Кристофер. — У тебя есть экземпляр? Может, почитаю, пока я здесь?

— Да, конечно. Джеки прислала мне экземпляр рукописи. Где-то у меня в кабинете лежит. На самом деле я его уже не первую неделю найти не могу, но он там, это точно.

— Джоанна, тебе необходимо быть более организованной… — проговорил Эндрю.

Она не обратила внимания на этот укор и продолжила:

— Я и забыла, что водила его на столько салонов к Эмерику. Они, очевидно, произвели на него большое впечатление.

— Погоди, а Эмерик — это кто?

— Ой, ну брось, милый, я тебе часто о нем рассказывала.

— Это дон-историк[7], которого вы все побаивались?

— Дон-философ, — поправила его Джоанна, похлопывая по руке.

— Это который с роскошной дочерью, игравшей на клавесине… Вирджиния ее, кажется, звали, верно?

— Лавиния, — сказала Джоанна. — И не на клавесине, а на клавикорде. И не играла, а пела песни, а ей кто-нибудь на клавикорде подыгрывал.

— Ладно… неважно. Эмерик был знаменит своими литературными салонами, кажется, ты мне это говорила.

— Не вполне литературными, — возразил Кристофер. — Иногда он приглашал писателей, но ключевой темой всегда оставалась политика.

— Я тебе обо всем этом рассказывала, и не один десяток раз, — сказала Джоанна.

— На самом деле мы с Эмериком увидимся на следующей неделе, — поспешно продолжил Кристофер, покуда не разразилась семейная ссора. — Не думаю, что он как-то всерьез участвовал в организации этой конференции, но он собирается присутствовать как своего рода… дух направляющий.

— Батюшки… это ж сколько ему лет уже?

— Под девяносто, надо полагать. Более того, все это в целом будут вполне себе посиделки кембриджских выпускников. Вэгстафф тоже собирается, само собой.

На миг показалось, что Эндрю не намерен уточнять, кто такой Вэгстафф. Он, казалось, оставил попытки следовать за потоками воспоминаний. Но чувство долга все-таки взяло над ним верх, и он спросил:

— Тоже кто-то из ваших друзей?

— Едва ли друзей, — отозвалась Джоанна. — Ужасный человек. Даже я его терпеть не могла.

— Не очень-то по-христиански с твоей стороны, — с озорным ехидством заметил ее муж.

— Роджера Вэгстаффа не любил никто.

— Не считая Ребекки, — поставил ей на вид Кристофер.

— Ребекка! Господи, я вообще о ней забыла. Бедная же бедняжечка!

При этом упоминании еще одного неведомого персонажа из прошлого терпение у Эндрю наконец исчерпалось.

— Кто, к чертям, такая эта Ребекка? — проговорил он. — И почему она бедняжечка?

— Совершенно незачем злиться, дорогой, — сказала Джоанна, глядя на него с уязвленным недоумением. — Эта девушка жила со мной на одной лестничной площадке, вот и все. Она была… ой, ну не знаю, как тебе ее описать.

— Такая, что ли, немного тихоня, — обтекаемо предложил Кристофер.

— Да, наверное, так. Ничего плохого в ней не было совсем, миленькая такая по-своему, но никакой сексуальной притягательности, а потому никто из мужчин на нее даже взгляда не бросит, пусть женщин в Кембридже в те дни было не то чтобы пруд пруди. Ну да все равно они бы с ней только зря теряли время, потому что ей только Роджера подавай и больше никого.

— Знаешь, меня всегда поражает, — сказал Кристофер, — что ты нашла свое призвание как своего рода пастырь душ человеческих, но при этом понимания человеческой природы в тебе, кажется, нет вообще никакого. Или же ты просто упрямо настроена видеть в людях лучшее. Никакого богатства воображения не хватит, чтобы описать Ребекку Вуд как «по-своему миленькую». В ней был стержень из абсолютной стали, у женщины этой, и на Роджера она запала, потому что они были родня по духу. Гнусная она была штучка.

— Понятия не имею, откуда ты это берешь.

— Ты в курсе, что она по-прежнему работает его личной помощницей — все эти сорок лет? Какого пошиба человеком надо быть, чтобы сделать это жизненной задачей? Эта женщина ради Роджера Вэгстаффа готова на что угодно.

— Ой, да ради всего святого, — проговорила Джоанна теперь уже раздраженно. — Не станешь же ты опять обсуждать того несчастного молодого человека, а? Который упал с лестницы? Случайно.

— Ребекка находилась в том же здании в то же время. И никто так и не смог объяснить почему.

Блуждавшее внимание Эндрю, казалось, вновь сосредоточилось.

— Так, вот это уже вроде поинтересней. Оно тоже в Кембридже произошло?

— Нет, — ответил Кристофер. — Это случилось много лет спустя.

— Ничего так и не доказали, — напомнила ему Джоанна.

— Я знаю, что ничего не доказали. Но Роджеру совершенно точно ничем не повредило, что человека того убрали с дороги. Убрали того, кто мог стать серьезным препятствием его успехам. А они неостановимо умножаются, кстати говоря. Если верить моим источникам, всего через несколько месяцев он окажется в палате лордов.

Джоанна поцокала языком.

— Что ж, вот это как раз позорище. Хотя, полагаю, удивляться особо нечему.

— О да, этому суждено было случиться рано или поздно, — сказал Кристофер. — Возведенный во дворянство за деятельность, направленную на то, чтобы делать богатых еще богаче, а бедных еще беднее, и в целом старавшегося поднасрать стране изо всех доступных ему сил.

Джоанна нахмурилась из-за употребленного грубого слова и сказала:

— Интересно, что об успехах своего протеже думает Эмерик.

— Догадываюсь, что отношение у него неоднозначное. Вероятно, чувствует, что Роджер его изрядно использовал. В конце концов, в далекие 80-е именно к Эмерику вечно прислушивалась миссис Тэтчер. Я вполне уверен в том, что он был ее советником по внутренней политике. И еще, полагаю, Джон Мэйджор. Но в последние примерно десять лет у меня такое впечатление, что его выдавили. Теперь это у Вэгстаффа полкабинета министров на быстром вызове. Отсюда и приглашение к лордам. А когда тори продолжат свой крен вправо и в понедельник выберут себе нового вожака, сомнений никаких, что Вэгстафф сделается влиятельным как никогда.

Прим задумчиво слушала, потягивая вино, но тут вдруг выпрямилась и сказала:

— Простите, но как по мне, так это дичь какая-то, мы живем в современной развитой стране в 2022 году, а люди по-прежнему называют друг друга лордами, баронами и дамами и чем там еще и набирают себе этих дутых титулов за сослуженные службы, вообще никак этого не скрывая. В смысле, разве такое происходит где-то еще в мире или исключительно мы такие испорченные и чудны́е?

Кристофер выдал горестную улыбку.

— Британия — страна исключительная во всех возможных смыслах.

— Что, вероятно, — сказала Джоанна, — и делает ее такой колоритной.

Несомненно, эта реплика задумывалась как беспечная, однако досадила она Прим мощно. Бездеятельность, успокоительный юмор, пожать плечами и согласиться — вот приемы, какие ее мать в эти дни применяла, казалось, чтобы вырулить из любого положения. Все это начинало действовать Прим на нервы.

Эндрю, судя по всему, этот разговор тоже надоел.

— Может, кино посмотрим? — предложил он.

После некоторого обсуждения выбор был сделан. Джоанна попросила чего-нибудь «посовременнее, чем обычно», что, как оказалось, означает «цветной фильм» и желательно не старше шестидесяти лет. Прим наложила вето на «А теперь не смотри» (триллер о скорбящей супружеской чете, которая, находясь в Венеции, сталкивается со смертоносной фигурой, облаченной в красное)[8] на том основании, что ее слишком много раз уже принуждали это смотреть. В итоге сошлись на «Влюбленных женщинах» в версии Кена Расселла[9]. К собственному удивлению, Прим осознала, что фильм ей, в общем, нравится — особенно сцена с гомоэротической борьбой нагишом, — но она вместе с тем очень устала от длинной рабочей смены и уснула на диване задолго до финала.

Назавтра она проснулась поздно и с удовольствием осознала, что у нее выходной. Спустилась примерно в одиннадцать и обнаружила Кристофера в кухне одного — он там пил чай и читал воскресные газеты. Сперва он не заметил ее, поскольку слушал музыку в шумоподавляющих наушниках. А когда осознал, что не один, и снял наушники, Прим удивилась, обнаружив, что Кристофер слушает джаз-фанк 1970-х, — подумать только.

Матери дома не было, она вела утреннюю службу, отец наверняка был в церкви с ней, обеспечивая моральную поддержку (вопреки своему атеизму). Прим заварила себе кофе и съела плошку кукурузных хлопьев. После чего Кристофер предложил прогуляться вместе.

Они пересекли унылый лоскут парковки между домом священника и центральной площадью и вскоре двинулись вдоль главной улицы Грайтёрна. Городок никогда не был обаятельным, а за то время, что Прим провела в университете, изменился к худшему. Оба паба, «Колокол» и «Белая лошадь», стояли заколоченные. Лавка мясника Эйбелмена — неотъемлемая часть ее семейного мира почти два десятилетия — закрылась в этом году, как закрылись и почтовое отделение, и единственный банк на всей главной улице, и некогда процветавшая книжная лавка. Единственное предприятие, возникшее за последние несколько месяцев, — доставка пиццы, и обосновалась она там, где прежде была почта, витрины все еще завешены газетами, к фасаду приколочена временная вывеска. Впрочем, примерно в полутора милях отсюда, на окраине города, недавно возник новый торговый центр, а в нем два супермаркета, оптовый магазин домашней утвари, магазин со сниженными ценами и кофейня — все принадлежат большим британским сетям. Вот сюда-то жители Грайтёрна стекались каждый день, оставляя свои автомобили на бескрайних парковках этого торгового центра и прочесывая магазины в поисках доступных предметов, считая тем не менее пять фунтов малой ценой за чашку кофе, если это позволяло им бесплатно пользоваться вайфаем и укрываться в тепле сколь угодно долго. Тем временем главная улица оставалась безлюдной и заброшенной.

— Ты посмотри, как все изменилось, — сказал Кристофер. — Совсем не так было, когда я приезжал в последний раз. — Он остановился и сосредоточенно нахмурился, пытаясь вспомнить что-то. А затем продекламировал: — «Где вы, луга, цветущий рай? Где игры поселян, весельем оживленных?»[10] — Глянул на Прим, очевидно ожидая, что та узнает цитату. — Ну же, — подбодрил ее он. — У тебя английский в универе был, верно? Должна знать, откуда это.

Она покачала головой.

— «Погибель той стране конечная готова, где злато множится и вянет цвет людей!» Нет? Вообще не откликается?

— Боюсь, нет.

Он вздохнул.

— Видимо, это показывает, до чего я стар. Я как бы по умолчанию считал, что стихотворения вроде «Опустевшей деревни» все еще есть в учебной программе. Оливер Голдсмит — слышала о таком? «Векфильдский священник»[11].

Прим не слышала.

— Я из-за вас чувствую себя ужасно невежественной, — сказала она.

— Ах, что ж. — Он улыбнулся. — С тех пор, как я сам был студентом, все изменилось, я отдаю себе в этом отчет. Вы теперь читаете всякую интересную всячину, какую в Кембридже в 1980-е и взглядом-то не удостоили. А все равно — хорошие стихи, если решишь-таки прикоснуться. Не сомневаюсь, у твоего отца экземпляр Голдсмита где-нибудь да завалялся. Они, по сути, о том, как капитализм разрушает общины.

— Отец никогда о нем не заикался, — сказала Прим. — Но отец вообще о книгах говорит мало. Как и о политике. Как и… да вообще о чем бы то ни было.

Они шли мимо цирюльни, маникюрной забегаловки и салона красоты, и Кристофер говорил:

— Надо полагать, это для тебя непросто — вернуться к родителям после трех лет в универе?

Прим пожала плечами.

— Сперва ничего было. А теперь начинает понемногу доставать.

— Работа у тебя есть все равно.

— О да, за полночь и на минималке. Делаю что могу, лишь бы машина капитализма тикала исправно.

Кристофер взял сказанное на заметку и задумался о разговоре за вчерашним ужином.

— Ты говорила довольно-таки циничные вещи, — сказал он.

— Да не особо. Просто у моего поколения нет иллюзий насчет положения, в котором нас бросили.

— Понимаю. — Они остановились возле бывшего банка, и Кристофер воззрился на брешь в стене, где прежде был банкомат. — Вопиющая стыдобища. Я писал об этом не раз и не два, между прочим.

— Ах да, — сказала Прим, когда они продолжили прогулку, — кажется, я парочку ваших постов читала.

— О! — отозвался Кристофер, не утруждаясь скрывать ни удивление, ни удовольствие. — Ты заходила в блог?

Досадуя на себя за то, что проговорилась, Прим сказала:

— Раз-другой.

На том и умолкла — пока. Возможно, получилось бы бестактно, скажи она ему, что написанное им, очевидно, продиктовано благими намерениями, однако нечто снисходительное сквозило в том, что человек, которому за шестьдесят, бравирует своим сочувствием к тяжкой доле молодежи, начинающей свой путь в большом мире. А затем она поспешно перескочила к его более недавним постам.

— Я видела, вы писали о конференции, которая на следующей неделе.

— А, да. «ИстКон». Ну и странное же ожидается сборище.

— Собираетесь участвовать?

— Собираюсь. Обрадуются мне не больше, чем обострению триппера, конечно, однако мероприятие публичное. Я зарегистрировался и заплатил, как и все остальные. А потому возбранить мне участие у них не получится.

— Кто эти люди? — поинтересовалась Прим.

— Ну, смешанная компашка. Некоторые — относительно безобидные психи. Кто-то совершенно откровенный расист и садист. Лично мне меньше всех нравятся Роджер Вэгстафф и его последователи. Ты слышала, мы вчера вечером о нем говорили — мы с твоей матерью и с ним учились на одном курсе в Кембридже. Послушник Эмерика Куттса. Я уже какое-то время слежу за его траекторией. — Несмотря на то что вся главная улица была более или менее в их полном распоряжении, Кристофер заговорил тише: — Эти в самом деле опасны. И речь не только о том, что они вполне себе фанатики в политическом смысле и за последние несколько лет стали мейнстримом. Одно это уже тревожно. Я имею в виду то, что они… — Кристофер понизил громкость еще больше: — Они опасны буквально.

Прим не вполне понимала, к чему он клонит. Ей почему-то навязчиво захотелось хихикнуть, что она и сделала — к своему величайшему удивлению.

— В смысле?..

Он кивнул.

— Да, мне поступило немало угроз. А пару месяцев назад меня чуть не переехали на улице. Мотоцикл.

— Ужас какой, — проговорила Прим. Но удержаться не смогла: — Хотя, может, это неудачное совпадение…

Кристофер покачал головой.

— Не думаю. То, что они собираются сделать с НСЗ[12], они планировали много лет. И есть заинтересованность у очень крупных американских коммерческих структур — они выжидают, чтобы это провернуть. На кону большие деньги. Громадные деньги.

— Но все-таки убийство? — все еще недоверчиво проговорила Прим. — Не слишком ли это… преувеличенно?

Кристофер сперва помолчал. Остановился перед какой-то лавкой. Встал спиной к витрине, прищурился на свет и, казалось, настороженно вглядывается вдаль, словно высматривая там потенциальных убийц. Прим вновь вспомнила, как описал его отец — «своего рода фантазер».

Но сказал он через несколько мгновений вот что:

— Убийство… — а затем, помолчав для пущего эффекта, — глубоко укоренено в британском образе жизни.

С этими словами он обернулся и показал на содержимое витрины. Они стояли перед благотворительной лавкой — еще одним местом из тех, что вроде бы до сих пор процветали на главной улице Грайтёрна. Среди настольных игр, DVD, безвкусных побрякушек и обшарпанной кухонной утвари кто-то обустроил книжную выкладку. Примерно с десяток книг, все в мягких обложках, все со слегка замятыми уголками, явно читанные, — и все примечательно связанные единой темой. По подсказке Кристофера Прим всмотрелась в названия: «Отравления в доме пастора», «Убийства на сельском выпасе», «Смерть у восемнадцатой лунки», «Убийство в клубе боулинга», «Варенец-убивец» (последняя, как сообщала ее обложка, была «седьмой книгой в Девонширской детективной серии» и «уютным детективом для долгих зимних вечеров»).

— Понимаю, о чем вы, — промолвила она, зачарованная этой книжной подборкой.

— Странно, согласись? — сказал Кристофер. — Феномен «уютного убийства». Не думаю, что есть в мире другая такая страна, где предмет лютого изуверства можно взять и переименовать в «уютный». Это очень по-британски, неким неопределимым манером.

— А народ это читает? — спросила Прим, приглядываясь к книгам попристальнее.

— Могу себе такое вообразить. Рынок ими прямо-таки завален.

У Прим промелькнула мысль. Уж такую-то книжку она б наверняка смогла написать? Если пока не вполне готова (а у нее было чувство, что не вполне она готова) оголять душу на печатной странице — писать нечто серьезное, нечто такое, что по-настоящему отражало бы ее взгляды на жизнь, — что мешает ей выдать что-то подобное и сшибить быстрых денег? Всяко лучше, чем весь день лепить суси, да и насколько это вообще трудно? Взять идиллические провинциальные декорации, «квинтэссенцию английскости», что бы это ни значило, набросать персонажей — каких-нибудь священников, помещиков, рассиживающих в пабах, да заядлых крикетистов, — придумать какой-никакой сценарий убийства. Положено там, наверное, быть и сыщику, человеку чудаковатому и необычному — возможно, с деревянной ногой или с диковинным хобби вроде коллекционирования бабочек или езды на «пенни-фартинге»[13]. Все равно что студенческое сочинение: проследить за тем, чтобы все выстроилось хорошенько и следовало определенной формуле, и получится приличный 2:1[14]. Оно же того стоит, верно?

— Что ж, — сказала она, когда они двинулись дальше. — Судя по тем книжкам, у вас все будет хорошо, главное — не приближайтесь к пасторским домам, садоводческим супермаркетам и «Старым английским чайным».

— Ты вот так запросто говоришь, — произнес Кристофер, — а я подозреваю, что декорации для этой конференции будут в точности такими, в каких могло бы произойти подобное убийство.

Позднее тем же вечером Прим застала мать коленопреклоненной в кладовке, но в данном случае — не за молитвой: Джоанна перекладывала белье из стиральной машины в сушилку.

— Где все? — спросила Прим.

— Твой отец ушел в супермаркет. Крис — в Хитроу, встречает дочь.

— Кого встречает?

Джоанна встала, в руке непарный носок.

— Мы тебе разве не сказали? Рашида ее зовут. Приезжает на пару дней. — И далее, заметив, что дочь вроде бы расстроена этой новостью, добавила: — Я думала, ты обрадуешься.

— С чего это мне радоваться?

— Не знаю… она твоего возраста, мы думали, вы поладите.

— Мам, — сказала Прим, — когда мне было лет семь, знакомить меня с другой семилеткой на какой-нибудь тусовке и представлять меня ей текстом «Вы обалденно подружитесь — вам обеим по семь» было уместно. А вот когда человеку слегка за двадцать — уже не очень. Людям нужно чуточку больше общего.

— Она ему не настоящая дочь, она приемная, — сказала Джоанна, словно это что-то меняло. — Своих они с Элспет завести не смогли. — И следом, что не менее странно, добавила: — Она из Эфиопии, — так, будто это уникальное торговое предложение.

Впрочем, подразумевавшееся допущение Прим поняла более чем отчетливо: уж это-то, считала ее мать, для человека ее поколения с этим их пылким стремлением к мультикультурализму точно должно все решить. Но, вместо того чтобы клюнуть на эту наживку, Прим просто сказала:

— Ну, могла бы предупредить меня пораньше.

Мать, выходя из терпения, отозвалась:

— Не понимаю я тебя. Вечно жалуешься, до чего тебе одиноко тут, у нас с отцом.

— Да, но мне нравится одиночество. Для меня социализация — стресс. Ты в самом деле до сих пор этого не заметила?

Она убрела в гостиную в скверном настроении и провела несколько минут со своим телефоном, играя в карточную игру под названием «Пирамида», пока ее не отвлек шум Кристоферова автомобиля, с гравийным хрустом подкатившего по дорожке к дому. Прим убралась в эркер и наблюдала, как с пассажирского сиденья выбралась высокая изящная женщина ее возраста, но с совершенно другими повадками, куда более невозмутимая и уверенная, и извлекла из багажника малиновую сумку. Она слышала, как женщина громко жалуется на что-то своему отцу, входя в незапертую парадную дверь, а затем с некоторой тревогой осознала, что голоса надвигаются все ближе. Через несколько секунд отец с дочерью вошли в гостиную, а Рашида при этом продолжала говорить:

— Короче, суть в том, что на кнопку жать не надо, потому что лифты автоматические. Там даже табличка была, и на ней написано, что они автоматические.

Прим с удивлением отметила, что у Рашиды явный американский выговор. Голос у нее был глубокий и музыкальный.

— Верно, верно, — говорил Кристофер. Он, казалось, толком и не слушал. Он смотрел на что-то у себя в телефоне. — Но этот мужик не обратил внимания, ты это хочешь сказать?

— Вообще никакого внимания, — сказала она — и тут заметила Прим у окна. — Привет. — Губы у нее расплылись в уверенной полуулыбке. — Я не видела, что ты там прячешься.

— Ну… Привет. Я Прим, — сказала Прим, выступая вперед и неловко помахивая рукой.

— Я знаю, кто ты, — сказала Рашида, маша в ответ. — А я…

— Я знаю, кто ты, — сказала Прим, теперь уже способная полуулыбнуться в ответ. И затем: — Ты говоришь о том, о чем, как мне кажется, ты говоришь?

— Не знаю… А о чем, тебе кажется, я говорю?

— О лифтах в пятом терминале.

Глаза у Рашиды распахнулись шире, и она улыбнулась, энергично соглашаясь.

— Да, — сказала она с мощным ударением. — Да. Именно.

— Они автоматические, — сказала Прим Кристоферу — тот уже отвлекся от телефона и переводил взгляд с Прим на Рашиду и обратно, пытаясь понять разделяемое ими недовольство. — Кнопки при них есть, но жмешь ты на них или нет, разницы никакой. Однако вечно найдется мужчина… — Она глянула на Рашиду. — Мужик же какой-то был, верно?

— Конечно.

— Вечно какой-нибудь мужик припрется в последнюю минуту.

— Припрется в последнюю минуту и нажмет на кнопку, и двери откроются, и он такой, нахер, весь довольный собой. — Рашида взглянула на Прим. — И с тобой, значит, то же самое было, верно?

— Да вот на днях буквально.

— А со мной вот только что. Мужик-то один и тот же не мог быть, а?

— У меня был высокий блондин в шортах.

— Ой. А у меня мелкий, с темными волосами и в джинсах в обтяжку.

— Мужик другой, манера та же.

— То-то и оно. В смысле, я понимаю, заморачиваться не стоит, это ж совсем мелочь, но бесит страшно, я про это думаю последние полчаса. Эта спесь, это самомнение…

— Мама твоя дома? — вклиниваясь, спросил Кристофер у Прим. — Хотел узнать, какую комнату выделили Раш.

— Ой, не беспокойтесь, — сказала Прим, подхватывая малиновую сумку. — Я знаю, где ты будешь. Давай, пошли со мной.

И они вместе отправились наверх.

Прим не вполне понимала, почему у нее в телефоне включены уведомления о новостях «Би-би-си». Свои сюжеты они выкидывали в Сеть чересчур часто, а докучливая музычка теленовостей довольно скоро начала сводить с ума. Однако именно благодаря им она узнала, что члены Консервативной партии выбрали Лиз Трасс своим лидером — а тем самым, по определению, выбрали и нового премьер-министра. Объявление сделали примерно в полдень понедельника 5 сентября во время двадцатиминутного перерыва в ее девятичасовом марафоне рубки овощей и шинковки рыбы. Она поделилась этими сведениями с парой своих сослуживцев, но никого из них, судя по всему, толком это не заинтересовало. Для Прим новость ничем не отличалась от дурных новостей, просачивающихся из ее телефона что ни день — мелочи вроде вот этой толкались у нее в уме, все эти сюжеты про Палестину, войну в Украине, недавний потоп в Пакистане, глобальное изменение климата… Все это добавлялось, кирпичик на кирпичик, неуклонно воздвигалась стена отчаяния, застившая, казалось, любые проблески пригодного для жизни будущего.

Уж конечно, с поправкой на все это, перспектива чуть более правого премьер-министра — невелика важность? Может быть. Но то был еще один кирпичик в ту же стену, и он не давал ей покоя вплоть до самого конца долгого и сложного пути домой. Кристофер с дочерью и мать Прим разговаривали в гостиной, но Прим поспешила мимо, не здороваясь, чувствуя странную обиду на присутствие в доме гостей. Наверху она села на кровать, откинулась к стене, ткнула в телефоне во вкладку «Нетфликс» (всегда открытую) и стала смотреть наобум выбранную серию «Друзей». Выпала третья серия из третьего сезона. Прим как раз добралась до той сцены, где Росс объясняет Чендлеру, как выпростаться из вечерних постельных объятий подруги, и вдруг осознала, что в дверях стоит Рашида. Прим виновато замерла и отложила телефон, словно ее застукали за просмотром порнухи. Но Рашида лишь сказала дружелюбно:

— «Которая с вареньем», да?

Прим кивнула. Поразительно, до чего некоторые — иногда самые неожиданные некоторые — знают все эти серии наизусть.

— Точно.

— Мало чего помню оттуда, если честно.

— Эта не из лучших. Но Джоуи в ней прямо-таки огонь.

— А. — Рашида уселась на кровать рядом с ней. — Ну, не мне судить.

— Не твой типаж?

Рашида улыбнулась.

— У меня, в общем-то, нет типажа.

Произнеся эту несколько загадочную реплику, Рашида откинулась на постели, опершись на локти. То, с какой уверенностью она заняла эту томную позу в спальне у малознакомого человека, поразило Прим, и она вдруг со всей остротой осознала, до чего близко они сейчас друг от дружки.

— И часто смотришь их? — спросила Рашида. — Насколько крепко подсела?

— Пару серий в день, — сказала Прим. — Бывает, по три-четыре, если у меня какой-нибудь жесткач.

— Ну, не волнуйся. Я не из тех, кто судит. Да и хорошо, что от них иногда приходит что-то приятное — поверх всего ужаса, какой они к нам впускают, а?

— В смысле?

Рашида воздела свой телефон.

— Эти. Великое благо нашего поколения. И величайшее проклятие.

Прим не ответила. Она в самом деле не понимала, что тут сказать.

Рашида взглянула на свой телефон и тихонько произнесла:

— Тебя никогда не тянет просто взять да избавиться от него, а? В смысле, пойти на озеро или на канал или еще куда и просто зашвырнуть в воду? Может, так и стоит сделать. Может, нам стоит сговориться. В смысле, мне иногда муторно думать о том, что я там обнаружу.

Услышав это, Прим почувствовала, как в ней облегчается некое странное бремя. Невесть сколько раз о том же самом думала и она, однако никогда не находила в себе сил сказать это.

— Когда ты это почувствовала? — спросила она.

— Не знаю… Не первый год уже так, мне кажется. — Рашида уставилась в пространство, размышляя. — Одно время все было прям плохо. Мне начало падать в почту, чтоб я прослушала голосовое сообщение, и я слушала, а они… ух какие же они стремные были. Я так и не выяснила, кто это. Наверное, какой-нибудь парень из колледжа.

— А ты на них в итоге не пожаловалась или как-то?

— Может, стоило бы. Но я просто перестала те письма открывать. Да и где-то год уже не было ни одного. Хотя некоторое время, знаешь… у меня все внутри сжималось, когда очередное падало в ящик.

Обе помолчали. Затем Прим сказала:

— У них их нету, конечно.

— У кого?

— У персонажей в «Друзьях». Я читала в чьей-то статье, почему людям нашего возраста так нравится этот сериал. Ностальгия по временам до нашего рождения.

— У них нету мобильных телефонов?

— Нет смартфонов. Есть только эти штуки, похожие на кирпичи, и антенны из них торчат. По-моему, никто ни одной эсэмэски не отправил. За все десять сезонов.

— Да ладно? Ну, Крис наверняка знает. Могу у него спросить.

— У отца твоего?

— Я не зову его отцом, — сказала Рашида, садясь и выпрямляясь. — Только Крисом. Но да, у него. Он об этом сериале знает все. Неожиданно, да?

— Ага, довольно-таки. С чего вдруг?

Прежде чем ответить, Рашида на миг задумалась.

— Ну, во-первых, у него поразительная память. Очень цепкая. Он, по сути, помнит все, что когда-либо узнал. Но вот насчет «Друзей»… Наверное, это еще с тех пор, как мне было одиннадцать или двенадцать. Родители расстались, и Крис вернулся жить в Британию. Меня отправили сюда к нему на лето, и все было очень неловко. Видимо, с тех пор как он меня последний раз видел, я из ребенка превратилась в подростка, и мы теперь не понимали толком, как друг с другом обращаться. Ну и в итоге почти все время смотрели вместе «Друзей». И даже теперь, когда едем в машине или еще как-то, а у нас исчерпались темы для разговора — что происходит очень часто, — мы играем в такую игру, соревнуемся, кто лучше помнит тех или иных мелких персонажей, названия серий и всякое такое.

Рашида, похоже, была расположена общаться, а потому Прим решила воспользоваться этим и выяснить о ней побольше.

— А чем ты сейчас тут занимаешься? — спросила она.

— Я на середине магистратуры, — ответила Рашида. — Скоро начнется второй курс.

— В Лондоне?

— Да. Крис решил, что мои горизонты расширятся, если я поживу некоторое время здесь. И это хороший повод слинять от Элспет. Мы только что провели вместе лето, и сложилось оно… не очень. Мы уже много лет толком не ладим. В некотором смысле жаль, что так, потому что она живет вполне себе идиллически, врать не буду. В провинции штата Нью-Йорк.

— Ты там выросла?

— Да. Я там провела почти всю жизнь. А родилась я в месте под названием Мекеле, это на севере Эфиопии, но ничего о той поре не помню. Оба мои родителя погибли, когда эритрейцы их бомбили во время войны. Меня отдали в приют, и Крис с Элспет меня удочерили, когда мне было два. Такое в ту пору делали многие добрые американские либералы.

Прим кивнула, но больше на эту тему вопросов не задавала, опасаясь, что они прозвучат глупо и попросту станут проверкой ее неискушенности. Она решила сместить разговор на почву более удобную.

— И где ты в Лондоне сейчас живешь?

— Снимаем вскладчину в Вэнстеде. — Рашида встрепенулась, встала и принялась прохаживаться по комнате. Напомнила тем самым, до чего она высокая, до чего ненатужно изящная. — Жилье не очень удобное для учебы и не очень хорошее, и я не очень лажу с людьми, с которыми вместе снимаю, но все равно по какой-то странной причине… по какой-то странной причине оно мне нравится.

Прим подумала о своей студенческой квартире в Ньюкасле, которую практически во всех отношениях едва ли можно было вообразить еще более антисанитарной или неудобной, и далеко не впервые ощутила могучую, затопляющую волну ностальгии по тем временам, какие там провела. Она завидовала Рашиде в том, что ей еще предстоит целый год в университете, а также начала слегка завидовать тем, у кого соседкой была эта броская, харизматичная женщина.

— А что изучаешь? — спросила Прим.

— Предпринимательство и управление.

Ответ оказался разочаровывающим. Не могла Прим себе представить Рашиду облаченной в конторский прикид — или как она сутулится у компьютера, забивая цифры в электронные таблицы.

— Я бы хотела когда-нибудь вести свое дело, — продолжала Рашида. — Ничего громадного — может, ресторан-другой, что-то такое. Важно, чтоб оно мне принадлежало. Иначе просто делаешь деньги для кого-то еще, верно? Кому это надо?

К этой точке в разговоре она уже подбрела к письменному столу Прим и с беззастенчивым любопытством вглядывалась в фотокарточки, пришпиленные к стенке над ним.

— Ну в общем. Так я себе это представляла. Может, было бы прикольнее заниматься чем-нибудь типа… не знаю, языка и литературы, но такое образование в итоге довольно-таки бесполезно, тебе не кажется? — Тут она обернулась. — А ты? У тебя что было?

— Язык и литература, — ответила Прим.

— Ой. — Рашида рассмеялась. — Извини.

— Ничего. Ты по-своему вполне права. Вот, пожалуйста, я вернулась домой и понятия не имею, чем заняться в жизни. — С внезапной паникой она осознала, что Рашида смотрит в ее раскрытую записную книжку. — Ох… слушай… не обращай там внимания, это просто… Даже не знаю, что это.

— «Смерть в домике под тростниковой крышей»? — прочла вслух Рашида. — «Убийства в пляжной хижине»? «Овсяные отравления»? Это все похоже на… названия книг?

— Ага, у меня тут возникла дикая мысль… — что ж, отчего бы и не выложить все как есть, — попробовать написать книгу.

Рашида, не успев спохватиться, исторгла короткий смешок.

— Извини… Мне кажется, это отличная мысль. Ну, то есть, почему нет? Но… ты вот так собираешься ее назвать?

Вкратце и не без некоторого труда Прим рассказала ей о витрине, которую они с Кристофером видели накануне, и как он познакомил ее с понятием «уютного убийства». Этот устойчивый оборот был Рашиде незнаком, и его потребовалось пояснить.

— Я понимаю, что звучит это несколько цинично — вот так выбирать жанр и писать по рецепту, но… не знаю, я никогда ничего в жизни не сочиняла. Я подумала, что, возможно, это неплохой способ начать — научиться основам, что ли.

Рашида кивнула.

— Наверное, в этом есть смысл. Но, может, начать с чего-то такого, что тебе самой нравится? В смысле, что ты сама любишь читать?

Почти не задумываясь, Прим ответила:

— Всякую темную академию.

— А что это… если поточнее?

— О, это, ну… романы об университетских студентах-изгоях, у которых складывается крепкая дружба, и они втягиваются во всякие тайные общества, убийства и прочее типа такого.

— И это прям реальная тема?

— Конечно. Ты не читала «Тайную историю»?

Рашида покачала головой.

— Только слышала.

— Потом еще много других появилось, естественно.

Чувствуя, как в голове наклевывается замысел, Прим потянулась к записной книжке, открыла ее на чистой странице и записала два пункта в столбик. Покончив с этим, подняла взгляд и увидела, что Рашида смотрит на нее — кажется, впервые — с чем-то смутно похожим на интерес. Как ни абсурдно, Прим почувствовала, что польщена.

— Обожаю творческих людей, — сказала Рашида. — Печальный факт: у меня на весь организм ни одной творческой косточки. Откуда оно берется, творчество? Что подталкивает тебя писать?

— Ну слушай, я ничего пока не написала вообще-то…

— Нет, но… откуда берется этот позыв? Это потому что ты хочешь что-то после себя оставить? Своего рода… рывок в бессмертие?

От этой мысли Прим невольно улыбнулась.

— Мне кажется, в наши дни, если хочешь, чтобы тебя запомнили, книга — не метод. — И, поясняя, добавила: — Я возилась тут на днях у отца в библиотеке и наткнулась на здоровенный роман, который кто-то написал в 90-е, ты не поверишь, что там разные люди понаписали на обложке — шедевр, будущая классика, чего только не, — и знаешь что? Никто этого мужика больше не помнит. Даже мой отец его не распознал по имени. Был да сплыл. Забыт.

Рашида подошла к сказанному бескомпромиссно.

— Что ж, значит, заслужил, наверное, быть забытым. Господи, я как подумаю о некоторых писателях, кого нас заставляли читать в старших классах. Вот их-то никто читать не стал бы, если б наши учителя нам их не пихали.

— Возможно, ты и права, — со смехом сказала Прим, а затем более вдумчиво добавила: — Так или иначе, мне не кажется, что в творчестве есть что-то особенное. Нет тут никакого волшебного заклинания. Писать любой умеет. Ты пробовала? Может, как раз тебе стоит попробовать.

Рашида покачала головой.

— Мне никогда не удавалось сочинять истории. Даже в детстве. Всякий раз, когда надо было написать что-то для домашки, я не могла себя заставить. Вечно чувствовалось в этом что-то такое… фальшивое, как по мне. Фальшивое — и какое-то стыдное.

— И что же ты делала в таком случае? Сдавала чистый лист?

— Нет, писать я умела. Я, естественно, могла написать что-то. Но писала в итоге… всякое настоящее. То, что со мной действительно случалось. Просто рассказывала правду о себе.

— Ну, теперь это называется «автофикшн». Очень модно вообще-то.

— Правда? Это тоже реальная тема?

— Конечно. Жанр также известен как «жизненное письмо», «творческие мемуары»… По сути, ты пишешь о собственной жизни, но не так, что «сперва случилось это, потом случилось то». Берешь ту или иную часть своего жизненного опыта и пишешь о ней так, как если б сочиняла роман.

— Хм-м. Может, и тебе имеет смысл попробовать что-то такое. Это куда искренней, по-моему, чем выдумывать какой-то там детектив.

Прим, покусывая карандаш, задумалась. Понять, целиком ли всерьез Рашида это говорит или нет, она не могла. Но третью строчку к себе в список добавила все равно, и теперь выбирать ей как начинающему писателю предстояло из трех вариантов:

1. УЮТНОЕ УБИЙСТВО

2. ТЕМНАЯ АКАДЕМИЯ

3. АВТОФИКШН

И тут Эндрю позвал их вниз ужинать.

Он с нетерпением ждал их в кухне, где, кроме него, никого больше не было. Приготовил затейливую греческую трапезу с мусакой в качестве главного блюда, расставил тарелки на пятерых и даже наполнил пять бокалов вином, но есть все это пока было некому. Рашида уселась на предписанное ей место и бережно развернула салфетку. Прим отправилась на поиски матери и Кристофера.

Те обнаружились в кабинете матери, разговаривали вполголоса. Прим уже собралась было вмешаться в беседу, однако что-то в тоне Кристофера заставило ее замереть на пороге, сдать назад и прислушаться к тому, о чем шла речь.

Обсуждали они Брайена.

Брайен, как Прим стало известно накануне вечером, был их общим другом в Кембридже сорок лет назад. Некоторое время эти трое были неразлучны. Троица провинциальных подростков из государственных школ оказалась в одном из богатейших и отборнейших кембриджских колледжей — они тут же нашли друг друга и друг к другу прибились, ища взаимной поддержки. Несмотря на кое-какие неурядицы, их дружба выдержала три года в Кембридже и десятилетия после выпуска.

Человек широких интересов, Брайен в университете учился медицине, однако много времени проводил и на лекциях по другим предметам. Его дальнейшая карьера как психиатра задалась блестяще, однако недавно взлет оборвался: в шестьдесят один ему диагностировали рак с прогнозом всего в полгода, и даже это оказалось оптимистической оценкой. Он умер десять месяцев назад, в ноябре 2021-го.

И вот Джоанна и Кристофер говорили о нем. Она показывала ему синюю конторскую папку на кольцах, набитую бумагами, и говорила:

— Смотри, я нашла мемуары! Их погребло под бюллетенями, которые тут скопились за четыре года.

— Чудесно! Можно я их с собой на конференцию возьму?

Джоанна помедлила.

— Мне кажется, будет лучше, если я их оставлю тут и попрошу кого-нибудь в офисе снять копию. Ничего?

— Конечно. Вполне.

— Отправлю тебе как можно скорее. Тут много о тебе.

— Правда? — Кристофер полистал страницы. — А Роджер Вэгстафф — он-то удостоился упоминания?

— О да. И там о салонах есть кое-что поразительное. Когда тот писатель приезжал выступить и так далее.

— В таком случае, — сказал Кристофер, торжественно возвращая папку, — присматривай за этим хорошенько. У тебя сейф есть или что-то вроде?

— Нет, конечно! Зачем?

— Затем, что это исторический документ.

Мать взглянула на Кристофера, в глазах — скептический смех.

— В каком смысле?

— Мы, пока учились, стали свидетелями кое-чего. Мы стали свидетелями некоего начала.

— Правда?

— С Эмериком — да. И с Роджером Вэгстаффом. На путь свой он встал у нас на глазах.

— Ой, Крис, мне кажется, ты преувеличиваешь его важность. И всегда преувеличивал.

— Он опасен, поверь мне. Конференция это подтвердит раз и навсегда.

В голосе у него слышались нервозность и беспокойство, удивившие и Джоанну, и ее подслушивавшую дочь.

— В каком смысле?

Вид у Кристофера сделался смущенный, и ему пришлось признать:

— Не знаю. Просто чувствую, что… Ну, если честно, я чувствую, что со мной в ближайшие дни может произойти что угодно.

После особенно выразительного вздоха досады и обожания, исторгнутого матерью, Прим сочла, что самое время заявить о своем присутствии. Кристофер и Джоанна виновато оглянулись. Словно она вторглась в беседу между влюбленными.

— Ужин готов, — сказала она после подобающей паузы.

Мать убрала рукопись в ящик стола и заперла его.

В этом последнем ужине с Кристофером и его приемной дочерью для Прим было нечто особенное — некое чувство знаменательности.

Блог Кристофера она в последние пару дней читала гораздо пристальнее, и он казался ей захватывающим. Ей представлялось, что она теперь понимает немного больше о проекте, которому он так давно посвятил себя, — отслеживанию эволюции консервативной политики за последние сорок лет, со дней Тэтчер в Великобритании и Рейгана в Соединенных Штатах. Прежде этому предмету Прим не посвящала ни единой мысли, но теперь начала понимать, почему Кристофера так напрягло назначение Лиз Трасс на пост премьер-министра, она стала видеть, до чего важным подготовительным этапом на политическом пути стремительного падения Британии это может ему казаться.

Она действительно все еще не прониклась к нему как к человеку. Кристофер по-прежнему казался ей многословным, слишком самоуверенным, по временам снисходительным. Однако помимо заключения, что он оказался интереснее, чем она поначалу воображала, Прим решила: в общем и целом ей нравится, что в доме опять появились гости, — после двух месяцев в уединении с родителями; мало того, она почувствовала, что этот ужин неким образом означает конец одной эпохи в ее жизни и начало другой. Отчасти это было оттого, что она постановила начать свои писательские попытки назавтра же, после утренней смены в Хитроу. Но связано это было и с другими, менее уловимыми нюансами, от которых возникло в ней неопределимое ощущение полноты и возможностей, — то, как падал на них свет лампы над ними, создавая едва ли не призрачную атмосферу, некое нездешнее свечение, очевидное удовольствие, какое доставляло матери вновь видеть Кристофера, ощущение возобновленной старой дружбы и, быть может, сильнее всего прочего присутствие Рашиды, казалось наполнявшей всю кухню энергией и покойной, беспечной красотой.

Она сегодня, безусловно, впечатляла. Разговор неизбежно и не раз сворачивал на нового премьер-министра. Если не для чего другого, так хотя бы для того, чтоб посмотреть на реакцию Прим и Рашиды, Кристофер настоял на том, чтобы процитировать (по памяти) твит, который Лиз Трасс опубликовала четыре года назад и где воспевала юное поколение как «убер-ующих, эйр-би-эн-би-шных, деливеру-шных[15] борцов за свободу» (добавляя хэштеги #свободнаястрана #живисвободно #выбор и в придачу #будущность). Ни та ни другая ни разу это заявление не слышали, обе отреагировали одинаково — блевотными корчами, поднеся два пальца ко рту, после чего Рашида сказала:

— Серьезно? Эта женщина считает, что возможность заказывать по интернету такси и доставку еды компенсирует то, что нам оставили расхераченную политическую систему и расхераченную планету?

— Судя по всему, да, — сказал Кристофер. — Именно так она и считает.

— Она считает, что мы чувствуем себя свободными, потому что нам известно, что прежде, чем мы сможем позволить себе сраную крошечную квартирку, пройдет пятнадцать лет?

— Похоже на то.

— И что мы испорчены выбором, потому что каждые пять лет нам перепадает выбрать между двумя политическими партиями, одна из которых самую чуточку менее правая, чем другая?

— Эй, — сказал Кристофер, вскидывая ладони и изображая капитуляцию. — Меня-то ни в чем из этого не вини.

— Ну, кроме тебя, тут никого другого, Крис. Кому-то же надо принять вину на себя. Я считаю, на самом деле это лишь вопрос времени, когда бумеры осознают, что о них думают зумеры.

— И что же, как тебе кажется? — спросила Джоанна с ее обычной тихой горячностью.

— Окей… Конечно, я вас лично в виду не имею, — сказала Рашида. — Но сводится к тому… По сути, все сводится к тому, что мы не понимаем. Мы не понимаем, почему ваше поколение нас так люто ненавидит. Что мы такого сделали, чтобы вас достать? Все эти люди, что голосовали за нее, всем за шестьдесят и семьдесят, так ведь? Стареющие тори, у которых по два-три дома, никакой ипотеки и славные увесистые пенсии. Почему же они проголосовали вот так? Просто чтобы наказать тех, кто моложе? Брекзита не хватило, что ли, когда у них отняли возможность жить по всей Европе? Ага, давай, раздави эту мечту, крошка. Или в Штатах — засадим им Трампа, пусть сосут четыре года. Будут знать свое место — с этой их жизнью, полной возможностей, с их красотой и здоровьем, с их фантастической сексуальностью. — Она заметила у всех на лицах удивление. — Да, ну конечно же, как раз этому они и завидуют. Вот это их заедает. Они прожили свои жалкие безрадостные жизни, и никакие деньги не смогли восполнить им это чувство… крушения надежд. Разочарования от всего этого.

За этим пылким монологом последовала долгая тишина. Красноречие ее новой подруги, ее бесстрашие в том, как она адресовала все свои замечания как раз той публике, которая и была во всем повинна, сразили Прим. У Джоанны вид был пристыженный, она уставилась к себе в тарелку. Эндрю это все, казалось, в первую очередь развлекало, но со своим мнением он выступить не решился. Вместо этого обратился к Кристоферу:

— А ты что скажешь на это? Она по делу говорит, кажется?

Гость ответил с характерной для него отрепетированной улыбкой. Ничто, казалось, не пронимает его слишком уж глубоко.

— Как обычно, — проговорил он, — у моей дочери радикальное мнение, и она предлагает его в своей неподражаемой манере. Если ее поколение так чувствует, что нам поделать? Будет ли Лиз Трасс тем пыточным инструментом, который старичье решит применить к молодежи, или нет, утверждать рановато. Одно, впрочем, несомненно. Завтра она станет премьер-министром, а это значит, что завтра… — И далее прозвучала фраза, которую Прим запомнит, и фраза эта неотвязно пребудет с ней еще много недель: — Завтра станет днем окончательного отрыва Британии от реальности. Завтра реальная жизнь кончится и начнется фантазия.

Часть первая. Смотрите

1

Кристофер Сванн осторожно направлял машину между желтевшими сухой кладкой парапетами на изящном старинном мосту, что переносил дорогу через ручей. Проехать по нему могла лишь одна машина, однако тихим утром вторника, вроде сегодняшнего, вероятность повстречать другой автомобиль была невысока. Через несколько сотен ярдов после моста он вкатился в саму деревеньку Ведэрби-Пруд. Заслышав его мотор (пусть и вел Кристофер тихую гибридную модель), с залпом жалобного кряка взлетели утки в одноименном водоеме. Кристофер ехал по берегу пруда, впитывая каждую неправдоподобную деталь: старое почтовое отделение, красная телефонная будка возле деревенской лавки, ряд домиков под опрятно подровненными тростниковыми крышами и пожилой местный обитатель, читавший «Времена»[16] на видавшей виды дубовой скамейке. Пусть деревня Ведэрби-Пруд и была широко известна своим обаянием и неиспорченностью, Кристофер не в силах был по-настоящему поверить глазам своим — казалось, он наткнулся на забытый уголок Англии, больше напоминавший декорации какого-нибудь кинофильма 1950-х, чем современную действительность. Он проехал по деревенской улице еще немного и ловко встроился на парковочное место перед хорошо сохранившимся постоялым двором XVII века, по-прежнему носившим свое первоначальное название — «Свежий латук».

Кристофер ненадолго задержался в машине, желая успокоиться, поскольку путь его сегодня утром сложился не без драмы. На самом деле по дороге в Ведэрби-Пруд он чуть не попал в ужасную аварию. Это произошло на крутом склоне, известном как Рыбный холм, сразу за Бродвеем в долине Ившэма. Кристофер преодолевал один из двух или трех серпантинных поворотов, ведших к вершине, когда другая машина обогнала его настолько впритирку и вклинилась перед ним настолько резко, что он едва не слетел с дороги в том самом месте, где по левую руку открывался крутой обрыв глубиной в несколько сотен футов. Кристофера это изрядно потрясло, и ему пришлось остановиться на обочине, и водитель белого фургона, следовавший за ним и ставший свидетелем всего инцидента, посидел с ним за компанию минут десять, пока Кристофер не пришел в себя. Люди бывают очень добры — и вместе с тем люди бывают бесшабашно неуклюжи. Ни та ни другая мысль не нова, но в то утро он осознал их с необычайной силой, а теперь осмыслял вновь, чувствуя, как его постепенно успокаивает прозрачный, умиротворяющий воздух этой милой старинной английской деревни. Вскоре он почувствовал себя готовым попытать удачу в местном пабе.

— Работает ли телевизор? — спросил Кристофер, и хозяин заведения, методично потянув за кран, налил ему пинту темного медноцветного местного пива — «Тракстоновское старое невыносимое». Кивнул на аппарат, висевший на стене над столом для «толкни полпенса»[17].

— Работает, — ответил хозяин, — но обычно в это время дня мы его не включаем.

— А вы не против, если я посмотрю новости? — спросил Кристофер. Заметив, что хозяин, казалось, несколько опешил от этой просьбы, добавил: — Все-таки вроде как особенный сегодня день.

— Особенный? — переспросил хозяин и потянулся за пультом от телевизора, лежавшим за баром. Он явно не понимал, о чем Кристофер толкует. — Что же в нем особенного?

Он включил телевизор, и через несколько секунд на экране появилось крыльцо дома номер десять по Даунинг-стрит.

— Так ведь у нас же новый премьер-министр, — пояснил Кристофер.

— Правда? И кто же?

— Вы действительно не в курсе?

— Не в курсе, — сказал хозяин паба, берясь за ветошку и протирая стойку, — и, честно скажу, мне без разницы.

— Но бесспорно же, — сказал Кристофер, — нравится нам это или нет, но то, кто возглавляет правительство, влияет на всех нас?

— Я б не смог даже сказать вам, кто у нас сейчас правит, — произнес хозяин. — И знаете почему? Потому что… — Тут он поднес руку с тряпкой к лицу Кристофера и энергично встряхнул ею, орошая лицо гостя брызгами. — Потому что Я… ПРАВЛЮ… САМ.

С этими словами он развернулся и исчез за дверью, оставив Кристофера у бара постигать это примечательное заявление в одиночестве.

В одиночестве он пребывал недолго, поскольку через минуту-другую на пороге дома номер десять возникла сама Лиз Трасс — шагнула к трибуне и начала свое обращение к нации, выражаясь со свойственной ей шероховатостью стиля.

— Я только что приняла от Ее Величества Королевы, — заговорила она, — любезное приглашение сформировать новое правительство. Позвольте отдать должное моему предшественнику. Борис Джонсон принес вам Брекзит и вакцину от ковида, а также встал на пути российской агрессии. История усмотрит в нем премьер-министра с громадными последствиями.

— Оно и верно, — произнес голос за спиной у Кристофера.

Он обернулся и увидел, как в паб зашли еще двое. Один оглядывал меню на баре, а второй уселся на стул рядом с приятелем и с умеренным интересом пялился на экран телевизора.

— Считаю за честь принять на себя эту ответственность в важнейшее для нашей страны время, — говорила новый премьер-министр.

— Как ты думаешь, Том? — спросил тот, кто изучал меню. — Закуски или основные?

— Что делает Соединенное Королевство великим, — продолжала премьер-министр, — так это наша глубинная вера в свободу, в предпринимательство и честную игру. Наш народ вновь и вновь проявлял стойкость, отвагу и решимость. Ныне мы имеем дело с суровыми общемировыми бурями, вызванными ужасающей войной России в Украине и последствиями ковида. Пришло время разобраться с трудностями, мешающими Британии. Нам необходимо быстрее строить дороги, дома и широкополосный интернет. Необходимо больше инвестиций и надежных рабочих мест в каждом городке и городе по всей стране. Необходимо уменьшать нагрузку на семьи и помогать людям справляться с жизнью. Я знаю, что у нас есть все, чтобы решать эти задачи… Разумеется, легко не будет. Но у нас получится.

— Задора в ней чуток есть, уж точно, — проговорил Том. — Нравятся мне женщины с волевым настроем.

— Голосовал бы тогда за нее, а?

— Я и голосовал. Лучшая из худшей шайки-лейки.

— Да не надо было и Бориса скидывать. Незачем.

— Нисколько незачем.

— Мы превратим Британию в нацию устремления… с высокооплачиваемыми рабочими местами, безопасными улицами, где у каждого и повсюду будут все возможности, каких человек заслуживает.

— Ты в имении был сегодня с утра, надо думать? — обратился человек с меню к Тому.

— Так и есть. Разведочку производил для его светлости. Он желает всю проводку там заменить.

У Кристофера резко пробудилось любопытство. Он изо всех сил старался разделить внимание между речью на экране и разговором в баре.

— Я уже сегодня приму меры — и буду принимать меры ежедневно, — чтобы это произошло.

— Ходят слухи, что у него кое-какие финансовые трудности.

— Это всем преуменьшениям преуменьшение.

— Вместе с нашими союзниками мы встанем за свободу и демократию по всему миру, осознавая, что нет нам безопасности дома, если нет безопасности за его пределами.

— И что ж он думает насчет гостиницы?

— Ее закроют до конца года, такое мое мнение.

«Это, — подумал Кристофер, — крупинка сведений особенно интересных».

— Как премьер-министр я намереваюсь выделить три начальных приоритета… Во-первых, Британия снова должна заработать. У меня есть смелый план роста экономики за счет сокращения налогов и реформирования. Я сокращу налоги, чтобы тем вознаградить тяжелый труд и поддержать рост предпринимательства и инвестирования. Я проведу реформу, чтобы, согласно моим целям, Соединенное Королевство работало, строило и росло.

— Закроют?

— У него попросту нет постояльцев.

— А как же большая конференция на этой неделе?

— Это гостиницу не спасет.

— Мы засучим рукава, чтобы обеспечить людям посильные счета за электричество и газ, а также чтобы обеспечить наше строительство больниц, дорог и широкополосного интернета.

— И что же он собирается делать?

— Закрыть гостиницу. Произвести полное переоснащение. Открыть помещичий дом-музей. Садоводческий центр, чайные залы. Прокат лодок на пруду, детей катать. Что угодно, лишь бы принесло деньжат.

— Во-вторых, я как следует возьмусь за энергетический кризис, возникший из-за путинской войны. Прямо на этой неделе приму меры к тому, чтобы разобраться со счетами за электричество и обеспечить наше будущее энергией.

— Как же он в таком случае собирается за все это платить, если у него деньги кончились?

— В-третьих, я приму меры к тому, чтобы можно было записываться к врачам и получать необходимые услуги НСЗ. Мы поставим наше здравоохранение на ноги. Добиваясь результатов в экономике, энергетике и НСЗ, мы поставим нашу страну на путь долгосрочного успеха.

— Что-то мне подсказывает — его светлость подается на гранты. «Английское наследие», «Национальный фонд»[18]… Ко всем, кто ему в голову придет.

— Не к лицу нам уступать трудностям, встающим перед нами. Какой бы сильной ни была буря, я знаю, что британцы сильнее. Наша страна построена людьми, которые знают свое дело. У нас громадные запасы таланта, энергии и решимости.

— По-моему, вилами на воде писано.

— Ну еще бы. Но что ж еще ему остается? Если так не выгорит, придется продавать. Потеряет всё.

— Потерять Ведэрби-холл? Но семья же им владела не один век.

— Я уверена, что вместе мы сможем выдержать бурю, сможем перестроить экономику и сможем стать современной блистательной Британией, какой, я знаю, мы можем быть.

Переваривая это духоподъемное обращение и одновременно содержимое только что услышанного разговора, Кристофер допил пинту и вернул стакан на бар. Кивнул на прощанье двоим посетителям — ни тот ни другой не откликнулись, — и, когда собрался покинуть «Свежий латук», Лиз Трасс завершила свою речь:

— Такова наша жизненно важная задача — обеспечить возможности и процветание всем людям и будущим поколениям. Я решительно настроена добиться результатов. Благодарю вас.

Двое за баром одобрительно закивали и с молчаливым тостом подняли за нее стаканы. Кристофер вышел из паба и поехал к Ведэрби-холлу.

2

Кристофер выехал из деревни и покатил по тихо вившемуся шоссе, пока примерно через три четверти мили не добрался до внушительных кованых ворот Ведэрби-холла слева от дороги. Никаких табличек, сообщавших, что здесь в последующие три дня состоится конференция «ИстКон», не было, но Кристофер и не ожидал их увидеть. «ИстКон», в общем-то, не держали в тайне, однако ни организаторы, ни делегаты публичность не жаловали.

Подъезд к гостинице обступали буки. В конце аллеи располагался полукруглый передний двор, где уже было припарковано немало внедорожников, «тесл» и других дорогих транспортных средств. Следуя указателю, Кристофер проехал на резервную парковку справа от величественного главного здания имения. Забрав чемодан, ноутбук и парадный костюм из багажника, он двинулся прочь от автомобиля, запирая его на ходу, остановился у главного входа и впервые окинул наконец взглядом все величие Ведэрби-холла при солнечном свете самого разгара дня.

Архитектурно он оказался смесью палладианского и местного стилей, построен из прекрасного старого котсволдского камня в начале XVIII века. Фасад безупречно симметричный, плющ и глициния устремлялись к двенадцати арочным окнам первого этажа. Шесть широких ступеней вели к арочному дверному проему с рустованным обрамлением. По центру арки на замковом камне запечатлена была простая надпись — день, когда завершилось возведение этого дома: 8 февраля 1724 года. Сланцевую кровлю там и сям акцентировали остроконечные щипцы медово-желтого кирпича с высокими печными трубами, вокруг которых, хрипло вереща и устремляясь к своим гнездам, кувыркались и кружили грачи. Медля у крыльца, Кристофер не мог не заметить, что коринфские колонны по обе стороны от парадного входа в плачевном состоянии, камень весь растрескался, сколот и исчерчен тремя столетиями дождей. Как раз когда Кристофер поворачивал ручку на тяжелой дубовой двери, кусок кладки где-то на фасаде отделился от стены и, приземлившись на дворовых плитах, разлетелся вдребезги.

Кристофер встал в очередь из четырех человек у стойки портье и, дожидаясь, пока его зарегистрируют, принялся разглядывать вестибюль. Казалось, у Ведэрби-холла кризис самоопределения. Вестибюль загромождали безликие предметы псевдостарины всех видов, размеров и эпох. Материал здания, может, и относился к началу XVIII века, однако четыре набора доспехов у стены были куда старше, тогда как набор гигантских шахмат и громоздкие напольные часы (остановившиеся на десяти минутах восьмого) походили на викторианские. Убранство в целом отдавало безысходностью. Плинтусы и карнизы разбухли от влаги. Целые пласты штукатурки отпали и оставили по себе бреши, которые поспешно замазали и выкрасили поверх. Тем не менее было во всем этом некое великолепие. Вопреки всякому здравому смыслу Кристофера всегда впечатляли эти бесстыжие памятники богатству, власти и престижу. И он оказался очень разочарован, когда через десять минут ожидания на регистрации ему сообщили, что его номер не в основном здании, а в современном флигеле в глубине владений.

Флигель этот возвели в 1980-х, пусть его лимонный котсволдский камень и приятно сочетался с главным домом. Именно здесь, в восьмидесяти довольно простеньких и тесных номерах — скорее студенческое общежитие, нежели роскошная гостиница, — и предстояло разместиться многим участникам конференции «ИстКон». Остальных распределили по другим гостиницам, подальше.

Так случилось, что Кристофер оказался перед дверью в свою комнату одновременно с другим гостем — коренастым лысоватым мужчиной в очках с массивной черной оправой, обрамлявшей беспокойные и отчего-то нервирующие зеленые глаза. Он, судя по всему, заселялся в номер напротив. Обоим поначалу не удалось справиться со своими ключ-картами.

— Никогда не запросто с этими штуками, а? — проговорил сосед, размахивая картой перед датчиком.

— Я уверен, есть какая-то уловка, — сказал Кристофер. — Просто я ею не владею.

— А! Вот, пожалуйста, — произнес сосед тоном тихого удовлетворения, когда замок его наконец щелкнул и открылся. Прежде чем втащить чемодан через порог, он протянул руку: — Я Хауард, кстати.

— Кристофер. Рад познакомиться.

Рукопожатие было кратким. Налаживать дружбу с этой личностью Кристофер не намеревался.

Войдя к себе в номер, он обнаружил, что из окна открывается приятный вид на луг, где в зарослях чертополоха и одуванчика удовлетворенно пасутся коровы. Перепадал отсюда и проблеск маленького декоративного пруда при Ведэрби-холле, у кромки которого на брезентовом стульчике сидел одинокий рыбак и взирал на воду в состоянии полной неподвижности. Кристофер поставил багаж на пол, положил костюм на кровать и уселся читать программу конференции, ожидавшую его на прикроватной тумбочке. Глянцевое издание в тридцать две страницы, со всеми подробностями о докладчиках, значившихся в расписании на ближайшие три дня. Большинство имен Кристоферу были, разумеется, известны. Колумнисты из «Ежедневной почты», «Наблюдателя» и «Неслыханного». Люди, начинавшие свои карьеры в журнале «Живой марксизм»[19] в 1980-е и с тех пор прильнувшие к либертарианству и рыночной экономике. Участники мозговых центров с мутными источниками финансирования — вроде Альянса налогоплательщиков или Института экономических дел[20], а также самой группы «Процессус». Имелась и щепоть парламентариев-консерваторов, один из них — достопочтенный Квази Квартенг, докладчик, который теперь, подумалось Кристоферу, вероятно, не сможет выполнить взятые на себя обязательства выступить перед ними в четверг, поскольку Лиз Трасс только что назначила его канцлером казначейства.

Но опять ему не сиделось, и он решил, что пора тщательнее осмотреть главное здание.

Вновь зайдя в гостиницу с парадного крыльца, он обогнул стойку портье — тут сейчас было люднее некуда — и двинулся путем, какой, судя по всему, вел прочь от толп. Быстро стало понятно, что первый этаж Ведэрби-холла являет собой лабиринт коридоров, перемежаемых лестницами, ведшими, казалось, во все стороны на разные этажи дома, виясь и закручиваясь под непредсказуемыми углами, а потому невозможно было догадаться, куда именно они выведут. Стены коридоров увешаны были мрачными семейными портретами и угрюмыми пейзажами. Ни с того ни с сего возникали странные альковчики, зачастую таившие в себе доспехи или стеклянные витрины, а те содержали в себе обшарпанные реликвии — например, в одной нашлась довольно опасная с виду коллекция восточных ножей. В другом подобном углублении замерло громадное чучело медведя гризли на задних лапах и с ошарашенным выражением на морде. Жилых комнат на этом этаже, похоже, не было — заглядывая в некоторые открытые двери, Кристофер повидал гостиные, обставленные диванами с ситцевой обивкой и низкими журнальными столиками, отделанную дубовыми панелями столовую с тремя длинными столами на козлах и хорами, две барные залы (одна, судя по всему, служила еще и залой для завтраков) и, наконец, библиотеку. То было помещение в глубине дома, и единственное окно его предлагало вид на огород, а за ним — на флигель и конюшни. Света через это окно попадало очень мало, а потому библиотека производила впечатление склепа, что лишь усиливали одинаково темные, торжественные корешки книг на полках, преимущественно викторианских томов; в основном то были переплетенные подшивки забытой периодики XIX века, а вдобавок к ним обязательные собрания сочинений Диккенса и Скотта. Озерца света проливались лишь из антикварных ламп, размещенных на трех столиках, расставленных с равными промежутками по библиотеке. И за одним таким столиком некто колотил по клавишам ноутбука, рядом в зрелищном беспорядке громоздились многочисленные бумаги. Поначалу сзади трудно было понять, мужчина это или женщина. Оказалось, однако, что была это немолодая женщина — заслышав шаги Кристофера у себя за спиной, она обернулась и бросила на него краткий вопросительный взгляд, после чего возвратилась к работе. Она его вроде бы не узнала, но единственного проблеска ее лица — в сочетании с запоминающейся прической коротко-сзади-коротко-по-бокам — хватило, чтобы убедить Кристофера, что они с этой женщиной знакомы, пусть с тех пор, как последний раз виделись, и прошло сорок лет. Он обогнул стол и обратился к ней напрямую:

— Прошу прощения… Ребекка, так? Ребекка Вуд?

Женщина подняла взгляд и сняла очки для чтения. В серых глазах мелькнул проблеск любопытства.

— Кристофер Сванн, — произнес Кристофер. — Из Святого Стефана. Помнишь?

Чтобы как-то откликнуться на это представление, мисс Вуд понадобилось несколько мгновений. А затем она откинулась на спинку, сплела руки, и на лице у нее появилась воинственная улыбка.

— Кристофер Сванн, — повторила она. — Мне б и в голову не пришло. Никогда бы не подумала, что именно тебе хватит смелости — наглости — объявиться здесь на этой неделе.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Кристофер. Он уселся в кресло с кожаной спинкой и придвинулся чуть ближе к ее столу. — Это публичная конференция. Я заплатил за свое участие, как и все прочие. Я здесь как непредвзятый наблюдатель, не более и не менее. — Он глянул на груды документации у нее на столе и увидел, что отпечатана она почти вся на бумаге для заметок с логотипом группы «Процессус». — Все борешься за славное дело Роджера, я смотрю.

Ребекка не ответила.

— Четыре десятка лет преданной службы, — продолжил он. — Надеюсь, получишь ты с этого не только золотые часы в день выхода на пенсию.

И вновь поначалу никакого ответа. Ребекка перевернула несколько страниц и набрала еще несколько слов в ноутбуке.

— Работа сама по себе вознаграждение, — наконец произнесла она. — Мало что приносит столько удовлетворения, как посвящение себя цели, в которую веришь. Но такому цинику, как ты, этого, подозреваю, никогда не понять.

— Цинику?

— Именно. Вот кем тебя считали в Кембридже, и ничего, судя по всему, с тех пор не изменилось, если можно о чем-то судить по твоим… сетевым излияниям.

Вместо того чтобы отвечать на это, Кристофер задумчиво проговорил:

— Надо полагать, это непросто — работать на человека с такой… ну, с такой сложной жизнью. Он с женой номер три сейчас, верно? Или четыре?

Ребекка одарила его еще одним презрительным взглядом и продолжила стучать по клавиатуре.

— Надеюсь, Роджер хорошо с тобой обращается, вот и все, — добавил он. — Надеюсь, не воспринимает тебя как должное.

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, — произнесла она.

— Просто думаю, — отважился Кристофер, — если ты собираешься продать свою душу ради кого-то…

Ребекка захлопнула ноутбук.

— Про душу мою ты не знаешь ничего. Вообще ничего. — Встав и опершись на стол, она продолжила: — То, что в очень далеком прошлом мы с тобой вместе учились в Кембридже, не означает, что мы обязаны разговаривать друг с другом сорок лет спустя. Ты мне в те-то времена не нравился, а сейчас не нравишься и подавно. Роджер — хороший человек, его мотивы и поступки ты постоянно толкуешь для своих читателей, уж какие они там у тебя есть, превратно. Если ты попытаешься хоть как-то помешать его работе со своими дурацкими притязаниями на так называемую самиздатскую журналистику, безразличие, которое я к тебе испытываю, превратится в нечто совершенно иное. Оно превратится в ненависть. Роджер, так вышло, — средоточие моей жизни. Я не собираюсь за это извиняться, а толковать ты это можешь как угодно. Мне в самом деле безразлично, что ты обо мне думаешь. Знаю же я одно: мне незачем стыдиться ничего из сделанного в моей жизни — что для Роджера, что для группы «Процессус».

Кристофер слушал эти слова бесстрастно, впитывая их, впуская их в себя, а затем сказал:

— Правда? — И продолжил: — Какая жалость, что больше нет в живых Пола Дейнтри и своими взглядами на это он не поделится.

Ребекка вытаращилась на него в ярости, не способная уместить в уме, что́ она услышала.

— Пошел вон, — только и сказала она.

Кристофер встретился с ней взглядом на миг-другой, а затем встал и покинул библиотеку. Она смотрела ему вслед не мигая. Выражение ее глаз описать можно было исключительно как смертоубийственное.

3

Следующие два часа Кристофер провел у себя в номере — писал заметки, а потом облачился в костюм и неспешно направился в основное здание на ужин.

Вестибюль вновь оказался запружен. Едва ли не тотчас определил Кристофер хозяина гостиницы — Рэндолфа Ведэрби, тот стоял в обществе шестерых или семерых гостей. Коренастый самоуверенный мужчина, чья копна темных вьющихся волос подозрительно походила на парик, Рэндолф (заставить себя считать его «лордом Ведэрби» Кристофер был решительно не в силах) вещал для этого кружка гостей, показывая на выразительные детали убранства и одновременно отвлекая их внимание от пятен сырости и осыпавшейся штукатурки. Судя по всему, происходила небольшая неофициальная экскурсия. Кристофер предположил, что участвовали в ней строго по приглашению. Тем не менее, топчась чуть поодаль от компании, он сумел незаметно к ней пристроиться, и когда все с Рэндолфом во главе отправились в Восточный коридор, Кристофер эдак невзначай проследовал за ними, а дополнительного участника похода никто вроде бы и не заметил.

Экскурсоводом Рэндолф оказался увлеченным. Он останавливался перед каждым семейным портретом и, просвещая гостей, предлагал развернутые биографии своих предков. Отыскался здесь, к примеру, Таркин, 7-й граф Ведэрби, в окружении потомства; все они, как впоследствии выяснилось, зачаты были конюшенным Джеймзом во время многочисленных отлучек графа в Индию, где он присматривал за своей чайной плантацией. Имелся и снимок Джолиона, 9-го графа Ведэрби, позирующего с двумя африканскими львами, которых он только что убил, — снимок этот был сделан за несколько секунд до того, как третий лев, таившийся в зарослях позади, выпрыгнул оттуда и откусил графу голову. Далее — Джульетта, 6-я графиня Ведэрби, позирует с попугаем, которому, согласно яростно оспаривавшемуся завещанию, ее полоумный супруг позднее оставил все имение. А вот стеклянная витрина с коллекцией японских кухонных ножей, стибренных у их законных хозяев Флорианом, 8-м графом Ведэрби, во время его пятнадцатилетнего пребывания в той стране, — красивый и вместе с тем смертоносный набор бритвенно-острых инструментов, предназначенных для шинковки, очистки и филетирования, и один из них оказался очень кстати, когда в 1893 году, после унизительного поражения на крокетной лужайке, граф решил совершить ритуальное харакири. Вкратце, по ходу экскурсии становилось все более очевидным, что история семейства Ведэрби в целом сводится к череде прискорбных эпизодов, в первую очередь характеризующихся насилием, душевным недугом и неукротимой страстью к эксплуатации всех и каждого, кто оказался слабее самих Ведэрби.

Однако оказалось, что нынешний граф вовсе не глух к современным тенденциям. Проходя мимо небольшой пустой витрины, у которой коридор резко поворачивал, он сказал:

— А вот в этой витрине когда-то размещался австралийский трофей, который 9-й граф привез с собой из Нового Южного Уэльса. Маленький бумеранг. Мы решили, что оставлять себе предмет, по праву принадлежавший аборигенному народу, неприемлемо. И поэтому в начале этого года мы его вернули.

Сколь великое ликование случилось в Ведэрби-холле, когда этот маленький предмет без всякой финансовой ценности был обнаружен в малоиспользуемом шкафу кем-то из персонала уборщиков, Рэндолф не заикнулся. Во времена, когда хозяева домов, подобных этому, за их сомнительные роли в колониальной истории Британии стали попадать в лучи все более пристального общественного внимания, сделать примирительный жест на публику, выгодно освещенный в СМИ, показалось замечательно удачным. Бумеранг отправили старейшинам народа вираджурай в обстоятельствах тщательно инсценированной фотосессии с участием самого Рэндолфа Ведэрби.

Возможно, граф и считал, что о том, на каком историческом счету его семейство, ему беспокоиться незачем, однако самодовольство его не пережило слегка нервного разговора с Кристофером ближе к концу экскурсии.

Группа собралась перед обширным полотном, на котором изображался галеон у причала в оживленной гавани. Картина таилась в затененном конце одной из угрюмых лестниц Ведэрби-холла. В свое время, должно быть, работа впечатляющая, однако века обошлись с ней немилосердно: краски поблекли, и небеса и море стали теперь едва ли не одинакового оттенка серого, а большинство мелких деталей уже и не разобрать. Впрочем, кое в чем Рэндолф не сомневался.

— Имя человека, стоящего вот здесь на полуюте, — сказал он, — Септимус Ведэрби, и назвали его так, потому что он был 5-м графом. (Познаниями ни в математике, ни в латыни семейство, судя по всему, не блистало.) Сомнений в этом никаких нет, потому что до сих пор можно разглядеть вышитый у него на жилете герб Ведэрби. Гавань определяется как Бристоль, а время — возможно, конец XVII века или же XVIII, ранние годы. Похоже, судно вскоре отправится в очередной вояж. Граф изображен смотрящим в телескоп в юго-западном направлении, а весь груз уже надежно убран в трюмы, и все готово к отплытию. К сожалению, название судна, когда-то различимое на носу, ныне прочесть трудно. Однако по оставшимся читаемым буквам можно довольно уверенно сделать вывод, что судно именовалось «Горацией».

Тут Кристофер, в ком проснулось любопытство, выступил вперед и сказал:

— Не возражаете, если я взгляну поближе?

— Конечно, не возражаю, — ответил Рэндолф.

Кристофер вгляделся в название, выведенное на носу корабля, а затем извлек телефон и навел его фонарик на тот же самый участок полотна. Через несколько секунд пристального изучения он отступил от картины и сказал:

— Что ж, я могу ошибаться, однако это, на мой взгляд, на «Горацию» не похоже.

— Правда?

— Больше похоже на «Генриетту».

Он вновь подсветил картину, чтобы и Рэндолф мог присмотреться поближе.

— Да, — согласился 11-й граф. — Да, возможно, «Генриетта». Ну, невелика разница…

— Как раз таки велика, — сказал Кристофер. — Еще как велика. Позвольте? — И, уже не спрашивая дальнейших разрешений, он сделал несколько снимков картины, особенно сосредоточившись на носу корабля.

— В чем же эта разница состоит? — осведомился Рэндолф.

— Потому что «Генриетта», — ответил Кристофер, продолжая отщелкивать один снимок за другим, — была одним из самых известных работорговых судов конца XVII века. — Он сделал еще три фотографии и выпрямился, обращаясь к Рэндолфу и не замечая, что лицо у того побелело. — Оно затонуло у берегов Ямайки в 1705 году, успев совершить едва ли не дюжину рейсов с живым товаром. До сего дня мы не знали, кто стоял за торговой компанией, владевшей этим кораблем. Что ж, похоже, тайну можно считать раскрытой.

Поначалу утратив дар речи, Рэндолф наконец вернул себе кое-какие речевые способности, однако не умение связывать слова в цельную фразу.

— Я… Но… но… Но я… Уверен, вы заблу… В смысле, вы, должно быть, ошиблись… Моя семья, Ведэрби, мы никогда… Мне кажется, у вас со зрением что-то…

Он еще раз всмотрелся в тот самый участок полотна, взбудораженно дрожа с головы до пят. Между тем кто-то из гостей выступил вперед и произнес:

— Позвольте-ка, Рэнди, а кто вообще такой этот малый? Когда мы встретились в вестибюле, нас было всего шестеро. Этот дружочек взялся словно из ниоткуда.

— Да, — подтвердил кто-то из друзей графа. — Он вроде как пристроился. Вот не было его, не было, и вдруг — взялся.

— Точно, — сказал Рэндолф, выпрямляясь и оборачиваясь. — Вы, к чертям, кто такой вообще?

— Меня зовут Кристофер. Кристофер Сванн. Участвую в конференции — как и вы все, надо полагать.

Обращаясь к небольшому кружку наблюдавших, Рэндолф сказал:

— Позвольте мне пару мгновений наедине с этим джентльменом? — И, когда все ушли, повернулся к Кристоферу и вымолвил: — Слушайте, скажу вам начистоту — по-моему, вы всё тут превратно поняли. Совершенно превратно.

Кристофер расплылся в мягчайшей улыбке.

— Мне так не кажется. Более того, если взглянуть на это фото… — он протянул Рэндолфу телефон, — название можно прочесть еще отчетливее. Я понимаю, вам от этого неловко. Никому не понравится напоминание, что богатства его семьи имеют в своей основе нечто подобное. Если это вас как-то утешит, скажу, что вы вовсе не единственный. Полагаю, множество людей постепенно прозревает насчет того, что роскошные музеи-усадьбы наши[21] в большинстве своем возведены на спинах рабов.

— Вот именно! — воскликнул Рэндолф, пытаясь нащупать свойский тон человека бывалого и с этим слегка недотягивая. — Ну что ж… слушайте, будьте славным малым и сотрите уж эти снимки у себя из телефона, а?

Кристофер минуту-другую обдумывал это.

— С чего бы?

— Да просто… Между нами, я сейчас подаю заявки на финансирование, чтобы немного привести это место в порядок, и… Ну, вы же понимаете, каков сейчас климат. Все с недавних пор такие чертовски пробуднутые. Им стоит только унюхать что-нибудь подобное — что угодно, связанное с работорговлей, — так они сразу все равно что твой умирающий лебедь.

— Хм-м. — Кристофер вновь улыбнулся. — Я, конечно, очень сочувствую. Но… Как-то вот все не идет из головы, что моим читателям эти снимки покажутся очень интересными.

Рэндолф сделался, если такое вообще возможно, еще белее белого.

— Читатели? Вы не журналист ли часом?

Кристофер кивнул.

— Теперь в основном онлайн. И тем не менее, с учетом пары сотен тысяч просмотров в месяц, я, похоже, занимаюсь чем-то правильным. — Он сунул телефон в карман пиджака. — За экскурсию в любом случае спасибо. Чрезвычайно познавательно. Не хотелось бы, чтоб те японские ножи оказались в каких попало руках, согласитесь?

Как раз за ужином в тот вечер Кристофер впервые мельком и увидел Эмерика Куттса и Роджера Вэгстаффа. Они сидели за главным столом, между ними — лорд Ведэрби, и, примерно когда подали основное блюдо, судя по их заговорщицкой близости, а также по взглядам, которые они время от времени бросали в его сторону, Кристофер уверился: он — предмет их разговора. Несомненно, они все сочли его источником неприятностей, каждый по-своему.

Наутро, после завтрака, его ждал сюрприз. Он шел мимо стойки портье на первое заседание конференции (которое предполагалось в зале, обустроенном в конюшне), и тут его окликнули:

— О, мистер Сванн?

Он обернулся и увидел, что его подзывает к себе администраторша.

— Да?

— Просто хотела сказать, что ваш новый номер готов к заселению.

Она протянула ему ключ, приделанный к тяжелому медному грузу с кистями.

Кристофер приблизился и неуверенно принял ключ.

— Мой… новый номер?

— Да. Девятый. На первом этаже. Можете вселяться хоть сейчас, если желаете.

— Но… что-то не так с тем моим номером?

— Нет. Просто лорд Ведэрби сказал…

Тут объявился сам лорд Ведэрби — ловко возник из кабинета где-то позади стойки портье.

— Доброе утро, мистер Сванн. Я счел, что вы предпочли бы располагаться в главном здании. В гуще событий, так сказать. Девятый номер — прекрасные старинные покои. Вам там будет очень удобно. А поскольку у нас случился неожиданный отказ от участия…

— Что ж… — Кристофер осознал, что опешил. — Это очень любезно, однако я вполне устроился во флигеле.

— Ваши вещи уже перенесли, — сказал граф.

— Правда?

— Да. Пока вы завтракали, я позволил себе отправить к вам человека с этой целью.

Кристофер промолчал, не понимая, что обо всем этом думать.

— Ключ от номера во флигеле можете не возвращать, — сказал лорд Ведэрби. — Он уже заблокирован.

Тон у него был безупречно учтивый, даже услужливый. Но когда он собрался вернуться в кабинет и на прощанье кивнул Кристоферу, взгляд его читался иначе. В нем была холодная непроницаемость с оттенком не учтивости, а чего-то совсем иного. Чего-то гораздо более опасного. Чего-то убийственного.

4

В десять часов в то утро конференция началась в единственно возможном порядке — с приветственной речи сэра Эмерика Куттса. И пусть он теперь был уже несколько стар и давным-давно покинул академический пост в колледже Св. Стефана, сила риторики в старом философе не угасла. Речь его в основном взята была из его наиболее известной книги «Как я стал консерватором». Кристофер с ней был знаком, но подозревал, что многие присутствовавшие в зале — в большинстве своем на немало лет моложе его самого — этот эпохальный труд одного из отцов-основателей движения никогда не читали. Но все равно слушали в зачарованном безмолвии, как профессор Куттс проигрывает знакомую пластинку. Катастрофа выборов 1945 года и приход к власти лейбористского правительства, намеренного устроить мощное, всеохватное государство всеобщего благополучия, опорой которого должна была выступить Национальная служба здравоохранения, — начало, иными словами, британской «культуры зависимости». Сокрушительные события Суэца в 1956-м с их смертельным ударом по британской уверенности в себе. Чудовищный выбор 1973 года о присоединении к Европейскому экономическому сообществу. Неостановимое укрепление профсоюзов, которые к концу 1970-х держали страну за горло. Почти все это Эмерику довелось наблюдать самолично. Адама Смита и Эдмунда Бёрка[22] он читал в юные годы и вскоре пришел к выводу, что в идеальном обществе долг политика сводится к тому, чтобы просто стоять в сторонке и как можно меньше лезть в равновесные, гармоничные дела свободного рынка. Однако к 1979 году Великобритания от идеального общества была далека. Уступив свою независимость сперва профсоюзам, а затем европейской бюрократии, страна оказалась в незавидном, отчаянном состоянии. Великий кризис требовал великой политической фигуры — и она, конечно же, выступила вперед.

— Я не был безоглядным обожателем миссис Тэтчер, — сказал профессор Куттс публике (кое-кто полушутя освистал это заявление). — Однако за десять лет мы очень сблизились. Она частенько вызывала меня к себе в номер десять за политическими рекомендациями, и у меня была возможность непосредственно посмотреть, как работает ее ум. Ей не хватало воображения — возможно, не хватало даже сопереживания. Определенные сферы жизни — например, культура, книги, музыка и искусство — ее не интересовали. (Кстати, в том и состоит настоящая причина того, почему столь многие творческие личности — особенно писатели — ее не выносили.) Но в большинстве черт она была непоколебимой — непоколебимой в приверженности собственной стране, непоколебимой в решимости служить британскому народу, но превыше всего непоколебимой была ее любовь к свободе. Никогда не забывайте, чего удалось добиться для Восточной Европы и Советского Союза ее неустанными усилиями… Свобода, — продолжал профессор Кутс, — есть самая суть того, что означает «быть консерватором». Это означает, конечно, свободу в рамках закона. Но если люди пишут законы несправедливые, для британского образа жизни не подходящие, нам нужна свобода лишать таких людей власти. Вот почему наше решение 2016 года покинуть Евросоюз оказалось единственным и сокрушительным ударом в пользу британской свободы со времен Великой хартии вольностей[23]. (Аплодисменты.) История XX века преподала нам страшнейшие уроки того, что может случиться, если во имя социалистического идеализма свобода окажется у нас отнята. Но уроки эти выучили не все. Современные левые постоянно ищут все новые и новые коварные способы ограничить свободы независимого индивида. Ныне кажется, что цель их — захватить полную власть над тем, что́ мы говорим, и даже над тем, что́ мы думаем. Культура отмены. Политическая корректность. Ползучая «пробуднутость». Если у вас какие-нибудь не те воззрения, вам нужно заткнуть рот и покарать вас. Но это не по-британски. Британцы верят в свободу мысли и свободу слова. Британцы говорят то, что у них на уме, и не станут иметь ничего общего с тем, кто пытается их остановить.

Эти соображения, а также подобные им приняты были скорее с одобрением, нежели с откровенным восторгом. Среди делегатов Эмерик Куттс был явно фигурой чтимой, пусть и не все отчетливо понимали, кто он такой. Зато гораздо больше и признания, и воодушевления досталось от публики следующему оратору — Роджеру Вэгстаффу, взошедшему к трибуне под продолжительные аплодисменты и приветственные крики.

Он сделал всего несколько вступительных замечаний, касающихся политических событий последних двух дней.

— Дамы и господа, — сказал он, — мы планировали иначе, однако так складывается, что эта конференция происходит в поразительной точке британской новейшей истории. Впервые за много лет у нас в премьер-министрах настоящий консерватор. (Аплодисменты.) Премьер-министр, которой не страшно решиться на снижение налогов, минимальное правительство и урезать вмешательство государства в наши жизни и наше предпринимательство. Премьер-министр, которая вернет Британию на ее рельсы!

После этих слов, которые опять оказались встречены бешеными аплодисментами и криками «Вперед, Лиз!», Вэгстафф взялся представлять первую коллективную дискуссию конференции — четырехсторонние дебаты на тему «Британская Национальная служба здравоохранения: есть ли у нее будущее?».

В дискуссии участвовали парламентарий-тори, журналист «Телеграфа»[24], врач-отщепенец, а ныне медиаперсонаж, соорудивший себе из этого выгодный второй источник доходов, — и сам Роджер. Кристофер внимательно слушал эту дискуссию и вел подробный конспект, но по истечении часа у него не возникло ощущение, что он узнал хоть что-то новое. Ему стало интересно посмотреть, решится ли Роджер, осмелев в этой обстановке, выложить начистоту все свое видение перспектив британского здравоохранения. Ответ на этот вопрос оказался таков: пока нет. В сегодняшней дискуссии фигурировало очернение НСЗ как «священной коровы», которую «фетишизируют» британские левые. Шел разговор о невозможно длинных списках-очередях, неэффективной бюрократии, хронической нехватке медперсонала. Большинство этих бед, заподозрил Кристофер, были сознательным результатом решений, измышленных для того, чтобы подготовить НСЗ к ее неумолимой участи — полномасштабной приватизации. Пока шла дискуссия, эту цель никто не выболтал, но Кристофер знал, что закулисно «Процессус» эту затею проталкивает мощно. Он видел предложения, изучал секретные электронные таблицы, определял американские фармацевтические компании, готовые влезть, как только дадут зеленый свет. Но знал он также, что «Процессус» пока выжидает: они пристально следят за общественными настроениями и полностью осознают, что британцы все еще не вполне готовы к такому радикальному и необратимому шагу. Вот что, по мнению Кристофера, придавало силу его положению: у него было доказательство их намерений, и он мог нанести немыслимый ущерб их проекту, заранее разоблачив его.

Вместо того чтобы слушать вторые дебаты, запланированные на то утро (пленарное заседание под названием «Что такое постбрекзитный консерватизм?»), Кристофер решил прогуляться в основное здание. Ему стало любопытно глянуть на новый номер, в который его так загадочно прописали. Путь он выбрал длиннее прежнего — пошел по тропинке вдоль декоративного пруда — и вновь заметил фигуру одинокого рыбака, сидевшего в созерцательном безмолвии и глазевшего на воду, которая, как и сам он, казалась бесконечно спокойной и бесконечно терпеливой. Кристофер задумался, каждый ли день рыбак сюда ходит.

Стремительно миновав вестибюль гостиницы, он взошел по впечатляющей дубовой лестнице посередине здания, ведшей на первый этаж. Там он оказался в просторном, мрачном и неприветливом коридоре с дверями по обе стороны. Номер Кристофера, девятый, отыскался в дальнем конце, в глубине дома. Две двери, предшествовавшие девятому номеру, как он заметил, были обозначены как «8/1» и «8/2». Наверняка смежные. Ключ к его новому номеру был поразительно тяжелым и в замок входил довольно неловко. Однако, повозившись с ним едва ли не минуту, Кристофер сумел проникнуть внутрь.

Первое впечатление на него произвел уже сам размер номера. Он был громаден — примерно в четыре, а то и в пять раз больше того, что во флигеле. Вдобавок его окутывала тьма — даже в этот час дня. Окна, являвшие некий ограниченный вид на огород, были маленькие и витражные, а потому света пропускали мало. Главный предмет обстановки — здоровенная кровать под балдахином. Вглубь уходила продолговатая узкая уборная; имелась и третья комната — или так Кристофер поначалу решил, поскольку она было довольно большая, там разместилась бы некрупная кровать или хотя бы диван. Однако отсутствие окон и наличие вешалок подсказали ему, что это на самом деле исполинский гардероб. И там уже висел его костюм. Все его вещи, как он обратил внимание, были педантично разложены по спальне, а туалетные принадлежности — ровным рядом на полке над объемистой раковиной. Все предметы мебели в основной комнате — древние и тяжелые, в точности таким же оказалось и громадное «ушастое» кресло, размещенное перед пустым камином, выложенным камнем. Он плюхнулся в это кресло и несколько минут посидел, размышляя. Комната была роскошная и удобная, это уж точно, хоть и не то чтобы радостная. При прочих равных предпочтительнее той, какую ему определили вчера. И все же он никак не мог взять в толк, отчего его переместили столь внезапно.

Было в этом нечто странное. Что же все-таки происходит?

В Ведэрби-холле баров было два. Тот, что в зале «Дунсиада», — оживленный и буйный. Тот, что в салоне «Аддисон»[25], — гораздо приятнее, однако по неведомой причине гости его сторонились. Кристофер, заявившись туда в тот вечер после ужина, примерно в десять, обнаружил, помимо комментатора из «Новостей ВБ» и колумниста из «Шипастого»[26], энергично целовавшихся в тихом углу, лишь еще одного обитателя — сэра Эмерика Куттса, сидевшего за столиком в одиночестве и щурившегося в мобильный телефон. Кристофер приблизился к столику и вежливо кашлянул.

— Сэр Эмерик? — проговорил он, когда профессор поднял на него взгляд. — Позволите ли взять вам еще стаканчик?

Прежде чем ответить на этот вопрос, Эмерик спросил:

— Мы знакомы?

— Да, знакомы — в некотором роде, — ответил Кристофер. — Я сейчас объясню. Вам того же?

Эмерик глянул на свой стакан так, будто забыл, что в нем было, и ответил:

— Да, вполне. Бренди с содовой.

Кристофер взял того же и себе и, вернувшись к Эмерику в его угол, поставил оба стакана с выпивкой на стол и уселся, приговаривая:

— Надеюсь, вы не возражаете, — уже постфактум.

— Отнюдь, отнюдь, — произнес Эмерик без особого энтузиазма. Воздел руку со стаканом, осторожно и неуверенно протягивая ее Кристоферу. — Ну, будем. И спасибо вам большое.

— Надеюсь, вы не считаете, — сказал Кристофер, — что к вам пристает совершенно посторонний человек. На самом деле мы с вами встречались — несколько раз. Но то было немало лет назад. Я учился в Святом Стефане в начале восьмидесятых.

— Начало восьмидесятых! Боже мой, это же погружение в античную историю.

— Я временами посещал ваши салоны.

Эмерик не откликнулся, а потому Кристофер добавил в порядке напоминания:

— Вы проводили салоны — у себя на квартире во Дворе Кайта[27].

Когда Эмерик вновь не отозвался, Кристофер задумался, не отказывает ли старику память. Но наконец возник ответ:

— Прямо-таки роскошно вы их, на мой взгляд, назвали — «салоны».

— Но они и были роскошны, — настаивал Кристофер. — Изумительно роскошны — для двадцатиоднолетки только что из школы в Сомерсете. — Размещая капкан, он добавил: — У вас там даже клавесин был, ну честное слово.

— Это был клавикорд, — поправил его Эмерик. (Стало быть, память у старого хрыча все-таки была по-прежнему достаточно остра.) — Обычно кто-то из теоретиков музыки исполнял что-нибудь. А иногда пела моя дочь. У нее был довольно славный голос.

— И как поживает Лавиния? — спросил Кристофер. — Держится, я надеюсь?

— Насколько мне известно, — проговорил Эмерик суховато. — Мы не очень-то часто видимся. Она пошла своим путем.

— В Америку, насколько мне известно.

— Именно. Вы неплохо осведомлены.

Кристофер протянул руку.

— Зовут меня Кристофер, кстати. Кристофер Сванн. На случай, если никак не удается вспомнить.

— Кристофер Сванн… — Эмерик откинулся на стуле, с трудом извлек что-то из памяти. — Это вы человек с блогом?

— Наверное, можно сказать и так, — ответил Кристофер.

— Хм-м. Я поглядывал туда раз-другой. С учетом ваших собственных подходов, вывод я могу сделать только один: вы явились сюда, чтобы пошпионить за оппозицией и написать о происходящем что-нибудь саркастическое, так?

— Я просто историк консервативного движения, — сказал Кристофер, — и какими бы ни были мои личные взгляды…

— А, Эмерик! — К ним за столик подсел Роджер Вэгстафф, ворвавшийся в бар с видом разгоряченным. — Простите, я задержался. Слишком много тех, кто желает со мной поговорить. — Он уже устроился — и вдруг осознал, кто это с ним рядом. — О господи, это ты, Сванн. Мне показалось, что я мельком видел тебя сегодня в толпе. Какого беса ты сюда явился?

— Полагаю, создавать неприятности, — произнес Эмерик.

— Ну, я надеюсь, вам он никаких не создает.

— Нет, нисколько. Мы тут совершенно цивилизованно пикируемся.

— Позволь взять тебе выпить, Роджер? — предложил Кристофер.

— Нет, спасибо. Нам с Эмериком нужно кое-что обсудить наедине.

— Что ж, я тогда допью и оставлю вас.

Он отпил немного от своего бренди с содовой — примерно три четверти еще оставалось у него в стакане — и с расслабленной улыбкой откинулся на стуле.

Роджер вперил в него ледяной взгляд, однако было ясно, что Кристофер с места не сдвинется.

— Да пожалуйста, — проговорил Роджер. — Не то чтоб оно было сверхсекретным. Квази пришлось отказаться, разумеется.

— Я так и предполагал, — сказал Кристофер. — Наша новая премьер-министр навьючила на него довольно изнурительную задачу — в разгар экономического кризиса найти, где можно урезать налоги. Главе казначейства будет чем заняться еще несколько дней. И кого же вы нашли ему на замену?

Роджер обратился к Эмерику:

— Договорились ли вы с вашим венецианским приятелем?

— Прекрасно договорились. Он с восторгом принял приглашение. Прилетит ранним рейсом и к обеду должен быть здесь.

— Великолепно. Сможете объявить перед завтрашней первой сессией?

— Конечно.

— У вас докладчик из Венеции? — спросил Кристофер.

— Вам там слева трудно это понять, — произнес Эмерик. — Отвернуться от Евросоюза не то же самое, что отвернуться от Европы.

— Вот именно, — сказал Роджер. — Лично я обожаю Европу.

— Ну конечно же, обожаешь, — сказал Кристофер. — Крайние правые там тоже процветают. Во Франции, в Италии, в Испании…

— Ой, да господи боже мой, Сванн, избавь нас от студенческой политики. Мы уже не в Святом Стефане. Во всяком случае, большинство из нас.

— Так или иначе, — сказал Эмерик, — докладчик, к которому я обратился, — не политик. Одно из моих опасений относительно этой конференции состояло в том, что никого не пригласили поговорить на темы культуры.

— Ну, вы же понимали, в чем состоит наша трудность, — сказал Роджер. — Любой писатель, актер или музыкант в стране — левак.

— Это правда, что консервативные голоса в искусстве представлены недостаточно, — сказал Эмерик. — Вот поэтому важно давать слово тем, кто таков и есть. Или был.

— Так кто же прилетит из Венеции? Джеффри Арчер? Эндрю Ллойд Уэббер?[28]

— Скажите мне, — произнес Эмерик, спокойно пропуская подначку мимо ушей, — слыхали ли вы о писателе Питере Кокерилле?

Кристофер помедлил. Имя казалось очень-очень смутно знакомым, но вспомнить, где прежде его слышал, он не мог.

— Боюсь, нет, — сказал он. — Вам придется меня просветить.

— Я тут задумался, — сказал профессор Куттс. — Он был довольно интересным романистом, писал в 1980-е. Вы упомянули, эм, «салоны», а поскольку его однажды приглашали докладчиком, я подумал, что вы, быть может, оказались среди публики.

— А… нет. Я не присутствовал — на той встрече. — Кристофер нахмурился. — Впрочем, кое-кто из моих друзей мог там оказаться. И вот сейчас я припоминаю, что он тогда произносил это имя.

Эмерик исторг горестный вздох.

— Я тоже, так вышло, тогда не смог присутствовать. Чрезвычайно прискорбно, я был… серьезнейше нездоров в тот вечер. Всегда сожалел об этом. Вы, значит, никогда его не читали?

Кристофер покачал головой.

— Что ж, рекомендую. Большинство считает «Адское вервие» его лучшей работой. Впрочем, последний его роман тоже замечателен. Перемена вектора — и значительный художественный эксперимент. Хотя чтение отнюдь не уютное.

— Что ж, предвкушаю его выступление, — сказал Кристофер. — Полагаю, он уже в летах.

— Увы, он явится не лично. Питер Кокерилл умер давным-давно. Всего через несколько лет после своего визита в Святой Стефан. Он покончил с собой.

— Понимаю. Какая трагедия. — Кристофер не знал, как еще отозваться на эти сведения с давностью не в один десяток лет. — Тогда… не понимаю… кто же будет выступать завтра после обеда?

— Профессор Ричард Вилкс. Ведущий в мире специалист по Кокериллу. Он преподает в Университете Ка-Фоскари. Профессор выступит с речью под названием… — Эмерик посмотрел на экран телефона и в него несколько раз потыкал, — «Мастер переизобретения. Темы обновления в романах Питера Кокерилла и их важность для консервативного движения».

— Что ж, это, во всяком случае, освежит общий настрой, — сказал Кристофер, про себя прикидывая, как воспримут подобную речь пылкие экономические либертарианцы, коих среди публики было, судя по всему, большинство. (К слову, о пыле — комментатор из «Новостей ВБ» и колумнист из «Шипастого» к этому времени уже покинули бар, чтобы продолжить свои занятия где-то в другом месте.) — Не известна ли вам случайно причина его самоубийства?

Эмерик улыбнулся наивности этого вопроса.

— Как вы, я уверен, понимаете, это очень сложное явление, редко подлежащее какому-то одному толкованию. На этот счет есть несколько теорий. Мы знаем, что к недостатку признания своих работ он относился с очень, очень большой горечью. С удовольствием могу вам сказать, что уже несколько лет наблюдается заметное возрождение интереса к нему — не в последнюю очередь благодаря усилиям профессора Вилкса. Однако тогда, в середине 1980-х, когорта молодых писателей выглядела совершенно иначе — Рушди, Исигуро, Макьюэн и так далее, — и все внимание доставалось им. Кокерилл чувствовал, что заслуживает того же и его карают за его политические взгляды. Он, знаете ли, отказывался гнуть модную антитэтчеровскую линию. Именно поэтому его и стоит читать. Если ничто из написанного мною вас не убедило, быть может, это удастся его романам. Мировоззрение, которое я пытался облечь в слова в своих очерках, он излагал в форме художественного повествования. Важность семьи, Бога; чувство национального единства и принадлежности. Он был редчайшим зверем — настоящим писателем и настоящим консерватором. Я считаю нас с ним во многих смыслах родственными душами.

— А ты? — спросил Кристофер, поворачиваясь к Роджеру Вэгстаффу. — Тоже поклонник?

— Не могу сказать, что читал его, если честно.

— Почему меня это не удивляет?

Сказано это было без выражения, вполголоса, словно бы самому себе. Тем не менее Роджер, к удивлению Кристофера, клюнул на живца.

— Не знаю, Кристофер. И почему же тебя это не удивляет?

— Ну, едва ли это вообще твое, верно?

— Мое?

— Мало похоже на твою политическую философию.

— Мою политическую философию? Ты понятия не имеешь, о чем толкуешь. Я такой же консерватор, как и Эмерик. Консерватизм — церковь широкая[29].

— То, что вы, ребята, затеваете последнее время, никакого отношения к консерватизму не имеет.

— «Вы, ребята»?

— «Процессус». Он, похоже, сейчас и есть более-менее главный двигатель всех инициатив британского правительства.

— Ой, ну и фантазер же ты, Сванн. И всегда таковым был.

— Я просто силюсь отыскать хоть какую-то связь между тем, что сказал Эмерик публике сегодня утром, и тем, о чем вы все толковали весь остаток дня.

— Да позволено мне будет внести маленький вклад в это сраженье слов, — вклинился Эмерик, — я лишь скажу, что меня совершенно устраивает то, как продолжают мое дело Роджер и его коллеги.

— Серьезно? — переспросил Кристофер, повертываясь к нему. — Серьезно? А продление полномочий парламента? А вранье королеве? А профуканное Белфастское соглашение?[30] Нарушенные международные конвенции какие только не? Высылка беженцев в Руанду? Установление свободных торговых зон? Даже ваша любимая миссис Тэтчер от такого содрогнулась бы.

— Позволь тебе напомнить, — произнес Роджер, — что у правительства есть демократический мандат на все это — от британского народа.

— Чепуха. Британский народ уже вышел бы на улицы, кабы знал, что́ тут обсуждается. Приватизация НСЗ, ради всего святого…

— Еще одна твоя фантазия. Никто сегодня утром ни слова о приватизации не сказал.

— Разумеется, нет. Даже теперь вы боитесь выступить открыто и объявить об этом. Прежде надо загнать Службу поглубже в гроб.

— Тебе самому никогда не хотелось роман написать? Художественный вымысел, похоже, как раз твой конек.

Кристофер помолчал, словно осознавая, что ему предстоит сделать необратимый шаг. А затем произнес:

— Я его читал, между прочим.

— Читал? Что читал?

— «Реферат второго августа».

Воздействие этих слов на Роджера оказалось электрическим. Он буквально окаменел. С ужасом вытаращился на Кристофера. Совершенно опешил. Несколько мучительных мгновений оставался совершенно неподвижен и безмолвен.

— Ты же так его называешь, насколько я понимаю? — продолжил Кристофер. — Видимо, потому что в тот день он был завершен и разослан.

Вернув себе дар речи, Роджер сказал:

— Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты вообще говоришь.

— Серьезно? Что ж, возможно, мне стоит спросить у Ребекки. Надо полагать, печатала его и забивала в него все данные она?

— Будь любезен, ее в это не втягивай. Эта женщина служит мне верой и правдой почти сорок лет.

— В профессиональном смысле или в личном? Я заметил, у вас тут смежные номера. Восемь/один и восемь/два, верно?

Лицо у Роджера полиловело от гнева. Тоном сверхъестественного спокойствия он произнес:

— Так, Кристофер, оставь нас с Эмериком сейчас же. Нам есть что обсудить, а этот разговор окончен.

— А, вот и она, твоя фирменная фразочка!

— Моя фирменная фразочка?

— Еще в Кембридже ты так говорил, когда проигрывал в споре. Что в большинстве случаев и происходило. Ты вообще не изменился.

— Да и ты. Конченый неудачник по жизни, я всегда предполагал, что с тобой так и выйдет. И такой же блажной, как и прежде, — потому что могу заявить тебе категорически, что никакого «Реферата второго августа» не существует.

Из внутреннего кармана пиджака Кристофер вытащил флешку и положил ее на стол перед Роджером.

— Что ж, тогда это очень странно, — сказал он. — Потому что вот здесь его копия.

Долго-долго эти двое, Роджер и Кристофер, глядели на миниатюрное устройство для хранения информации, лежавшее на столе между ними. Блефовал ли Кристофер? Мог ли он действительно раздобыть подобные тайные сведения? Этого никак не узнать.

Так или иначе, в тот вечер они не обменялись более ни единым словом. Кристофер откланялся Эмерику и удалился из бара. Роджер проводил его взглядом. Губы он сжал плотно и не выдал никакого прощального оскорбления, никакой последней угрозы, но огонь у него в глазах горел. Сэр Эмерик Куттс заметил это, и в голосе у него, когда он заговорил со своим другом и протеже, звучало беспокойство с примесью веселья.

— Батюшки, Роджер, кажется, мне еще не доводилось видеть, чтоб вы кого-то оделили таким взглядом.

Худо-бедно изображая удаль и бесшабашность тона, Роджер спросил:

— Это каким же?

Эмерик на миг задумался и наконец подобрал le mot juste[31].

— Ну, откровенно говоря, пришлось бы назвать его… уничтожающим, — сказал он.

5

Следующий день ознаменовали три значительных события: из Венеции в Ведэрби-Пруд прибыл профессор Ричард Вилкс; в возрасте девяноста шести лет скончалась Ее Величество королева Елизавета II; Кристофер обнаружил исчезновение своей флешки.

Перепалка с Роджером выбила его из колеи гораздо сильнее, чем он готов был показать. Когда уходил из бара, его трясло, и он был все еще взбудоражен даже у двери девятого номера. Оказавшись внутри, плюхнулся в комковатое ушастое кресло у камина и выпил виски из бутылочки, найденной в мини-баре. Прежде чем снять пиджак и повесить его в гардероб, он совершенно точно — поклялся бы — похлопал по внутреннему карману и удостоверился, что флешка на месте: он почувствовал ее надежный осязаемый контур. Однако наутро, обнаружив, что ее там нет, усомнился. Вспомнив, что последний раз ее в самом деле видел, когда та лежала между ним и Роджером на столе в баре в разгар их спора. Он умылся, оделся и поспешил в салон «Аддисон», но, разумеется, никакой флешки там не нашлось. Бар оказался закрыт, и спросить, отдали ее бармену или тот обнаружил ее сам, было не у кого.

Все это вызывало немалое беспокойство. Дело не в том, что на пропавшей флешке хранилась единственная копия того файла. В «облако» Кристофер ничего не загружал, поскольку не доверял ему, однако в случае этого файла у него имелась запасная копия на ноутбуке и еще одна — на домашнем стационарном компьютере. Но при всем этом ему не нравилось, что необъяснимо исчезла сама флешка, — нисколько не нравилось, и он решил продолжить поиски в обеденный перерыв.

На первом утреннем заседании в четверг явка была очень хорошая, докладчица — некая знаменитость, а в здешних кругах даже кумир. Она вела статусную колонку в одной национальной газете, звали ее Джозефин Уиншоу (дочь легендарной журналистки и медиамагнатки Хилари Уиншоу[32]), а тему ее доклада легко могли предсказать те, кто следил за ее материалами в последний год или около того. «Истинная пандемия в Британии: вирус умов, вирус пробуднутости».

На сцене Джозефин представил сэр Эмерик, предвосхитивший ее выход таким объявлением:

— Как вы, возможно, слышали, дамы и господа, — или, более того, могли предполагать, даже если не слышали, — один из гостей, ожидавшихся во второй половине сегодняшнего дня, вынужден был отказаться от участия в конференции. Между ним и докладчиком, согласившимся в срочном порядке занять освободившееся место, общего очень мало. Однако то, что́ новому докладчику предстоит сообщить, на мой взгляд, не менее важно, чем то, что мог бы сказать нам новый казначей. Его зовут профессор Ричард Вилкс, и прямо сейчас он летит к нам из Венеции, где преподает английскую литературу в Университете Ка-Фоскари… Надеюсь, вас не обескуражит то, что тема доклада у профессора Вилкса не впрямую политическая. Он будет говорить о жизни и работе романиста Питера Кокерилла. Если это имя вам незнакомо, позвольте порекомендовать тем нашим делегатам, у кого найдется несколько свободных минут, обратить внимание на собрание гостевых книг этой гостиницы, представленное в библиотеке. Книги эти велись с 1920-х и предлагают восхитительную перекличку исторических имен XX века. Здесь останавливался Уинстон Черчилль, а также Эдуард VIII и мисс Уоллис Симпсон. Гостили Ивлин Во, Бенджамин Бриттен и Питер Пирс[33]. (Эти три последних имени, подумал Кристофер, проблески узнавания вызвали не у многих из публики.) А две ночи — тринадцатого и четырнадцатого мая 1985 года — останавливался здесь еще один почтенный писатель — Питер Кокерилл. «Какая честь, — написал он в книге, — быть гостем в одном из величайших загородных имений былой Англии. Лорд Ведэрби… — это отец нынешнего графа, — оказался достаточно щедр, чтобы пригласить меня лично, и устроил мне долгую и исчерпывающую экскурсию по дому, включая его самые чарующие тайные уголки и закоулки». С точки зрения некоторых, и сам Питер Кокерилл, возможно, относится к «тайным уголкам и закоулкам» современной английской литературы. Однако для многих из нас — особенно тех, кто трудится в славной традиции британского консерватизма, — его работа несколько важнее этого. А потому прошу вас, призываю вас явиться и послушать, что имеет сказать нам профессор Вилкс. Доклад обещает быть чрезвычайно насыщенным и необычным.

Сэр Эмерик далее добавил к своему объявлению несколько фраз о Джозефин Уиншоу, однако необходимости в многословии и не было, поскольку публика — в том числе те, кто стоял в проходах или смотрел на телеэкраны в дополнительном зале, — были уже полностью подготовлены к ее появлению.

Джозефин, тридцати двух лет, вышла на сцену в платье кобальтовой сини, дополненном жемчужным колье и хрустальной брошью в виде сцепленных колец («Гуччи», для тех, кто в курсе). Когда предсказуемые овации стихли, она сразу же перешла к своей спорной теме. Первая половина названия ее речи провоцировала достаточно, однако Джозефин уделила ей всего несколько минут: по ее мнению, опасности пандемии ковида в 2020 году были преувеличены, а карантин нанес неприемлемый ущерб британской экономике, но вообще-то его можно было избежать, если бы все были чуточку менее щепетильными насчет смертей нескольких тысяч пенсионеров, которые все равно померли бы немногими месяцами позже.

Но затем она взялась за суть дела. Беда британского общества, то, что его действительно истощает и ему мешает, — это пробуднутость. Что такое «пробуднутость», она в итоге так и не объяснила. Да и незачем, поскольку ее публика и так это знала. Джозефин же явила такую манеру обращения с этим словом, что гордился бы и Шалтай-Болтай Льюиса Кэрролла: слова были ей служанками, и она употребляла их так, чтоб они означали именно то, что она хотела. И поэтому все у Джозефин было пробуднутое. Ну или по крайней мере, все, что делала и говорила британская элита, было пробуднутым, пусть даже эту самую элиту тоже нельзя было толком определить. В общем, не в том она была настрое, чтобы всякие там тонкости терминологии ее стесняли. «Би-би-си» пробуднутые. Это ослепительно очевидно. Англиканская церковь пробуднутая. Уж это-то ясно. Судебная система пробуднутая. Тут и говорить не о чем. Едва ли не все печатные СМИ пробуднутые, едва ли не все сетевые СМИ пробуднутые, и, очевидно (вернее даже, это настолько очевидно, что и произносить-то не стоит), вся академическая среда глубоко, смертельно, непоправимо пробуднутая. Оплачивать свою телевизионную лицензию — пробуднутость. Прививаться — пробуднутость. Желание вернуться в Евросоюз — пробуднутость. Раскладка мусора по разноцветным бакам — пробуднутость. Спасать планету — пробуднутость. Подавать бездомным, доброжелательно принимать иммигрантов и хотеть для социальных работников зарплату, на которую можно прожить, — пробуднутость, пробуднутость и, соответственно, пробуднутость. Вставать на одно колено — пробуднутость, ездить поездом — пробуднутость, особенно если можно туда же прилететь самолетом, питаться овощами — пробуднутость, покупать авокадо — пробуднутость, читать романы — пробуднутость.

На этом этапе ее выступления Кристофер начал витать умом — извлек телефон и принялся сочинять краткое электронное письмо Джоанне.

Вряд ли же, — писал он, — в рукописи Брайена упоминается прозаик по имени Питер Кокерилл? Он, кажется, был среди выступающих на одном из Эмериковых салонов в нашу пору в Святом Стефане. А если упоминается, не могла бы ты прислать мне — и желательно побыстрее — джипег тех страниц, где эти упоминания есть.

С трибуны же не давали передышки. Прислушиваться к экспертам — пробуднутость. Верить в науку — пробуднутость. Оксфорд и Кембридж — пробуднутые. Северный Лондон — пробуднутый. Чай-латте — пробуднутый. Чечевица — пробуднутая. Жизнь без машины — пробуднутость. Езда на велосипеде на работу — пробуднутость. Работа из дома — исключительная пробуднутость, нечто едва ли не пробуднутейшее из всего, что можно, по мнению Джозефин, себе позволить.

Ответ от Джоанны прилетел стремительно.

Да, вообще-то упоминается. И конечно же, я тебе чуть погодя эти страницы отправлю. Ты отдаешь себе отчет, что в наши дни электронная почта считается устаревшим способом общения? (Со слов Прим.) Так или иначе, приходской вебсайт уходит на профилактику сегодня в полночь, после чего электронный адрес у меня работать не будет до следующей недели.

«Национальный фонд» — пробуднутый. Ассоциация пеших туристов — пробуднутость. КОПЖОЖ, КОЗП и НОПЖОД[34] — все пробуднутые. «Канал 4» — пробуднутый. «Радио 4» — пробуднутое. «Радио 3»[35] — пробуднутое. Кого ни возьми из национального достояния, кто б ни пришел в голову, от Ричарда Аттенборо и Джуди Денч до Мэгги Смит и Стивена Фрая, — все пробуднутые, пробуднутые, пробуднутые и пробуднутые. Принц Чарлз пробуднутый дальше ехать некуда. Принц Гарри и того пробуднутее. У Меган Маркл пробуднутость полностью зашкаливает. Байден — пробуднутый. Демократы — пробуднутые. Голливуд — пробуднутый. Болливуд — пробуднутый…

В этой точке выступления Кристофер уже уловил его суть и ощутил потребность глотнуть свежего воздуха. Встав и выбравшись из своего ряда мимо остальных делегатов — они все как один завороженно слушали и энергично кивали, — он вышел из конференц-зала через заднюю дверь и вновь решил немного размяться, пройдясь по берегу декоративного пруда. До чего спокойное это место, идеальное для тихих размышлений, — и снова никто не мешал его мыслям, если не считать все того же одинокого рыбака на складном стуле. Кристофер, проходя мимо, приветственно кивнул, но затем, поддавшись внезапному порыву, остановился, повернулся и решил перекинуться с ним парой слов.

— Удачное ли утро нынче? — спросил он.

Рыбак покачал головой.

— Нет. Сегодня утро неудачное.

— Какая жалость. На что надеетесь? Щука, окунь, форель?

— Трудно сказать.

— Ну, сколько обычно ловится — в средний день?

— Нисколько.

— Вообще?

— Вообще. Ни одной не видел, ни одной не поймал.

— О. — Кристофера это признание несколько обескуражило. — Скажите, а давно ли вы сюда ходите?

— Почитай, пять лет, наверное.

— И ни одной поклевки?

— Ни единой.

— Вот те на. Выходит, это вроде как… тщетное занятие.

Человек обдумал сказанное, а затем пожал плечами.

— Вся жизнь тщетная на самом-то деле, верно же, если вдуматься?

Кристофер обдумывал этот неоспоримый тезис личной философии на пути обратно в основное здание. Там, когда он остановился у стойки портье, чтобы узнать, нет ли для него каких-нибудь сообщений, администраторша спросила:

— Вызнали чего толкового из него?

— Из кого?

— Из Деда Боба Хопкинза. Я видела в окно, вы с ним разговаривали.

— А. Ну… да, кой-чего, надо полагать, вызнал. Есть над чем подумать, во всяком случае.

— Бедолага юродивый, — произнесла регистраторша. — Вот в чем беда.

— Юродивый?

— Да, и я вам скажу, в чем тут потеха: рыбы в том пруду нету. Ни единой. И никогда не было. Туда никого не запускали, понимаете? А он все равно приходит что ни день, в любую погоду. Лорд Ведэрби позволяет. Очень он добрый в этом смысле, его светлость. Никакого вреда не видит от Деда Боба, так почему ж не пустить его посидеть день-деньской у воды?

— И впрямь — почему? — отозвался Кристофер. И повторил задумчивее: — Действительно — почему?..

Разговор вроде бы завершился, и Кристофер пошел вверх по лестнице на первый этаж.

В два пополудни Кристофер решил принять ванну. Флешка по-прежнему не нашлась, однако по электронной почте прибыл повод отвлечься от этой загадки — письмо от Джоанны, к которому прилагались изображения в высоком разрешении — снимки всех страниц из рукописи Брайена, относившиеся к Питеру Кокериллу. Кристофер удивился, до чего их много. Довольно шатко установив ноутбук на антикварную латунную подставку на ванну, Кристофер расположился в горячей мыльной воде и принялся читать, полотенцем для рук время от времени стирая с монитора оседавший пар.

Начав читать, Кристофер первым делом поразился, сколько всего вобрали в себя мемуары Брайена. Он не отдавал себе отчета, до чего подробны воспоминания его покойного друга об их студенческих днях — и до чего ясны. Не успел Кристофер приступить к чтению, как его тотчас перенесло в ранние 1980-е, в квартиру Эмерика Куттса в колледже Святого Стефана и в диковинную, взбудораженную атмосферу тех салонов, которые он иногда (но не в тот раз) посещал и сам.

Питер Кокерилл, — читал он, — долговязый, тощий, угловатый человек с хрупкими чертами и выражением лица в лучшем случае меланхолическим. Он сидел сам по себе на одном из четырехместных диванов, держа на коленях открытый экземпляр своего недавно опубликованного романа. По временам он отпивал белое вино из бокала, стоявшего рядом, но в основном сосредоточивался на книге и делал карандашные пометки на полях.

Далее следовало краткое отступление о Кокерилле в целом: как зазвучало его имя в XXI веке (преимущественно благодаря усилиям профессора Ричарда Вилкса) и какое место занимает роман «Адское вервие» в корпусе его работ. Повествование возобновилось описанием того, как Питер Кокерилл цитирует старую народную песню под названием «Лорд Рэндалл», ставшую эпиграфом к этой книге.

Он отложил книгу, с очевидностью в ней не нуждаясь. Он явно знал ее текст наизусть, и, когда начал его декламировать, настроение в комнате — сводившееся до того мига к скуке или недоуменному безмолвию — преобразилось в нечто более внимательное, более заряженное. Кокерилл сосредоточенно закрыл глаза, голос у него сделался спокойным, размеренным. Ритм стихотворения он задавал умелыми акцентами, выговаривал медленно, с долгими выразительными паузами между строфами.

Тут Кристофер отвлекся на звук, донесшийся из спальни, — во всяком случае, казалось, что исходит он оттуда. То был звук тихо открывшейся двери, а затем примерно тридцать секунд спустя дверь закрыли. Кристофер резко выпрямился в тепловатой воде и обратился в слух. Но никаких новых звуков не последовало. Однако ситуация все равно требовала расследования. Он выбрался из ванны, натянул белый пушистый банный халат и осторожно вступил в спальню.

— Эй? — подал он голос.

В комнате никого не было.

Объяснение Кристоферу в голову приходило только одно: должно быть, в номер заглянула горничная или коридорный — может, со свежими полотенцами или парочкой нелепых маленьких шоколадок, какие гостиничные управляющие любят класть гостям на подушки. Но тут он вспомнил, что, перед тем как залечь в ванну, он закрыл дверь на цепочку, и та была по-прежнему где полагается. Значит, этим путем проникнуть никто не мог. Шум ему наверняка почудился. Внутренние стены в доме были довольно толстые, однако все равно возможно, что звук открываемой и закрываемой двери донесся из соседнего номера. Теперь, после того как он про это подумал, звук и в самом деле помнился ему как приглушенный.

Кристофер выбросил это из головы и, пусть и чувствовал себя слегка не в своей тарелке, устроился в кресле, чтобы дочитать страницы из мемуаров Брайена. Дочитал до конца — со всевозрастающей завороженностью. Последняя сцена оказалась особенно примечательной, она явила причуду в поведении Питера Кокерилла, показавшуюся Кристоферу совершенно необычайной. Возможно, даже уникальной.

В половине пятого он вновь вернулся к конюшням. Ему было интересно послушать доклад профессора Ричарда Вилкса, и он разочарованно — однако без удивления — обнаружил, что это пока самая немноголюдная встреча за всю конференцию. В зале было полупусто.

Докладчика представлял сам Роджер Вэгстафф, и начал он с извинений за перемену в программе.

— В сегодняшней завершающей сессии мы собирались заслушать достопочтенного Квази Квартенга, члена парламента. Однако, да будет вам известно, во вторник наш премьер-министр назначил Квази канцлером казначейства. — Для пущего веса Роджер выдержал паузу. — Пусть эта новость уложится у вас в сознании, дамы и господа. Когда Лиз и Квази в 2013 году работали над книгой «Британия раскрепощенная» — их манифестом слабо регулируемой экономики с низкими налогами, — от них отмахивались как от белых ворон и маргинальных мыслителей. Взгляните на них теперь! Два величайших государственных поста наконец-то заняты теми, кто соображает, кто действительно понимает, что это значит — быть консерватором в Британии в 2022 году. У нас получилось, дамы и господа! Цитадель была взята штурмом, и вот мы внутри!

За этими словами последовал всплеск аплодисментов, и продолжался, пока Роджер не вскинул руки, чтобы утихомирить слушателей.

— Что ж, сегодня в ознаменование этого часа мы все можем выпить по бокалу-другому шампанского. Сам я именно так и поступлю. Меж тем, насколько нам известно, Квази намеревается претворить в жизнь новый мини-бюджет примерно через две недели, и поэтому легко вообразить, до чего драгоценно сейчас его время. Он просит передать, что глубочайше и искреннейше сожалеет о своей неявке… Но будьте покойны, дамы и господа! Ибо отыскалась отважная душа, согласившаяся в последний миг закрыть собою брешь. И до чего… до чего иначе — и смело — предлагает он нам взглянуть на суть современного консерватизма. «Мастер переизобретения. Темы обновления в романах Питера Кокерилла и их значение для консервативного движения». Кто из нас хоть раз не желал бы послушать материал именно на эту тему? Что ж, дамы и господа, ждать более не придется. С громадным удовольствием я передаю слово профессору Ричарду Вилксу, только что сошедшему с трапа самолета из Италии, он поведает нам об этом поразительнейшем и — я уверен, по завершении мы все будем понимать причину того — важнейшем предмете.

Под россыпь учтивых аплодисментов профессор Вилкс застенчиво вскарабкался на сцену, вцепившись в устрашающе толстую пачку бумажных листов. С виду он был очень похож на то, что Кристофер ожидал бы от профессора гуманитарных наук, пережившего обычный возраст ухода на пенсию. (Согласно Википедии, ему было шестьдесят девять, но дать можно было лет на пять побольше.) Потрепанный костюм из серой фланели, темно-синий галстук, седые, несколько длинноватые волосы, педантично остриженная бородка, признаки неотвратимой сутулости от долгих лет, проведенных согбенно над книгами и перед компьютерными экранами. Единственная слегка выбивающаяся деталь — которой он, быть может, надеялся придать себе эдакий ухарский вид — джемпер с V-образным вырезом, решительно зверского ярко-красного цвета. Этот оттенок красного оказался в самом деле до того ослепительным, что Кристофер поначалу прямо-таки отвлекся.

Профессор взобрался на кафедру и обозрел ряды лиц, обращенных к нему, ждущих первого изречения. Казалось, начинать он не торопится. Несомненно, несколько десятилетий речей, произнесенных перед зачарованными собраниями студентов, создали в нем привычную уверенность в том, что его будут слушать. И тут:

— «Прошлое, — возгласил он громко и внезапно, — единственный мертвый предмет, что сладостно пахнет».

За этим заявлением последовала долгая и отягощенная смыслами пауза. И вот наконец профессор продолжил:

— Вы наверняка узнали эти слова как цитату из великого британского поэта Эдварда Томаса[36]. Мы, консерваторы, смотрим на прошлое, мы учимся у прошлого, мы ищем в прошлом вдохновения. Нам оно, без сомненья, «сладостно пахнет». Но стоит ли нам сосредоточивать внимание на «мертвом предмете»? Более того, прав ли вообще был Эдвард Томас на сей счет? Вправду ли прошлое вообще «мертво»? Иногда предмет, кажущийся мертвым, бывает гораздо живее, гораздо более преисполнен жизни и возможности, чем мы могли заподозрить. Иногда иллюзия смерти может быть проявлением чего-то совершенно иного. Провозвестником обновления и преображения. Сегодня я желаю объяснить, как эта парадоксальная мысль выражена и, более того, приведена в действие в работе и краткой — чрезмерно краткой — жизни романиста Питера Кокерилла… Позвольте начать, — продолжил профессор, своим вступлением ошарашив публику до полного безмолвия, — с некоторой биографической детали. Питер Кокерилл родился в 1948 году в глостерширской деревушке Брэдбёрн. Он родился в семье рабочих и был у них единственным ребенком; брак его родителей распался в юные годы Питера, когда его отец Джордж, инженер в инструментальной мастерской Бристольской авиастроительной компании, располагавшейся в нескольких милях от их дома, оставил супругу Бетти ради другой женщины и переехал к ней в Лондон. Поскольку Джордж был церковным старостой и столпом местной общины, скандал сотряс деревню и возымел большое отсроченное воздействие на самого Кокерилла. У него, единственного чада, отношения с матерью сделались с тех пор исключительно близкими. Питер был не по годам развитым мальчиком с интересами, необычными для его возраста и классового происхождения. Он заслужил возможность учиться в местной школе для одаренных детей и подростком пристрастился к модернистской литературе, с головой погружаясь в романы Джеймса Джойса и Сэмюэла Беккета. Попутно он развил в себе страсть к местной истории, к церковной архитектуре, к восстановлению и сохранению деревенских традиций и фольклора. Он получил стипендию на учебу в оксфордском колледже Баллиол, где всерьез принялся писать. Его первый роман «О времена!» увидел свет, когда Кокериллу не было и тридцати. За ним последовал экспериментальный «Мотет в четырех частях», а тремя годами позже появилось «Адское вервие» — книга, по общему согласию являющая собой его эстетический прорыв. Этот роман, почитаемый одними как ма́стерская романтическая трагедия и приводимый другими как свидетельство жестокости и женоненавистничества в его работах, завершается тем, что автор описывает как «всемогущий апозиопезис», в коем он отрицает художественный вымысел как таковой и обещает, что в будущем станет говорить лишь «правду в форме романа». Таким образом, Кокерилла можно считать первопроходцем в том литературном жанре, который ныне известен широкой публике как «автофикшн», и его первая проба в этом жанре — автобиографический роман «Моя невиновность», опубликованный в 1987 году. Однако оказалось, что это его последняя книга, и причина ее известности с ее значительными литературными достоинствами имеет мало общего. На последней странице рассказчик заявляет о своем намерении покончить с собой, и действительно за несколько месяцев до того, как роман увидел свет, Кокерилл совершил этот ужасный шаг… Но зачем вообще говорить об этом писателе на политической конференции? Затем, что его романы, взятые совокупно, предлагают очень редкое выражение консервативного видения в художественной форме. Кокерилла не замечали при жизни. Им пренебрегали как «молодым ретроградом». Он отказывался следовать антитэтчеровской линии, что в 1980-х было, казалось, необходимым условием, чтобы к тебе как к творцу относились серьезно. И все же…

Однако профессор Вилкс, прилетевший из самой Венеции, чтобы выступить с этим докладом, успел проговорить менее четырех минут, когда его прервали — и самым драматическим манером. Кто-то ворвался в зал и вручил Роджеру Вэгстаффу клочок бумаги. Через несколько секунд Роджер взбежал на сцену и, извинившись перед докладчиком за вторжение, повернулся к публике и сказал:

— Дамы и господа, похоже, нам придется досрочно завершить сегодняшние слушания. С великим сожалением — с глубочайшим сожалением — я принес вам самую чудовищную, сокрушительную новость: сегодня в половине третьего пополудни Ее Величество королева Елизавета II скончалась.

Засим последовала едва ли не самая глубокая тишина, какую Кристоферу доводилось слышать. Даже сам он, закоренелый антироялист, оценил торжественность происходящего. Королева пробыла на престоле ровно семьдесят лет. Все семь десятилетий политических перемен — и трудно представить более бурный период, чем последние десять лет или около того, — она обеспечивала своего рода непрерывность. Во всяком случае, образ непрерывности. Скверно управляемая и терзаемая политическими раздорами Британия и без того переживала трудное время. На коротком пробеге эта кончина лишь все усложнит.

С того мгновения и далее Ведэрби-холл охватило настроение торжественности, и особенно осязаемо оно было, когда все собрались в большом столовом зале на прощальный ужин всей конференции. Самому лорду Ведэрби выпало произнести два тоста, первый — в память о королеве Елизавете, а второй — за долгую жизнь и доброе здравие Его Величества короля Карла III; это титулование далось не очень-то легко устам многих трапезников, кто в последние два дня напропалую хулил нового Короля за чрезмерную пробуднутость. Граф добавил несколько заключительных слов:

— Позвольте мне предложить еще один тост, дамы и господа, поскольку до того, как было объявлено о сегодняшнем трагическом событии, я уже собирался поделиться с вами более личной и более оптимистичной новостью… Нетрудно представить, что мы здесь, в Ведэрби-холле, проводим множество конференций, но принимать эту доставило нам особое удовольствие. Предложив пристанище «ИстКону-2022», я в самом деле чувствую, что вношу свою малую лепту в достойное дело. Выражаю личную благодарность в первую очередь Роджеру Вэгстаффу — не только за организацию этой конференции, но и за то, что он вдохновляет нас всех, — и, конечно, великолепному сэру Эмерику, всегда стоящему за всё, что есть в политической жизни доброго и истинного, все его долгие годы… Именно ввиду того, что нахожусь среди братьев по духу, я чувствую себя в силах объявить вам предстоящее. Некоторые из вас, возможно, заметили, что, если стоять у главного входа в этот дом, на замковом камне наддверной арки значится дата — восьмое февраля 1724 года. В этот день в постройку Ведэрби-холла был заложен последний камень, и здесь поселились мои предки. Я с гордостью могу сказать, что это величественное здание более или менее пережило три столетия. На протяжении одного из этих столетий оно использовалось как гостиница. Однако ныне эта эпоха подходит к концу. Скажу больше: вы в Ведэрби-холле — последние гости. В эти выходные гостиница закроется, и начнутся полтора года реконструкции. Легко не будет. Не будет и дешево. Мы станем полагаться на гранты от таких организаций, как «Английское наследие» и «Национальный фонд», а в нынешнем климате быть уверенными в том, что они поступят правильно или разумно, не приходится. «Вирус умов, вирус пробуднутости», как замечательно поименовала его мисс Джозефин Уиншоу, заразил каждую организацию в этой стране, и, чтобы заручиться их поддержкой, необходимо пройти все мыслимые проверки на липовую идеологическую чистоту. Впрочем, если только что-нибудь не пойдет всерьез наперекосяк (показалось ли тут Кристоферу или лорд Ведэрби, произнося эти слова, прицельно взглянул на него?), я уверен, наша заявка преуспеет. Ведэрби-холл вновь откроется для публики, и та сможет навещать его как фамильный особняк, каким он когда-то был. Скажу больше: мы настолько уверены в успехе, что назначаем дату торжественного открытия. И дата эта совпадает с трехсотой годовщиной закладки этого самого замкового камня. Восьмое февраля 2024 года.

Слушавшие за столом непроизвольно встали и зааплодировали.

— Благодарю вас, благодарю, — проговорил граф, вскидывая руки, дабы утишить воодушевление. — Я прошу вас лишь об одном, друзья мои и спутники, — выпьем еще раз. За восьмое февраля!

— За восьмое февраля! — повторили все, осушая бокалы.

Тут вошли официанты и внесли первое блюдо сегодняшнего меню из пяти перемен: мозаику из обжаренного на сковороде фуа-гра с яблоком, сельдереем и трюфельными бенье.

После ужина Кристофер вновь навестил салон «Аддисон», заметив профессора Вилкса, направившегося туда же несколькими минутами ранее. Всеми забытый профессор дружеских отношений с делегатами конференции, судя по всему, в изобилии не завел и сидел в одиночестве за тем же угловым столиком, за которым Кристофер ссорился с Роджером Вэгстаффом накануне вечером. За соседним столиком — тоже в одиночестве — размещался миниатюрный Хауард, человек, недолго пробывший Кристоферу соседом по флигелю. Но Кристоферу по некой невнятной причине инстинктивно не понравился этот вороватого вида коротышка, и в ответ на его улыбку и приветственный жест, выражавший надежду, он ограничился лишь учтивым кивком, после чего направился прямиком к профессору Вилксу и представился.

Профессор пил большой виски и охотно принял предложение Кристофера заказать ему еще один.

— Мне очень жаль, что вы не смогли сделать днем свой доклад, — сказал Кристофер после того, как они чокнулись стаканами. — Я его ждал. Должен признать, профессор, чем больше я узнаю о Кокерилле, тем более интригующим он кажется.

— Прошу вас, зовите меня Ричард. И это очень любезно с вашей стороны. Текст доклада у меня с собой, если желаете взглянуть.

Профессор выудил сложенные страницы из кармана пиджака и пододвинул их Кристоферу. Он сам явно был в настроении поболтать и, вместо того чтобы предоставить Кристоферу читать, продолжил:

— Довольно-таки обескураживающе вот так впустую приехать в эдакую даль. Но, разумеется, это судьбоносный день. Это решение было необходимостью — из почтения к Ее Величеству.

— Так бы и сам Кокерилл к этому отнесся?

— Разумеется. Он понимал, до чего важна для конституциональной ткани монархия.

— Вчера вечером я нашел в одном сетевом архиве кое-что из ваших первых журналистских работ, — сказал Кристофер. — Из «Стража»[37], в начале 1980-х. В ту пору вы не были таким уж завзятым монархистом.

Ричард вскинул на него острый взгляд, а затем улыбнулся.

— Правда? Оно до сих пор где-то болтается? Не думаю, что сам я найду в себе силы смотреть на это. Какую только незрелую чушь не исторгает человек в таком возрасте.

— Кое-что там вполне неплохо, как мне показалось. Подробный очерк о Рушди. Тонкий разбор Эмиса-младшего.

Ричард хохотнул.

— Ну, тех двоих я ни слова не читал, насколько мне помнится. Дело в том, что все мы искали не то и не в тех местах, где надо.

— А где надо?..

— У Кокерилла, разумеется. — Он отпил, как показалось Кристоферу, довольно приличный глоток виски. — Я тогда не удосужился даже прочитать его — просто отмахнулся, подобно многим другим, как от дурацкого старомодного придурка-тори. Но настал какой-то год где-то в восьмидесятых, и я сочинил очередное типичное нечто, какое нравится кропать высокомерным юным критикам: мол, английский роман мертв, никто из наших писателей ничего не соображает, надо брать пример с Америки, надо брать пример с Европы, ля-ля-тополя. И в ответ на это Кокерилл взял и написал мне — и прислал экземпляр «Адского вервия» и сказал: «Слушайте, сдается мне, что у нас с вами есть согласие». Так вот, я прочел эту книгу, и… что ж, оказалось, он прав. Она стала совершеннейшим откровением. И тогда я прочел все его романы и осознал: в свете того, что делает он, книги, какие выдавали на-гора остальные, поверхностны и бестолковы.

— То есть книга действительно способна изменить жизнь? Она изменила и вашу политическую позицию?

— Он показал мне, что до той поры у меня не было политической позиции. Антитэтчеритство на уровне коленного рефлекса, как и у всех моих современников.

— Ну, его посмертной репутации вы явно послужили. Две книги о нем написали, насколько я помню?

— Три. Хотя много больше я горд тем, что мне удалось добиться переиздания одного из его романов в серии современной классики у «Пингвина».

— «Адское вервие», верно?

— Именно.

— Вы с ним лично были знакомы?

— Нет, мы никогда не встречались.

— Какая жалость. А одному моему другу выпало.

Это сообщение подействовало на Ричарда ошарашивающе. Он вдруг резко посерьезнел. Сделал очередной в их безостановочной череде щедрый глоток виски и сказал:

— Правда? Каким же образом?

— Мы тогда были аспирантами в Кембридже. Кокерилл приезжал читать — на один из салонов к Эмерику.

— Ах да. Сэр Эмерик и впрямь мне об этом рассказывал. Он очень стремился пригласить его, был в свое время одним из немногих его публичных почитателей. — Ричард уже опорожнил свой стакан и принялся — судя по всему, не умышленно — отхлебывать у Кристофера. — Он очень жалел, что не смог в тот раз присутствовать. С ним тогда, кажется, приключился аппендицит.

— Вполне возможно. Так вот, на моего друга он, судя по всему, произвел сильное впечатление. Он провел в обществе Кокерилла пару часов и среди прочего упоминает одну необычную черту, а именно…

Как раз на этом разговор прервался с появлением Роджера Вэгстаффа в сопровождении верной Ребекки, отягощенной неизменной охапкой папок и документов. Ни тот ни другая радости по поводу присутствия здесь Кристофера не выказали, но все равно уселись. Казалось, они собираются воспользоваться нынешней (правда, стремительно угасавшей) трезвостью Ричарда, чтобы он заполнил им какие-то бумажки.

— Очень неловко беспокоить вас этим, профессор Вилкс, — сказала Ребекка, выкладывая перед ним длинный и замысловатый формуляр. — «Процессус»… — она глянула на Кристофера язвительно, — большой сторонник того, чтобы все было выше среднего в смысле оплаты. Боюсь, вам придется заполнить вот это в трех экземплярах, вписать все ваши банковские данные. Вы не против заполнить это все сейчас? Лучше отделаться побыстрее и забыть, как мне всегда кажется.

— Конечно-конечно, — пролепетал Ричард. Наморщил лоб и взялся за поставленную задачу.

Пока Ричард щурился на мелкий шрифт формуляра, Ребекка удалилась к бару за напитками: виски профессору Вилксу, джин-тоник себе и Роджеру, Кристоферу ничего. Он отметил этот жест пренебрежения и нашел себе занятие — заглянул в начало лекции. Надеялся перечитать первое сказанное — о смерти и обновлении, но, судя по всему, эти мысли пришли к профессору запоздало, в распечатанном тексте их не нашлось вовсе, если не считать написанного от руки напоминания:

Поэтому Кристофер сосредоточил внимание на основном тексте доклада и принялся усваивать сведения, содержавшиеся в первых нескольких биографических абзацах. Он как раз добрался до начала третьей страницы, когда к нему подошел бармен.

— Кстати, сэр, мне очень жаль, но ваша флешка так и не нашлась. Вы уверены, что оставили ее здесь вчера вечером?

— Нет, вовсе не уверен, — ответил Кристофер. — Но даже не могу предположить, что еще я мог с ней сделать.

— Ой да, — сказал Роджер. — Наслышан. Какая досада.

— Стоило нам только о ней поговорить, — с саркастическим упором отозвался Кристофер.

— В каком кармане она у тебя лежала? — спросил Роджер. — Из чистого интереса.

— В этом, — ответил Кристофер. — Во внутреннем левом.

Он прижал руку к карману снаружи — впервые после того, как прикасался к нему несколько часов назад, — и, к своему удивлению, почувствовал знакомые жесткие очертания. Сунул руку в карман, и пальцы сомкнулись на этом предмете. Он медленно вытащил его и изумленно воззрился. То была его флешка, в целости и сохранности, — там же, где он ее обычно и держал.

— Бог ты мой, — произнес Кристофер, не в силах глаз отвести от нее. — Но как же так…

Роджер жестоко рассмеялся и обменялся ухмылками с Ребеккой.

— Тайна разгадана, — сказал он. — Я бы на твоем месте виски-то отставил сегодня, дружище. Молодец Ребекка, что не взяла тебе ничего, вот правда.

Кристофер не знал, что и подумать. Яростно копался в памяти и прикидывал, как такое вообще могло произойти. Не обчистили ли ему умело карманы, а затем с той же ловкостью вернули украденное на место? Таково, похоже, единственное возможное объяснение. Однако пришло ему на ум вот еще что… Ну, сегодня днем, тот звук открывшейся и закрывшейся двери, пока он лежал в ванне… Не связан ли он как-то со всем этим?

Когда Ричард — с некоторой трудностью и после нескольких фальстартов — все же заполнил в трех экземплярах платежный формуляр, Роджер и его помощница покинули салон «Аддисон», не утрудившись попрощаться. По настоянию Ричарда и категорически вопреки голосу здравого смысла Кристофер заказал еще два больших виски. Разговор их возобновился, постепенно делаясь все громче, а затем все путанее, а еще позднее — все бессвязней. Ричард, обняв Кристофера за плечи так, будто они дружат всю жизнь, пожаловался, до чего трудно в нынешней академической среде быть мыслителем-консерватором.

— Скрутон соображал, между прочим, — заплетался он языком. — Слоджер Крутон. То есть Роджер Скрутон. Он говорил, что ученые-консерваторы… мы как гомосексуалы у Пруста. Мы не решаемся заявить о себе, а потому приходится распознавать друг друга по определенным знакам[38]. Тайным знакам. Вы случайно не читали его? Не Пруста. Скроджера Лутона. То есть Лоджера Скротума. Гениальный человек. Совершенно гениальный. Что вы скажете насчет еще парочки больших виски, кстати? Наверняка уже моя очередь…

Определить точно, сколько еще они пробыли в баре, Кристофер бы не взялся. Он, несомненно, заметил, что речь у Ричарда становится все более и более сумбурной. Но как раз когда его попытки произнести имя Квази Квартенга не увенчались успехом и после седьмого захода, Кристофер решил, что теперь точно хватит. Он помог почти совершенно обездвиженному ученому встать на ноги и вернул ему текст доклада, который Ричард запихнул в карман пиджака.

— Очень мило с вашей стороны, — промямлил он в ответ. — Очень порядочно. Кажется, я немного перебрал.

С державшимся за него Ричардом Кристофер, спотыкаясь, выбрался из бара и свернул направо в коридор. Давно перевалило за час ночи, и нулевой этаж гостиницы, казалось, полностью обезлюдел. Кристофер прокладывал путь к стойке регистрации и главной лестнице, но не успели они там оказаться, как Ричард подергал его за руку и потащил к одному из альковов, зиявших по обе стороны коридора. Как раз в той нише висело полотно, на котором изображался работорговый корабль «Генриетта». Кристофер заметил, что картину сняли, от нее остался прямоугольник чище и белее остальной стены. Рядом с тем местом, где висела картина, имелась маленькая дубовая дверца. Ричард потянул ее на себя и открыл. За ней виднелась крутая узкая лестница, по которой он тотчас принялся карабкаться, хотя уже на третьей ступеньке споткнулся и упал.

— Не ушиблись? — спросил Кристофер, помогая ему встать.

— Все хорошо, хорошо, в полном порядке, — сказал Ричард.

— Вы знаете, куда идете?

— Срезаю дорогу, — сказал Ричард. — Он полон сюрпризов, дом этот.

И, что примечательно, профессор оказался прав: через несколько поворотов и изгибов лестница привела их на первый этаж, где-то посередине между номером Ричарда (№ 7) и Роджера Вэгстаффа (№ 8/1). И как раз когда Ричард извлек ключ от своего номера и попытался открыть дверь, Кристофер понял, до чего профессор пьян. Ключ в замок ему не удавалось даже вставить, какое там повернуть, и в этих попытках ключ падал на пол трижды. Наконец Кристофер отобрал ключ и отпер дверь сам. Когда дверь открылась, Ричард постоял в дверном проеме не одну секунду, покачиваясь из стороны в сторону, явно не уверенный, входить ему или нет. Кристофер положил руку ему на поясницу и слегка подтолкнул. Ричард прошатался три шага вперед и вновь замер. Кристофер вздохнул. Впереди предстоит сколько-то трудных минут.

В конце концов Ричард оказался на кровати. Умыться или почистить зубы у него не получилось. Перегаром от виски разило сокрушительно. При содействии Кристофера он смог частично раздеться — снять хотя бы брюки и пиджак. Он уже был где-то между бодрствованием и сном. Что-то невнятно бормотал себе под нос, а может, и обращался к Кристоферу, — впрочем, разобрать удавалось мало что.

— Сдитссь, чего не… Сдитссь у камина…

Не понимая, зачем ему велят это сделать, Кристофер осторожно опустился в кресло перед очагом.

— Не уходите пока… Посидите со мной немного, будьте паинькой… Не очень я… Немного мне… Может, чуть перебрал… Не уходите пока…

И вот так Кристофер остался в комнате еще минут на пять или около того. За это время произошло нечто странное. Пьяные бормотания Ричарда затихли. Вместо них Кристофер услышал, что с кровати доносится нечто иное. Поначалу он не сообразил, что это — или что означает. А когда осознал — точнее, когда на него начало наползать подозрение, что он понимает, что́ происходит, — сперва окаменел от изумления и нерешительности. Но это продлилось недолго. Вскоре он уже точно знал, что́ должен делать. Он извлек телефон, открыл приложение «Голосовые заметки» и нажал на «запись».

Последним человеком, который видел Кристофера живым, была Ребекка Вуд. С ее привычной точки обзора в библиотеке она заметила его примерно в 9:45 в пятницу утром, он шагал к огороду, где Ричард Вилкс сидел на корточках и изучал растения салата «айсберг». Огород располагался чуть поодаль, но профессора Ребекка узнала по приметному ярко-красному джемперу. У мужчин, по ее словам, состоялся «очень оживленный» разговор, продлившийся минуту или две, и затем она увидела, как Кристофер возвращается в гостиницу один. Вскоре после этого профессор пришел в библиотеку. Ребекку попросили описать вид профессора в те мгновения, и она, обдумав вопрос, ответила, что на ум ей пришло знакомое выражение.

— И каково же оно? — спросили у нее.

На что Ребекка ответила:

— Выражение таково: «Кабы взгляд убивал…»

6

Тело Кристофера Сванна обнаружила в девятом номере на первом этаже Ведэрби-холла в 11:17 утра в пятницу горничная, заметившая, что из-под двери номера сочится кровь. Нападавший одиннадцать раз ударил его ножом янагиба — длинным инструментом с тонким лезвием, взятым из набора японской кухонной утвари на цокольном этаже. Дверь в его номер была заперта изнутри, все окна тоже закрыты и заперты изнутри. На первый взгляд никакого объяснения, как убийца смог или смогла проникнуть в номер и покинуть его, не имелось. Несмотря на жестокость нападения, нашлось свидетельство того, что Кристофер некоторое недолгое время еще оставался жив после нападения: он сумел доползти до стола, взять ручку и нацарапать на бумажке для записей следующее сообщение:

И вот так, вторично за эту злополучную неделю, слушания «ИстКона» оказались прерваны. Захватывающую дискуссию с названием «Почему свободные рынки и национальная общность — вещи нераздельные» пришлось свернуть, участников разослали по своим номерам, конференц-зал в конюшнях закрыли, всем сообщили, что покидать Ведэрби-холл, пока не приедет полиция и не выдаст свои указания, нельзя.

Детектив-инспектор Верити Эссен, которой утром того дня, когда убили Кристофера, исполнилось шестьдесят четыре года и триста шестьдесят три дня, направлялась на празднование собственного выхода на пенсию — и тут поступили известия о совершенном преступлении. Ее друзьям и коллегам, уже ждавшим ее в гостевой комнате отделения полиции Оксфордшира с наполненными бокалами шампанского и канапе в руках, пришлось праздновать в отсутствие виновницы торжества. А детектив-инспектор Эссен поспешила на открытую парковку. На удивление проворна была она для женщины своего возраста и телосложения — коренастая и округлая, с фигурой, обретенной за целую жизнь услаждения хорошей едой с вином и того лучше, однако держалась с изяществом и жизнелюбием, производившими впечатление на всякого, кто с ней знакомился. Эти качества в сочетании с ее склонностью к черной одежде, а также с копной густых ослепительно белых волос придавали ее облику что-то от эксцентричного стряпчего из какого-нибудь романа Диккенса. На парковке ее поджидал верный помощник — детектив-сержант Джейкс. Вместе они запрыгнули в ее винтажную черную «ламборгини», которую на немалой скорости повела она к Ведэрби-Пруд, а ДС Джейкс меж тем излагал ей подробности дела, которые ему уже удалось выяснить.

— Вокруг самой конференции имеется некоторая скандальная шумиха, — сообщил он. — Несколько статей в прессе. Речь о крайне правом крыле партии тори. А также множестве тех, кто даже еще крайнее.

— Все вполне безобидны, без сомнения, — произнесла ДИ Эссен и фыркнула. — Незачем походя обзывать людей фашистами просто потому, что они с нами в чем-то не согласны.

— Убитый, — продолжил ДС Джейкс, пренебрегши упреком, — уже публиковал у себя в блоге некоторые остро критические сообщения о конференции.

— Понимаю. То есть у него там было изрядно врагов. Политических врагов.

— Именно.

— И сколько же людей участвовало в конференции?

— В общей сложности… — ДС Джейкс сверился со своими записями, — двести семнадцать зарегистрированных участников.

ДИ Эссен вписалась в крутой поворот шоссе, безрадостно хихикнув.

— Опля, — сказала она. — Одна жертва, двести семнадцать подозреваемых.

На деле же случай оказался — по первичной оценке, во всяком случае, — существенно менее запутанным, чем представлялось.

Доктор Шумахер, судебно-медицинский эксперт, уже присутствовала и расторопно занималась своим ремеслом. По ее мнению, смерть наступила между десятью и десятью тридцатью. Тем временем констебль направил ДИ Эссен к записке на столе, которую Кристофер накарябал за секунды до смерти. Она быстро осмотрела записку, а затем, обращаясь к ДС Джейксу, промолвила:

— Выясните, кто занимал номер восемь дробь два, а? Это по соседству. И кто бы ни был этот человек, не отпускайте никуда. И найдите хозяина, лорда Ведэрби, отправьте его ко мне.

Пока ее коллега осуществлял порученное ему, ДИ Эссен провела быстрый осмотр помещения. Отметила положение тела и расстановку мебели, проверила запоры на окнах и дверях — все оказались надежны, ни один, со всей очевидностью, в последнее время не пытались испортить или взломать. Менее чем за пять минут верный сержант Джейкс вернулся с содержательными сведениями о постояльце номера 8/2. Бумажку с написанным на ней именем он вручил начальнице. Та глянула на имя, кивнула и, сложив бумажку, поместила ее к себе в записную книжку.

— Его светлость скоро явится, — заверил ее ДС Джейкс.

— Славно.

Она отвела сержанта в сторону и сообщила ему вполголоса:

— Здесь мы имеем дело, Бернард, с тем, что теоретики детективного жанра именуют «убийством в запертой комнате». Никаких зримых способов проникновения внутрь или выхода. И все же убийство совершено, и убийца внутрь как-то попал, а затем выбрался наружу.

В комнату вошел лорд Ведэрби. Он тотчас увидел ужасный труп, неловко лежавший ниц на залитом кровью ковре, и сделался смертельно бледен. ДИ Эссен кивнула ему и продолжила шептаться с сержантом.

— Так вот, посредственный писатель подобных детективов, — сказала она, — изобретет какое-нибудь маловероятное ухищренье вроде тайного коридора. Очевидно, нам следует подойти к этой задаче, не прибегая к подобным фантазиям.

— Разумеется.

ДИ Эссен повернулась к графу, которому констебль предложил стакан воды, и вид у графа теперь сделался несколько лучше.

— Ваша светлость, — произнесла она. — Вам как хозяину этой гостиницы должно быть известно ее внутреннее расположение. Наш убийца, судя по всему, проник в эту комнату не через дверь, не через окно. Не придет ли вам на ум какое-нибудь еще объяснение?

Лорд Ведэрби, надув щеки, выпустил воздух.

— Что ж, я бы предположил, — сказал он, — что они, должно быть, воспользовались потайным коридором.

ДИ Эссен и ДС Джейкс переглянулись.

— Так-так, — произнесла первая. — Изволите ли развить эту мысль?

Лорд Ведэрби подвел их к гардеробному чулану в углу комнаты.

— Когда-то этим коридором на самом деле пользовались слуги — из кухонь так носили еду, — пояснил он. — Этот коридор начинается у меня в кабинете внизу — там прежде размещалась кладовая дворецкого, — и ведет сюда. — Потянувшись к стенной облицовке в задней части чулана (пространства, где они запросто помещались втроем), он отыскал канавку в деревянной панели, нажал на нее и тем самым открыл легкую дверцу, та плавно распахнулась вовне, в темный коридор. Щелкнув выключателем, лорд Ведэрби зажег одинокую голую лампочку, достаточно яркую, чтобы озарить весь коридор. Слева тот упирался в узкую лестницу, уходившую вниз, справа имелись еще две двери по обе стороны коридора.

— А эти куда ведут? — тотчас заинтересовавшись, спросила ДИ Эссен.

— Эта — в общую гостиную между комнатами восемь дробь один и восемь дробь два. Вторая — в седьмой номер, через камин.

ДИ Эссен проверила, нет ли на каменных плитах пола следов, и таковых там не оказалось.

— Полагаю, это крепко упростит вам задачу, — сказал граф.

— Отчего же? — спросила она, все еще занятая поиском следов.

— Ну, оттого что это сужает круг подозреваемых до трех. Доступ к этому коридору из номеров есть всего у трех человек.

ДИ Эссен выпрямилась из согбенного положения и одарила его пронзительным взглядом.

— У трех, лорд Ведэрби? Кажется, вы сообщили мне, что начальная точка этого коридора находится у вас в кабинете внизу — там, где раньше была кладовая дворецкого?

— Кхм… — Его светлость, казалось, внезапно растерялся и изрядно распыхтелся и раскряхтелся. — Что ж, да, так оно, надо полагать, и есть.

— Более того, — сказала сыщик, — мне кажется, имело бы смысл вам отвести нас туда немедля.

Они протопали втроем по узкому коридору, в конце которого имелась дверь, ведшая влево. Открыв ее, лорд Ведэрби уже собрался ввести ДИ Эссен к себе в кабинет, но она его остановила.

— Это, похоже, не конец коридора, — сказала она. И он действительно тянулся еще сколько-то, а затем поворачивал за угол и исчезал из виду.

— Не конец, — согласился лорд Ведэрби. — Он длится еще несколько сотен ярдов. Там есть дверка, из которой выходишь прямо на берег пруда.

— Это предстоит расследовать, — произнесла ДИ Эссен отчасти самой себе и двинулась за графом к нему в кабинет, а ДС Джейкс замыкал шествие.

Инспектор взяла на заметку все особенности комнаты, обставленной негусто: на столе почти ничего, не считая ноутбука, на полках картонные скоросшиватели, а у одной стены три серых конторских шкафчика.

— Эта комната, кажется, сгодится мне сегодня как опорный пункт. Мне нужно побеседовать со всеми ключевыми подозреваемыми — в том числе с вами. Но перво-наперво я бы хотела потолковать с вашим шеф-поваром.

— Моим шеф-поваром? — отозвался лорд Ведэрби. — Право слово, мне кажется, вы зря потратите время. Он был занят все утро и оказаться в девятом номере никак не мог.

— Вполне возможно, что и так, — сказала ДИ Эссен. — Но мне надо поговорить с ним об обеде. Я попутно заметила, что в меню есть фазан, а сержант Джейкс подтвердит, до чего придирчива я к тому, как фазана готовить.

ДИ Эссен и ДС Джейкс обедали отдельно — в комнате, расположенной рядом с салоном «Аддисон». Фазан оказался хорош, и сопровождала его бутылка отличного бургундского, которую ДИ Эссен выпила целиком и полностью.

— В день моего выхода на пенсию, — сказала она, — не вижу, с какой стати мне беспокоиться насчет пития на службе. Как бы то ни было… — произносила она это все, набивая себе рот хлебом, каким промокала соус со своей тарелки, — не думаю, что случай окажется запутанный. Все уже указывает на одного конкретного человека. Отметьте, например, что жертве удалось что-то написать незадолго до гибели. Что вы об этом думаете?

— Не уверен, — сказал ДС Джейкс. — Первый символ… каков? Зачаток некоей буквы? Надо полагать, r… или p, или n.

— Мне кажется, n.

— Но отчего он ее не дописал?

— Что ж, — проговорила Верити Эссен, промокая губы салфеткой. — Допустим, у нас четверо подозреваемых — людей, у кого был доступ к коридору, ведшему в комнату к убитому. Иными словами, постояльцы в номере семь, а также в номерах восемь дробь один и восемь дробь два. Вдобавок сам лорд Ведэрби, разумеется. Итак, представьте, если можете, что вас только что заколол кто-то из этих людей — человек этот покинул комнату, а в вас еще теплится жизнь, на несколько мгновений. Хватит только на то, чтобы дотянуть до стола, взяться за ручку и что-нибудь написать. Ни времени, ни сил писать имя убийцы у вас нет, что бы вы тогда написали?

— Наверное, его инициалы. Или ее.

— Именно! И тут мы натыкаемся на одну из неповторимых черт этого дела. Что общего у всех четверых подозреваемых? Номера восемь дробь один и восемь дробь два и гостиную между ними занимают Роджер Вэгстафф и Ребекка Вуд. Весьма деликатный расклад, должна я заметить, для двух коллег-сослуживцев. В седьмом номере Ричард Вилкс, пожилой ученый, прилетевший вчера аж из Венеции, чтобы прочесть доклад, который оказался прерван через четыре минуты после его начала по причине смерти Королевы. В кабинете внизу у нас хозяин гостиницы Рэндолф Ведэрби. Четверо подозреваемых. Все они — к сожалению для нашей жертвы — имеют в точности одни и те же инициалы.

— А! Ну конечно. То есть выводит он половину буквы R, осознаёт, что это никак не поможет определить убийцу, и должен быстро придумать другой намек.

— Именно. Намек, указывающий — довольно-таки прямо, на мой взгляд, — на одного подозреваемого в особенности. На Ребекку Вуд.

ДС Джейкс обдумал сказанное.

— Хотя вряд ли этого хватит, чтобы выдвинуть ей обвинение в суде.

— Что ж, есть и еще кое-что против нее. Криминалисты были сегодня утром очень расторопны. С ручки двери, ведущей из тайного коридора в комнату жертвы, уже сняли следы. А у четверых подозреваемых — отпечатки пальцев. Есть четкое соответствие.

— Ребекка?

ДИ Эссен кивнула.

— Хм-м. Изобличительно, — произнес ДС Джейкс. Но, мгновенье подумав, добавил: — Или во всяком случае было бы, если б нашлись какие бы то ни было отпечатки на ручке ножа. Но, насколько я понимаю, их там нет. С чего бы убийце стараться не оставить отпечатков на орудии убийства — и при этом оставить их на дверной ручке?

— Совершая убийство, думаешь не всегда собранно.

— Верно.

За десертом (пирог баноффи с солено-карамельно-шоколадной подливкой) ДС Джейкс обрисовал другие существенные детали, которые ему удалось выявить. К примеру, любопытный факт: Кристофера Сванна без его ведома переселили из его номера во флигеле в более просторный и дорогой номер в главном здании. Еще один факт: со сцены преступления исчез его мобильный телефон. Имелась также и занимательная история (изложенная работниками бара в салоне «Аддисон») о его потерявшейся флешке и ее внезапном и неизъяснимом появлении на прежнем месте. А еще ДС Джейкс вдобавок пообщался с Дедом Бобом Хопкинзом — рыбаком, который в любую погоду сидит у берега декоративного пруда, — и застал его в великом возбуждении: сегодня он впервые за «почитай пять лет» не то чтобы в самом деле поймал рыбу, однако отчетливо слышал, как она прыгает в воде всего в нескольких ярдах от него. Нечто, вполне вероятно, не имеющее отношения к делу, однако, безусловно, необычное, если учесть, что рыбы в пруду нет вообще, и это широко известно.

— Подозреваю, тому есть очень хорошее объяснение, — сказала Верити. — Пойдемте разберемся.

Она стремительно осушила круглый бокал бренди, и, тем завершив обед, они с ДС Джейксом вернулись в кабинет к лорду Ведэрби, который граф несколько неохотно уступил им как комнату для опросов. Начали они с того, что открыли дверь в тайный коридор и повернули в нем на сей раз не направо — тогда бы они выбрались наверх, — а налево. И двинулись коридором, что делался все у́же и темнее, особенно когда под острым углом свернул вправо. Согнувшись едва ли не вдвое, при свете фонариков на мобильных телефонах они проковыляли две сотни ярдов, если не больше, а паутина вязла у них в волосах и из-под ног разбегались пауки. Черная кирпичная кладка стен начала поблескивать от влаги. Наконец от внешнего мира их не отделяло уже ничего, кроме деревянной дверки, сбитой из четырех древних досок, прогнивших едва ли не насквозь. По краям дверки пробивался яркий дневной свет. Верити толкнула ее наружу, и оказалось, что открывается она довольно легко — едва ли не будто недавно это проделывал кто-то еще. Коридор вывел их на самый берег декоративного пруда, и два-три фута травы, отделявшие порог от воды, были зримо истоптаны. ДИ Эссен повернулась к ДС Джейксу и сказала:

— Что ж, не кажется мне, что нынче утром тут прыгала рыба, а вам? Зато мне кажется, что если б дно пруда обследовал водолаз, он бы, вероятно, отыскал мобильный телефон убитого. Такова, в любом случае, моя догадка. А теперь, на мой взгляд, пора как следует потолковать с нашей первой подозреваемой.

7

Опрос № 1. Ребекка Вуд

Проводя в тот день первый неформальный опрос, ДИ Эссен и ДС Джейкс применили свою привычную процедуру. Она села за стол (в данном случае — стол лорда Ведэрби), а объект опроса разместился напротив. За дальним концом стола меж тем ДС Джейкс устроился с открытым ноутбуком, внимательно слушая, иногда вмешиваясь, иногда производя самостоятельные поиски в интернете, когда того требовало направление, в котором развивался опрос.

Верити начала с шаблонных вопросов.

— Мисс Вуд, будьте любезны, расскажите, были ли вы знакомы с Кристофером Сванном до того, как он явился сюда на этой неделе для участия в конференции?

— Отдаленно знакомы, да, — ответила та.

— В каком качестве вы его знали?

— Мы вместе учились в Кембридже в начале 1980-х.

— Близко ли вы были знакомы друг с другом в то время?

— Нет.

— Поддерживали ли вы отношения позднее?

— Нет.

— Впервые ли вы виделись с тех пор, как учились вместе в Кембридже?

— Да.

— Приязненно ли вы относились друг к другу прежде?

— Понятия не имею, приязненно он ко мне относился или нет. На личном уровне мои чувства к нему были полностью нейтральны.

— На личном уровне.

— Да.

— Был и иной уровень?

— Позднее Кристофер стал открытым критиком нашего движения. По правде говоря, я считала его политические взгляды возмутительными.

Верити позволила себе скупую улыбку и сказала:

— Что ж, поскольку вы подняли эту тему, давайте поговорим о вашем «движении», как вы его именуете. Как долго вы исполняете свои обязанности в группе «Процессус»?

— Двадцать шесть лет и три месяца, — без запинки ответила Ребекка.

— С ее основания, иными словами, — вставил ДС Джейкс.

Ребекка глянула на него так, словно до сего мига не осознавала его присутствия.

— Да.

— И как долго вы знакомы с Роджером Вэгстаффом? — спросила Верити.

— Примерно сорок лет.

— Вы также встретились в Кембридже, верно?

— Вполне.

— И все это время ваши отношения были сугубо профессиональными или еще и личными?

Лицо у Ребекки обрело пунцовый оттенок.

— Ума не приложу, что вы хотите этим сказать, а также какое это имеет значение.

— Значение это имеет совершенно отчетливое. Из-за вашей близости с мистером Вэгстаффом, судя по всему, вас разместили в одной из нескольких комнат, откуда есть доступ к коридору, ведущему в номер жертвы.

— Не представляю, о чем вы говорите, — сухо произнесла Ребекка Вуд. — Думаю, это правда — то, что мы с Роджером друзья, а также коллеги.

— Вы стали друзьями, учась в Кембридже?

— Я бы сказала так, да.

— А он сказал бы так?

— Уверена, вы сами зададите ему этот вопрос, когда придет время.

— Были ли вы когда-либо любовниками?

— Никогда, — сказала Ребекка, и если и был хоть какой-то оттенок сожаления в том утверждении, она смогла хорошенько его скрыть.

— Кто бронировал для вас номера в этой гостинице?

— Я бронировала.

— И почему же вы забронировали номера так, как забронировали, — то есть соседние спальни с общей гостиной?

— Это представляется наиболее практичным деловым решением, если учесть, что нам предстояла большая совместная работа.

— Высказал ли Роджер какие-либо возражения?

— Нет.

— А была его жена осведомлена об этом решении?

— Ума не приложу. Мы с Роджером никогда не обсуждаем его семейные дела.

— Разумеется. Итак, не сомневаюсь, вы прекрасно знаете, мисс Вуд, что в гостиной, соединяющей номер восемь дробь один с номером восемь дробь два, висит портрет Персиваля, 6-го графа Ведэрби, выполненный в натуральную величину. Вам известно, что находится за этим портретом?

— За портретом?

— Да. Он отходит от стены, на петлях.

— Вы меня поражаете. Я не имею привычки снимать со стен картины в гостиничных номерах.

— Соглашусь, это было бы примечательное увлечение. И все-таки, если б так и поступили, вы бы обнаружили дверь, ведущую в коридор.

— Понимаю. Коридор для слуг, надо полагать. Довольно обычное дело, особенно в домах такой старины.

— Пожалуй, да. Однако интересно здесь то, что посредством этого коридора убийца легко мог проникнуть в комнату жертвы.

— До чего удобно для него.

— Или для нее.

Ребекка нетерпеливо вздохнула.

— Я понимаю, куда нас ведет этот опрос, но позвольте уверить вас: пока вы не заикнулись о нем сейчас, знанием об этом коридоре я не располагала никаким.

Верити цокнула языком и пригвоздила Ребекку заботливым взглядом.

— Я обязана предупредить вас, что в том положении, в котором вы теперь оказались, не говорить правды — очень скверная затея.

— Утверждать очевидное совершенно ни к чему.

— Быть может, есть к чему. — Выдержав сообразно внушительную паузу, Верити пояснила: — Наша команда криминалистов нашла всего один набор отпечатков пальцев на двери, ведущей в комнату мистера Сванна из тайного коридора. И они ваши.

Последовало долгое безмолвие. Ребекку эти слова явно потрясли. Она вспыхнула, затем прикусила губу и некоторое время словно бы решала, как поступить далее. Наконец, выражая отчаяние всею собой, она пожала плечами и сказала:

— Что ж. Признаю́. Я пользовалась этим коридором — и этой дверью. Я пользовалась ими дважды. Но не сегодня утром. И без всяких насильственных намерений.

— Как интересно, — произнесла Верити. — Прошу вас, объяснитесь.

Ребекка вдохнула.

— Мистер Сванн завладел некими… закрытыми сведениями, касающимися группы «Процессус».

— Служебными?

— Многое из того, что они делают, — многое из того, что, вернее, мы делаем, — необходимо облекать в слова крайне осторожно, прежде чем предлагать общественности.

— Например, приватизацию НСЗ, — вставил ДС Джейкс.

Ребекка повернулась к нему и сказала:

— Группа «Процессус» — организация общественно полезная, а Роджер Вэгстафф — филантроп и патриот. Однако британское общество, увы, держится за определенные структуры из-за сильной сентиментальной привязанности и не всегда понимает, что́ ему на пользу.

— Разумеется, нет, — сказал сержант. — И, между прочим, не удивительно ли удачно: то, что, по вашему мнению, пойдет обществу на пользу, обычно приносит еще и несусветный барыш кому-то конкретному?

— Спасибо, Бернард, — сказала Верити, вскидывая руки. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать политику. Мы здесь для того, чтобы узнать о том, как мисс Вуд пользовалась тайным коридором. Прошу вас, — добавила она, возвращаясь к своей опрашиваемой, — постарайтесь по возможности свести все к этому.

— Так или иначе — через свою… нечистоплотную сеть связей — Кристофер раздобыл реферат, который мы составили. Или же утверждал, что раздобыл.

— Было ли название у того документа?

— Внутри организации, да, он был известен как «Реферат второго августа». Назван по тому дню, когда был составлен. И как-то раз вечером на этой неделе — насколько я помню, в среду вечером — Кристофер в баре навязался — другого слова не подобрать — к Роджеру и сэру Эмерику и взялся выхваляться, вполне открыто, что у него есть копия реферата и что он собирается его обнародовать в этом своем нелепом блоге. В заданных обстоятельствах Роджер счел вполне оправданным — и я, должна сказать, с ним согласилась — принять меры к тому, чтобы выяснить, правду он говорит или нет.

— И какие же меры?..

— Ну… я тогда понятия не имела, что между номером Кристофера и нашим — в смысле, и моим, а точнее, и гостиной, которая была у нас с мистером Вэгстаффом общей, — есть коридор. А вот он, похоже, знал…

— Он?

— Роджер. Предполагаю, лорд Ведэрби устроил ему экскурсию по зданию. И он попросил меня — лучше сказать, предложил — в смысле, я согласилась… найти способ проникнуть в комнату к Кристоферу в ту ночь, забрать флешку, которая, как нам было известно, была у него в кармане пиджака, и проверить ее содержимое.

— Значит, глубокой ночью в четверг вы выкрали флешку у мистера Сванна?

— Нет, я ее не крала. Я вернула ее в тот же день после обеда.

— Вторично воспользовавшись тайным коридором?

— Да.

— И мистер Сванн вас не видел — ни в первый раз, ни во второй?

— В первый раз он спал. Во второй — лежал в ванне. Как мне кажется.

— Вам кажется?

— Мне нужно было лишь оказаться у него в гардеробной. Дальше в номер я не проходила. — Она поглядела на Верити и сержанта и на лицах у них никакого особого участия не обнаружила. — Я понимаю, что мой поступок может показаться дурным… — добавила она.

ДС Джейкс фыркнул так, что это вполне подразумевало согласие.

— Я, несомненно, вижу, — сказал он, — что ваша приверженность группе «Процессус» в целом и Роджеру Вэгстаффу в частности довольно-таки необычайна. Мало кто способен совершить столь… нечистоплотный поступок, служа своему нанимателю.

Ребекка не отозвалась.

— Предполагаю, имя… — он заглянул в монитор компьютера, — «Пол Дейнтри» вам хорошо знакомо?

На этот вопрос она откликнулась поначалу ошарашенно, а затем с настороженным раздражением.

— Ну право слово, сержант, вам больше нечем заняться, кроме как поднимать эту древнюю историю.

— А вот я-то это имя ни разу не слышала, уж точно, — сказала Верити. — Просветите меня, Бернард.

— Разумеется. И, уверен, мисс Вуд поправит меня, если я что-то понял неверно.

(Ребекка промолчала.)

— Итак, некоторое время назад, в начале 1990-х, до того, как посвятить свою жизнь политике круглосуточно, мистер Вэгстафф работал в лондонском Сити. У него там был собственный хеджевый фонд. «Вэгстафф и Хенли», вот как он назывался. Мисс Вуд служила в нем секретаршей, верно?

— Совершенно не так. Я была администратором офиса.

— Ах. Приношу извинения. В 1994-м фонд нанял молодого стажера по имени Пол Дейнтри. Смышленый малый, как ни поверни. Только что из Оксфорда. Уже знал довольно много всякого о предпринимательстве, и то, что он увидел, начав работать в фонде, ему не очень понравилось. Более того, он донес на мистера Вэгстаффа финансовому омбудсмену — за инсайдерские сделки. Очень серьезное обвинение, и говорить незачем.

— И сведения целиком сфабрикованные, — сказала Ребекка.

— Так вот, — сказал ДС Джейкс, пренебрегши этой репликой, — дело дошло бы до суда, но держалось оно на показаниях мистера Дейнтри, и, как ни прискорбно, с ним произошел несчастный случай. Он уже нашел себе работу в другой фирме и как-то раз вечером, уходя из конторы, располагавшейся на четвертом этаже здания на Грешэм-стрит, упал с лестницы. Умер на месте, бедняга. Сломал шею.

— И какова связь, Бернард?

Ребекка завозилась на стуле.

— Начинается, — произнесла она обреченным тоном.

— Возможно, прямой связи никакой, — сказал сержант. — Но наши записи содержат свидетельские показания, и свидетель заявил, что он видел, как человек, по описанию совпадающий с мисс Вуд, покидает сцену несчастного случая.

— И? — произнесла Ребекка. — Не останавливайтесь, расскажите своей начальнице, что же произошло дальше.

ДС Джейкс сглотнул.

— Ну, состоялось опознание, и на нем…

— Продолжайте, — настаивала Ребекка.

— На нем свидетелю опознать мисс Вуд не удалось.

— Именно, — с нотой торжества сказала Ребекка. — Более того, человек, которого свидетель выбрал из предложенных на опознании вариантов, оказался вовсе не женщиной. «Свидетель» не знал, о чем говорит. И это произошло двадцать восемь лет назад, ради всего святого. Двадцать восемь лет. И ни единого доказательства, связывающего меня или Роджера с гибелью того бедного мальчика. То, что вы сейчас обращаетесь к той истории, не только неуместно, но еще и оскорбительно. Инспектор, имеются ли у вас ко мне какие-либо полезные вопросы? Если нет, я бы предпочла уйти.

— Всего один-два, мисс Вуд, — сказала Верити. — Где вы были сегодня утром между десятью и десятью тридцатью?

— Я была в библиотеке, работала.

— Есть ли свидетели?

— Да. Зашла девушка и принесла мне кофе. И еще этот лектор, Вилкс.

— А! Вы видели и профессора Вилкса в эти полчаса?

— Да. Сперва я увидела его на улице, вместе с Кристофером Сванном. Они были в огороде. Примерно в девять сорок пять.

— Он разговаривал с мистером Сванном?

— У них происходил… очень оживленный разговор, я бы сказала.

— Постойте-ка, — сказала ДИ Эссен. — Огород почти в ста ярдах от библиотечного окна. Вы уверены, что с мистером Сванном разговаривал именно Вилкс?

— Да, уверена, — ответила Ребекка.

— Отчего же?

— На нем был его ярко-красный джемпер, — сказала Ребекка. — Никакой одежды такого цвета ни на ком больше не было.

— Хорошо, — сказала ДИ Эссен. — Продолжайте. Что случилось дальше?

— Они расстались, — ответила Ребекка. — Кристофер вернулся в гостиницу и, надо полагать, вошел через заднее крыльцо. Вилкс остался в огороде еще на несколько минут. После чего тоже поспешил в гостиницу тем же путем. Он искал Кристофера.

— Откуда вы это знаете?

— Он вскоре после этого зашел в библиотеку и спросил, не знаю ли я, где Кристофер.

— И как бы вы описали его вид в тот миг?

Ребекка поджала губы.

— На ум приходит фраза: «Кабы взгляд убивал…»

ДИ Эссен и ДС Джейкс коротко переглянулись. Формулировка у Ребекки казалась подобранной с некоторым тщанием, если не сказать — расчетом.

— Хорошо, — произнесла Верити. — Теперь вот еще что. В последние мгновения перед смертью Кристофер Сванн успел оставить записку. В ней он, похоже, пытался дать намек на личность убийцы. Знаете, что он там написал?

— Скажите же.

— Он написал цифры «восемь/два». — Ребекка промолчала, и Верити добавила для полной ясности: — Это номер вашей комнаты в этой гостинице.

— Это я осознаю.

— Намек, иными словами, указывает в вашу сторону.

Повисла долгая пауза. Такой поворот событий на Ребекку никакого действия, казалось, не возымел.

— Какой вывод вы бы сделали? — спросила Верити.

— Ответить вам я могу, лишь основываясь на моем знании натуры Кристофера Сванна, — ответила Ребекка. — И вывод мой состоит в том, что его зловредность пережила и его самого.

Конец опроса

8

Опрос № 2. Рэндолф, 11-й граф Ведэрби

— Надолго я вас не задержу, ваша светлость, — сказала ДИ Эссен.

— Рад это слышать.

— И мы бы хотели поблагодарить вас за предоставление вашего кабинета.

— Вовсе не за что. Содействовать силам правопорядка — всегда и удовольствие, и долг.

— Позволите ли спросить первым делом, где вы находились сегодня утром между десятью и десятью тридцатью?

— Преимущественно здесь. По временам — у стойки портье. В тех, кто способен засвидетельствовать мои перемещения, недостатка не будет.

— Оставались ли вы в этом кабинете один?

— Да, но никогда не дольше чем на пять минут или около того.

— Одна минута на то, чтобы добраться до девятого номера, — произнес ДС Джейкс, словно рассуждая вслух. — Одна минута на то, чтобы совершить преступление. Две минуты добраться до пруда. Одна минута, чтобы сюда вернуться. Да, такое возможно.

— Оставляя в стороне ваши оскорбительные намеки, — сказал лорд Ведэрби, — что там за походы убийцы к пруду?

— Мы предполагаем, что такое могло произойти, — сказала Верити. — Скажите мне вот что: часто ли пользуются той дверью, которая ведет из коридора во внешний мир?

— Ею никто не пользовался много лет.

— Так вот, сегодня утром она пригодилась. И к тому же Дед Боб Хопкинз утверждает, что сегодня слышал, как в пруду плеснула рыба.

— В том пруду рыбы нет.

— Мне это известно. Что же тогда он слышал?

— Похоже, кто-то мог в воду бросить что-то.

— Именно таков был ход и моей мысли. Но, прежде чем мы перейдем к этому, — одна ваша администраторша сообщила мне сегодня любопытную вещь. Она сказала, что Кристофера Сванна изначально разместили во флигеле гостиницы, но в среду утром вы без его ведома переселили его в главное здание. Правда ли что-то из этого?

Граф пожал плечами.

— Очевидно, что-то перепуталось. Насколько я понял, он сам попросил его переселить.

— Как бы это ни объяснялось, убийце оно, несомненно, упростило жизнь, поскольку теперь у него появился тайный ход в номер жертвы.

— Если кто-то помешан на убийстве, инспектор, такой человек, я убежден, найдет способ так или иначе совершить его, хоть с доступом к потайному коридору, хоть без.

ДИ Эссен попробовала применить другую тактику.

— Были ли вы знакомы с Роджером Вэгстаффом до этой недели?

— Мы несколько раз списывались, а также натыкались друг на друга на торжествах, в таком вот духе.

— Были ли вы друзьями?

— Не то чтобы.

— Политическими братьями по духу?

— Мне нравится то, что он отстаивает, и то, как он за это борется.

— И что же он отстаивает, по вашему мнению?

— Трудно свести к нескольким словам. Свободу личности, наверное. Личную суверенность.

— Вы считаете, что свобода — нечто такое, за что надо воевать? В Великобритании, в 2022 году?

— Мерзкий сейчас общий дух. Придирчивый, пуританский. Нам постоянно велят что-нибудь. Не садитесь за руль, не летайте самолетом. Не жалуйтесь, если каждый второй диктор-новостник на телевидении черный, или лесбиянка, или и то и другое. Нельзя быть расистами, нельзя быть сексистами. Мне это не нравится — и не нравится британцам. Не нравится нам, когда нами командуют.

— Командуют? Довольно странно слышать подобную жалобу от наследственного пэра и члена Палаты лордов. Кто же командует, если не подобные вам?

Лорд Ведэрби рассмеялся.

— Помилуйте, инспектор, если вы считаете, что подобные мне в наши дни чем-то заправляют, вы недостаточно внимательны. Консерваторы ныне — самое теснимое меньшинство в стране.

— Уж во всяком случае, партия, которую вы поддерживаете, находится у власти уже более десяти лет, верно?

— К партии это никакого отношения не имеет. Настоящая власть совершенно в других руках. Она у СМИ, у суда, у академии, в ключевых институциях.

— И кто же правит ими, не подскажете?

— Либеральная элита, очевидно.

— Коей Кристофер Сванн был, вероятно, характерным представителем?

— Должен признаться, — небрежно промолвил лорд Ведэрби, — я об этом малом до прошлой недели даже не слышал. И до сих пор мало что о нем знаю. Судя по всему, он выпускал какую-то интернет-газету, где обнародовал свои соображения. Эдакий фантазер, по всеобщему мнению. Похоже, зуб у него на Роджера был уже некоторое время. Приехал сюда создавать неприятности. Что ему, бесспорно, удалось, пусть и не совсем так, как он собирался.

— Разговаривали ли вы с ним напрямую на этой неделе?

— Не упомню такого, нет.

— Это странно, — вмешался ДС Джейкс. — Потому что я уже поговорил со свидетелем, участвовавшим, по его словам, в неформальной экскурсии по гостинице, которую вы вели после обеда во вторник. Верно ли это?

— Возможно.

— А также мне было сказано, что вы говорили с самим Сванном. У вас состоялся разговор о полотне, висевшем в одном из коридоров. Ничего не приходит на ум?

— Да, теперь припоминаю и… Да, кажется, что-то подобное имело место.

— Не вспомните ли, о каком произведении искусства шла речь? — спросила ДИ Эссен.

— Да, вспоминаю — сейчас, в нашем разговоре. — Лорду Ведэрби, судя по его виду, становилось все более не по себе. — Это было изображение корабля, принадлежавшего одному из моих предшественников.

— Пятому графу, насколько я понимаю, — сказал ДС Джейкс, взглянув на бумажку с записью на столе перед собой.

— Верно.

— Это была «Генриетта», не так ли? Печально известное работорговое судно.

— Так предположил мистер Сванн, да. По моему мнению, в этом есть большая доля простой догадки с его стороны.

— Мой свидетель утверждает, что мистер Сванн казался довольно уверенным в своем определении. А также он намекал, что, возможно, пожелает обнародовать что-то на эту тему.

Тут лорду Ведэрби ничего не оставалось, как выкладывать все начистоту.

— Ну да, он действительно сказал что-то в этом роде, и, должен отметить, его настрой показался мне крайне возмутительным. К подобным упрекам в исторической… нечистоплотности моя семья относится очень серьезно. Вам известно, к примеру, что в этом году мы обнаружили в своем ведении предмет аборигенной культуры и приложили много усилий, чтобы как можно быстрее вернуть его тем, кому он по праву принадлежит?

— Разумеется, — сказала ДИ Эссен. — Мы все читали об этом в местных газетах.

— Вот именно, будьте любезны.

— Это был бумеранг, — добавила она. — А поскольку вы не уплатили почтовые расходы в необходимом объеме, он через две недели вернулся прямиком к вам.

Лорда Ведэрби в последние несколько месяцев изрядно вышучивали на эту тему, а потому в ответ он предложил безмолвие и каменное лицо.

— Возвращаясь к теме спорного полотна, — сказал ДС Джейкс. — Мы надеялись взглянуть на него сами, однако нам сообщили, что его убрали из экспозиции.

— Оно нуждается в чистке, — сказал лорд Ведэрби.

— Хм-м. Что ж, похоже, мистер Сванн сделал несколько снимков картины на свой мобильный телефон, но — страннейшее дело — его телефон исчез.

— Правда?

— Да, и это, судя по всему, единственный предмет, который убийца забрал с места преступления.

Пока происходил этот обмен репликами, настроение у лорда Ведэрби менялось существенно, однако он все же сумел сказать, сохраняя беззаботный вид:

— Изрядно вам подбирать не подвязанных концов еще, верно?

ДИ Эссен поднялась и протянула руку.

— Благодарю вас за столь охотное сотрудничество, ваша светлость.

Лорд Ведэрби тоже встал и вяло потряс руку инспектору.

— Совершенно не за что.

— Удачи вам с реконструкцией. Удалось ли заручиться необходимыми средствами?

— Не вполне. Я все еще жду отклика из одного-двух мест.

— Что ж, я уверена, все сложится хорошо. За волшебную дату!

— Волшебную дату?

— За грандиозное новое открытие. Восьмого февраля 2024 года, кажется?

— Верно — восьмого февраля.

— Восемь дробь два, — произнес ДС Джейкс, методично набирая что-то у себя в ноутбуке. Он поднял взгляд и увидел, что лорд Ведэрби удивленно глазеет на него. В порядке пояснения он добавил: — Восемь дробь два — так, мне кажется, быстрее всего записать эту дату, разве нет?

— Да, — ответил лорд Ведэрби, пятясь вон из собственного кабинета и переводя настороженный взгляд с инспектора на сержанта и обратно. — Да, надо полагать, так и есть.

Конец опроса

9

Прежде чем начать следующий опрос, Верити позволила себе немного покоя.

Она вышла во двор Ведэрби-холла, окинула быстрым взглядом огород — и дало ей это мало что, — после чего отправилась к декоративному пруду, где некоторое время постояла у мутной серо-зеленой воды, потерявшись в мыслях.

В целом она была женщиной, к самосозерцанию не склонной, но самосозерцания в эти послеполуденные часы, казалось, не избегнуть. Она обнаружила, что есть нечто глубинно благостное в местах, подобных Ведэрби-холлу, в этих величественных и несколько самодовольных домах и садах. Большинство делегатов конференции уже разъехались — задерживать их не было причин, — и ухоженные просторы имения преисполнялись пьянящего покоя второй половины позднелетнего дня. Трудно было поверить, что в подобных декорациях всего несколько часов назад свершилось ужасающе насильственное действо. Разумеется, за свою сорокалетнюю карьеру Верити видела много подобных деяний, но к ним так и не привыкла, а теперь впервые осознала, до чего же хочется ей на пенсию и с каким упоением размышляет она о будущем, когда ей больше не доведется увидеть ни единого трупа. Она сможет вновь наслаждаться пейзажем, слушать пение птиц и ловить ускользающий аромат полевых цветов на лугу — и все это перестанет быть лишь декорациями к насилию, кровопролитию и злодейству. До чего же, мягко говоря, неудачно, что финальное ее дело оказалось у нее на столе в тот самый день, когда ей полагалось все это оставить. Дело, более того, казавшееся по текстуре своей отличным от всего, с чем Верити приходилось разбираться прежде, хотя отчего ей так казалось, она толком объяснить не могла. Возможно, причина в общей зловещей странности, словно бы охватившей на этой неделе всю страну. До чего странно, к примеру, что после семидесяти лет на престоле королева Елизавета умерла всего через два дня — два дня — после первой встречи с новым, незнакомым и непроверенным премьер-министром. Какова была она, та встреча? Неужели Лиз Трасс не только не сумела заметить, что Ее Величество на пороге смерти, но и что дверь нараспашку, а королева уже преодолела бо́льшую часть пути за эту дверь? Что, в конце концов, происходило в эти дни на вершине британской политики? Все, казалось, оторвалось от реальности. Сплошная растерянность. Даже, возможно, лучше сказать — замешательство. (Верити, заядлая читательница, обожала слова, и ей нравилось крутить их в уме, по-всякому обустраивать, смотреть на них под разными углами — в точности как на факты в уголовных расследованиях.) Поверх этого общенационального беспокойства, у каждого имелись свои личные тревоги. В случае Верити тревоги связаны были со здоровьем ее супруга. Собрался ли он наконец поговорить с врачом? Залучить кого бы то ни было из их поликлиники для телефонного разговора, казалось, стало задачей совсем невыполнимой. Она сверилась со своим телефоном — не написал ли Марк. Написал, но в сообщении было только: «Мне кажется, мы должны как-то почтить», чего она даже и не поняла.

Верити положила телефон в карман, вздохнула и медленно повернула прочь от пруда. Было что-то безвременное и успокаивающее в неподвижности его вод, и оставлять пруд ей не хотелось. Но убийство ждало раскрытия. Быть может, раскрыв его, она привнесет во все некий порядок. Быть может, тогда ее станет меньше снедать это настойчивое, неопределенное беспокойство, возобладавшее сейчас над жизнью и страны, и лично каждого в ней, и ту и другую сделав в равной мере неустойчивой.

Она отправилась обратно к Ведэрби-холлу.

Опрос № 3. Профессор Ричард Вилкс

— Профессор Вилкс, благодарим вас за терпение и за то, что согласились уделить время. Спешу заверить, опрос будет очень кратким.

Профессор Вилкс был растерян — и расстроен. Он уже пропустил свой рейс в Венецию. Ему не удалось забронировать ничего взамен, поскольку никто не мог толком объяснить ему, что происходит. Он не понимал, почему ДИ Эссен непременно должна его опросить. Неужели в этом чудовищном убийстве его держат среди подозреваемых?

— Мы хотели поговорить с вами исключительно по двум причинам. Первая: пусть я и уверена, что вы не отдаете себе в этом отчета, но вы один из очень немногих постояльцев этой гостиницы, у кого была возможность совершить это преступление.

— Возможность? Какая возможность? О чем вы говорите?

— Удивило бы вас то, что в этом здании есть потайной ход, соединяющий ваш номер — седьмой — с девятым номером?

— Да, — ответил профессор Вилкс, посвятив миг-другой усвоению этой новости. — Меня это удивило бы еще как.

— Едва ли вы упустили из виду, что ваш номер располагает чрезвычайно зрелищным камином.

— Едва ли, несомненно.

— Высота его, если вдруг вам интересно, составляет пять футов и три дюйма. Достаточно, чтобы человек, не пригибаясь, мог в него войти, если б пожелал.

— Но зачем бы ему желать того?

— Затем, что если б он вошел туда и повернул направо, то обнаружил бы узкую нишу, а в ней — дверь.

— Потайной ход, хотите сказать.

— Да. Вы сами его не обнаружили?

— Нет. Должен признаться, мне не взбредало в голову зайти в камин.

— Ну разумеется. С чего бы?

Поскольку начальница после этого вопроса умолкла, выбор другой линии расследования ДС Джейкс взял на себя.

— Второе, о чем мы бы хотели спросить вас, мистер… э-э, профессор Вилкс, — показания свидетельницы, сообщившей нам, что она видела, как вы беседовали с мистером Сванном незадолго до убийства. Вы были, насколько нам известно, в огороде, и свидетельница сказала, что между вами и мистером Сванном происходила ссора.

— «Оживленный разговор» — такой оборот она употребила, — поправила его Верити. — Кроме того, вы, судя по всему, имели еще один разговор — довольно долгий и задушевный, насколько мне известно, — в баре вчера вечером.

— Ну, не уверен, что определил бы его как «задушевный», — возразил профессор Вилкс. — Мы говорили преимущественно о литературе и политике. Вынужден признать, я злоупотребил моим любимым односолодовым виски — в Венеции его не так-то просто добыть, знаете ли, — и, насколько я помню, мистер Сванн был достаточно любезен и помог мне добраться до номера. Он в самом деле показался очень приятным человеком. Какая трагедия. У кого же могло возникнуть желание сотворить нечто подобное?

— И тем не менее сегодня утром вы с ним повздорили, — подсказал ДС Джейкс.

— Ну… что тут можно сказать? Во-первых, да будет вам известно, у меня было чудовищное похмелье — воистину кошмарное, — и я был, вероятно, несколько… гневлив — исключительно по этой причине. Он подошел, думаю, спросить у меня совершенно приятным тоном, не попадался ли мне случайно на глаза его мобильный телефон. Он, судя по всему, потерял его и решил, что, быть может, оставил его у меня в номере утром, когда оба мы были не в лучшей форме. Так или иначе, на меня что-то нашло, и я решил, будто он заявляет, что это я взял его телефон. Вот почему наш разговор — издали — мог показаться довольно… скажем так, раздраженным.

— Наша свидетельница, — сказала Верити, — утверждает, что вы явились в библиотеку в поисках мистера Сванна.

— Я к тому времени уже успокоился и хотел извиниться.

— Не такое у нее сложилось впечатление. Скорее обратное.

Профессор Вилкс пожал плечами.

— Значит, впечатление у нее сложилось превратное, — сказал он.

ДИ Эссен кивнула и отозвалась дружелюбно:

— Что ж, такое нередко бывает расценено ошибочно. Насколько я понимаю, значительную часть вашей лекции вам вчера прочитать так и не удалось?

— Как ни печально. Она оказалась… что ли, оттеснена к обочине, можно сказать, событиями национального масштаба.

— Вполне так. Тем не менее мне было бы интересно взглянуть на нее. Не при вас ли случайно ее текст?

— Наверху, в моей комнате.

— Бумажная распечатка — та самая, по которой вы читали?

— Да.

— Не будете ли так добры оставить ее нам, пока вы здесь?

Профессор Вилкс эту просьбу удовлетворить согласился. После этого ДИ Эссен взяла его венецианские контактные данные и, получив заверения, что он в обозримом будущем Венецию не покинет, сообщила ему, что он совершенно свободен.

Конец опроса

10

Опрос № 4. Роджер Вэгстафф

То был последний опрос того дня. Уровень энергии у ДС Джейкса — признавшего, что он «ждал этого опроса», — казалось, не упал нисколько. ДИ Эссен же устала, и все это дело ей до странности опротивело. Она вспомнила, что муж ее Марк готовил сегодня, в день ее выхода на пенсию, особый ужин — говядину «Веллингтон» с лесными грибами и подливой из мадеры, — и Верити остро захотелось оказаться дома с мужем в их домике в Стоу-он-де-Волд, пить до ужина херес, устроивши повыше ноги, — перед телевизором с какой-нибудь утешительной телепрограммой. Она надеялась, что этот опрос не затянется надолго, но в то же время намеревалась, как всегда, ничего не упустить.

— Мистер Вэгстафф, — начала она, — это убийство, как мы считаем, произошло между десятью и десятью тридцатью сегодня утром. Можете ли вы отчитаться о своих передвижениях в это время?

— Конечно. Ровно в десять в конференц-зале начиналась первая сессия. Я представил докладчиков и слушал дискуссию.

— То был, — уточнил ДС Джейкс, — круглый стол на тему «Почему свободные рынки и национальная общность — вещи нераздельные»?

— Именно.

Роджер сидел, откинувшись на спинку и непринужденно сцепив руки на коленях. Явив свое непробиваемое алиби, смотрелся он самодовольным до невозможности.

— Боюсь, — сказала, однако, Верити, — тут имеется нестыковка, и ваши воспоминания, вероятно, не вполне точны. Несколько свидетелей заявляют, что вы покинули зал в конюшне сразу после того, как представили докладчиков, и примерно двадцать пять минут вас в зале не было.

Слегка потрясенный ее словами Роджер нервно почесал в затылке и наконец признался:

— Да. Да, вы правы. Я забыл. Сэр Эмерик Куттс сегодня утром уезжал, и я вернулся в гостиницу проститься с ним и его поблагодарить.

— Так и есть. — Верити сверилась со своими записями. — Он выписался из гостиницы в четыре минуты одиннадцатого, а такси увезло его в десять тринадцать.

— Ну да, я проговорил с ним почти все то время. Он это подтвердит.

— Почти все то время?

— Да. Убить кого бы то ни было некогда.

— Двое свидетелей определяют время вашего возвращения в конюшни как десять двадцать пять.

— Возможно.

— Так что же вы делали в оставшиеся двенадцать минут между отъездом сэра Эмерика и вашим возвращением в конюшни?

— Не знаю. Наверное, я… пошел в туалет, скажем? — Встретив невозмутимый взгляд двух сыщиков, он добавил: — Послушайте, такого рода подробностями с другими людьми обычно не делятся, но… поскольку это, судя по всему, имеет значение, мне пришлось просидеть там довольно долго. Полагаю, вчерашнее фуа-гра. Прошло, кажется, всего меня насквозь.

— Свидетелей, очевидно, нет, — сказала Верити, записывая несколько слов к себе в записную книжку. — Итак, полагаю, мы — потенциально — установили возможность. Двинемся дальше. Вы были знакомы с мистером Сванном более сорока лет, верно?

— Ну, мы познакомились в Кембридже сорок лет назад, но с тех пор общались очень мало.

— Я полагаю, оттого, что сильно недолюбливали друг друга.

— Не уверен, что я его недолюбливал.

— Он казался вам докучливым?

— Видите ли, к тому, кто посвящает чуть ли не всего себя нападкам на вас и вашу работу, как-то не проникаешься. К счастью, никто и не читал толком, что там Кристофер пишет, а потому он всегда был не более чем… малым раздражителем.

— Столь ли малым? Он допекал вас достаточно, вы готовы были даже выкрасть у него что-то.

Роджер вскинул брови.

— Вы стянули у него из кармана флеш-карту, насколько мне известно.

— Я этого не делал.

— Я знаю. Это сделала мисс Вуд. По вашему указанию.

— Она и вернула ее по моему указанию.

— Рискованное и нечистое дело, как ни поверни. Можете ли вы объяснить свои мотивы?

Роджер Вэгстафф помедлил, а заговорил вовсе не для того, чтобы дать прямой ответ.

— Цель группы «Процессус», — начал он, — мыслить инновационно, за рамками привычного. И предмет всегда один и тот же: трудиться на благо простых британцев. Вопрос, которым некоторые из нас задаются уже несколько лет, о модели всеобщего здравоохранения, разработанной более семидесяти лет назад, когда продолжительность жизни была ниже, население справлялось с совершенно иными недугами, а диапазон доступных нам лекарств и методов лечения был гораздо у́же сегодняшнего, — так вот, эта вот модель, она все еще… соответствует ли потребностям? Мне этот вопрос не кажется нерезонным. Мы задавались этим вопросом уже некоторое время и наработали по данной теме немало материалов. То, что, по заявлению Кристофера, имелось у него на руках, действительно содержало… ну, некоторые сведения, чувствительные к срокам оглашения. Необходимо было понять, блефует он или нет.

— И блефовал ли?

Роджеру ничего не оставалось, кроме как признать:

— Нет.

— Стерли ли вы тот файл с его флеш-карты или что-то в нем поменяли?

— Нет.

— Разумеется. В этом не было смысла. Вы знали, что у него наверняка где-то есть копия.

— Само собой, — сказал ДС Джейкс. — Итак, документ, который раздобыл мистер Сванн, назывался «Рефератом второго августа», верно?

— Да, — сказал Роджер, судя по тону, нисколько не довольный тем, что сержанту известно это название.

— И какова же природа «сведений, чувствительных к срокам разглашения», которые он содержал?

Ответ Роджера вновь оказался с креном в обтекаемость и пространность.

— В том, чтобы привлекать частные компании к обеспечению услуг НСЗ, ничего нового нет. Это происходило при целой череде правительств — и лейбористских, и консервативных. Мы считаем, что этот процесс необходимо ускорить, но мы также отдаем себе отчет, что к радикальным преобразованиям в организации сентиментализированной и превращенной в священную корову системы здравоохранения публика относится нервно. Этот реферат действительно выступал в защиту реформ значительно большего масштаба, нежели прежде. Оборудование, медикаменты, недвижимое имущество — само здравоохранение, уж раз на то пошло, — передается конкурирующим компаниям из частного сектора, способным обеспечить все гораздо гибче и действеннее, чем некий громоздкий централизованный монолит. Во всем этом есть совершенно здравый практический и финансовый смысл…

— Финансовый, вы сказали? — ДС Джейкс уцепился за слово.

— Да, безусловно. Все в конечном счете сводится к деньгам. Надо быть очень наивным, чтобы это отрицать.

— Или идеалистом, — проговорила Верити.

— Мы же не станем ловить семантических блох, правда?

— Фигурировали ли в реферате названия каких-либо компаний, которые могли бы оказаться вовлечены в это… оптимизационное начинание? — спросил ДС Джейкс.

— Да.

— Среди этих компаний имелись ли американские?

— Некоторые — да.

— А среди них не было ли компаний — основательниц группы «Процессус»?

— Это я раскрыть не готов.

— Из каких именно источников вы получаете финансирование?

— Оно поступает из многих разных источников. У нас есть поддержка по всему миру.

— Можно ли описать этот реферат, — спросил ДС Джейкс, — как предложение по полномасштабной приватизации Национальной службы здравоохранения?

Пренебрегая вопросом, Роджер обратился к Верити — из двух опрашивавших она казалась ему менее неприязненной:

— Соотносится ли что-то из этого с вашим расследованием? Я думал, вы пытаетесь раскрыть убийство.

— Полагаю, сержант Джейкс пытается установить мотив, — отозвалась она. — Мне кажется, мистер Сванн добыл сведения, которые могли, по самой меньшей мере, опозорить вашу организацию, а возможно, и повлиять на ее финансовое положение. — Она предоставила Роджеру Вэгстаффу несколько секунд, чтобы он усвоил сказанное, после чего перешла к следующему вопросу: — Лорд Ведэрби — ваш друг, как я понимаю?

— Знакомый, я бы сказал.

— Вы, судя по всему, провели с ним немало встреч в подготовке к этой конференции.

— Немало, да.

— И эти встречи проходили в дружелюбной обстановке?

— Да.

— Кто предложил переселить мистера Сванна в девятый номер утром в среду? До того времени мистер Сванн был размещен во флигеле.

— Не могу этого сказать.

— Не вы ли сами? Мне понятно, что приглядывать за мистером Сванном было бы удобнее, окажись он так близко от вас.

— Вовсе нет. До чего гнусное предположение.

— А благодаря тайному ходу вы, по сути, получили доступ в его номер.

— И что? Я же сказал вам, что никакого отношения к этому не имею. — Лицо у Роджера становилось с каждой секундой все краснее.

— Но вы знали о тайном ходе, — настаивала Верити. — Потому что велели мисс Вуд воспользоваться им и выкрасть флеш-карту.

Лицо Роджера теперь сделалось таким же красным, как джемпер Ричарда Вилкса, и тон у него, загнанного в угол, сделался еще более взбешенный.

— Хорошо, я знал о нем. Мне по-прежнему глубоко отвратительны ваши…

— Как вы о нем узнали?

— Мне его показал лорд Ведэрби. Когда я впервые приехал в гостиницу.

— Когда это произошло?

— Примерно год назад, — крикнул он — раздражение и стыд напрочь уничтожили все его запасы учтивости. Он встал. — Слушайте, с меня хватит. Этот разговор окончен.

— Ну, — сказала Верити, — это решение на самом деле принимать не вам, но да ладно. — Она тоже встала. — Хорошо, мистер Вэгстафф. Вы свободны. А потому, к счастью… — она протянула ему руку, и он предельно неохотно пожал ее, — и мы тоже.

Конец опроса

Прежде чем расстаться, Верити и ее помощнику предстояло кое-что обсудить и сверить кое-какие записи. Вместо того чтобы задерживаться в Ведэрби-холле, где сама атмосфера, казалось, сделалась довольно удушающей, они поехали (ДС Джейкс за рулем) в саму деревню Ведэрби-Пруд и оставили машину рядом с мостом из желтого песчаника, столь изящно переброшенным через ручей, струившийся у окраины деревни. Они перешли ручей и двинулись по проселку, уводившему прочь от деревни. Было почти семь, и вечернее солнце затопляло поля и живые изгороди теплом и мирным светом. Верити поймала себя на том, что тихая красота пейзажа отвлекает ее и мысли плывут прочь от дикости утреннего убийства, от скользких, уклончивых ответов четырех подозреваемых, от застойного духа потайного хода и жуткого зрелища в девятом номере. ДС Джейкс же, напротив, только об этом и мог говорить — и уже, казалось, достиг заключения о том, кто именно повинен, поскольку бурлил особенной неприязнью к Роджеру Вэгстаффу, злокозненным поползновениям группы «Процессус», непрозрачности их финансирования, зловещей вездесущности их представителей в теле- и радиопрограммах, их близким связям с ненасытными американскими технологическими фирмами и поставщиками услуг здравоохранения. Верити толком и не слушала, а просто позволила ему болтать, сама же наслаждалась знакомыми любимыми звуками и запахами английской глубинки. И лишь когда он сказал что-то о «большой фарме» и она подумала, что он имеет в виду сельского здоровяка, гнавшего свое рассеянное стадо по проселку впереди них, она осознала, что цели у них совершенно противоположные и пора отправляться домой.

11

Очереди на поклон к гробу королевы Елизаветы, торжественно помещенному в Вестминстерский зал, официально позволили выстраиваться в пять пополудни в среду 14 сентября. Верити с Марком влились в нее примерно через шестнадцать часов — утром в четверг, 15 сентября.

Встать в эту очередь предложил Марк. «По-моему, надо как-то почтить», — написал он жене в день убийства, и, разумеется, таков был очевидный способ это сделать. Верити согласилась на это предложение вполне с готовностью — пусть и не будучи столь пылкой роялисткой, как ее супруг, королеву она тем не менее обожала и считала, что ее уход после семидесяти лет на престоле нужно так или иначе отметить. Кроме того, очередь теперь уже, по любым оценкам, была часов на девять и можно вволю поразмышлять. В последние несколько дней ей никак не удавалось собраться с мыслями, и она надеялась, что этот паралич можно исцелить радикальной переменой обстановки.

— Перво-наперво, — сказал Марк, когда они вышли из метро на станции «Тауэр-Хилл», — надо найти конец очереди.

— В смысле, начало, — сказала Верити. — Конец — это когда мы доберемся до гроба, ясно же.

Они некоторое время обсуждали это, пока череда регулировщиков направляла их по Тауэрскому мосту к Поттерз-Филдз, оказавшемуся крошечным парком между мостом и «Сити-холлом», на южном берегу реки. Тут явлен был первый знак того, что британское государство, последние несколько лет охаиваемое критиками за его дряхлость и упадок, способно развить полезную кипучую деятельность, когда того требует королевская оказия. Стальные заграждения расставили так, чтобы получился извилистый коридор, по которому скорбящие могли переминаться в медленной очереди, и всем выдавали по розовому браслету, украшенному геральдическими LISQ[39]. Благодаря этим браслетам, как им объяснили, можно выпадать из очереди, чтобы сходить в туалет или за едой.

— Это займет чертову прорву времени, — сказала Верити, принимая у мужа сиденье-трость. — Я рада, что ты догадался их прихватить.

Имелось сиденье-трость и у Марка. Чулан у них под лестницей полнился подобным деревенским инвентарем — тростями, «барбурами», зелеными «веллингтонами», кепками, удочками, карманными фляжками, жокейскими шлемами. Им обоим нравилось читать «Сельскую жизнь» и даже «Лошадь и гончую»[40], но для Верити этим все и ограничивалось, а вот муж, подозревала она, втайне жалеет о запрете на лисью охоту.

— Не говоря уже об этом, — торжествующе сказал Марк, извлекая упомянутую фляжку из кармана пиджака.

— О-о, молодчина. Бренди или «Лагавулин»?

— Бренди. Я решил, что рано или поздно нам нужно будет подкрепиться.

— Славно. Можно я прямо сейчас глотну?

— Да ну, Верити, девять утра же.

— Твоя правда. Я подумала, может, оно немного расслабит мне клетки мозга, вот и все. Что-то никак не могу продвинуться с этим делом.

— Ну, у нас впереди уйма времени, чтоб об этом разговаривать. Если нужен тебе слушатель, ни в чем себе не отказывай.

За последние несколько лет и впрямь немало было дел, которые Верити расплела бы с трудом, если бы не помощь мужа. И не потому что наделен он был блестящим умом — скорее, как верный доктор Ватсон при Холмсе, он здорово умел комментировать и задавать вопросы именно на том уровне тупости, где они приносят пользу. Пока они продвигались на запад вдоль Темзы — поначалу довольно шустро, что вселяло надежду, — он с радостью делился мнением о деле, которое Верити ему довольно подробно обрисовала.

— По-моему, — сказал Марк, — все ведет к Ребекке Вуд или лорду Ведэрби. У обоих есть мотив — а у профессора Вилкса его нет, насколько нам известно, — и подсказка, оставленная самим убитым, может касаться и той и другого. Ни на Вилкса, ни на Роджера Вэгстаффа она не указывает, и этого должно быть достаточно, на мой взгляд, чтобы отмести обоих.

Он остановился, чтобы вытащить из кармана телефон и сфотографировать собор Святого Павла, в утреннем свете смотревшийся особенно здорово.

— Выходит так, — сказала Верити, — что у лорда Ведэрби мотив даже весомее, чем тебе кажется. У тяжкого безденежья гостиницы есть причина, и она не имеет никакого отношения к упадку туристического промысла. Я собрала кое-какие сведения по Рэндолфу Ведэрби. У него скверное игорное пристрастие. Он вытягивает деньги из своего предприятия и почти все просаживает в казино в Монте-Карло. Ездит туда примерно раз в месяц. В результате предприятию не просто требуется финансовое вливание — оно на грани банкротства.

— Ну, это, может, и так, — сказал ее супруг, — но я все думаю о том, что подсказка гораздо очевиднее указывает на Ребекку, чем на Ведэрби. Если она означает номер ее комнаты, тогда это прямое указание. В его же случае это лишь косвенный намек на дату, которую тот назвал накануне вечером.

— Это не просто какая-то дата, — возразила Верити. — Как я уже сказала, у лорда Ведэрби есть мощный мотив, а дата отлично его отражает. Если Кристофер Сванн действительно хотел указать на Ведэрби такой подсказкой, она просто гениальна. Батюшки, какие славные цветы. До чего люди чуткие, а?

Особенность этой очереди была в том, что каждые несколько ярдов в случайных точках на своем пути скорбящие оставляли подарки и обустраивали стихийные мемориалы. Излюбленные предметы — плюшевые мишки и цветочные букеты. Мемориал, к которому Верити привлекла внимание мужа, представлял собой особенно роскошную композицию из лилий, роз и гортензий. Верити взяла в руки букет и, глубоко вдохнув, впитала запах цветов, после чего почтительно вернула на мостовую.

— Роскошно, — проговорила она.

Марку не терпелось продолжить разговор.

— Это-то допустим, — сказал он, — но все, что ты мне рассказывала об этой дамочке Ребекке, подталкивает меня подозревать именно ее. К примеру, история с парнем, который полетел с лестницы прямо перед тем, как собрался все разболтать. Ее, значит, так в итоге и не разоблачили, но это черт-те какое совпадение: кого-то точь-в-точь похожего на нее заметили на месте преступления. И она замужем никогда не была, верно? Очевидно, влюблена в Вэгстаффа с первого дня знакомства. Сорок лет, безответная любовь… Что ж, такое может странно подействовать на человеческий дух. Она, вероятно, способна на что угодно — на этом этапе жизни.

— Ой ли? — сказала Верити, разочарованная в муже. — Мне к твоим недостаткам добавить еще и нетерпимость к женщинам средних лет? То, что ты сейчас выдвинул, — чистейшей воды женоненавистническая чушь. Ребекка мне истеричкой не показалась нисколечко.

— Я это слово не употребил ни разу.

— Так и не требовалось.

Громадина псевдоелизаветинского здания по левую руку от Верити напомнила ей, что они идут мимо театра «Глобус», — или, точнее, полуидут-полустоят, поскольку их изначально быстрое продвижение вперед замедлилось, и очередь теперь замирала каждые пару минут, простаивала еще сколько-то, а затем неизъяснимо двигалась вновь, словно автомобильный поток, копящийся у перекрытия одной полосы движения на оживленной магистрали. По какой-то причине получалось гораздо утомительнее, чем медленный, но постоянный шаг, и оба они почувствовали облегчение, когда миновали галерею Тейт, прошли под мостом Блэкфрайерз и, пока приближались к зданиям Южного берега, простор позволил очереди рассредоточиться и ускориться.

— Нутром чую, — сказала Верити, — это дело окажется убийством на политической, а не на личной почве. В смысле, я понимаю, что в случае Ребекки одно, возможно, переплетается с другим, но… не знаю… то, что все случилось на этой конференции… Были там, в Ведэрби-холле, на этой неделе довольно странные субъекты, не изволь сомневаться.

Марк оделил жену неодобрительным взглядом.

— Не похоже это на тебя — называть кого-то «странным» только потому, что тебе не нравятся их политические взгляды.

— Здесь далеко не только это, — сказала Верити. — Я отсмотрела видеозаписи всех дебатов, и эти люди кажутся мне будь здоров крайними.

— Крайними? Что это нынче значит?

— Ну, у меня сложилось впечатление, что они все очень злые и довольно одержимые. Одержимые своего рода представлением о… беспримесности. — Она помолчала, осмысляя собственный выбор слова. — Да, о беспримесности. Все должно быть беспримесно. Бескомпромиссно. Хорошо, вышли мы из Евросоюза, но необходимо добиться, чтобы это был полный выход из Евросоюза. Получили обратно свой суверенитет, но необходимо добиться, чтобы это был полный суверенитет. Нам нужна свободная торговля, но она не может быть просто свободной, необходимо добиться, чтобы она была полностью свободной: вообще никаких правил, никаких ограничений. Мне кажется, эти люди по-своему едва ли не анархисты. И вдобавок, да — там еще и гнев. Надо полагать, если ты одержим беспримесностью, то будешь вечно зол и несчастен, поскольку ничто на свете не бывает беспримесным, жизнь попросту устроена иначе. Неспособные принять компромисс вечно будут недовольны. Но то, что они были такие злые, выглядело прямо-таки странно, если учесть, что партия, которую все они предположительно поддерживают, последние двенадцать лет находится у власти.

— Может, они жалеют, что выбрали себе в вожаки Бориса, — заметил Марк.

— Вероятно. Некоторые даже говорили, что он, на их вкус, чересчур либерален. Но в любом случае по поводу Лиз Трасс все были очень воодушевлены. Если б она там появилась, с ней, думаю, обращались бы как с Мессией.

Уже два с половиной часа прошло с тех пор, как они получили свои браслеты на Поттерз-Филдз, и оба уже начали уставать. Добравшись до Джубили-Гарденз, они разложили стулья-трости, воткнули их в дерн и устроились поудобнее, а Верити открыла сумку для пикников и оценила провизию, запасенную супругом по этому случаю. В наличии имелись кофе, красное и белое вино, холодная курица, зеленый салат, помидоры черри, хрустящий белый хлеб, арденнский паштет, стебли сельдерея, крабовая паста и несколько сыров на выбор.

— Как славно смотрится, — раздался голос рядом с ними. — Чуток шикарнее, чем то, что мы принесли, уж всяко.

— Вам чего-то из этого приглянулось? — великодушно спросила Верити.

— Ой нет, вовсе нет. Я не напрашивалась.

Собеседницей оказалась блондинка за пятьдесят, облаченная в стильные светлые джинсы и футболку с громадным портретом королевы. Компанию ей составляла еще одна блондинка, помоложе — надо полагать, дочь, — на ее легкой куртке красовалась красно-бело-синяя розетка с надписью: «Королева всех наших сердец». Они сидели на траве и ели из большой упаковки чипсы с сыром и луком. Вид у обеих был изнуренный.

— Не беспокойтесь, — сказала Верити, — мы все там будем рано или поздно.

— Это точно, — отозвалась женщина. — И оно того будет стоить.

— Издалека ли приехали?

— Из Хэррогейта.

— Вполне себе поход, стало быть.

— Ну, никак нельзя было пропустить — не приехать и не отдать дань уважения, верно же? Она стала такой большой частью наших жизней, за годы-то.

Верити осмыслила сказанное. Стала ли королева «большой частью» ее жизни? Присутствием — быть может. Присутствием, которое всегда осознаёшь, но внимание твое оно едва ли привлекает — как обои или фоновая музыка, однако Верити решила, что блондинке такое сравнение не понравится.

— Сказать вам правду, — проговорила она, — я в свое время была очень против королевской семьи. Родители у меня хиппи, и я росла в представлении, что все это пустая трата времени и денег, некое пятно в конституционном пейзаже. — Она посыпала солью куриную ножку и задумчиво в нее вгрызлась.

— И что же заставило вас передумать? — спросила блондинка.

— Не могу точно сказать, — ответила Верити, поскольку толком никогда об этом раньше не задумывалась. — Как сейчас помню, произошло это где-то в пору Серебряного юбилея. В 1977-м. Большое уличное празднование тогда случилось, со всеми нашими соседями, и хотя родители не хотели, чтоб я участвовала, но я все равно пошла и подцепила парнишку-соседа через три двери от нас, и мы замечательно провели время. Мне было всего девятнадцать, я слегка тормозила с развитием, и, видимо, таков был нелепый мой вариант протеста против родительских ценностей.

— Что ж, — отозвалась женщина, — к счастью, мы с Лусиндой в том, что касается королевских дел, всегда были заодно. Правда же, Луби-Лу?

Дочь в знак согласия со сказанным выдала улыбку ужаса и адресовала Верити быстрый умоляющий взгляд. Нет, она не держала табличку «Спасите меня», но явно могла бы.

Верити хохотнула и сказала:

— Ну, с моими родителями все получилось существенно хуже. Во-первых, я вышла замуж за человека, руководившего «Консервативным кружком» у меня в колледже в Оксфорде, а следом, просто чтоб забить им этот гвоздь по шляпку, пошла работать в полицию. Вы точно не хотите бедрышка пожевать?

На сей раз блондинка поддалась искушению, и они с дочерью быстро разделались с предложенными им кусками курицы.

— Жена моя преувеличивает, — сказал Марк. — Ее отец был леваком, но очень почтенным. После войны его мать помогала обустраивать Национальную службу здравоохранения, и сам он в итоге стал довольно выдающимся юристом. Права человека и все такое. Хиппи он не был никоим образом. А жена его была прекрасной художницей. В свое время выставку ее устроили в Хэйуорде.

— Ну, она участвовала в выставке. Теперь преувеличиваешь ты.

— Я считаю, права человека — это морока, — сказала блондинка. — Народ вечно вокруг них суету разводит.

Ни Верити, ни Марк не понимали, как на это замечание отозваться, а поскольку очередь внезапно и с поразительной скоростью задвигалась, они решили свернуть трапезу и вновь влиться в поток у «Лондонского глаза». Углядев на них браслеты, сикхская семья из пяти человек безропотно потеснилась; оттуда до Вестминстерского моста они дотоптались еще за двадцать минут. Теперь вид самого Вестминстерского дворца ободрял их и предлагал считать, что путь едва ли не завершен, однако с той точки и далее продвижение было медленнее всего. Они сошли по ступеням моста и обнаружили, что толпа на пешеходной тропе у Темзы сделалась заметно плотнее. Удавалось пройти всего несколько ярдов за раз, после чего все могло замереть на две минуты, а то и больше.

Вскоре движение очереди почти замерло: люди начали останавливаться, чтобы осмотреть «Стену памяти ковида» по левую руку. Стена, состоявшая из двухсот с лишним тысяч вручную раскрашенных красных сердец, начала свою жизнь как стихийное произведение народного искусства во время первой волны пандемии в 2020-м — каждое сердце символизировало человека, скончавшегося в результате ковида. Даже Марк подобрался поближе к сердцам, и на некоторое время они с Верити оказались разлучены. Потеряли друг друга минут на пять, но затем у нее получилось его углядеть — так вышло, что его унесло вперед, но Верити застряла в плотном сгустке людей и двинуться никуда не могла. А когда ей удалось наконец протолкаться туда, где Марк только что был, того унесло еще дальше, и теперь он, похоже, беседовал с какой-то пожилой чернокожей женщиной; они шли рядом и вместе разглядывали Стену сердец.

За и над Стеной в пейзаже главенствовала громоздкая больница Святого Фомы. Именно в ней пятью годами ранее умер отец Верити. Она отказывалась сентиментализировать его смерть, целиком и полностью осознавая, что невечность родителей — всего лишь один из обыденных ужасов, с которыми необходимо смиряться в средние свои годы, и все же имелись кое-какие воспоминания о последних днях отца, какие не могла она выбросить из головы, и не в последнюю очередь — его двадцатидвухчасовое ожидание на каталке в больничном коридоре, когда, чтобы подкрепиться, ничего, кроме бутылки воды и сэндвича, ему не предложили. Все эти часы она наблюдала, как угасает в нем боевой дух, но он ни словом не пожаловался на персонал, при общей чудовищной бесхозяйственности вроде бы старавшийся изо всех сил. «Твоя мама небось в гробу переворачивается…» — выдавил отец в одном из их последних разговоров.

— Вот ты где! — выкрикнул Марк, проталкиваясь сквозь толпу, чтобы воссоединиться с женой.

Его новая приятельница была все еще с ним. Ее звали Эллен Паркер, из Чикаго, и в Лондон приехала проводить отпуск — впервые в одиночку после того, как от ковида годом раньше умер ее муж. Марк, похоже, ей сочувствовал, и дальнейшие пару часов они стояли в очереди рядом. За это время, пусть и были они от цели недалеко, сама цель стала казаться едва ли достижимой. Перешли реку по Ламбетскому мосту и вступили в Сады у башни Виктории — теперь до Вестминстерского зала, где лежало тело королевы, им оставалось менее полумили. Но вновь возникли стальные ограждения, разделив сады на многие сотни ярдов импровизированного коридора, и продвижения словно бы не происходило никакого. Пять вечера, они провели в очереди уже восемь часов. Верити некоторое время учтиво кивала Эллен, половиной ума воспринимая, что та говорила (планы на остаток поездки по Британии, рассуждения о том, что обо всем происходящем сказал бы ее покойный муж), а второй половиной пытаясь сосредоточиться на деталях убийства. Впрочем, все сильнее и сильнее не давала ей покоя мысль о больнице Святого Фомы, и она закипала внутри от подавленного гнева на пренебрежение, какое претерпел ее отец в последние свои дни и часы.

— Знаешь, возможно, и впрямь стоит присмотреться к Роджеру Вэгстаффу, — сказала она Марку. Они душевно распрощались с Эллен (та решила проталкиваться вперед), а они вновь извлекли свои трости-стулья, воткнули их в траву и насладились пятнадцатью минутами необходимого отдыха. — Может, действительно есть некое движение к приватизации НСЗ, и Кристофер Сванн собирался обнародовать доказательства тому.

Муж погладил ее по руке.

— Отвлекись от этих мыслей. Ты сказала, что сегодняшний день поможет тебе взглянуть на все рационально. А не измышлять чокнутые конспирологические теории.

Он протянул Верити фляжку, и жена отпила бренди. Вид у нее был пристыженный.

— Ты прав, — признала она. — То, что произошло с моим отцом, не должно иметь к этому никакого отношения. — Следующие слова она адресовала самой себе, тоном решительного осуждения: — Факты, Верити, идиотка ты эдакая. Сосредоточься на фактах.

Умолкла. Десяток скорбящих по дюйму продвигался мимо них к Вестминстерскому залу. Марк произнес:

— Ладно, вот тебе факт.

Она выжидающе воззрилась на него.

— Ну, может, и не факт, а новое толкование. Но вообще-то оно действительно относится к Роджеру Вэгстаффу.

— Давай же, выкладывай.

— Мне подумалось, пока мы с Эллен смотрели на сердечки на Стене. Как там назывался файл, который Сванн вроде как раздобыл?

— «Реферат второго августа». При чем тут это?

— На многих тех сердечках люди, понимаешь, оставили даты. Даты, когда они утратили своих близких. Мы даже видели одно, где написано, что человек потерял обоих родителей. Эллен показала мне его и сказала: «Только представьте себе: потерять и мать и отца, одного за другим, за семь дней».

— Ужасно, да… И?

— Ну, даты там написаны вот так: четыре дробь пять дробь двадцать-двадцать и четыре дробь двенадцать дробь двадцать-двадцать. Что это тебе говорит?

— Четвертое мая и четвертое декабря, очевидно.

— Именно. Интервал в семь месяцев. Но она решила, что это значит пятое апреля и двенадцатое апреля.

— А. Ну конечно. Потому что американцы так записывают даты. — Верити задумалась. — Кристофер Сванн, впрочем, американцем не был.

— Но… но ты же мне сказала, что у него была жена-американка и он там жил много лет? Может, он по-прежнему писал даты на американский манер.

— Может. В этом случае восемь дробь два означает…

— Второе августа, — сказал Марк в тот же самый миг, когда это же сказала его жена.

Позднее, когда они ехали по трассе М4 обратно в Стоу-он-де-Волд, Марк попытался выразить сложную смесь чувств, какие он пережил, стоя у гроба королевы. То был, как он объяснил, сплав горя, ностальгии по былым дням, восхищения всем, что она свершила, и огромной патриотической гордости, все это слилось в нечто, показавшееся ему глубочайшим и вмиг переполнившим его неким духовным переживанием. Верити слушала мужа, выказывая все признаки внимания, и не проговорилась о том, что она-то — в положенные ей две минуты безмолвного отдания дани уважения — размышляла о том, откуда скорбящие берут уверенность, что в ящике действительно тело королевы, а также о том, каковы были точные обстоятельства ее кончины. Все это хотя бы ненадолго вытеснило у нее из головы мысли об убийстве Кристофера Сванна. Однако теперь эти мысли вернулись — да еще как. Девять изнурительных часов в очереди оказались, как выяснилось, нисколько не на пользу делу, как Верити на то рассчитывала. Никакого продвижения, никакой ясности. Все те же четверо подозреваемых, трое — с мотивом и трое (спасибо Марку за вмешательство) — возможные объекты Кристоферова загадочного намека. Единственный «четвертый лишний», как ни поверни, — профессор Ричард Вилкс. Но даже тут с жертвой преступления имелась связь: Ричард Вилкс был ведущим специалистом по романисту Питеру Кокериллу, а всего за день до того, как его убили, Кристофер Сванн написал своей старой подруге Джоанне и попросил ее прислать ему страницы из рукописи, где шла речь о посещении Кокериллом их кембриджского колледжа в начале 1980-х. С чего это он? Что надеялся обнаружить? Верити просмотрела содержимое ноутбука Кристофера и прочитала присланные страницы. И они оказались занимательными. В ней пробудилось желание прочесть всю рукопись целиком. А также опросить Кристоферову университетскую подругу Джоанну Мейдстоун. А может, и его приемную дочь. Вероятно, ключ ко всему делу найдется совсем не в девятом номере Ведэрби-холла, а в истории студенческой дружбы, уходящей корнями аж в 1980-е.

Вероятно, настало время навестить Грайтёрн.

12

Пока детектив-инспектор Эссен опрашивала мать и Рашиду, Прим сидела у себя в спальне наверху. Свернулась на кровати лицом к стене и посмотрела три серии «Друзей».

Узнав неделей ранее об убийстве, Джоанна едва ли не тотчас устремилась мысленно к приемной дочери Кристофера. Его сестра Лидия, жившая в Эдинбурге, — единственная близкая родственница, но они с Рашидой были едва знакомы. Джоанна сочла, что правильным и сострадательным будет пригласить Рашиду пожить у них столько, сколько та захочет. С тех пор они как некая семейная четверка пытались справляться с повседневными задачами и вести себя так, будто жизнь по-прежнему имела налет нормальности. Джоанна возилась с приходской канцелярщиной, а Прим продолжала выстаивать свои смены в аэропорту Хитроу, трудясь в команде «Хей! Терияки» — японской сети быстрого питания. Рашида редко покидала свою спальню. Никто не понимал толком, что она там делает, хотя раз-другой, слушая под дверью, Прим улавливала, что Рашида с кем-то разговаривает. Скорее всего, с Элспет, которая собиралась прилететь из Америки на похороны. Между тем шли дни, и все жаждали новостей.

Прибытие ДИ Эссен, таким образом, оказалось событием значительным. Чего она от него ждет, Прим не знала. Но ей в любом случае полегчало, когда выяснилось, что с ней эта жизнерадостная, приветливая, суматошная женщина с седыми волосами и розовыми щечками разговаривать не планирует. И представила, что, когда опросы завершатся, инспекторша уедет и оставит их в покое. А пока в утешенье ей даны были «Друзья», и она могла вновь погрузиться в сладостное избегание, где всамделишная жизнь словно бы растворяется, а на ее месте возникает успокоительный мир кофеен, стильных квартир, остроумных разговоров и материального благополучия, где худшее злоключение, какое может стрястись с кем бы то ни было, — сходить на чуточку неловкое свидание или пролететь мимо продвижения по работе. Первые две серии проскочили — Прим их даже не заметила (в любом случае знала их наизусть), и она уже была на середине двадцать первой серии в сезоне номер пять — «Которая про мяч», — и тут в комнату вошла Рашида и села рядом.

Прим оторвалась от экрана и потеснилась на кровати, но ни она, ни Рашида не заговорили. Просто просидели остаток серии молча. Там Джои и Росс начинают перекидываться в квартире мячом, и занятие это так зачаровывает их, что они уже не в силах остановиться. В некотором смысле сама суть «Друзей». Телевидение как противотревожная терапия.

Последние кадры-под-титрами — монтаж того, как Чендлеру бросают разные предметы и он их все роняет, — обычно рассмешили бы их в голос. Но Рашида в тот вечер казалась еще более притихшей, а когда серия закончилась, Прим впервые заглянула подруге в глаза и увидела там ужасную печаль. Смерть Кристофера она все еще не оплакала. Прим и ее родители обсуждали между собой, не впала ли Рашида в некое отрицание, не поддерживает ли, живя со своей утратой, маску равновесия или даже безразличия. Если оно и так, сегодня эта маска начала трескаться.

— Ты как? — спросила Прим.

Рашида вздохнула и опустила голову на ладони.

— Черт, не знаю. Все это… Меня вдруг и впрямь накрыло. Похоже, я это не выпускала наружу. Может, не лучший вариант, но… обычно как раз то, что надо. А вот сегодня… — Она потерла глаза. — Не знаю, никогда не угадаешь, от чего сорвешься, а? От чего угодно может быть, вот правда. От самой малости.

— Что-то произошло? — спросила Прим.

Рашида выпрямилась и шмыгнула носом, пытаясь собраться.

— Помнишь, я говорила, что одно время получала те мейлы, в которых говорилось, что мне пришло голосовое сообщение? А когда я их прослушивала, там были… Ну, даже не знаю, как это описать. То же, что и дикпики, только аудио, скажем так.

— Да, помню. Но я думала, они прекратились.

— Ну так вот, я еще один мейл получила. Похоже, на прошлой неделе пришел, но увидела я его только сегодня.

— Ох. От того же мужика?

— Я его не открывала.

— Ой, Раш, какой ужас. — Отважившись, Прим заключила Рашиду в объятия и попыталась прижать к себе, но Рашида не отозвалась. Ответного жеста не последовало. — В самом деле надо сообщить полиции.

— У меня сейчас с полицией достаточно всяких дел, вот уж спасибо-то. Это последнее, чего мне надо.

Прим покончила с объятием, уж каким оно там вышло, и отклонилась чуть в сторону.

— Инспекторша тебя уже опросила?

— Да, только что.

— И как?

— Нормально.

— О чем она спрашивала?

— Ой, да просто обычное. Всякое разное о прошлом Криса. — Тут она нахмурилась, словно что-то вдруг открылось ей. — Ей одно вроде как не давало покоя. Как он записывал даты.

— Даты?

— Ну, в смысле, как записываешь даты цифрами. Она хотела знать, он это на американский манер делал или на английский. Сперва месяц или сперва число.

— Странно. И что ты ей сказала?

— Я ей сказала, что и не помню толком, но, наверное, на американский, поскольку он там жил очень долго.

Они задумались над сказанным, но ни той ни другой ничего на этот счет в голову не пришло. После чего Рашида встала, теперь уже более-менее собранная, краткая судорога чувств прошла — или же оказалась надежно подавлена.

— Ну, в общем, — проговорила она, — мне велели позвать тебя к ужину. Похоже, дама из полиции его с нами разделит.

Верити оставаться на весь вечер не планировала, но когда Джоанна это предложила, согласилась не задумываясь — не бывало такого, чтобы Верити отвергла приглашение на ужин. Готовил Эндрю — жарил свиную ногу, замоченную в горчичном соусе и приправленную розмарином и чабрецом. Подал к блюду на выбор либо провансальское розовое, либо легкое и душистое мюскаде, и на пятерых они распили семь бутылок. Верити, по мнению Джоанны, выпила по меньшей мере две, не говоря уже о трех хересах, которыми закинулась до трапезы. После Джоанна с трудом восстанавливала, о чем они вообще разговаривали, хоть и помнила, что обсуждали прощание с королевой и то, как Верити с супругом отстояли в очереди весь вчерашний день, — а еще они болтали о том, каким премьер-министром может оказаться Лиз Трасс. В основном старательно обходили стороной Кристофера и ужасные события в Ведэрби-холле. Как раз Джоанна-то и коснулась нечаянно этой темы — заикнувшись о том, что церковный интернет-сайт отключили и поэтому ее электронный адрес не работает.

— Уже больше недели, — сказала она.

— Правда? — переспросил Эндрю. — Так долго?

— Да. Началось за день до того, как Кристофер… Ну, за день до того. Поскольку он отправил мне сообщение и попросил прислать ему те страницы по электронной почте.

Верити немедленно ухватилась за эту возможность.

— Кстати, — сказала она, — этот писатель, Питер Кокерилл, — не упоминали ли вы, что у вас здесь имеются какие-то его книги?

— Да, — ответил Эндрю. — Парочка, думаю, есть. Схожу, принесу.

Он скрылся в библиотеке и через несколько минут вернулся с двумя книгами, первая — слегка потрепанный роман в переплете.

— «Адское вервие», — прочла Верити, бережно принимая томик у Эндрю. Оглядела переднюю и заднюю обложки, затем открыла книгу на титульной странице. — Подписанный экземпляр, ни много ни мало. Пусть дарственная надпись и малость… формальная. Известно ли нам, кем был Томас?

— Один из университетских друзей Джоанны.

— Это экземпляр Томаса? — ошеломленно произнесла Джоанна. — Мне казалось, я его вернула сорок лет назад.

— Очевидно, нет, — отозвался ее муж.

— Но это же ужасно! Надо выслать ему книгу незамедлительно. У нас есть его адрес?

— Мне кажется, если б она ему и впрямь была нужна, он бы уже давно сам спохватился.

— Стоит ее читать, как по-вашему? — спросила Верити.

— Я бы сказал, зависит от вашего вкуса, — сказал Эндрю. — На мой взгляд, книжка мерзкая. Труд человека, откровенно недолюбливающего женщин. Обложка, мне кажется, говорит за книгу. Вполне плод своего времени.

— И это его второй роман, насколько я понимаю?

— Третий. После он написал еще один — вот этот. — Эндрю протянул ей вторую книгу, в гораздо более современной и стильной мягкой обложке. Называлась она «Моя невиновность». — Это переиздание, несколько лет назад вышло, — пояснил он. — Выпустило маленькое независимое издательство. Хорошо у них получилось, по-моему.

— Дай-ка взглянуть, — попросила Прим, принимая у отца книгу и с некоторым интересом вчитываясь в текст на задней стороне обложки. — Он знаменитый, этот мужик?

— Я бы не сказал, что прямо-таки знаменитый. Но ему в некотором роде повезло. Во всяком случае, о нем помнят. И печатают.

— Я не врубаюсь, — проговорила Рашида. — Есть какая-то связь между этим писателем и гибелью Криса?

— Возможно, — отозвался Эндрю. — Призрачная. За день до гибели твой отец написал Джоанне. Ему надо было узнать… Давай ты объясни, дорогая.

— Твой отец не упоминал ли при тебе одного нашего друга по имени Брайен? — спросила Джоанна.

— Не помню, если честно.

— Ну, он с нами учился в университете. И в прошлом году, как раз перед своей смертью, написал книжечку о своих годах в Кембридже. Я получила рукопись, и твой отец отправил мне с конференции мейл, поскольку ему пришло в голову, что этот писатель может быть там упомянут. И оказалось, действительно так и есть. Вот я и отправила ему сканы соответствующих фрагментов.

Рашида уложила в голове сказанное, и вид у нее сделался растерянный.

— Странно это — что он попросил о таком, — сказала она.

Верити подалась вперед и взяла книжку в мягкой обложке у Прим.

— Взгляните-ка — еще одна связка, — проговорила она. — «С предисловием профессора Ричарда Вилкса».

— Это кто? — спросила Прим.

— Один из гостей Ведэрби-холла.

— Из ваших подозреваемых? — резко спросила Рашида, но Верити не ответила.

— Кстати, — сказал Эндрю, — мой друг Виктор на этом романе заработал в прошлом году небольшое состояние.

— Да? — заинтересовалась Верити. — Как так?

— Ну, на рынке коллекционеров с книжкой связана своего рода легенда. Во время публикации — в 1987 году, кажется, — прошел слух, что был небольшой проверочный тираж. Примерно сто штук или около того. Но, похоже, они все исчезли.

— Исчезли?

— В прошедшие годы некоторые утверждали, будто видели такой экземпляр, но никто его не предъявил. «Проверка „Моей невиновности“» — так стали в нашем деле называть нечто невозможное, вроде «тридцать второго июля» или «птичьего молока». Но вот в прошлом году Виктор, у которого лавка на Сесил-корте[41], судя по всему, заполучил один такой экземпляр. Бог знает каким образом. И, насколько я понимаю, продал его, не прошло и двух дней, — за пятьдесят тысяч.

Верити почтительно присвистнула, а Прим вытаращилась.

— У кого нашлось столько денег, чтоб выложить за книжку?

— У того, кто не собирался ее читать, подозреваю. Виктор не выдает мне имена своих клиентов, разумеется, но, возможно, то был какой-нибудь олигарх или техасский нефтяной миллиардер. Кто-то, кого волнует исключительно денежная ценность. Такой запрет этот пробный экземпляр в стеклянный шкаф вместе с Шекспировым «Первым фолио»[42] и никогда больше к ним не притронется.

После этого беседа переключилась на другие темы. Эндрю предложил сперва немного портвейна, а затем и немного бренди. Джоанна неуклонно накрывала свой бокал ладонью и приговаривала:

— Нет-нет, мы все выпили слишком много.

Даже Прим и Рашида не нажимали, а вот Верити воздержания не выказывала и приняла по два-три бокала и того и другого. Ими она запивала липкий пудинг со сливочной тянучкой, какой продолжала подкладывать себе щедрыми порциями даже после того, как все остальные давно с трапезой покончили. И лишь когда время близилось к полуночи и сам Эндрю от выпитого уже отчетливо ощущал дурноту, он наконец собрался и сказал:

— Слушайте, Верити, вы же не собираетесь садиться за руль после всего этого, верно?

Вид у Верити был совершенно бодрый, она оставалась в здравом уме и твердой памяти и, по всей вероятности, способна была пройти сложный водительский экзамен не сходя с места, но она хихикнула и ответила:

— Ах. Очень разумно. Возможно, в таком состоянии выкатываться на дорогу не стоит.

— Не беда, — сказала Джоанна. — У нас предостаточно свободных комнат. Можете остаться на ночь здесь.

— Ну, это очень мило с вашей стороны, — сказала Верити. — Пожалуй, так лучше всего и сделать.

Все пятеро встали из-за стола и принялись собирать тарелки и бокалы. Затея эта оказалась не особо удачна: Рашида едва ли не сразу расколотила рюмку для хереса, а Прим беспечно взмахнула рукой, и деревянная салатница покатилась по кухне.

— Давайте утром этим займемся, — сказала Джоанна. — Идемте, Верити, я вам покажу комнату.

— Знаете, сделаю-ка я вот что, — произнесла Верити, не уступая попытке Джоанны взять себя за руку и устремляясь к коридору, прочь из кухни, — почитаю-ка я ту рукопись, прежде чем улечься. Ничего? Я просто устроюсь с ней, с вашего позволения, в библиотеке.

— Уверены? Вы же, наверное, очень устали.

— Нет-нет, как по мне, так вечер только начался. Если не затруднит, сделайте мне тройной эспрессо и принесите, когда готов будет, — и дело в шляпе. И, может, еще тех вкуснейших с виду шоколадок, которые я в буфете приметила.

Остальные воззрились на нее с чувством, близким к благоговению. И Прим, и Рашида начали думать, что нашли себе образец для подражания.

— Разумеется, — проговорила Джоанна с видом откровенно ошарашенным. — Сию минуту.

— Дело просто в том… понимаете ли, мысли несутся, поднят зверь[43], куй железо, пока горячо, — и все такое прочее.

— Я поставлю кофе, — сказала Прим.

— А я пригляжу, чтобы вам было удобно, — сказал Эндрю.

Он отвел Верити в уставленную книгами комнату, и вскоре гостью устроили в кресле с пачкой рукописных листов, скрепленных пружиной, а сверху наладили хороший свет для чтения. Кофе, шоколадки и остатки бренди заняли свое место прямо под рукой, на столике сбоку.

— Ну, спокойной ночи, — сказал Эндрю.

— Обо мне не беспокойтесь, — сказала Верити. — Я с этим управлюсь, глазом моргнуть не успеете.

Он уже собрался было оставить ее, но тут она спросила:

— Кстати, вы не получали электронных писем от Кристофера перед тем, как он погиб? Может, мейл с приложением или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Мы были едва знакомы, сказать вам честно. Вряд ли он вообще знал мой электронный адрес.

— Разумеется. Я просто подумала, что раз у жены вашей электронная почта не работала, он мог бы попытаться послать что-то вам…

— Очень в этом сомневаюсь.

— Тогда кому же, интересно?

Эндрю пожал плечами.

— Не знаю. Дочери, может.

— Ах да. Возможно. Ну, спокойной ночи.

Эндрю кивнул, еще раз глянул на их ясноглазую, совершенно бодрую гостью и отправился наверх к остальным своим домочадцам. Тем временем детектив-инспектор Эссен устроилась поудобнее и открыла папку с рукописью. На глаз казалось, что впереди чтения страниц на сто.

В дальнейшие годы мемуары Брайена Углена приведет в полный порядок сама Джоанна, она же добавит туда сколько-то поясняющих сносок и в частном порядке опубликует как нетолстую книгу в твердом переплете. Материал же, с которым предстояло иметь дело Верити в ту ночь, пусть и был сырой и неотредактированный, принципиально от опубликованного позже варианта не отличался.

Верити отхлебнула кофе и погрузилась в чтение.

Часть вторая. Скажите

I. Положение

Вот положение, в каком я нахожусь.

Рак кишечника — таков был исходный диагноз, и можно было оперировать, но, прежде чем они успели поймать эту дрянь, она метастазировала в печень, а это, как всем известно, смертный приговор. Осталось мне недолго. Может, несколько месяцев. И за это время я бы хотел создать нечто такое, что удастся оставить по себе — чтобы прочли мои дети, мои внуки, если пожелают. И конечно, любой, кому станет интересно.

У меня боли, но про это слушать никто не хочет. И не про это я хочу писать. Я хочу рассказать историю о тех, кого знал в университетские годы в Кембридже сорок лет назад. Выпустился я в 1980-м, а в марте 2020-го, перед самым карантином, сходил на ужин выпускников в свой старый колледж — отметить юбилей выпуска. Тогда-то я, кажется, и задумался о том времени. Жизнь я вел, на мой взгляд, интересную: все прошедшие сорок лет посвятил работе в психиатрии и не погрешил бы против истины, сказав, что едва ли не каждую грань человеческого поведения и человеческого же чудачества довелось мне за это время повидать. И все-таки почему-то ничто так живо не отпечаталось у меня в памяти, как три года, проведенные в колледже Святого Стефана, — три года, когда я почти не покидал одну квадратную милю улиц и строений в центре Кембриджа.

Никто из тех, о ком я собираюсь писать в этих скромных мемуарах, ту встречу не посетил. Большинство моих знакомых такого рода событиями пренебрегает, и, скажу больше, я сам себя удивил, пожелав там оказаться. Наверное, вопреки тому, что я на это место роптал, годы мои в Кембридже — изъявшие меня из одного мира, однако в другой, в общем, не перенесшие — оставили на мне более неизгладимый отпечаток, чем на людях, которые всегда считали, что это их родное место, как если б они имели на него неотторжимое право. Я там, конечно, постепенно обвыкся. Постепенно обвыкнуться можно почти где угодно. Но это не то же самое, что чувствовать себя как дома. Как дома мне там не было никогда. Никогда то место не было мне родным. Вот что делало его особым.

II. Место

Мне говорили, что Кембридж — холодное и неприветливое место, где низкие ограды не защищают от ледяных ветров с Северного моря и, изначально, из Восточной Европы и России. Отозваться я могу только вот так: если вы родом из Миддлсбро, кембриджский климат вам, скорее всего, покажется приятно умеренным.

До того, как прибыть туда на учебу, я посещал Кембридж лишь раз — ради собеседования в колледже Святого Стефана. Трудный путь протяженностью в три часа на поезде, с двумя пересадками. В одиночку такую поездку я предпринял впервые. На мне был скверно сидевший пиджак и галстук, который я надевал один раз три года назад на празднование восемнадцатилетия брата в нашем местном бильярдном клубе. Как ни странно, я о том собеседовании не помню ничего — так крепко нервничал по его поводу, что, кажется, буквально отключился и погрузился в некую диссоциацию, — однако помню, как вышел из нее, стоя под светом дня на краю Двора Джозефа. То, что меня окружало, постепенно прояснилось во всех подробностях, и они потрясли мое воображение. Я стоял во дворе, который можно было б описать по-разному: древний, суровый, вельможный, но также, несомненно, великолепный. Я оглядывался по сторонам и постигал в подробностях арочные окна, укрытые плющом стены, изысканные старинные деревянные лестницы, перезвон фонтана посередине двора и часовню колледжа, сурово высившуюся на северной стороне, — и до меня постепенно доходило, что на обозримое будущее все это теоретически может стать моим повседневным окружением. И я внезапно осознал, что хочу быть здесь студентом. Хочу сильнее чего угодно из того, что когда-либо хотелось в жизни.

Менее года спустя мама с папой привезли меня сюда и по одной из таких же причудливых старинных лестниц помогли мне внести вещи в мою комнату на чердаке. Как выяснилось, меня разместили не в корпусе во Дворе Джозефа, а в одной из клетушек над лавками на Сидни-стрит. А мне-то что? Гулять по тому двору я мог сколько влезет, и у меня при этом была автономность, независимость, мое собственное место. Мама с папой укатили домой засветло, им предстоял повторный нелегкий путь, двести миль по А1, но я был доволен: хорошо, что между нами теперь приличное расстояние. У меня теперь свое маленькое королевство. Оно ограничено с одной стороны Грейндж-роуд, а с другой — Сидни-стрит, двумя пабами на севере, на Бридж-стрит («Митра» и «Барон говядины»), а на юге, на дальнем краю рыночной площади, — Гилдхоллом и Рыночным холмом. В ближайшие три года, когда б ни бывал в Кембридже, я почти никогда не покидал этот крошечный четырехугольник, заключавший в себе все необходимое, удовлетворявшее мои простые нужды молодого ученого: библиотеки, лекционные залы, столовые, рестораны (в 1980-е немногочисленные), кофейни (также немногочисленные), пабы, бары, книжные лавки, магазины пластинок и… вот примерно и все. Достаточно — более чем достаточно — мне для счастья.

Впрочем, был ли я счастлив? По временам история, которую я собираюсь вам рассказать, будет казаться не более чем собранием светских неловкостей. Я к ним был, разумеется, готов. Я был наивен, но не глуп, я знал, что типичным кембриджским студентом мне не стать и многие мои однокашники братом по духу меня не сочтут. И не раз и не два, случалось, я жалел, что мои наставники и учителя не прилагают побольше усилий, чтобы мне сделалось поуютнее. Но, опять же, входило ли это в их обязанности — делать мне уютнее? Прилагал ли я сам усилия, чтобы им было уютнее? Соприкасаясь с таким вот неведомым образчиком, как я, они зачастую казались бестактными и неловкими, но их бестактности и неловкости, вероятно, более чем равнялись моим.

Полагаю, это обоюдоостро.

Кормясь в одиночестве в столовой Святого Стефана в свои девятнадцать, я постоянно оказывался в окружении шумных, уверенных в себе людей, не сомневающихся в собственном месте под солнцем. Присутствуя на встрече этих людей сорок лет спустя, в пятьдесят девять, я по-прежнему чувствовал себя окруженным шумными, уверенными в себе людьми, не сомневающимися в своем месте под солнцем. Я вышел на пенсию — в конце долгой успешной профессиональной карьеры, — однако приобщиться к этой уверенности так, похоже, и не сумел. Не думаю, что теперь уж вообще когда-нибудь сумею. Что ж, так вышло, что я считаю это доблестью — и в себе, и в своих друзьях. Опаснейшие люди на свете как раз те, кто знает точно, чего хочет, и решительно настроен это заполучить.

Эта история, видимо, о подобных людях. Но пока (если только меня не сносит в сентиментальность из-за надвигающегося конца) Кембридж за то, что он их вскормил и принял, я не виню. Колледж был сам себе вселенной и содержал множества[44]. Если б хотел, я б мог взять от него много больше. Но я был слишком юн и слишком насторожен, но более прочего — слишком напуган. Ибо почти всегда оказывался свидетелем, а не участником. Но кое-что из того, чему я стал свидетелем, было интересным. Во всяком случае, надеюсь, и вам так покажется.

III. Вечеринка

Итак, начну, если позволите, с краткой зарисовки, которая покажет вам, до чего беспомощным и несуразным был я, когда прибыл в колледж Святого Стефана, Кембридж, осенью 1980 года.

Это правдивая история. Мои друзья Джоанна Ривз и Кристофер Сванн, среди прочих, подтвердят это.

Мне было девятнадцать лет, и семь лет перед этим я учился в государственной школе в Миддлсбро на северо-востоке Англии. В те времена мало кто вообще поступал в университет; заполучить место в Кембридже — дело неслыханное. Таил ли я обиду на людей, когда приехал? Скорее, нет. В основном я просто нервничал. Что правда, то правда, друзей в Кембридже я нашел быстро, но, прежде чем перейти к этому, позвольте мне разделаться с этой историей. С моей точки зрения, она довольно неловкая. До сих пор, стоит о ней подумать, меня в жар бросает.

Вообразите сцену. Моя первая неделя в Кембридже, и у себя на лестничной клетке я в своей ячейке для писем нахожу приглашение выпить в кругу первокуров, в Домике Главы.

В одной этой фразе было сразу три неведомых мне слова. Я не осознавал, что я «первокур» (новоприбывший студент колледжа), что на ближайшие три года у меня будет «Глава» или что мой новый Глава обитает в «домике». Этот «домик», как выяснилось, — не избушка на травке посреди Двора Джозефа (хотя именно эту мысль мне навеяло слово «домик»). Нет — то были отдельные апартаменты о многих комнатах, занимавшие всю восточную часть Двора Кайта, прилегавшего к реке Кем. Более того, «домик» оказался крупнее многих загородных домов, и вход в него оформляла тяжеловесная помпезная арка, возле которой, явившись к вечеринке, я простоял минут пять, прежде чем сгреб волю в стальной кулак, чтобы войти.

Дело было в шесть вечера во второй четверг Михайлова триместра[45]. Я наконец собрался с духом и вошел, затесавшись в группу куда более уверенных в себе только что прибывших первокуров. Так мне удалось оказаться внутри более или менее неприметно. Нас направили вверх по лестнице в громадную, отделанную дубом комнату приемов, уже заполненную студентами, большинство из них смотрелись в мантиях безупречно уверенно (я в своей чувствовал себя убийственно привлекающим к себе внимание) и закидывались хересом так, будто были в этом доме хозяевами.

Постояв некоторое время в перепуганном молчании, я наконец засек знакомого — парнишку, жившего на моей лестничной клетке. Однако он снисходил до разговора со мной всего минуту-другую, после чего его взяли за пуговицу какие-то двое, с кем он ходил в одну школу (в Вестминстере), и потому он бросил меня на произвол судьбы.

По каким критериям приглашали на эту вечеринку, я не знаю. Большинство присутствовавших были либо первокурами, либо донами. Но мне все же удалось завязать разговор с тем, кто к колледжу отношения не имел вообще. Возможно, он гостил у Главы или еще как-то. Короче, ему было около пятидесяти (это я понимаю сейчас, тогда же мне показалось, что ему лет восемьдесят, если не больше), и он, оказывается, священник АЦ. Впрочем, как вскоре выяснилось, не просто какой-то старый священник.

— Что собираетесь здесь изучать? — спросил он своим возмутительно аристократическим тоном.

— Медицину, — находчиво парировал я. После чего умолк — и молчал, пока не осознал, что мне, вероятно, полагается задать встречный вопрос. И тут мне пришла в голову неотразимая реплика: — А вы чем занимаетесь?

— О, я просто навещаю Кембридж, — ответил он. — Я епископ.

Епископ! Бляха-муха, епископ, Иисусе Христе! Подумать только, я просто пацан какой-то, едва-едва после муниципальной школы в Ормзби, ни с кем мажорнее своих школьных учителей сроду не разговаривал. И сейчас мне предстояло поддерживать учтивую беседу с епископом.

Что ж, самое простое — это спросить у него, чего именно он епископ. Таков был очевидный вопрос. И в некотором роде именно это я у него и спросил. Но одно я все-таки о епископах знал: место, где человек служит епископом, называется «епархия». Не спрашивайте, откуда мне это известно, однако это знание застряло у меня в мозгу, и я решительно настроился им блеснуть. Но поскольку я вдобавок еще и паниковал и отчаянно желал показать, что я на этой вечеринке уместен, а потому — одному Богу известно, как сложились тогда у меня мыслительные процессы, — я решил, что сами епископы, наверное, это так не называют, у них, видать, есть клевое жаргонное словцо, и раз мне хочется самому выглядеть клево и запанибрата с епископами, такое словцо мне и следует употребить. А потому в следующую секунду я совершенно всерьез услышал, как говорю не «На каких землях вы епископ?», как сказал бы нормальный человек, а вот это:

— О, епископ, да неужели? — И следом: — И как, велики ль ваши епархеня́?

…

Что он на это ответил, я не помню, — и тем более не помню, что произошло после этого, покуда не оказался я через некоторое время во Дворе Кайта, воя от ярости на осеннюю луну.

IV. Друзья

— Ты же, разумеется, понимаешь, что сказал бы психиатр, поведай ты ему эту историю?

Я настороженно вперился в Криса. Мне было точно известно, что у него на уме.

— Не говори мне — что, подавленная гомосексуальность?

Джо рассмеялась, а Крис сказал:

— Ну довольно очевидно же?

— Я не хотел переспать с тем епископом, верь слову. Он был втрое старше меня — и даже не смазлив.

Крис пожал плечами.

— Просто это очень саморазоблачающая реплика.

— Ну спасибо тебе, Зигмунд Фрейд. Я, так уж вышло, вполне способен самостоятельно ставить диагнозы.

Признаться, я не помню, именно это ли я сказал, но, думаю, таковы были более-менее характерные разговоры, какие происходили у нас с Крисом и Джо всего через пару недель после знакомства.

Как получилось, что мы обнаружили друг друга так быстро после начала учебы? Соблазнительно предполагать, что это все звериное чутье — что нас притянуло друг к другу неким магнетизмом сродства. Что ж, в этом есть сколько-то правды. Джо с Крисом были детишками из платных школ, то есть на одну ступень этой странной британской общественной/образовательной лестницы выше меня, но в понятиях колледжа Святого Стефана мы трое оставались невежами, отребьем, сбродом. А потому мы распознали друг дружку, и это стало значительной частью того, что нас связывало. Она была из Манчестера, Крис — из Тонтона. На мой слух, Джо свой провинциальный выговор растеряла почти совсем — давным-давно, сдается мне. Крис же по прибытии в Кембридж все еще по-сомерсетски слегка порыкивал, однако избавился от этого со всей возможной поспешностью. Он выдержал более-менее целый семестр шуток на тему кормовой свеклы и пития сидра, неизменно сопровождаемых хоровым «У меня новый комбайн уборочный»[46], после чего выговора не стало. Святой Стефан был школой жизни — для всех нас.

Словом, да, то было, несомненно, инстинктивное сближение. Однако на уровне более практическом Джо с Крисом повезло найти друг дружку на той вечеринке для первокуров, тогда как я был занят тем, что позорился перед епископом неведомых глухоманей. Вот как они подружились. Нас же с Крисом свел разделяемый интерес к авангардному театру. Ладно, это не вполне правда. На второй неделе семестра мы оба посетили спектакль Кембриджской авангардной труппы, представленный в неприветливой атмосфере Зала имени Лесли Стивена в Тринити-холле[47]. Играли политическую пьесу «Май-68», и нас обоих притянула туда, стесняюсь сказать, рецензия в журнале «Кем», сулившая наготу трех исполнительниц на протяжении всего спектакля. Так бы оно и было, явись мы туда в предыдущий вечер. Но после того вечера, к сожалению, спектакль закрыли — якобы ввиду нарушения правил пожарной безопасности. Задним числом кажется очень маловероятным, что именно это на самом деле послужило причиной, но мы с нашей юношеской наивностью приняли этот удар и отправились вместе в кинотеатр «Искусства» в Рыночном пассаже на лихой двойной сеанс L’Avventura и L’Année dernière à Marienbad[48]. После кино, поскольку пабы уже закрылись, Крис позвал меня к себе на пинту-другую, и к трем пополуночи начала складываться еще одна робкая дружба.

Странно, я думаю, что Крис — окажись он зачем-нибудь в Миддлсбро и сядь рядом со мной в пабе — и за милю смотрелся бы как мажор-южанин, и мне ему сказать было б нечего. Но в Кембридже мы оказались совершенно на другом игровом поле. Тут достаточно было того, что мы одевались если не в точности одинаково, то уж во всяком случае не в форму мальчиков из частной школы — никаких там твидовых пиджаков или желтых штанов. Мы облачались в пиджаки, купленные нашими мамами в местных универмагах, а также джинсы и рубашки из «Эм-энд-эс»[49] и ту же обувь, какую мы носили в школе последние три года. И Крис, по крайней мере, принимал то, что он разговаривает с человеком по имени Брайен, и никак над этим именем не потешался, не чесал в затылке и не приговаривал: «Знаешь, я, кажется, ни одного Брайена в жизни не видел. Такие имена южнее Уотфорда не встречаются, верно?» И все это говорится, конечно же, с тем ехидным выговором Прилондонья, какой позволяют себе исключительно те, кто обложен столькими привилегиями, что чем бы жизнь ни швырялась в них, оно им кажется иронически забавной шуткой. А если говорить о провинциальном диалекте, можете вообразить, сколько веселья доставлял питомцам Итона и Харроу мой! Достаточно мне было заявиться в бар колледжа и заказать пинту. Этого уже хватало, чтоб началась всеобщая умора и кто-нибудь вопил: «Ну дык, пацаны!» или «Годный вечер, аднака!» — с выговором в диапазоне от брумми[50] до глазгианского и от валлийского до ливерпульского. Ох и (не) смеялся же я.

Второй, кому не было охоты примыкать к остальным, оказалась Джо. Из нас троих она была, вероятно, человеком самым традиционным. Как ни поверни, много лет спустя она стала священницей. Джо из той породы людей, какие прилежно ходят на все зачеты, а письменные работы сдают вовремя, но сказать, что в ту пору она мне казалась очень набожной, я не могу. Вероятно, я просто был ненаблюдателен или же не видел того, чего видеть не хотел. Если оглянуться, она — с ее крепкой нравственностью и горячей приверженностью — служила для нас троих связующим звеном; немудрено, что, когда мы с ней несколько месяцев встречались как пара, это взбаламутило динамику нашей троицы. После этого мы с Крисом слегка отдалились друг от друга, хотя и не ссорились, ничего такого. Но я в любом случае забегаю вперед…

Прежде чем двинуться дальше, мне следует упомянуть еще кое о ком, пусть и мимоходом. О молодом человеке, жившем со мной в одном коридоре. Имя ему было Томас Коуп, хотя все мы звали его Томми. Родом из Срединных графств, он изучал английскую литературу и был еще одним мальчиком из обычной школы, а значит, теоретически мог бы превратить наше трио «белых ворон» и потерянных душ в квартет. Но Томми для этого был чересчур нелюдим. Никого тише и застенчивее никто из нас никогда не видывал, и если не замечать его по пути в библиотеку или на какой-нибудь семинар, Томми не было видно вообще. Он промелькивал по Святому Стефану, не оставляя ни малейшего следа своим присутствием. Чем он занимается у себя в комнате, никто из нас понятия не имел. Иногда он обнародовал в журнале колледжа свои стихи — обычно вдохновленные какой-нибудь студенткой, к которой полыхал страстью на той конкретной неделе. (Его романтические увлечения характер имели мимолетный, но вместе с тем пылкий.) Однако выяснилось, что писал он и рассказы — и даже романы, которые начал издавать в годы, последовавшие за нашим выпуском. К большому нашему удивлению, кое-какие из них оказались умеренно сатирического свойства и, более того, с креном в политику, какового интереса у себя, пока учился, он не давал нам разглядеть ни в какой мере. Я, в общем, не слежу ни за чем подобным, однако мне известно, что одна из его работ — совершенная на втором курсе проба пера под названием «Экое замешательство» — пользовалась в литературных кругах, что называется, «скромным успехом». Кто бы мог подумать.

V. Времена

Когда же завершились 1970-е и начались 1980-е? Должен предупредить вас, что на этот вопрос есть ответ верный и ответ ошибочный. Вот маленькая подсказка: верный ответ — не «полночь 31 декабря 1979 года».

Я приступил к своему высшему образованию, когда мне было девятнадцать лет, — и девятнадцать лет, по моему мнению, совсем не возраст, чтобы поступать в университет, и уж точно не в Кембридж, и тем более не в колледж Святого Стефана. Мне кажется, что, вероятно — вероятно! — когда мне бы исполнилось тридцать, я б располагал необходимой зрелостью, чтобы справляться с переживаниями, какие свалились на меня в те три года. Но начать стоит вот с чего: кто в девятнадцать лет вообще знает, что делать со своей жизнью? Предполагается, что к этому возрасту вы уже решили, как собираетесь провести последующие пять десятков лет? Нелепо. Я поступил в Святого Стефана, чтобы учиться на медика. Но по-настоящему страстного желания стать врачом — в той мере, в какой я понимал эту профессию, — у меня не было. Сообщать пациентам с онкологическим недугом ужасную новость и проводить колоноскопии пожилым мужчинам — нет, не таково было мое представление о заманчивом будущем. Меня на том этапе больше интересовали история и философия медицины, и изучать мне было интереснее ум человека, а не его тело. Я выбрал естественные науки для аттестации «А»[51], потому что мои родители хотели, чтобы я учился дальше в этом направлении, но сердце мое оставалось с мистером Гордоном, моим великолепным учителем английского языка и литературы, и с писателями-радикалами, которых он советовал мне читать летом 1977-го — летом после моих «О»-экзаменов[52]. Он познакомил меня с Оруэллом и Золя, Брехтом и Селином. Писатели той когорты остались моими героями, и все годы в Кембридже меня чаще можно было увидеть с Voyage au bout de la nuit, чем с «Анатомией Грея»[53].

Словом, я находился в поисках контркультуры. Что ж, желаю вам с этим успехов — осенью 1980-го в Соединенном Королевстве. В смысле музыки панк был, да сплыл, и теперь все открыли для себя синтезаторы и драм-машины и давай лепить ужасный робототехнический электропоп. («Новая романтика», ага!) Наша киноиндустрия испустила дух. Насколько я понимал (а знатоком я не был), британский роман был клубом старых белых мужчин, и все крутилось вокруг Фаулза, Голдинга, Кингсли Эмиса и Бёрджесса. Возможно, я не там искал. Феминизм протягивал копыта уже по меньшей мере лет десять, и несколькими годами позднее я наконец наверстаю, обнаружив Энджелу Картер, Кэти Экер и им подобных. Знай я чуть больше о том, что происходило во Франции, я, вероятно, уже читал бы Фуко, Лакана и Ролана Барта. Но в Британии даже интеллигенция левого толка (уж какая была), казалось, погрязала в прошлом, что типически подтвердил выбор в лидеры лейбористов дряхлевшего Майкла Фута[54].

Разделяли мое раздражение Джо с Крисом или нет, наверняка сказать не могу. Джо порассуждать о политике невозможно было уговорить никогда, а если вдруг и заикалась она, то взгляды ее оказывались довольно-таки серединными. Крис — случай более мудреный. Тогда как сам я голосовал в 1979-м за лейбористов, тем самым не принимая никакой ответственности за только-только начинавший развертываться тэтчеровский кошмар, он в ту пор был слишком юн, чтоб голосовать, но однажды пьяным вечером поверился мне: если б мог, он бы, наверное, голосовал за Тэтчер. Но сказал он также, что за дальнейшие три года Святой Стефан несколько «радикализовал» и его, что довольно занятно, поскольку наш колледж — не то чтобы рассадник марксистской мысли. Имел он в виду, полагаю, вот что: большинство интересовавшихся политикой в колледже были правого толка и все до того ужасные, что хотелось лишь бежать опрометью в противоположном идеологическом направлении. (Имен, конечно, не называю. Ну, за исключением очевидного: да, я смотрю на тебя, Роджер Вэгстафф.)

Джо и Крис в любом случае попросту сосредоточивались на своих занятиях больше, чем я. Шел первый мой курс до клиники, и как бы ни пытался я увлечься хитростями гормональной активности, обаянием органелл или чарующими затейливостями кожных покровов, не лежало ко всему этому у меня сердце, вот и все. Люди, не жившие в те годы, полагают, что хоть тэтчеровец ты, хоть нет, 1980-е были по самым скромным меркам эпохой динамичной, но, как уже намекал, я не считаю, что десятилетие и впрямь началось, а в том, что касается вузовской жизни, уровень моей собственной энергии куда более соответствовал порожнему концу 1970-х — годам Кэллахэна[55] с их апатией и параличом. Вечера я коротал, потягивая пинты «Гиннесса» в баре колледжа или, еще того хуже, перед телевизором в общей гостиной младшекурсников, где, развалившись в креслах, все настоящие никудышники и бедолаги глазели в пространство или в дерганую черно-белую картинку телеэкрана. Днем бывало получше, поскольку интеллектуальной пытливости посещать хотя бы сколько-то лекций мне все-таки хватало.

Лекций, впрочем, не медицинских. Студентом я в этом отношении был не очень сознательным (за что поплатился на первых годовых экзаменах). Я ходил с Джо на ее лекции по философии или с Крисом на его исторические. Иногда я даже брал быка за рога и отправлялся в то место, которое стало у меня на некоторое время любимым на весь Кембридж, — на факультет английского языка и литературы. То был с виду неказистый современный ансамбль зданий на Грейндж-роуд неподалеку от величественной Гилберт-Скоттовой Университетской библиотеки[56], но в моих глазах факультет был неотразим. Начать с того, что там водилось несметное множество студенток, и все они были куда привлекательнее и шикарнее, чем изучавшие медицину. Более того, все они носили под мышкой «Волны» и «Грозовой перевал», а потому всегда имелась манящая перспектива погрузиться с ними в увлекательную беседу о литературе. (Нет, в действительности этого со мной ни разу не случилось.) Мне та среда казалась возвышенной и экзотической, там сам воздух словно бы постоянно бурлил помыслами, каких на землях моего факультета водилось, мягко говоря, очень немного. Разумеется, даже здесь с избытком хватало старых замшелых донов, чьи лекции с гарантией повергали в кому, когда они тужились по тридцатому разу прочесть вслух одну и ту же главу из своей книги, опубликованной в 1949 году и с тех пор ни разу не редактированной. (Водился там некий лектор, специалист по одному конкретному поэту-метафизику Елизаветинской эпохи, — вот он славился как раз этим, и в народе его книгу называли «Смертной тени дол-донн».) Но имелись здесь и доны помоложе, у чьих лекций было бурливое, театральное свойство, они подрывали устои, открывали двери марксизму, структурализму и популярной культуре и собирали полные лекционные залы, а расстроенных опоздавших заворачивали от дверей.

Как-то раз в тот первый Михайлов триместр я посетил подобную лекцию в битком набитом зале, читал ее один из тех модных персонажей, — «Беккет и актерский дуэт». Я тогда как раз осваивал «Малоун умирает», а потому лекция оказалась в самую жилу. В основном речь шла о «В ожидании Годо» и о том, как образы Владимира и Эстрагона основаны на Лореле и Харди[57], со всеми их шляпами-котелками и прочим. Вместе с тем оратор предложил и более общий взгляд, который мне показался очень интересным. Так же, как герой пьесы, сказал он, будь то Эдип, Гамлет или Артуро Уи[58], зачастую архетип, символизирующий индивидуальное сознание любого человека, актерский дуэт есть простейшее представление всего человеческого общества. В комическом взаимодействии Лорела и Харди — или Эбботта и Костелло[59] — возникает микрокосм того, как все люди взаимодействуют друг с другом: раздражение, недопонимание, соперничество, но вместе с тем и полная взаимозависимость, а также — в случае величайших дуэтов — настоящая и несокрушимая любовь. Взгляните на Владимира с Эстрагоном, сказал он, взгляните на Лорела с Харди или даже на Моркэма и Уайза[60] — и вы увидите предельно упрощенный образ более-менее действующего общества. Люди в отчаянных попытках как-то ладить друг с другом, иногда едва способные вытерпеть несносное поведение своих собратьев-землян, но ни один не в силах обойтись без другого.

То, что он упомянул Моркэма и Уайза, показалось мне интересным. В то время, то есть в начале 1980-х, они всё еще появлялись на телевидении (я видел их, сидя в общей гостиной младшекурсников за несколько вечеров до этой лекции), но смотрелись старовато, а их программа уже проскочила зенит. Тогда трудно было представить, с какой нежностью их будут вспоминать сорок лет спустя. Но если посмотреть в то прошлое отсюда, причину, думаю, можно понять. Тогда, в 1970-е, когда телевизионные программы, подобные их, собирали иногда до двадцати миллионов зрителей, люди, мне кажется, верили в общество другого рода. У нас в то время был образец: более-менее организованное, более-менее функционирующее, удерживаемое как единое целое убеждением, что все не должно распределяться чересчур уж не поровну. Оно, конечно, было несовершенно, то общество, в нем было полно несправедливости, несогласия и прочих ухабов на дороге, но оно прежде всего было сплоченным — вот как те актерские дуэты. В Британии мы, можно сказать, начали верить в такого рода общество в 1945-м, а перестали примерно сорок лет спустя, когда в людях начали поощрять представление о том, что значение имеют только индивидуальное счастье, индивидуальный успех, индивидуальные права. И вот теперь, в 2020-е, многие ностальгируют по той послевоенной поре. По времени, когда наши шляпы-котелки могли попасть под паровой каток, а наши песенно-танцевальные номера стать комически несуразными, но мы, во всяком случае, могли бы полагаться друг на друга — по крайней мере, могли бы прикрыть друг другу спину.

Я склонен считать одним из мощнейших знаков нового индивидуализма мобильный телефон — этот жалкий предмет, начавший жизнь как потешный пластиковый кирпич с радиоантенной, а теперь сделавшийся повсеместным и обязательным, сердцем и краеугольным камнем наших жизней. Помните, когда его запустили во всеобщий оборот в Великобритании? 1 января 1985 года. А помните, кто его запустил? Эрни Уайз, разумеется. Эрик Моркэм умер в предыдущем году, оставив Эрика одного, обездоленного; этот безупречный микрокосм общества, каким он и его партнер развлекали нацию много лет подряд, теперь навсегда был разрушен. Эрни остался один — подходящий символ нашего нового индивидуализма, оказавшегося (почему никто в свое время об этом не подумал?) другим именем одиночества.

Словом, пусть вам не говорят, что восьмидесятые начались, когда завершились семидесятые. Восьмидесятые начались 1 января 1985 года, когда Эрни Уайз совершил первый в Великобритании публичный звонок по мобильному телефону.

Между тем в Кембридже далекой осенью 1980-го мы все по-прежнему жили в глухомани.

VI. Культ

Поразительно, до чего быстро я начал воспринимать Кембридж как должное — он мне даже прискучил. Что правда, то правда, я не уставал благоговеть перед красотой колледжей, в особенности Святого Стефана — перед высокомерной грандиозностью его Двора Джозефа, суровым очарованием здания библиотеки «Гриф»[61] XVI века постройки и даже часовней колледжа, где, разумеется, и ноги моей не бывало после краткого визита в рамках экскурсии для первокурсников в первую же неделю. Контраст с домашней средой был попросту слишком велик, и от него я отделаться не мог нисколько. Однако поражало меня и то, что многие студенты оказались невероятно бестолковыми и нелюбопытными, а косность представлялась одним из первейших свойств, какие требовались от кембриджского преподавателя (особенно на медицинском факультете).

Имелись, конечно, и исключения. Святой Стефан существовал не без своих очажков академического блеска. Наиболее примечательный из них таился в облаке престижа и загадочности, окружавших профессора Эмерика Куттса и его поклонников.

Куттс был доном философии, лет ему было к пятидесяти, и он уже почти двадцать лет состоял доном колледжа и одним из немногих среди донов, кто стяжал некоторую славу за пределами самого университета. Помимо устрашения студентов своими жестко традиционными трактовками Декарта, Гегеля и прочих столпов западного канона, он поразил всех, сочинив довольно известный путеводитель по философии («Как мышление способно улучшить вашу жизнь»), а следом — пространный политический очерк, который пусть и не продавался в тех же объемах, тем не менее стал по-своему даже более влиятельным. Назывался он «Как я стал консерватором» и после своей публикации в 1977 году быстро привлек внимание определенных политиков, в то время бывших в оппозиции, а именно Маргарет Тэтчер и ее идеологического гуру сэра Кита Джозефа[62]. Последовали, если верить слухам, приглашения на обед, и вот уж Тэтчер в своих интервью обозначала профессора Куттса как «моего любимого философа». Вскоре он сделался постоянным гостем телевизионных дискуссий, кои — ко всеобщему изумлению любого в наши дни, кому сейчас чуть меньше сорока, — были неотъемлемой частью тогдашних телепрограмм: серые мужчины нездорового вида в костюмах обсуждают за столом щекотливые темы на злобу дня развернутыми предложениями и с породистыми выговорами, после чего любезно соглашаются остаться каждый при своем мнении (в некоторых не проговариваемых, однако вполне определенных параметрах мнения приемлемого). Куттс в таких теледебатах стал своего рода постоянной фигурой, а также начал время от времени подписывать своим именем материалы в таблоидах правого толка, хотя ни для кого не было секретом, что сочиняли те статьи преимущественно его студенты, поскольку сам профессор языком популярной журналистики владел не то чтобы свободно.

Вскоре по прибытии в Кембридж Джо обнаружила, что научным руководителем по философии ей определили того, кого можно без особого преувеличения назвать звездой. Более того, — и это, возможно, буквальное определение крещения огнем — Эмерик Куттс был первым кембриджским доном, с кем она познакомилась в начале второй своей учебной недели, когда он пригласил ее на чай к себе на квартиру, чтобы обсудить образовательную программу того семестра. Судя по тому, как она рассказала об этом нам с Крисом, то было стрессовое переживание. После того как она явилась и устроилась в кресле, он спросил, не желает ли она чаю. Она ответила, что, дескать, да, чашке чаю была бы рада. Он спросил, какой сорт чаю она желает. Джо не знала, что чай бывает разных сортов. Она знала, что бывают разные торговые марки чая — «Пи-джи типс», «Брук Бонд» и прочие, — но не разные сорта. Уловив ее неуверенность, профессор Куттс перечислил несколько, но слова «эрл грей» и «лапсанг сушонг» она восприняла как бессмысленный набор звуков. Наконец он упомянул жасминовый чай, и это на слух показалось ей приемлемым, она знала, что такое «жасмин», и, что даже лучше, ей нравился его запах. Но когда он принес ей чашку из костяного фарфора, наполненную бледно-рыжей жидкостью, Джо испугалась, поскольку ни разу в жизни до этого не пила чай без молока и, уж конечно, не подозревала, что люди иногда пьют чай без молока, и, соответственно, попросила профессора добавить молока ей в чай.

В изложении Джо профессор Куттс этой просьбой оказался в первую очередь позабавлен. Со всей возможной торжественностью он спросил:

— Жасминовый чай с молоком? Вы совершенно уверены? — так, что она тотчас осознала, что допустила оплошность, но отступать было некуда, и Джо забила этот гвоздь по шляпку:

— Мы дома всегда пьем его так. — На что профессор отозвался:

— Сколь необычно, — и очень медленно и осторожно вылил молоко из крошечного серебряного кувшинчика ей в чай, обретший отвратительный оттенок. («Он не был бурым, — сказала нам она, — он стал неким… молочно-рыжим».) — Стало быть, так все в Рэксаме пьют улуны? — спросил он, и вопрос этот запутал Джо дальше некуда, отчасти потому, что она прежде никогда не слышала слово «улуны», но еще и потому, что он, похоже, с чего-то взял, что она из Рэксама, и, вместо того чтобы предоставить ему заблуждаться все дальнейшие три года, она решила пресечь это в зачатке:

— Я вообще-то из Стокпорта.

Профессор Куттс спохватился:

— А! Прошу меня простить. — А затем: — Я не осознавал, что Стокпорт в Уэльсе, — еще один комментарий совершенно невпопад, ввергший Джо в еще большую путаницу, которую она попыталась распутать так:

— Стокпорт находится в Манчестере.

На это профессор откликнулся изумленным тоном:

— Но у вас валлийский выговор, — что Джо собралась опровергнуть, но отставила, потому что никогда об этом раньше не думала, а вдруг у нее и в самом деле валлийский выговор, а она этого не замечала, хотя, ну правда, откуда у нее валлийский выговор, если она не из Уэльса, но да ладно, ни признавая, ни опровергая валлийскость своего выговора, она добавила неразберихи:

— Ну, Стокпорт, скажем так, не прямо в самом Манчестере. Это часть территории, допустим, технически говоря, Большого Манчестера. — На что профессор Куттс откликнулся словами:

— А! Понимаю… то есть это предместье Манчестера, — тем самым вынуждая Джо осмыслить сказанное и настаивать, поскольку она понимала, что беседует с человеком, для которого точное словоупотребление чрезвычайно важно:

— Нет, это скорее не предместье, а отдельный самостоятельный городок.

Профессор Куттс обдумал ее слова и промолвил:

— То есть городок в городке, иначе говоря?

— Ну, не совсем, — ответила Джо, — поскольку Манчестер — большой город, не городок.

— Правда? Но ведь в большом городе, чтобы он был bona fide[63] большим городом, должен быть собор.

— Так в Манчестере есть собор, — сообщила ему Джо, на что он ответил:

— В Манчестере есть собор? Вы меня ошеломляете, — после чего еще полминуты или дольше он бормотал себе под нос: — В Манчестере есть собор! «Манчестерский собор». До чего поразительно. Никогда такого не слышал…[64] — пока голос его не затих и не повисла лишь мучительная тишина, которую Джо заполнила, сделав первый неуверенный глоток чая и обнаружив, что его цветочная молочность отвратительна в точности настолько, насколько она и опасалась.

В общем и целом не самое многообещающее начало отношений учителя с ученицей, однако дальше все стало складываться получше. Джо была студенткой исключительно толковой и прилежной, и в последующие несколько недель эти качества завоевали ей уважение профессора Куттса. К середине пасхального семестра она в глазах своего августейшего наставника вознеслась так высоко, что оказалась удостоена исключительной чести: ее пригласили на один из его четверговых вечерних салонов.

Несомненно, в колледже Святого Стефана то был самый желанный счастливый билет. Никто не помнил, когда зародилась эта традиция, но Куттс устраивал эти вечера уже не менее пяти лет. Целью их было создание неформальной обстановки, в которой могли происходить политические, культурные и философские дискуссии, однако все считали, что не к одному этому сводятся салоны Куттса, и о них ходили всякие завиральные слухи, распространявшиеся в основном теми, кто ни на одном салоне не присутствовал. Болтали о тайных церемониях посвящения и переплетенной в кожу гостевой книге, где всем полагалось расписываться кровью, о клятвах преданности, приносимых на книге «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, о квартете студенток, развлекавших гостей пением ренессансных мадригалов и облаченных в просвечивающие табарды. Все это, заверила меня Джо, впервые посетив такую встречу, полная чепуха. Сказала, что ей пришлось выслушать исключительно сушеную речь об американо-китайских торговых соглашениях, а угощение свелось к небольшому бокалу тепловатого шардоне и плошке арахиса — и ничего более увлекательного. Да, это правда, у Куттса в комнате имелся клавесин (или то был клавикорд?), на котором кто-то из студентов, изучавших музыку, исполнил три-четыре прелюдии и фуги Баха, но одет он был прилично, к большому облегчению Джо (и, несомненно, всех остальных).

Выслушал я это с великим разочарованием, однако вскоре получил возможность соприкоснуться с истиной самостоятельно. К салону в конце летнего семестра мы с Джо уже предприняли ту краткую и обреченную попытку встречаться, а она так крепко втерлась в доверие к своему наставнику, что ей хватило смелости спросить, нельзя ли ей привести с собой гостя.

— Гостя? — переспросил он, глядя на нее таким манером, что она (как сама мне потом сказала) молила Господа, чтобы взгляд этот не подразумевался как игривый. — Вы хотите сказать, вашего молодого человека?

Она кивнула, и меня допустили.

То был погожий теплый вечер в середине мая, и в самой просторной комнате немаленьких покоев профессора Куттса нас столпилось, я бы сказал, человек двадцать пять или тридцать. Кто-то из Святого Стефана, многие — из других колледжей. Были здесь и доны, и студенты, и аспиранты. После обязательной игры на клавикорде (или то был клавесин?) представили приглашенного гостя. Он был мелким министром в текущем правительстве, перекормленный торс томился в узилище пошитого портным костюма-тройки, пока его хозяин потчевал нас многословным изысканьем на тему «Нравственная аргументация имущественного неравенства». В сути своей доклад сводился к тому, что профсоюзы необходимо задавить не потому, что они воинственны и желают держать страну в заложниках своими забастовками, а потому что это попросту в долгосрочных экономических интересах страны — недоплачивать своим рабочим. Частную прибыль, по его убеждению, необходимо максимизировать — лишь так управленческий слой получит должный стимул стремиться к эффективности и продуктивности. А если людям наверху хорошо оплачивать их труд, они будут тратить свои деньги и рано или поздно все распределится по всему обществу — не посредством налогообложения богатых, а естественным и неумолимым действием свободного рынка.

Теперь-то я понимаю, что слушал тогда раннего поборника «экономики просачивания благ». В то время такого понятия не существовало, а если и существовало, я с ним знаком не был. Так или иначе, я счел, что человек тот болтает несуразную чушь, однако из уважения к Джо язык придержал. Позорить ее и получить клеймо как ее «северный дружок-большевичок» мне не хотелось. А потому я сидел и слушал, зайчик-паинька, саму речь и последовавшее за ней обсуждение (сведшееся к тому, что докладчик в своих рассуждениях зашел недостаточно далеко), после чего наградил себя, позволив дворецкому — да, там был дворецкий, не знаю, откуда взявшийся, — налить мне бокал доверху.

Джо разговаривала с первокурсницей, сидевшей с нею рядом, и занять я себя мог только вином и куриными волованами, которые Куттс на этой последней встрече предложил как угощение. Я наблюдал, как почти все остальные гости прощались и расходились. Наконец сам великий человек обратился ко мне с несколькими словами — возможно, в порядке намека, что и мне уже пора:

— Неплохой совиньончик, а? Я бы предложил вам еще, но это, похоже, последняя бутылка.

К стыду моему теперь, я поднял бокал к свету, словно смыслил что-то в вине, и промолвил в попытке произвести на него впечатление:

— Очень славный, очень питкий. Хорошего года явно.

Он учтиво кивнул — совершенно способный, не сомневаюсь, разглядеть первостатейного пустомелю, когда такой ему попадался, — после чего откланялся, простился с Джо и исчез в недрах квартиры.

— И как тебе все это? — спросила у меня Джо пару часов спустя. Мы лежали в постели у нее в комнате во Дворе Леонарда и наслаждались минутами посткоитальной дремоты. Ее голова лежала у меня на плече, а я одной рукой гладил ее по волосам, а другой… Впрочем, наверное, в подробности вдаваться не стоит.

— Чушь, — сказал я немногословно. — И чушь опасная, раз уж на то пошло. Эти люди не хотят процветающего общества. Они просто хотят побольше денег себе самим и своей шатии.

— Надо было тебе что-то сказать, раз так.

— Правда? Тебе бы такого хотелось?

— Да. Я ждала, что ты так и поступишь. Оживило бы всё. А иначе получилось, что ты после того, как все ушли, поблагодарил Эмерика за то, что он налил тебе хорошего вина. — В ответ на это я поначалу ничего не сказал, уж так уязвила меня ее критика. Джо же продолжала, размышляя вслух: — Куда все ушли-то в самом деле? Ты заметил, что под конец комната чуть ли не совсем опустела? Но мало кто ушел в парадную дверь.

На это я толком не обратил внимания, все еще озабоченный тем, до чего разочарованной во мне она показалась. Неужели до сих пор меня удерживала светская неловкость, глубокое ощущение классовой неполноценности, а может, истина и того хуже? Неужели Кембридж успел пропитать меня, расшатал мои глубинные убеждения?

Я повернулся к Джо и спросил с неким рвением в голосе:

— Это позорно было — сказать вот то, про вино? Говори честно, я сегодня вел себя как дурак?

Джо осмыслила вопрос, но на него не ответила. Лишь улыбнулась себе, хохотнула и сказала:

— Ну хоть не спросил, велики ль у него епархеня.

В порядке постскриптума к той истории можно вкратце сказать о том, как отозвались на нее мои родители несколько месяцев спустя, когда Эмерик как-то раз вечером возник на телеэкране. Дело было примерно посреди долгих-долгих летних каникул (боже, как нескончаемо они тянулись), мы с родителями смотрели какую-то комедийную программу по телевизору — и тут началась поздняя передача, посвященная книгам. Обычно в нашем доме такое терпят не дольше пяти минут, но как только я увидел, что в ней участвует Эмерик, я показал на экран и сказал:

— Я знаю этого человека.

Папа взглянул на меня потрясенно.

— В каком смысле знаешь?

— Преподает в Кембридже, — ответил я. — Приглашал меня к себе на вечеринку.

Да, кажется, я именно так это и сформулировал, столь сильно было мое желание произвести на родителей впечатление. И удалось. Для них это оказалось чем-то невероятным: их сын теперь якшается и выпивает совиньон с членами того, что сейчас называется «столичной элитой». В нашем мире люди, появлявшиеся на телевидении, и люди, обитавшие в Миддлсбро, — наши друзья, соседи, семья — в принципе не могли нигде столкнуться, они принадлежали к разным общественным и географическим галактикам. Таков был естественный порядок вещей, и для моих родителей это внезапное исключение оказалось ошеломительным. У них это в голове не умещалось. Я же втихаря (и не очень-то скромно) балдел от того, как мне удалось их вот так изумить.

Крушенье мое случилось назавтра утром в виде письма от Джо, в котором она сообщала мне в нежных, но совершенно недвусмысленных словах: она решила, что так будет в целом лучше, если мы завершим наши отношения и вернемся к тому, что вновь станем просто друзьями. Я толком не понял — и до сих пор толком не понимаю, — что стало поводом, но, конечно, ее решение чту. Это подтолкнуло меня по возвращении в Кембридж в октябре 1981-го погрузиться в сексуальные приключения среди несколько ограниченного раздолья студенток колледжа Святого Стефана, и при всей своеобычной развлекательности то была паршивая замена Джо. Путь нашей дружбы в дальнейшие несколько месяцев оказался каменист — такой она всегда и бывает, эта пора после расставания, — однако мы справились и в десятилетия после Кембриджа оставались на связи и стали нравиться друг другу крепче прежнего (надеюсь). Мои чувства к ней оказались глубоки — глубже, чем, думаю, я признавал. При всей ее иногда комичной чопорности и представлениях о приличиях она была человеком особенным — сильным, приверженным, достойным восхищения. Красивым человеком, можно даже сказать. Жалею, что не удалось мне получше выразить то, что я к ней чувствовал. Как ни поверни, я любил Джоанну, но, кажется, так ей этого и не сказал. Ни в ту пору, ни потом. Она вдобавок была у меня первой — самой первой. Кажется, я не сказал ей и этого.

VII. Медвежья яма

Еще одна катастрофа, постигшая меня в первые две недели в Кембридже вдобавок к моему промаху с епископом, — то, что я дал себя уболтать на покупку пожизненного членства в Кембриджском союзе[65]. Тогдашний президент как-то раз утром предложил всем первокурсникам Святого Стефана экскурсию по зданию Союза и устроил нам часовой сеанс такого невероятно жесткого впаривания, что экскурсия в итоге завершилась для меня глупым расставанием с сорока фунтами — довольно чувствительной по тем временам суммой, ну или мне так казалось. Однако вскоре выяснилось, что принадлежность к этой организации не предоставляла преимуществ, какие дает принадлежность к настоящему профсоюзу: она не отстаивала права студентов, не участвовала в кампаниях за гранты пощедрее — ничего подобного полезного. Практически все, что ты получал за свои деньги, — право пользоваться зданием Союза, расположенным рядом с Бридж-стрит, с имевшимся в нем баром (не очень приятным) и библиотекой (довольно неплохой). И конечно, был там дискуссионный зал, который, надо отдать ему должное, для многих — главная причина примкнуть к Союзу.

Кембриджский союз никогда не имел ни престижа, ни притягательности братской ему организации в Оксфорде, которую в те времена запросто навещали премьер-министры былые и нынешние, а во второй половине 1980-х там был рассадник большинства впоследствии участников постбрекзитовского консервативного правительства — от Бориса Джонсона и ниже. Тем не менее дебаты в Кембридже бывали вполне людными и предоставляли возможность оказаться в одном зале с немалым числом политиков-середняков и мелких знаменитостей. В первом моем семестре я посетил пару таких собраний, но не могу сказать, что мне там очень понравилось. Я ожидал поединков с участием острейших молодых умов страны, но дискуссионный зал больше походил на медвежью яму, где участники куда охотнее обменивались личными оскорблениями, нежели отточенными доводами, и подначивала их грубая, обычно пьяная публика, а завершалось это действо чаще всего популярной церемонией «обесштанивания»: участника дискуссии с самым низким уровнем зрительской поддержки ликующая толпа осаждала со всех сторон, прижимала к полу, сдергивала штаны и победно ими размахивала. Не очень возвышенное зрелище, на мой вкус, хотя, несомненно, хорошая подготовка для балагана в духе Панча и Джуди, каковой представляет собой британская Палата представителей, где рано или поздно окажутся многие тогдашние участники кембриджских дебатов.

Я постановил для себя никогда больше не утруждаться посещением подобных гнусностей, покуда в середине Михайлова триместра 1981 года Крис не попросил меня взять его туда с собой как гостя. Пока мы с Джо были парой, наши отношения с Крисом неизбежно охладели, однако столь же неизбежно они восстановились, стоило нам с Джо расстаться. Два провинциальных мальчика из государственных школ долго держаться врозь не могут, оба нуждаются друг в друге как в союзнике, поскольку идет негласная постоянная война с итонскими и хэрроуинскими ордами. А потому мы быстро расслабились до нашей добродушной дружбы и проводили множество тихих вечеров в баре колледжа, или в «Орле», или в «Синем кабане».

Темой тех дебатов была, вы не поверите, вот такая: «Эта Палата рекомендует отмену государства благоденствия». Традиционно, с обеих сторон ожидалось по выступающему. Обычай был таков, что один из них студент, а второй — некая публичная фигура. Предложение сегодня выдвигал студент-экономист из Святого Стефана по имени Роджер Вэгстафф. (Лично я с ним знаком не был, а вот у них с Крисом была, кажется, пара человек в общих друзьях.) А вместе с ним был не кто иной, как Генри Уиншоу[66], в прошлом парламентарий от лейбористов, а ныне советник миссис Тэтчер по экономической политике и комментатор с закоренелыми правыми убеждениями в «Ежедневном экспрессе»[67]. Мощное сочетание, как оказалось. На противоположной стороне выступал достопочтенный член парламента Рой Дженкинз, тоже фигура из бывших лейбористов, однако его дезертирство было менее радикальным, чем у Уиншоу, поскольку в том же году он был одним из четырех парламентариев-лейбористов, покинувших партию по причине того, что она стала слишком воинственной и чрезмерной. Эта «Банда четырех» основала, в свою очередь, новое предприятие под названием Социал-демократическая партия, которую кое-кто (мне кажется, среди них мог быть и Крис) считал способной взломать шаблон британской политики[68]. Четвертый же участник стал причиной Крисова желания на той встрече присутствовать. То был студент-историк, некто Майкл Харвуд. Парняга этот учился в Винчестере, а потому, теоретически, был из вражеского лагеря, но Крис решил, что он из тех что надо, и хотел его поддержать. Харвуд был студент во всех отношениях тихий и сдержанный, однако в политических взглядах своих искренний. Крис, казалось, немного волновался — и не беспричинно, — что Харвуда остальные участники порвут на части.

Незадолго до начала дискуссии мы встретились в «Орле» на пару пинт, а после, в семь, двинулись к Союзу — с уймой времени в запасе, чтобы занять хорошие места. Народу в зале уже набралось порядочно. Прямо перед нами продвигался кто-то, с кем Крис был знаком. Видя строго сзади только стриженные коротко бока головы и затылок, я поначалу решил, что это мужчина, но Крис похлопал ее по плечу, она обернулась, и я осознал свою ошибку.

— Привет, Ребекка, — сказал он.

— О, привет, Кристофер. — Она явно была куда менее рада этой встрече, чем он. Тон мне показался холоднее некуда.

— Брайен, это Ребекка Вуд. Ребекка — мой друг Брайен Углен.

Мы обменялись кивками и вялыми рукопожатиями.

— Ребекка учится на английском, — пояснил Крис. — Она дружит с Томми.

— «Дружит» — это малость преувеличение, — сказала она, и температура упала еще на несколько градусов.

— Ты, надо полагать, пришла Майкла поддержать, — продолжил Крис как ни в чем не бывало. — Что-то мне подсказывает, что ему понадобится вся возможная помощь.

Тут Ребекка рассмеялась, и если нужен пример пресловутого «безрадостного смеха», так любимого романистами, лучший вряд ли удастся сыскать.

— Ох батюшки, Кристофер, — произнесла она. — Опять голосуешь за проигрывающую сторону, а?

— В каком смысле?

— В смысле, я болею за Роджера.

— Неужели? Но наверняка же ты не считаешь… уж наверняка же ты не поддерживаешь заявленное предложение?

Ребекка вновь рассмеялась. Теперь уже мы оказались в зале, где она уселась вместе с Вэгстаффом, и мы заметили, что при ней — несколько манильских папок с бумагами.

— В подкрепление наших доводов у нас есть факты и цифры, — сказала она, самодовольно похлопывая по папкам. — Вы взгляните на вашего малого! Боже, будет кровавая баня.

Это правда, вид Майкла уверенности не внушал: речь свою он запечатлел на паре листов линованной блокнотной бумаги и, пока публика занимала места, вполголоса репетировал ее с самим собой. Лицо у него было зеленое, и он трясся от нервозности. Рой Дженкинз еще не явился. Тем временем Роджер Вэгстафф и Генри Уиншоу трепались, будто старые друзья.

Несколько лет спустя в своей великолепной книге «Ящур ящика: Мемуары разочарованного телевизионщика» (которую я рекомендую всем интересующимся прискорбным упадком государственного телевидения в этой стране) ветеран-телепродюсер Алан Бимиш описал Генри Уиншоу в его поздние годы как «одутловатого злобного огрызка… [который] пялился на меня через стол, колотил кулаком и гавкал, будто бешеный пес». С этим мои воспоминания о его выступлении в тот вечер, бесспорно, стыкуются. Он дал зачин слушаниям, разразившись хриплыми упреками в адрес «липовых претендентов на блага, присосавшихся к мамкиной титьке государства», и был вознагражден за свои старания многочисленными взрывами аплодисментов и солидарными воплями. Ближе к концу, когда негодование его набрало неслыханную мощь, шею ему раздуло так, что его крапчатый галстук-бабочка того и гляди, как мне показалось, отлетит прочь. Следом слово предоставили мистеру Дженкинзу, и он за несколько минут убил наповал все, что было в зале живого, умеренной, рациональной, успокаивающей речью, в которой подчеркивались достижения послевоенного лейбористского правительства, но подмочил свои же доводы, уйдя в сторону с рассуждениями о том, что профсоюзы отбились от рук и их надо приструнить. За его вклад в дискуссию ему воздали сдержанными хлопками, после чего встал Роджер Вэгстафф.

Тут отметим, что было нечто комичное в зрелище верещавшего до сипоты Генри Уиншоу, в том, как лицо его делалось все пунцовее, а вены на лбу выпирали так сильно, что казалось, будто у него сейчас приключится аневризма. Он был окаменелостью, динозавром, и на этом основании смеяться над ним было легко. Но к Вэгстаффу это было неприменимо. В его спокойной юной рациональности было нечто холодившее кровь. Язык его оставался безэмоционален, а утверждения подкреплялись убедительной статистикой, по временам взятой из бумаг, которые подавала ему Ребекка Вуд, выступавшая в роли своего рода неофициальной помощницы. Костюм на Вэгстаффе сидел уж так ловко, стрижка была уж такая четкая, тон уж такой вкрадчивый и разумный, что легко ускользала то и дело чудовищность того, что́ он предлагает, — а предлагал он, по сути, общество, основанное целиком на принципе выживания наиболее приспособленных.

— Беднейшие среди нас, — рассуждал он, — бедны не просто так. Не потому что злая судьба сдала им паршивые карты, а потому что в свободном обществе — в таком, как в великой нашей стране, — одни и те же возможности доступны каждому, бери не хочу. Следовательно, если вы не берете, сказать мне вам остается лишь два слова: САМИ… ДУРАКИ.

— Вздор! — закричал Крис, не в силах сдержать негодование. Оделен он за это был снисходительной улыбкой Вэгстаффа и фирменной нахмуренностью Ребекки.

Я заметил персону, сидевшую в ряду у них за спиной. Согласно кивавшую. Иногда чуть морщившуюся, когда звучало что-нибудь поразнузданнее, но в целом наблюдавшую происходящее с благосклонным снисходительным одобрением. Профессор Эмерик Куттс. Должен сказать, я был удивлен. Что-то происходило в зале в тот вечер. Давала себя прочувствовать политика нового толка — жестче, злее, лютее той, к какой мы привыкли. Доволен ли был этим Куттс? Действительно ли хотел, чтобы его движение пошло такой дорогой?

Каких бы фурий ни ждали мы увидеть нападающими на последнего участника дискуссии, и близко не сравниться им было с тем, какие унижения ему пришлось претерпеть на самом деле. Едва ли тридцать секунд миновало с начала его речи, как началось освистание. Заметались по залу вопли «Коммуняка!», «Левак!», «Троцкист!» и «Обсос!». Вслед полетели снаряды — поначалу бумажные дротики, вскоре после бомба-вонючка, ракетка для сквоша, рулон туалетной бумаги, кусок бисквита, мокрая фланель и тухлый помидор. Надо отдать ему должное, Майкл продолжил выступать, однако его тщательно выбранные цитаты из Ная Бивена и Тони Бенна[69] потонули во всеобщем вое неодобрения. В конце концов, еще до того, как смог он подытожить сказанное, и в ответ на негласный знак Роджера Вэгстаффа — всего лишь кивок и поднятый указательный палец — четверо крупногабаритных членов-старшин команды регби из колледжа Сидни-Сассекс ринулись на несчастного оратора, прижали его к земле и одним стремительным и беспощадным движеньем сдернули с него штаны. Рой Дженкинз взирал в бессильном ужасе, чуть съежившись, опасаясь стать следующим. Но его хотя бы избавили от унижения. В трусах-плавках, пока считали голоса и оглашали результат, пришлось сидеть одному Майклу.

Предложение поддержали 183 голоса против 27.

Мы с Крисом вернулись в «Орла» и заказали еще по пинте. Оба мы были несколько оглушены тем, чему только что стали свидетелями. Я думал, всем выступавшим устроят некий закрытый ужин, но, похоже, такого замысла не было: Рой Дженкинз сел в такси и уехал на вокзал, а Майкл Харвуд ускользнул в ночь в одиночестве — возможно, двинулся в бар колледжа, где, несомненно, крепко напился, чтобы притупить первые признаки посттравматического синдрома. Между тем Роджер Вэгстафф, Эмерик Куттс, Генри Уиншоу и сам президент Союза заявились в паб через несколько минут после того, как мы сами в нем обустроились, и их усадили за тихий столик в углу, на котором размещалась табличка «Резерв». Ребекка Вуд явилась чуть погодя, и мы были уверены, что она к ним подсядет, но для нее, судя по всему, никто места не приберегал, и она вскоре ушла, пытаясь не выглядеть расстроенной. Важным персонам же тем временем подали стейки с жареной картошкой и красное вино, и они втянулись в дружескую беседу, ведшуюся негромкими, оживленными голосами.

Крис никогда не представлялся мне человеком скандальным, а потому то, что случилось далее, меня удивило. Мы допили и уже собрались из паба уйти, но чтобы добраться до выхода, предстояло пройти совсем рядом с их столиком. Продвигаясь мимо, Крис зло воззрился на Роджера Вэгстаффа, а поскольку взгляд был очень прямой и неизбежный, Вэгстафф ответил на него таким же. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, а затем Крис, почти миновав тот столик, внезапно остановился и развернулся. Я замер, и меня захлестнуло волной беспокойства. Что он намерен предпринять?

— Позорнее того, что произошло, — произнес Крис после несколько театральной паузы, — мне едва ли доводилось видеть.

Вэгстафф отрезал кусочек стейка, положил его в рот и только после этого отозвался:

— Ой, да ладно тебе, Сванн. Избавь нас от своего гимназического пуританства. Штаны ему вернули.

— Атмосфера сегодня и впрямь казалась несколько нецивилизованной, надо признать, — заметил Эмерик, потягивая свое мерло. — Надеюсь, это не предвестник грядущего.

— Вообще-то я не это имел в виду, — сказал Крис, сосредоточивая свою ярость исключительно на Вэгстаффе. — Я имел в виду твою речь.

— Ту, за которую все проголосовали, ты хочешь сказать?

— Создание нашего социального государства, — произнес Крис, — есть одно из величайших послевоенных достижений Британии. И Национальная служба здравоохранения — венец этой славы.

— Обзеваться, — произнес Роджер, жуя картошку и обращаясь к Генри Уиншоу. — Вот с такого рода вещами, — продолжил он, показывая на Криса, — приходится бороться.

— Не беспокойтесь, — сказал Генри. — Неуместный идеализм — беда среди студентов британских университетов едва ли редкая. — Он хохотнул и отхлебнул вина. — Сам страдал им когда-то.

— Мистер Уиншоу, — пояснил Роджер (он уже выпил бокала два-три вина, а потому язык у него успел развязаться), — ныне советует правительству, как лучше оптимизировать НСЗ.

— Оптимизировать? И что же это, если точнее, значит?

Роджер явно собрался сказать больше, но тут заметил, что Эмерик смотрит на него и качает головой. Намек оказался понят быстро.

— Не твое дело, Сванн, — обрезал он. — И кстати, вы с дружочком твоим мешаете частному ужину, а потому будьте любезны, идите своей дорогой и оставьте нас в покое. — Он отвернулся от нас и под конец, чтобы забить этот гвоздь по шляпку, напыщенно заявил: — Этот разговор окончен.

VIII. Писатель, певший во сне

Наша история переносится на год вперед, поскольку необходимо описать следующее мое посещение знаменитого салона профессора Куттса.

Была в Кембридже прославленная «Тетушкина чайная». Располагалась она в переулке Святой Марии, рядом с Рыночной площадью. Из эдаких гостеприимных старомодных заведений. Именно в такое поведешь родителей на послеобеденный чай и сконы с маслом в студеный ноябрьский вечер, когда явились тебя проведать.

Стоял как раз ноябрь 1982 года, когда я ближе к вечеру шел мимо «Тетушкиной» и заметил Джо, сидевшую за столиком у окна. Центр Кембриджа погружен был в ту особую мягкую густую синеву позднеосеннего света, и я шел по переулку в досрочно ностальгическом умонастроении, осознавая, что буду скучать по этому городу, когда краткий мой срок здесь подойдет к концу. Я увидел в окне силуэт Джо, вычерченный в сияющем янтаре света в чайной, и на миг меня резко дернуло изнутри. Я все еще был немножко влюблен в нее, и после того, как мы расстались, обратно наладилось не то чтобы всё. Не сказать, что мы избегали друг дружку, но между нами оставалась некая неловкость, которую я ощущал мучительно, и, подозреваю, так же чувствовала это и она. А потому я всякий раз медлил, прежде чем заговорить с ней. Но полегче мне стало от того, что она была не одна. С ней сидел Томми Коуп, наш общий друг и начинающий писатель, а также (к моему удивлению) и студент-третьекурсник с экономического факультета по имени Найджел. С этим персонажем я прежде ни разу не разговаривал; на первом курсе он жил на одной лестничной площадке с Крисом, и мы все над ним потешались, и видеть его с Джо было странно. Я решил выяснить, что происходит, и вошел к ним в чайную.

Бедолага юный Томми, должен я сказать, смотрелся даже несчастнее обыкновенного. Излишне говорить, что он пребывал в муках своей очередной невзаимной романтической одержимости, и я, услышав имя его потенциальной inamorata[70], осознал, что положение у него чуть ли не безнадежнее некуда. Мне первым делом захотелось расхохотаться в голос. К счастью, я спохватился, успел изобразить мину дружески озабоченную и просто сказал участливым тоном:

— Ребекка? Ребекка Вуд? Да неужели?

Он кивнул, лицо его — само страдание. Я взглянул на исписанный от руки листок перед ним.

— Стихотворение?

Он вновь кивнул. Я взглядом попросил дозволения прочитать. Он бессловесно придвинул мне листок по столу.

Седое время каменно влачится,

Дух деконструкции ведет свой вечный бой;

Слов моих строй — глагол, союз, частица,

Уклончивость скрывает смысл собой.

Коль «мета» стих объела, как волчица,

Нет форы мне от «меты» никакой.

Пустой мой ум… совсем не просто так

В нем есть твой лик — логоцентричный знак.

И еще несколько строф в том же духе. Я толком не знал, что и сказать.

— Как бы ты отозвался, — спросил он меня, — если бы тебе прислали такие стихи?

— Мне кажется, на этот вопрос должна отвечать Джо.

— Я уже ответила, — сказала она. — Я ему объяснила, что не поняла бы ни слова из всего этого и куда как предпочла бы, чтоб меня пригласили выпить. Кроме того, он это еще ей даже не показывал.

У Найджела вырвался смешок. Неприятный звук. Я зыркнул на него, после чего вернулся к Томми — тот продолжал стоять на своем:

— Ну слушай, это же ottava rima. Одна из самых требовательных стихотворных форм[71]. Это же должно как-то идти в зачет, верно?

— Мне кажется, Джоанна права, — влез Найджел.

— А мне не кажется, — сказал Томми. — Я по-прежнему считаю, что поэзия — вполне себе подход.

— Ладно, — сказал я. — Но, может, все же что-то прямее и понятнее? Например… не знаю… «Ребекка, Ребекка, погоняй моего дровосека»?

Тут уж Найджел заржал громче прежнего и разбрызгал по столу слюну, частично попав мне на кекс. Я быстро пожалел о своей шуточке. Томми был все-таки вроде как друг, и не следовало над ним потешаться в присутствии этого балбеса, который, как я уже теперь заметил, сидел чуток слишком впритирку к Джо и все поглядывал на нее чуток слишком пристально. Чтобы сменить тему, я взял в руки роман в твердом переплете, который Томми принес с собой.

— «Адское вервие», — прочел я. — Что это?

— Я совершил ошибку, купив это, — ответил он. — Хотел понять, что это такое.

— Это писатель, который на следующей неделе будет на салоне у Эмерика, — пояснила Джо. — Я подумала, может, Томми захочет пойти со мной как гость.

— О, да? И что надумал? — спросил я у него. — Пойдешь?

— Решительно нет. Подобной показной чепухи я сроду не читывал.

Именно такого ответа я, признаться, и ждал. Более того, я бы разочаровался, если бы Томми ответил как угодно иначе. Я давно осознал, что полное, недвусмысленное и непоколебимое презрение ко всем современным писателям есть непререкаемое предварительное требование к студенту факультета английского языка и литературы в Кембридже. То, что ты сам, возможно, начинающий писатель, никакой роли не играло. Возможно, у тебя были планы оживить ее, однако факт оставался фактом: серьезная литература скончалась в 1965 году — со смертью Т. С. Элиота. (Томми как-то раз объяснил мне, что исключений из этого правила есть только два: Сэмюэл Беккет, чье настоятельное дальнейшее житье все больше походило на личное оскорбление в адрес его кембриджских обожателей, а также некий дон из другого колледжа, чье имя я так и не смог запомнить, кто в частном порядке время от времени публиковал тоненькие сборники поэзии и мог с поправкой на лютую непонятность своего творчества сравнительно безопасно считаться невоспетым гением.) Так вот, этому несчастному — звали его, как я успел заметить, Питер Кокерилл — ожидать от Томми каких бы то ни было поблажек не приходилось совсем, а потому совершенно логичным смотрелось то, что не английский факультет пригласил его посетить колледж Святого Стефана.

— Если есть свободное место, — вклинился быстрый, как молния, Найджел, — я с громадным удовольствием пошел бы с тобой.

— Ты? — переспросила Джо, и в глазах у нее зажегся огонек веселья, самую чуточку более умильный, чем мне бы хотелось. — Ты же ни одного романа в жизни не прочел.

— Разумеется, нет, — сказал Найджел. — Но это же у Эмерика происходит, как ни крути. Может быть занятно.

Я такого допустить не мог.

— А по-моему, это здорово выглядит, — сказал я, потрясая книгой и выступая с этой энергичной поддержкой на основании быстрого осмотра обложки и титульной страницы. — Дашь почитать, Томми?

— Конечно, — отозвался он.

— Я бы хотел пойти с тобой, Джо, прошу тебя.

— Правда? — Она глянула сперва на меня, затем на Найджела, а потом опять на меня, пытаясь оценить, какого рода игра тут идет.

— Ну же, — сказал я, продавливая свое преимущество. — Я читаю. Я читаю все время. А вечер обещает быть классным.

Подействовало.

— Ну ладно, тогда ты в другой раз пойдешь, — сказала Джо Найджелу с милой извиняющейся улыбкой.

— Годится, — сказал он, однако принять поражение с достоинством не смог. — Некрасиво было б с моей стороны отнимать у студента-филолога его невинное удовольствие. Чтоб тебе было что вспомнить, когда ты будешь через несколько лет подавать «биг-маки» с картошкой своим клиентам.

Я оделил его смешком с издевкой над этой заезженной шуточкой.

— Вообще-то я студент-медик, — сказал я. — Просто у меня, так уж вышло, широкий круг интересов.

— Еще лучше, — сказал он. — Через несколько лет сможешь стать не просто врачом, которому недоплачивают, а читающим врачом, которому недоплачивают.

Я смерил его взглядом. Этот дикарь не нравился мне с самого начала, но теперь он начал меня раздражать.

— Сам-то не метишь в помогающую профессию, Найдж?

— Может, когда мне за сорок будет, — ответил он. — Когда на покой уйду.

— На покой?

Он оделил меня надменной улыбочкой и спросил:

— Ты с родителями близок был, Брайен?

— Да, — ответил я, насторожившись.

— А они с тобой вообще разговаривали… ну, на тему?

— Не понимаю. Ты про птичек и пчелок?

— Нет-нет-нет, — сказал он, качая головой и смеясь. — Не про птичек и пчелок. — И взялся объяснять: — Когда мне исполнилось четырнадцать, отец взял меня в ресторан и там провел со мной длинную беседу про деньги. Он сказал, что про деньги надо знать всего две вещи: как их добыть и как сохранить. И это все, что надо знать о жизни в целом. В этой стране деньги делаются внедрением в лондонский Сити, в точности так, как это сделал он. Еще разок, ты сам откуда, Брайен? Дарлингтон, верно? Или Хартлпул… откуда-то оттуда.

— Миддлсбро.

— Много ли народу из Миддлсбро ездит на работу в лондонский Сити?

— Что-то сомнительно.

— А лучше б ездили. Забравшись туда, загребаешь как можно больше чужих денег, делаешь ставки, спекулируешь. Работа чертовски тяжкая, сутками не разгибаясь, а когда тебе переваливает за тридцать, превращаешься в бледного мужчину с избыточным весом, каких ежедневно видишь на линии «Ватерлоо» и «Сити», и волосы у тебя вылезают, и печень с легкими в хлам. Но знаешь что? Ты стоишь миллион фунтов. Дай еще пять-десять лет — и стоить будешь несколько миллионов фунтов. И вот тогда-то можешь начинать плевать в потолок. Но еще одно: ни в коем случае не давай нисколько из этих денег государству, а не то оно разбазарит их на что ни попадя. Принимай деньги в виде бонусов и дивидендов, а не как доход, и храни в офшоре, прячь в компаниях-однодневках и прочем. Делай все, чтобы жадные ручонки свои Налоговое управление к твоим денежкам не протянуло. И вот поэтому, если я поработаю крепко и не сдам козырей, через двадцать пять лет буду проводить все свое время на поле для гольфа, а вот ты будешь надрываться, оперируя старых бедолаг, которым, пока они были молоды, не хватило ума купить частную страховку.

Никто из нас не знал, как на эту речь откликнуться. Или, во всяком случае, мы с Джо не знали, а Томми вряд ли слушал: он по-прежнему вперял в пространство затуманенный взор смертельно влюбленного. Я же Найджелову проповедь, как ни странно, запомнил на все эти годы. Чудно и то, что он вывалил все это не озлобленно, не насмешливо. Думаю, он и в самом деле считал, что делится со мной некими полезными сведениями. Быть может, он в конечном счете не держал меня за соперника и никакого зла на меня не таил. Насколько мне известно, после того дня он за Джо как-то совсем уж серьезно не бегал.

Встает вопрос, чего он тогда так рвался быть приглашенным на салон. И заключение, к которому я пришел, сколько-то поразмыслив, сводилось к тому, что салонами этими он заинтересовался по той же причине, что и половина мужского контингента Святого Стефана, вдруг увлекшаяся ими даже сильнее прежнего: всем отчаянно хотелось познакомиться с дочерью Эмерика Куттса Лавинией.

О личной жизни Куттса я никогда не задумывался, а потому не знал, что он вдовец. Судя по всему, женился он рано — на женщине, с которой познакомился в университете в 1950-е, и ребенок появился, пока оба они были молоды. После этого история приняла оборот более печальный. С его женой — по общему мнению, преуспевавшей в жизни и красивой — в ее сорок с небольшим на фоне какой-то незатейливой операции случился сепсис, и когда он оказался смертоносным, Эрик остался единолично ответственным за восемнадцатилетнюю дочь. Никто, казалось, не знал никаких подробностей, но вроде как ее выслали в Америку учиться, и она прожила там года четыре или пять. В Англию вернулась летом 1982-го — не девочкой, так сказать, но женщиной. И женщиной, ко всему прочему, поразительно красивой, или, во всяком случае, это утверждали те немногие, кто ее видел. Она была чрезвычайно замкнутой и редко выбиралась за пределы отцовой квартиры, где ей вроде как выделили отдельную спальню и гостиную с окнами на один из внутренних двориков Святого Стефана.

Хоть одним глазком увидеть Лавинию Куттс можно было, похоже, заручившись приглашением на салон Эмерика. На парочке она уже поприсутствовала и гостей мужеска пола обворожила нешуточно. В обоих случаях на ней было одно и то же безрукавное черное коктейльное платье свободного кроя, подчеркивавшее бледность ее кожи. Также черны были у нее и волосы, и носила она темно-красную помаду и черные тени, и все это вместе создавало образ (согласно утверждению одного моего преисполненного пыла друга) Мортиши Аддамс — «только гораздо, гораздо сексуальней». На втором салоне она произвела дополнительный фурор, исполнив арию Пёрселла[72], аккомпанируя себе на неизбежном клавесине — или клавикорде, или что уж там у них было. Кое-кто из присутствовавших впечатлительных юношей сказал, что было в Лавинии нечто из призрачного мира грез, нечто нездешнее. Даже те, кто лишь одним глазком видел, как проходит она в тенях, лежавших по периметру Двора Джозефа, склонялись к тому же воззрению. Ее описывали, слыхал я, как «эльфийскую», «кудесную» (это — от Томми Коупа, вечно откапывавшего прилагательное не самое ходовое), а разок и несколько менее поэтически — на сборище запасного состава регбистов в баре колледжа, — как «круть-вдуть». Разные лексиконы и разные точки зрения, но консенсус явно вырисовывался.

Разумеется, мой ум устремлялся к материям повыше, и я, готовясь к событию грядущей недели, погрузился в мир Питера Кокерилла. «Адское вервие» я прочел в пару заходов и по итогам чтения накопил вопросов. Уйму вопросов. Хватит ли мне дерзости выложить их автору в комнате, набитой приверженцами Эмерика, я не знал.

— Ну, во всяком случае, домашку ты выполнил, — сказала Джо, когда мы пересекали Двор Кайта, направляясь к покоям Эмерика вечером того салона — в холодный унылый четверг. — Я ни слова не прочитала. Не знаю, слышал ты или нет, но Эмерик сегодня даже не поприсутствует.

— Правда? Почему?

— Его увезли в Адденбрук вчера после обеда, судя по всему. Подозрение на аппендицит.

Я вообразил, что нашего почтенного гостя это должно расстроить, и действительно, когда мы несколько минут спустя прибыли в Эмерикову квартиру, вид у него был не сказать чтобы жизнерадостный. Питер Кокерилл оказался долговязым, тощим, угловатым мужчиной с тонкими чертами и выражением лица в лучшем случае меланхолическим. Он сидел сам по себе на одном из четырехместных диванов, держа на коленях открытый экземпляр своего недавно опубликованного романа. По временам он отпивал белое вино из бокала, стоявшего рядом, но в основном был сосредоточен на книге, карандашом делая пометки на полях. Выглядел он уверенным в себе, и с учетом того, что комната заполнилась на три четверти, возможно, не очень-то доволен был, что явка для таких салонов сегодня сравнительно низкая, — обычно места оставались исключительно стоячие. Я заметил, что сегодня ни Роджер Вэгстафф, ни Ребекка, его верная пособница, не явились.

На другом диване, напротив Кокерилла, сидела Лавиния Куттс. По обе стороны от нее размещалось по старшекурснику, они увлеченно пытались произвести на нее впечатление — похоже, впрочем, без особого успеха. Ее взгляд скользил по комнате, и когда она увидела меня, наши взгляды на секунду-другую сомкнулись. Глаза у нее были очень темной синевы, и в них билась невероятная энергия. Гипнотические глаза — вот самое очевидное определение. Вырез у ее коктейльного платья был довольно низкий, и, опасаюсь, я в него уставился, поскольку через миг ощутил, как Джоанна тычет меня локтем под ребра. Я от неожиданности обернулся.

— Хватит таращиться, — сказала она попросту. — И сходи мне за бокалом вина.

Мы устроились рядом с Кокериллом на диване. Через несколько минут слева от нас застенчиво откашлялись. То был доктор Джонатан Глейзби, дон английского языка и литературы, знаменитый своим комически тихим голосом и неспособностью держать порядок в классе, будь там хоть всего три студента. В отсутствие самого профессора Куттса представить докладчика вменили в обязанность как раз доктору Глейзби. На ноги он воздвигся со зримой неохотой.

— Добрый вечер, публика, — произнес он в характерной для себя манере — шепотом. Чтобы осознать, что он вообще что-то говорит, и перестать болтать между собой, публике понадобилось некоторое время. — С большим удовольствием… с очень большим удовольствием я сегодня… представляю особого гостя… очень особого гостя… колледжа Святого Стефана. Его имя станет… ой, минутку, я еще хотел сказать… Нам всем жаль… вернее, очень жаль… что профессор Куттс не может быть с нами сегодня… И, я уверен, мы все желаем ему… и его, кхм, приложению к кишечнику… всего наилучшего и скорейшего полного выздоровления… Кстати, у последней его книги также было — по мнению некоторых — довольно неприятное приложение, и… Ох батюшки, не обращайте внимания… То была очень скверная попытка пошутить… Совершенно неуместная… Как меня угораздило… Итак, продолжим и приступим как можно скорее к делу сегодняшнему, а именно всячески тепло поприветствуем… очень тепло поприветствуем… нашего особого гостя… который в самом деле не нуждается в представлении… вообще ни в каком представлении… Хотя, впрочем, приложение не повредит… Нет… нет-нет-нет, необходимо прекратить об этом шутить… И вообще о чем угодно… Не моя это сильная сторона, совсем не моя… Прошу меня извинить, господа… И дамы, разумеется… Я все время забываю, что теперь в колледже есть и дамы… Так или иначе, наш сегодняшний особый гость… наш очень особый гость… автор ни много ни мало… нескольких романов… Последний из них… также является его наиболее новым… Возможно, не все из нас читали… все из вас, должен я сказать, все из вас… но всем нам знакомо его имя… И сегодня в порядке особого одолжения нам… очень особого одолжения… он почитает из своего новейшего романа, ни много ни мало… который, если в некоторой мере подобен его другим… если он хоть в какой-то мере подобен его другим… ему… ему попросту предстоит показать, я полагаю… что написал их один и тот же человек… И этот человек, этот самый человек, господа — и дамы… да, нельзя забывать дам, особенно мисс Куттс, коя, должен я сказать, смотрится… смотрится… что ж, в сей миг она смотрит прямо на меня… что довольно обескураживающе, должен сказать… Но так или иначе, давайте же без дальнейшего промедленья послушаем… завороженно — я не сомневаюсь, так оно вскоре и будет… нашего сегодняшнего очень особого гостя мистера Питера Кокерилла!

Тут Кокерилл — уже было привставший с дивана, однако усевшийся обратно примерно на пятой минуте вышеприведенной речи — наконец встал, откашлялся и принялся читать из книги, зажатой в его бестрепетной руке.

IX. Писатель, певший во сне

(Продолжение)

Пока я пишу это, на столе передо мной лежит еще одна книга. Название ее — «Забвение и ренессанс. Новый взгляд на романы Питера Кокерилла». Это недавняя работа, опубликованная в этом году издательством Кембриджского университета, редактор — аж сам профессор Ричард Вилкс из венецианского Университета Ка-Фоскари. Я приметил эту книгу на сайте издательства КУ и в итоге купил ее из любопытства, невзирая на обложечную цену в несусветные сто двадцать фунтов. Кто бы мог подумать после вечера, который я провел в обществе Питера Кокерилла в ноябре 1982-го, что почти сорок лет спустя его романы по-прежнему будут переиздаваться, а ученые со всего мира станут о них писать? Я бы, к примеру, о таком подумать мог вряд ли.

Так или иначе, один очерк в этом сборнике привлек мое внимание особенно. Он навел меня на мысль кое о чем другом, для меня неожиданном: его романы, судя по всему, обрели причудливую популярность у читателей из поколения зумеров. Это в особенности касается последнего — «Моей невиновности». (Хотя, конечно, много разговоров о том, можно ли его вообще считать «романом».) И, похоже, молодым читателям в его книгах особенно созвучна некая специфическая ностальгия.

«Слово „анемоя“, — сообщал мне автор этого очерка, — изобрел несколько лет назад писатель Джон Кёниг в книге „Словарь смутных печалей“[73]. Он предложил его для обозначения „ностальгии по временам до твоего рождения“ — явления, которое он все чаще наблюдал среди молодежи, чья тоска по идеализированным 1990-м, свободным от всякой тревожности и смартфонов, к примеру, начала проявляться в навязчивых просмотрах американского комедийного сериала „Друзья“. У Кокерилла в фокусе ностальгии — десятилетие перед Второй мировой войной, когда его мать была еще ребенком или девочкой-подростком. Конечно, в этом случае ностальгия Кокерилла тесно переплетена с его сильной — кто-то сказал бы „одержимой“ — привязанностью к матери Бетти. Но одним этим не объяснить страсть его взгляда, устремленного назад, его жажду той эпохи, с какой у него не могло быть никаких личных отношений, — 1930-е, десятилетие, которое он идеализирует как последнее, когда британцы имели хоть какую-то осмысленную связь с доиндустриальным веком, и последнее, в котором существовала „подлинная“ британская народная культура, прежде чем загрязнил ее надвигавшийся наплыв американской народной потехи».

В той же книге несколько очерков рассматривают «Адское вервие» — тот самый роман, который только-только был опубликован, когда Кокерилл приходил на встречу с нами в Святой Стефан. Есть в той книге и ностальгия — не по десятилетию, предшествовавшему его рождению, а на сей раз по тому, которое он мог смутно помнить, а именно по 1950-м. (Кокерилл родился в 1948-м.) Но «Адское вервие» — книга сложная, в ней вымысел смешан с автобиографическими элементами. Сюжет в общих чертах, судя по всему, опирается на факты: в начале 60-х Кокерилл и его семья жили, вроде бы всем довольные, в маленькой глостерширской деревне. Отец Питера Джордж, церковный староста и увлеченный историк тамошних мест, был центром тяготения местной общины. Жену Джорджа устраивала роль домохозяйки и матери. Но тут в деревне объявилось новое лицо — молодая женщина, незамужняя, привлекательная, писательница и журналистка. За пару недель Джордж завел с ней роман, а вскоре после они отбыли вместе в Лондон. Все сложилось так быстро, что мало кто понял, что вообще произошло. Но мирная сплоченная семья, несомненно, распалась и исчезла, и с тех пор мать растила Питера одна. Отец его тем временем почти тотчас пожалел о своем решении, однако же, будучи совершенно влюбленным в свою новую пассию и позволяя ее гораздо более сильной натуре править своею, он делался все более несчастным, пока несколькими годами позже не стало известно, что он умер в Лондоне в их нищенской однокомнатной квартирке в Бетнал-Грин, — умер от какой-то необъявленной изнурительной болезни, а это означает, что умирал он, по всей вероятности, от раскаяния, от разбитого сердца.

В романе Кокерилл пересказывает всю историю в беспощадных подробностях. Это болезненная и трогательная попытка изжить семейную травму, отравившую ему детские и юношеские годы. Впрочем, такой привлекательной Эмерику и его приверженцам книга эта показалась своей мощью консервативной аллегории. Отец (ему было придано другое имя) — воплощение традиции, преемственности, семьи, Церкви. Любовница (с действительным именем), которая пишет для «Нового сановника»[74] и сочиняет полемическую статью о сексуальной свободе, олицетворяет собой силы прогресса, современности и потребительства — иначе говоря, то, что сам Кокерилл терпеть не мог. В конце романа ее постигает рок, неожиданный и ужасающий, по причине чего роман считают женоненавистническим.

Как раз из этой странной горестной книги Кокерилл и читал нам в покоях Эмерика Куттса в тот ноябрьский вечер 1982 года. Но начал он тогда не с изложения самого романа, а с песни, которая его вдохновила.

— «Лорд Рэндалл», — начал он, — традиционная народная песня, судя по всему, родом с границ Англии с Шотландией, примерно XVII века. Она выстроена в форме диалога лорда Рэндалла с его матерью. Рэндалл навещал свою возлюбленную. По возвращении он чувствует у себя «в сердце недуг» и осознаёт, что это возлюбленная его отравила. Ее мотивов мы так и не узнаем. Песня существует во многих вариантах. Тот, который я собираюсь вам зачитать и который позднее будет исполнен, звучит так.

Он отложил книгу, на некоторое время в ней не нуждаясь. Он явно знал текст песни наизусть, и, когда начал его декламировать, настроение в комнате — сводившееся до того мига к скуке или недоуменному безмолвию — преобразилось в нечто более внимательное, более заряженное. Кокерилл сосредоточенно закрыл глаза, голос у него сделался спокойным, размеренным. Ритм стихотворения он задавал умелыми акцентами, выговаривал медленно, с долгими выразительными паузами между строфами.

О, где же ты был, лорд Рэндалл, сын мой?

Где же ты был, пригожий, младой?

Я был у возлюбленной, матерь

Я был у возлюбленной, матерь

Скорей мне стели, в моем сердце недуг

Мне желанен покой.

О, что ж ты отведал, о Рэндалл, сын мой?

Чем кормили тебя, пригожий, младой?

Угрем и ухой, матерь

Угревой ухой, матерь

Скорей мне стели, в моем сердце недуг

Мне желанен покой.

О, был ты отравлен, о Рэндалл, сын мой

Ты был отравлен, пригожий, младой

Твоя то правда, матерь

Твоя то правда, матерь

Скорей мне стели, в моем сердце недуг

Мне желанен покой.

О, матери что же оставишь, сын мой?

Что ей оставишь, пригожий, младой?

Любовь мою, матерь

Хранить тебя, матерь

Скорей мне стели, в моем сердце недуг

Мне желанен покой.

О, что ты оставишь любимой, сын мой?

Что ей оставишь, пригожий, младой?

Адское вервие, вздернуть ее

Адское вервие, вздернуть ее

Скорей мне стели, в моем сердце недуг

Мне желанен покой.

Дочитав, Кокерилл как-то поник и долго ждал, прежде чем сказать что бы то ни было своей публике. А подняв голову, устремил взгляд поверх моря студенческих лиц к дальней стене, и глаза у него блестели чувством.

— Моя мать, — произнес он наконец, — происходит из тех же приграничных шотландских краев. Она приехала на юг Англии вместе со своей семьей в начале 1930-х. Ее отец — мой дед — искал работу, но семью бросать не хотел. А потому они отправились с ним и взяли с собой все, чем владели, включая и память об этой песне. То, как мать пела мне ее, пока я был еще в колыбели, — пела как колыбельную — мое самое раннее воспоминание.

Затем он рассказал о романе и прочитал из него несколько страниц. После чего объявил, что вскоре примет сколько-то вопросов из зала, но прежде, как и было обещано ранее, будет исполнена песня. Тут место за клавикордом (или, вероятно, за клавесином) занял студент-органист Джулиан, и выступила вперед и воцарилась сама Лавиния Куттс. В комнате водворилась тишина предвкушения.

Итак, я целиком признаю, что падок на женскую красоту не меньше любого другого гетеросексуального самца. И никто не может отрицать (ну, потом пыталась отрицать это Джо), что если Лавиния казалась красивой и прежде, когда просто томилась на диване между обожателями, то когда запела ту песню, смотреться она стала просто… изумительно. Другого слова нету. И дело не в ее внешних данных и не в ее наряде, хотя правда то, что поразителен был тот контраст между ее превосходными, художественно разметавшимися черными волосами и ее бледной кожей, переливавшейся в свете ламп, — и он соответствовал моменту. Но нет, то была лишь малая часть целого. Гораздо значимее было ее самообладание, ее уверенность. Хрустальная чистота ее голоса. То, что она, стоя с закрытыми глазами, опустив руки, будто бы забыв о своей публике, но на самом-то деле (я в этом уверен) совершенно памятуя о ней, казалось, наделена энергией, словно бы поместившей ее вне времени и пространства так, что она пела нам оттуда. И что за песня! Что за мелодия! Такая прекрасная, такая жуткая. Слова то задушевны, то зловещи. А когда она дважды спела фразу «Адское вервие, вздернуть ее» из последней строфы, наполняя слова нежностью, коя, казалось, нисколько не пригашает скрытого в ней дикарства, я почувствовал, как весь покрылся мурашками.

Остаток салона у меня в памяти смазан. К стыду своему, вынужден сказать: вопреки тому, что среди всех присутствовавших роман читал, несомненно, я один, наглость меня подвела, и я так и не собрался с духом задать Кокериллу ни единого вопроса из тех, что болтались у меня в голове не один день. В итоге ему пришлось претерпеть лишь одно несусветно длинное, замысловатое и несуразное наблюдение, предложенное доктором Глейзби и державшееся на том, что, по мнению Глейзби, работа Кокерилла отмечена глубоким и стойким влиянием классического труда Уильяма Эмпсона «Семь типов неясности»[75], ответ же Кокерилла — означенную книгу он не читал — оказался краток и по существу. Когда с этим было покончено, я поискал глазами Лавинию. Хотелось сказать ей что-нибудь, похвалить ее голос и трактовку песни. Разумеется, то был по большей части предлог, чтобы завязать с ней разговор, но я действительно хотел, чтоб она знала, до чего глубоко ее исполнение меня тронуло. Впрочем, оказалось, что она почти сразу же исчезла из комнаты. И действительно — возможно, потому, что сам Эмерик не присутствовал, — никакой обычной остаточной тусовки и разговоров в этот раз не последовало. Я подошел к столику, чтобы долить себе в бокал, и заметил, что у Кокерилла бокал тоже пуст. Никто о нем вроде бы не пекся, а потому я прихватил бутылку, и, поскольку он довольно тепло поблагодарил меня за эту добавку, я почувствовал, что смелею, сел рядом с ним и сказал:

— Спасибо вам. Очень интересно. Много о чем есть подумать.

Возможно, я ожидал, что вид у него сделается признательный, — если учесть, что никто другой никакого отклика ему не предложил. Но я сразу же разглядел, что человеком он был из тех, какие считают похвалу чем-то положенным, а отзыв о его работе как об «интересной» показался ему, вероятно, довольно-таки разбавленным.

— Благодарю вас, — эдак натужно произнес он. — Всегда несколько нервно это — читать из новой книги.

— Лавиния — это что-то, не правда ли?

— Лавиния?

— Дочь Эмерика. (Он словно бы не понимал, о ком речь.) Девушка, исполнявшая песню.

— А! Это его дочь, да? Мне никто не сказал. Я просто попросил, не получится ли устроить исполнение песни, и меня уведомили, что привлекут женское сопрано. Это, значит, была его дочь! Так-так. Я и не подозревал.

Он пригляделся ко мне чуть пристальнее и заметил, что в руках у меня экземпляр «Адского вервия». Глаза у него не то чтобы вспыхнули, но, кажется, он сделался втайне доволен.

— Ага, один экземпляр в «Хефферзе»[76] продали в любом случае, — произнес он. — Желаете автограф?

Мне это и в голову не приходило. Но ведь так и поступаешь, встречаясь с автором книги?

— Отчего бы и нет, — сказал я.

— Это для вас?

— Пусть будет для моего друга Томми, если можно.

— Томми или Томас?

— Можно Томас. — Я наблюдал, как он выводит имя опрятным почерком. — Он и сам вообще-то хочет стать писателем. Возможно, вы могли б сказать ему что-нибудь вдохновляющее — например, «Удачи с…». — Но поздно — он уже дописал. — Или «С наилучшими пожеланиями», — договорил я. — Так тоже вполне подойдет.

Кокерилл с улыбкой вручил мне книгу, и я решил, что теперь уж точно самое время удовлетворить мое любопытство.

— У меня на самом деле и правда было несколько вопросов. Окончание романа…

Я умолк, услышав над собой покашливание. Глянул вверх и увидел, что надо мной стоит Джо, и вид у нее нетерпеливый.

— Эй, — сказала она. — Пойдем? Кроме нас, уже никого.

Я огляделся по сторонам. Что примечательно, так оно явно и было.

— Но тут еще столько вина осталось.

— Так чего ж ему пропадать. — Она схватила бутылку пино нуар и устремилась к двери. Я не тронулся с места, пока она не обернулась и не сказала: — Ты идешь или как?

Мне вдруг показалось, что выбора тут нет. Я торопливо и спутанно попрощался с Кокериллом и потряс ему руку. Затем последовал за Джо, и мы вместе загромыхали вниз по лестнице. Снаружи во Дворе Кайта ветер вроде затих. Посреди двора располагалась круглая травянистая лужайка с дубом посередине и маленькой деревянной скамейкой под ним. Говоря строго, только феллоу и донам позволялось ходить по той траве, но кругом никого не оказалось, да и в любом случае мы тогда учились на третьем курсе и с правилами колледжа обращались довольно небрежно. Мы дошли до скамейки, сели и стали передавать бутылку друг другу.

— Ну что, — сказала Джо, — ты ничего странного в сегодняшнем вечере не заметил?

— Все целиком было довольно странным, если честно, — сказал я. — Давай не будем нормализовать подобное просто потому, что это составляло нашу жизнь в последние пару лет.

— Ты помнишь, как в прошлый раз мы ходили на такое вот, и я тебе в конце сказала, что половина людей исчезает, а мы толком и не замечаем?

Я этого, так уж вышло, не помнил, но все равно кивнул.

— Ну и вот, сегодня то же самое. Все просто ушли еще раньше.

— Уж конечно, это потому, что никто не нашелся что сказать этому бедолаге.

— Да, но едва ли хоть кто-то вышел в парадную дверь — как входили. Большинство вышло в маленькую дверцу на задах. Ты не заметил? — Я покачал головой, и она нетерпеливо вздохнула. — Нет, ну разумеется, не заметил. Слишком занят был своими надеждами еще хоть разок глянуть Лавинии в вырез платья.

— И что же за той дверцей?

Она подождала, пока я еще раз отопью из бутылки, и забрала ее у меня. Вытерла горлышко и хорошенько приложилась сама.

— Уже некоторое время мне разные люди говорят… — она огляделась, словно существовала опасность, что нас подслушают, — что есть другой салон.

— В каком смысле?

— После того как основной салон завершается, кое-кто из гостей пробирается в другую комнату у Эмерика. В тайную комнату. И там у них другое заседание. Они его называют «Теневой кабинет».

Я вытаращился на нее, не зная, что и думать. Она серьезно?

— Теневой кабинет? И что там происходит?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Может, они там просто пир горой устраивают. Но большинство народу считает, что к этому все не сводится. — Она посмотрела на меня с выражением. — Там и Лавиния бывает.

— Правда?

— Так говорят. — Она еще раз отпила из бутылки. — А вдруг у них там сексуальные оргии. Кто знает? — Она поежилась. — Давай, пошли. Я подмерзаю.

Внимание мое привлекло нечто другое.

— Смотри! — прошептал я.

Она проследила за моим взглядом и тоже увидела, что с лестницы, ведущей в покои Эмерика, сошел Питер Кокерилл и с потерянным видом побрел по двору. В каждой руке у него было по бутылке вина — красного и белого. Я встал и двинулся к нему, Джо, чуть отставая, — следом.

— Еще раз здравствуйте, — сказал я. Он взглянул на меня без очевидных признаков узнавания. — Все в порядке?

Кокерилл уже почти обошел весь двор. Огляделся растерянно.

— Странное дело, — произнес он, — мне дали гостевую комнату на ночь, но, клянусь, я, хоть убей, не помню, где она.

— А. Есть ли ключ?

Он вручил мне деревянный брелок, на котором значилось «ГКФ 2».

— Гостевые комнаты феллоу, № 2, — перевел я ему. — Это у Лестницы Ботли, рядом с кабинетом казначея.

— Эм… Ботли? — переспросил он, беспомощно озираясь.

Я попытался объяснить ему, как идти, но он ничего не понимал, и стало ясно, что без чужой помощи он туда не доберется.

— Хотите, я вам покажу, как пройти? — спросил я.

— Это было б лучше всего, — сказал он. — Пусть мне и вовсе не хочется вас утруждать.

— Никакого утруждения, — заверил его я.

Тем временем Джо заполошно семафорила мне что-то, потрясая пальцами и тряся головой. Я отвел ее в сторону и спросил:

— Ты чего?

— Он, возможно, гей, — прошипела она. — И теми бутылками вина собирается тебя совратить.

— Ну, мне самое время поэкспериментировать, — сказал я и вложил экземпляр «Адского вервия» ей в руки. — Проследи, чтоб книга вернулась к Томми. За меня не волнуйся. Я взрослый мальчик. Я способен за себя постоять.

Беспокойство на ее лице предполагало, что мои слова ее не убедили, пусть даже я и сопроводил их своей самой широкой и бесшабашной улыбкой. Она продолжала наблюдать за нами, собрав на лбу тревожные морщины, а Питер Кокерилл взял меня под руку, и я повел его — несколько шатко — к Лестнице Ботли и гостевой комнате феллоу № 2.

X. Писатель, певший во сне

(Продолжение)

Комната оказалась внушительная. Студенческие комнаты во Дворе Кайта славились своими щедрыми габаритами, но здесь было нечто другого порядка. Здесь имелась двуспальная кровать, на которой запросто можно было разместить десяток человек, и в комнате еще хватало места для трех диванов и четырех кресел, два из которых располагались по обе стороны от исполинского камина. Огонь, к сожалению, не горел, но Кокерилл, уходя, оставил почти все торшеры зажженными, и комната, когда он меня в нее ввел, смотрелась довольно уютно.

— Ну и вот, — сказал он. — Надеюсь, вы понимаете, что и разговора быть не может о том, чтоб вы удалились, не припав вместе со мной к одной из этих бутылок вина. Я должен хоть как-то воздать вам за неудобства.

Я этого ожидал и, как уже известил Джо, был более чем готов.

— Это Эмериковы? — спросил я, устраиваясь в кресле у камина.

— Чьи они, я не знаю, — ответил Кокерилл, после чего удалился в соседнюю комнату — по моему заключению, то была кухонька — и вернулся со штопором. — Но никакой платы за выступление перед целой комнатой обалдуев мне не предложили, а потому я считаю, что мне эти бутылки положены.

— Абсолютно, — согласился я.

Он наполнил два больших бокала красным, и мы церемонно чокнулись граненым стеклом. Выпив, оба исторгли созвучные вздохи удовлетворения.

— Что ж, я рад, что все закончилось, — сказал он. — Но то, что мы не познакомились со знаменитым профессором Куттсом, меня, должен отметить, огорчило.

— Возможно, вам удастся навестить его завтра в больнице, — предположил я.

— Возможно, возможно. — Он нахмурился. — Скажите-ка… скажите-ка, кхм… — А затем он со смешком признался: — Вообще-то я не уверен, что знаю ваше имя.

— Брайен, — сказал я. — Брайен Углен.

— И вы изучаете английский и литературу, верно, Брайен?

— Нет-нет, вовсе нет. Медицину.

— Медицину! Что ж, я бы никогда не догадался, но вот поди ж ты… Медик, читающий современную беллетристику! Вполне себе rara avis[77].

Я нейтрально хохотнул, поскольку не был целиком уверен, что понял его латынь.

— Кажется, там, в салоне, вы намеревались задать мне вопрос о моем романе?

— Да. Да, намеревался. — Я откашлялся и выпрямился. — Вопрос о концовке, на самом деле.

— О «всемогущем апозиопезисе», вы хотите сказать?

— Да.

— И что же вы хотели узнать? Неужели он не-ясен?

— Ну, для начала я бы хотел узнать, что такое «апозиопезис».

— А! Что ж. Апозиопезис — это литературный прием, фигура речи, и означает он обрыв высказывания на середине фразы — остальное же предоставлено читательскому воображению. Вот почему в этом романе я просто бросаю историю посередине последней главы и говорю: «К черту это вранье!» Я раскрываю перед читателем все карты. Говорю ему, что все вплоть до этой точки было враньем.

— Но… но это ж не было враньем, верно? В смысле, это же действительно происходило с вами и вашей семьей.

— Но не происходило именно так, как я это излагаю в книге. Я изменил имена людей, я изменил важные события… Я их беллетризовал. И в процессе написания возникла точка, в которой я почувствовал отвращение к самому себе за то, что занимаюсь этим. Оно мне показалось… глубинно безнравственным.

Я это обдумал.

— «Отвращение» — слово довольно-таки сильное, — сказал я.

— Я его тщательно выбирал.

— Но… «беллетризация» — разве не этим занимается любой романист?

— Отныне я собираюсь заниматься не этим. Отныне я буду говорить одну лишь правду. Например, если мне придется когда-нибудь переносить этот разговор в книгу, я просто запишу его в точности так, как он состоялся. В той мере, в какой я его запомню.

— Довольно-таки эксцентрический способ писать роман, разве нет?

— Но я и есть эксцентрик. В коренном смысле этого слова — вне центра. Я маргинал. Я отщепенец. Взгляните на всех этих новых писателей, которые выделяются сейчас, — как их там? — Макьюэн, Барнс, Рушди. Все они вспахивают одну и ту же борозду. Ироничные, непочтительные, левофланговые. И светские — вот что главное. Среди них ни одного приличного христианина. Моя нравственная философия совершенно отличается от их, а потому и книги мои должны быть совершенно иными. Понимаете?

— Но если вы определяете себя как отщепенца, нет ли в том опасности, что люди вас попросту не будут замечать?

— Такое уже происходит. То и дело мелькают в газетах статьи о новых направлениях в британском художественном письме. Упоминают ли обо мне? Нет. Знаете, сколько продано экземпляров этого романа в твердом переплете? Двести семьдесят два. Двести семьдесят два! Я с тем же успехом мог бы торговать ими на городских перекрестках.

— Это вас не беспокоит?

— Беспокоит, да. — Он отпил вина и задумчиво уставился в камин. — Это меня очень беспокоит, доложу я вам. Если моя работа меня не переживет, значит… я сам в том виновен — я промахнулся. И все было впустую. Вся борьба.

— Вы поэтому пишете? Чтобы обставить соперников?

— Нет, вовсе нет. — Кажется, впервые мой вопрос досадил ему. — Это здесь совершенно ни при чем. Все потому что… — Он миг помедлил, а затем спросил у меня нечто совершенно неожиданное: — Вы вообще думаете о смерти?

Я покачал головой.

— Не особо.

— Нет, конечно — с чего вам? Вам двадцать лет, ну двадцать один. Смерть для вас ничего не значит. Мне же, впрочем, повезло меньше. Я думаю о ней постоянно — и так оно было с детских моих лет. — Он подлил себе вина в бокал, который почти опустел, а также и в мой, который был почти полон. — Я б желал сказать вам, что я бесстрашный человек, Брайен, однако, как ни печально, это не так. Мысль о смерти меня устрашает.

Мне подумалось, что если самое раннее воспоминание у тебя — о матери, склоняющейся к колыбели и поющей песню о человеке, которого отравили до смерти, то, возможно, пожизненный ужас перед смертью вполне ожидаем. Но вслух я этого не произнес.

— Вот поэтому, — продолжил Кокерилл с пылом, какой я запомнил навсегда, — я никогда не смогу покончить с собой. Никогда. Не потому что это грешно. Мне просто не хватит смелости.

— Но, послушайте, — сказал я ему, — я думал, вы христианин. Как же вы можете бояться смерти? Уж конечно, если вы прожили безупречную жизнь, вам нечего опасаться. Вас ждет рай — на целую вечность. Вполне приятная перспектива, в общем и целом.

— Приятная для тех, кто в нее верит, — произнес Кокерилл.

— А вы нет? — удивился я.

— Я верю, — сказал он, с большим тщанием подбирая слова, — в христианство как в этическую систему. Очень глубокую и красивую. Однако немалая доля ее… повествовательного содержимого кажется мне подпадающей под категорию мифологии. — Он отпил еще вина. Я заметил, что управляется он с ним довольно споро. — И христианство — религия, так или иначе, довольно юная. Задолго до того, как здесь объявились римляне, у англичан была своя система верований.

— Язычество, хотите вы сказать.

— Называйте как хотите. Древние друиды-кельты то, что происходит после смерти, видели совсем иначе. Они верили в переселение душ. Когда тело умирает, ваша бессмертная душа просто подыскивает другое тело и вселяется в него.

— Перерождение, иными словами.

— Опять-таки, называйте как вам угодно. Я предпочитаю именовать это «ренессансом».

— То есть вы верите в то, что после смерти вы… возродитесь?

— Я верю, что после смерти настанет время, когда мои книги будут забыты. Но потом они вернутся.

— Это, должно быть, утешительная мысль.

— О, просто думать ее недостаточно. Ее надо претворить в жизнь.

Его бокал опустел — как опустела и бутылка. Я прикинул, что примерно на три четверти ее выпил он. А также начало казаться, что разговаривает он сам с собой, а не со мной. Я видел, что веки у него смыкаются, и расценил это как намек на то, что мне пора бы подняться из кресла.

— Это было увлекательно, — сказал я. — Но, кажется, мне пора идти. Вы не возражаете, если я воспользуюсь уборной?

— Вовсе нет, — отозвался он. — Вон в ту дверь. Будьте готовы к субарктическим температурам.

Там и вправду было леденяще. Габариты и этой комнаты показались несуразными. Ванна была бескрайней. На то, чтобы наполнить ее, ушли бы часы. Мочевой пузырь у меня уже едва ли не разрывался. Моча хлынула стремительным потоком и не истощалась как будто минут пять. После этого я взглянул на себя в зеркало и скроил гримасу. Побрызгал холодной (ледяной) водой себе в лицо, после чего примерно с минуту просидел на крышке унитаза, пытаясь протрезветь. Погодя осознал, что и сам я задремываю. Вздрогнув, проснулся и задумался, давно ли я уже в уборной. Кокерилл, наверное, решил, что тут происходит нечто странное.

Беспокоиться, впрочем, на этот счет не следовало. Когда я вошел в гостиную, выяснилось, что Кокерилл лежит по диагонали на кровати полностью одетый и крепко спит. Я укрыл его одеялом, добытым в одном из ящиков комода. В этот миг с уст Кокерилла слетел некий звук. Я решил, что это он в своем бессознательном состоянии меня благодарит, однако звук продолжился, и на речь он уже больше похож не был. Подтыкая одеяло по краям, я осознал, что́ происходит: Кокерилл пел. Он пел «Лорда Рэндалла» — и пение то было не пьяное и немузыкальное, а безупречное, высокий контртенор. Мелодию он выводил безукоризненно точно, а также явно помнил все слова, хотя не уверен, что куплеты шли в правильном порядке. Пение это было, конечно же, очень тихим — голос приглушенный, сипловатый, — но тем не менее исполнение зачаровывало: едва ли не самое странное и томительное из всего, что мне доводилось слышать. Также никаких признаков того, что пение завершится, не было. Я подоткнул одеяло по всему периметру, на прощанье положил руку Кокериллу на плечо, на цыпочках вышел из комнаты и как можно тише закрыл за собой дверь, — а он все пел «Лорда Рэндалла».

Когда пять лет спустя я прочитал в новостях о самоубийстве Питера Кокерилла, меня это, конечно, поразило. Как ни крути, разве не сказал он мне в ту ночь откровенно и недвусмысленно, что никогда с собой не покончит, поскольку его так крепко страшит мысль о смерти? Но люди непредсказуемы. Люди сложны. (Не будем забывать, что я почти сорок лет проработал психиатром. Надеюсь, мой профессиональный опыт просвечивает отчетливо.) А Кокерилл был куда как сложнее большинства. Очевидно, бесы, которые его подталкивали, — какими бы ни были они — оказались слишком сильны, чтоб противостоять им до конца, и он так или иначе собрал остатки отваги, каких ему, как он мне говорил, не хватало. В общем, новость меня сразила, однако я был юн и черств, и то потрясение поблекло почти так же быстро, как увял интерес газетчиков к обстоятельствам его смерти. Она произошла у него в домике в Нью-Форесте, судя по всему, — он сгорел дотла. Кокерилл поджег дом со всеми рукописями, записными книжками и прочими бумагами, какие там хранились, а также и самого себя заодно. И чтоб уж точно никто не усомнился, он оставил записку о самоубийстве, но в форме целого романа, который он назвал «Моя невиновность», и опубликован тот был посмертно, через несколько месяцев. По поводу его смерти возник абзац-другой в крупных газетах, сколько-то некрологов, а потом о нем забыли. Ренессанса его репутации, какое он предсказывал, не происходило еще несколько лет. Я рад, что он все же происходит, хотя, должен признать, книги его мне никогда особо не нравились. Я предпочитаю помнить его не как автора тех жестоких, невротичных, самозацикленных романов, а как тихого и меланхоличного еще не старого человека, который отключился, выпив три четверти бутылки красного вина, и пел мне «Лорда Рэндалла», пока я подтыкал тяжелое шерстяное одеяло под изгибы его сонного тела.

XI. Кабинет

После выступления Лавинии Куттс на последнем отцовском салоне мельница слухов о ней перешла в турборежим.

Откуда возникли байки о ведьмовстве, сказать с уверенностью не могу. Впервые я об этом услышал от Криса, а он, кажется, узнал от Томми, а Томми — от… кто ж его знает? Так или иначе, к концу Михайлова триместра 1982 года ими делились уже в каждом баре, в каждой общежитской гостиной и столовой по всему колледжу.

Все это восходило к тому одному разу, когда кто-то заметил ее выходившей из какой-то лавки в Лондоне. А еще, полагаю, к случаю с ее котом и с помидорной рассадой профессора Маршалла.

Вкратце история такова. У Лавинии была кошка, вернее сказать — котенок. Звали котенка Шкодя. Лавиния кошку свою обожала, и чувство это было целиком взаимно. Лавиния жила с отцом на его квартире в колледже, а в комнатах над ними, на самом верху Двора Кайта, жил профессор Маршалл. Преподаватель фундаментальной математики, неженатый, престарелый, очень тихий и замкнутый, в колледже он прожил по меньшей мере сорок последних лет и никогда никого не беспокоил. У профессора Маршалла была крошечная терраса на крыше с видом на внутренний двор, и там он растил помидоры.

Неким образом Шкодя нашла дорогу на терраску профессора Маршалла. У Шкоди развился интерес к его помидорной рассаде. Если точнее, у нее развился интерес к тому, чтобы мочиться на профессорову помидорную рассаду. Помидорная рассада такое обращение не оценила. И погибла. Профессор Маршалл, можно не сомневаться, счастлив по этому поводу не был. История приняла мрачный оборот. Неделю или две спустя мертвое тело котенка обнаружилось на лестнице возле квартиры Эмерика. Вроде как кошечка поела крысиного яда. Лавиния гневно взбежала наверх и обвинила профессора Маршалла в отравлении ее любимицы. Обвинения профессор отверг в той манере, в какой люди обычно обвинения отвергают, — категорически. Лавиния не удовлетворилась.

Далее события развивались несколько неоднозначно. Некто — никто не знает, о ком речь, — посещавший в тот день Лондон, заявил, что видел там Лавинию. Ее заметили на входе в некую книжную лавку, расположенную в некоем неведомом переулке где-то на задах Грейз-Инн-роуд. Название книжной лавки — «Бельтейн». Она специализировалась на изданиях, посвященных эзотерике и оккультизму. В витрине размещалось несколько экспонатов, о которых говорилось, что это-де книги заговоров и заклинаний. Примерно через двадцать минут Лавиния из этой лавки вышла. Сообщалось, что при ней в буром бумажном пакете имелась книга.

Несколько дней спустя Двор Кайта поразила вторая трагедия. На сей раз бессчастной жертвой пал профессор Маршалл. В десять поутру одного из дней во двор въехала «скорая». Из нее повыпрыгивали медики, и вскоре с одной из лестниц вынесли на носилках тело. То было тело профессора Маршалла. На этом этапе он все еще вроде был жив, однако по прибытии в отделение реанимации Адденбрукской больницы скончался. Обширный инфаркт.

Разумеется, можно было бы сказать, что дон семидесяти с лишним лет, никогда, судя по всему, не блиставший здоровьем и, как это было известно, не чуждый колледжского графинчика хересу — а то и не одного и не двух, — первостатейный кандидат на инфаркт. Таково, бесспорно, было б мое личное заключение. Но гипотеза, что Лавиния отомстила за гибель своей кошки, наложив некое проклятие на бедолагу-профессора, и подвела его к безвременной кончине, ушла в народ. Я, конечно, не поверил в ней ни слову, но не могу сказать, что это хоть сколько-нибудь пригасило зачарованность, какую я чувствовал к дочери Эмерика, — с тех самых пор, как в тот вечер присутствовал при ее исполнении «Лорда Рэндалла», она, должен признать, стала, в общем-то, единственным фокусом моего эротического воображения.

Признаваться мне в этом довольно неловко, потому что, технически говоря, у меня к тому времени уже была другая девушка. Звали ее Джеки, тоже медичка, — мы познакомились на лекциях по анатомии, которые я наконец-то начал посещать. Она была студенткой колледжа Клэр, а не Святого Стефана, а потому я начал проводить время с ней и в итоге завел себе несколько новых друзей. Одним из них оказался аспирант из Америки; он в Принстоне натыкался на Лавинию и вроде как знал о ней все на свете. И он предложил мне совсем иной взгляд.

— Я с ней ни разу не разговаривал, — сказал он, — но всем известно было, кто она такая. Отчасти потому, что она выделялась — черноволосая, в черном и всякое такое, — но отчасти и потому, с какой компанией она водилась, и такого не ожидаешь. Парень у нее был в те времена, которого звали Билл Силвермен, он избирался в принстонское отделение «Молодых американцев за свободу». Не слыхал о таких ребятах? Везет тебе. Шайка коротко стриженных фетишистов свободного рынка и либертарианцев. Начались в 1960-е — можешь себе представить, до чего популярны они были в студгородках по Америке в ту пору. Если с ними спеваешься, башку тебе сшибали тогда почти гарантированно. Но теперь же все с ног на голову, их черед смеяться. Более того, половина тех ребят из 1960-х нынче в Белом доме, теперь-то Рейган в президентах. Куттс училась на классическом отделении, но быстренько свинтила к этим правым чудилам, а к тому времени, как до магистерской доучилась, она там чуть ли не заправилой стала. В смысле, буквально, они с ее психом-дружочком мотались в Вашингтон что ни выходные, встречаться с ребятами из Госдепа и бог его знает с кем еще. Так что не надо мне про то, что эта девушка — эдакая прерафаэлитская английская роза с креном в черную магию. Лавиния Куттс — не ведьма, это я тебе чисто за так скажу. Она ж, ё-моё, наци.

Мой последний визит на квартиру к Эмерику Куттсу состоялся в феврале 1983 года.

Не забудем, 1980-е еще не начались. До звонка с мобильного телефона Эрни Уайза еще почти два года. А в колледже Святого Стефана мы от событий внешнего мира были по-прежнему уютно защищены. И все-таки я более-менее осознавал, что все в Британии меняется — и меняется довольно быстро. Начать с того, что мы вступили в войну с Аргентиной — и выиграли. Возможно, до этой войны никто из нас не догадывался, где вообще находятся Фолклендские острова, но мы быстро разобрались, что к чему, и благодаря триумфаторству таблоидов, махавших флажками, и успеху собственной воинственной риторики миссис Тэтчер от того конфликта выиграла неимоверно. В тот же год состоялись всеобщие выборы, и она, разумеется, без хлопот прошла на второй срок.

Одной из проступавших черт ее периода премьерства стал упор на «особые отношения» между Британией и Америкой, который она делала. Теперь президентом стал Рейган, и, как и большинство британцев, я о нем, в общем, не задумывался — вполне довольствовался ленивыми политическими шуточками, какие проскакивали по телевидению и в газетах, выставляя его как косноязычного, бестолкового ковбоя, актера, говорящего по написанным ему сценариям, сыплющего народными банальностями и фальшивого, как всякий голливудский задник. Ныне я понимаю, что недооценивал, что именно его выборы значат на долгую перспективу, — это начало долгой-долгой эпохи (мы все еще на середине ее), когда его извод консерватизма будет задавать тон американской политике и наложит стойкий отпечаток и на британский его вариант.

Надо отдать ему должное: я знал по крайней мере одного человека, который уже начал с подозрением относиться к происходящему. Кристофер Сванн. И за развитием сюжета он следил с тех самых пор. Много кто от Крисова блога отмахивается, считая его эдакой нелепицей, на меня же лично он производит сильное впечатление — не в последнюю очередь потому, что все расследования Крис производит бесплатно и без чужой помощи, а сам при этом работает на полную ставку. Неутомимый — вот как это называется. Крис неутомимо следил за историей развития того, как махровый консерватизм эволюционировал и мутировал почти сорок лет — по обе стороны Атлантики. И начал он это дело, еще пока учился в Кембридже. Я знаю это наверняка, потому что однажды, когда я передал ему то, что мой американский приятель рассказал мне о Лавинии, и спросил, слышал ли он о «Молодых американцах за свободу», он изумленно рассмеялся и сказал:

— Слыхал ли я о них? Слыхал ли я? Боже мой, Брайен, вы с Джеки и впрямь живете последние несколько недель на другой планете, что ли? Конечно, я о них слыхал. Я тебе говорил бессчетное число раз, я по ним диссертацию пишу!

Неловко было признать, что я забыл об этом, — вернее, никогда не знал, поскольку, очевидно, ни разу не прислушивался, когда Крис мне об этом рассказывал. Но он в этом смысле был отходчивый и позвал меня к себе, чтобы поделиться своими изысканиями, когда увидел, до чего мне стало интересно.

— Перво-наперво, — сказал он, — я правда не в силах представить, что у Лавинии могло быть с этими людьми что-то общее. Я думал, все решили, что она Аэндорская волшебница[78] или что-то в этом роде и коротает вечера у Эмерика на кухне, швыряя в парной котел горсти жабьих глаз и лап тритона?[79]

— Я просто что услышал, то пою, — гнул свою линию я. — Видимо, она с этой братией связалась, пока была в Принстоне.

— Ладно, — сказал он. — Вот что тебе необходимо знать.

Начал он с того, что поведал мне о Шеронской декларации, которую составили в доме Уильяма П. Бакли[80] в Шероне, Коннектикут, в сентябре 1960 года и подписали порядка девяноста собравшихся там студентов. В декларации говорилось, что американские консерваторы должны посвятить себя ограниченному управлению и сойтись на принципе, утверждающем, что «свободная рыночная система предпочтительнее любых других». Роналд Рейган в 1962 году присоединился к Национальному попечительскому совету группы и по-прежнему состоял в ней как почетный председатель. Крис рассказал мне о том, что в 1964 году организация полнокровно поддерживала Барри Голдуотера в его попытке стать президентом США, и о катастрофическом провале той кампании. Он рассказал мне о годах упадка в конце 1960-х и в начале 1970-х, когда противостояние Вьетнамской войне было на пике и студенческим активизмом в американских студгородках заправляли либеральные левые. Примерно в то время, сказал он, у «Молодых американцев за свободу» развилась их одержимость одной конкретной идеей: Срединная Америка содержала в себе консервативное большинство (также иногда именуемое «молчаливым большинством»), которому не нравились антивоенные протесты, контркультура, газеты и телеканалы мегаполисов, кинопромышленность, «Красивые люди»[81] — одним словом, все, что можно было бы описать как «либеральный истеблишмент», каким его описывал Кевин П. Филлипс, молодой юрист из администрации Никсона, в его влиятельном труде «Крепнущее республиканское большинство». В самом президенте Никсоне «Движение» разочаровывалось все сильнее, его отношения открытости с Китайской Народной Республикой рассматривались как предательство консервативных ценностей (один из пяти основополагающих принципов Шеронской декларации — «Коммунизм необходимо победить, а не отгородить»). Тут же, в 1974-м, подоспело учреждение «Конференции консервативных политических действий» (которая и по сей день остается крупнейшим ежегодным общемировым собранием консерваторов). И наконец, состоялись выборы Рейгана в президенты, что перенесло все «Движение» с периферии в основное политическое русло, и в результате многие его основатели и вожаки получили властные посты в Белом доме и были теперь заняты не простым активизмом, а настоящей правительственной деятельностью.

— Будь у Лавинии дружок постарше, — сказал Крис, — и водись он с ними в 1970-е, вполне возможно, что у него были бы друзья в нынешней рейгановской администрации. А потому поверю ли я, что они мотались на встречи с ними по выходным? Могу. Вполне. Она с тем парнем все еще на связи?

Я пожал плечами.

— Мне-то почем знать, — ответил я.

Мы с ней до сих пор и не разговаривали-то ни разу.

Джо согласилась взять меня с собой еще на один салон, но по какой-то причине ей пришлось в последнюю минуту отказаться от похода, и я туда отправился в одиночку. Проходил он морозным вечером в середине февраля 1983 года. Занятное это было ощущение — подняться по теперь уже знакомой лестнице. Направляясь на ту встречу, я более не нервничал, более того — ничто в Кембридже меня более не нервировало. Как-то так вышло, что за последние два с половиной года неотесанный, не от мира сего школяр из бесплатной школы в Миддлсбро куда-то тихонько подевался, а его заменил куда более уверенный в себе молодой человек, который теперь чувствовал себя вполне в своей тарелке среди этих древних зданий и клуатров, принимал их как должное, — в точности так же относился он к улицам своего жилого микрорайона. Провинциальная гусеница преобразилась в привилегированную бабочку и даже не заметила, как это произошло.

Плана у меня в тот вечер не было, а вот намерение имелось. Намерение это состояло в том, чтобы завести беседу с Лавинией Куттс и выяснить, если удастся, что-нибудь насчет тех лет, что она провела в Америке, а также разузнать (пусть это и маловероятно), есть ли хоть сколько-то правды в слухах о том, что существует «Теневой кабинет», салон в салоне, происходивший через некоторое время после основного события.

Как именно я этого добьюсь, оставалось неясным.

Что ж, в разговор с Лавинией я вступил, однако не самым удовлетворительным манером. Вокруг нее, как обычно, обожатели увивались подобно мухам. Я болтался по краю этой толпы хохо-хенри[82], прислушиваясь, как обычно, с зачарованным отвращением к бессодержательным репликам заигрывания, с которыми они обращались к ней со столь шумной самонадеянностью. (К большинству проявлений кембриджской жизни я, быть может, и привык, однако к ослиным этим голосам привыкнуть так и не смог.) Посредством упорства и некоторого настырного физического маневрирования мне удалось оказаться с ней рядом — а также хватило прозорливости прихватить с собой по пути бутылку шардоне — и предложить пополнить ей бокал. Лавиния благодарно кивнула, и я воспользовался этой возможностью, чтобы спросить:

— Не споете ли вы нам сегодня?

На что она ответила:

— Нет, — и ушла в другой угол комнаты.

И к этому (для протокола) свелось все наше общение с Лавинией Куттс — с тех пор и далее.

Сдувшись, я принялся озираться в поисках места, где бы сесть. Хотелось не бросаться в глаза, однако иметь при этом хороший обзор всей комнаты. На задах в дальнем углу имелся глубокий, обложенный подушками подоконник, он смотрелся идеально подходящим для моих целей. Я занял там место и быстро понял, что оно предлагает еще одно преимущество: находилось оно прямо рядом с той самой дверью, откуда периодически появлялся дворецкий с подносом, уставленным бокалами вина и закусками. Эта дверь частенько оставалась приоткрытой, и потому иногда возникала возможность за нее проскользнуть. Я прикидывал, хватит ли мне смелости это сделать — и удастся ли провернуть это так, чтобы никто не заметил.

Докладчиком в тот вечер был лектор из другого университета — краснокирпичного университета[83], ни много ни мало, — известный своими бескомпромиссными взглядами. Предполагалось, что в рамках лекционных выступлений докладчик свои взгляды слегка умерит, однако в тот вечер он совершенно распоясался, и речь его называлась «Почему мощь британских профсоюзов необходимо сломить навсегда». То была речь, которая, как говорится, полностью соответствовала заявленному на этикетке, и принимали ее тепло. Последовавшая дискуссия сосредоточилась на роли «Национального союза горняков» — союза, сыгравшего ключевую роль в свержении консервативного правительства Эдварда Хита в 1974-м, — и от этого унижения, как считали некоторые, партия еще не успела полностью оправиться. Нельзя было не заметить, что дебаты велись преимущественно обиженным, мстительным тоном, какой я обычно с этими салонами не связывал (и уж конечно, не связывал с профессором Куттсом и его сдержанными манерами).

По мере того как дискуссия увядала, обстоятельства начали складываться в мою пользу. Двое из тех, кто сидел рядом со мной на подоконнике, встали и ушли, а это означало, что весь этот угол комнаты теперь принадлежал мне. Остальные гости мало-помалу сбились в стайки, беседуя друг с другом. Лавиния была полностью погружена в беседу с несносно пригожим аспирантом-историком. Сердце у меня забилось громче и быстрее, и я осознал, что если уж браться за шпионаж, то сейчас для этого самое время. И тут, словно по заказу, дверь рядом со мной отворилась и возник дворецкий, сосредоточенно нахмурившись: при нем был поднос, полностью заставленный напитками. Выполняя роль услужливого гостя, я придержал для него дверь открытой, и он одарил меня учтивой улыбкой благодарности. Как только он повернулся ко мне спиной и прежде чем кто бы то ни было сумел меня заметить, я поспешил за дверь и осторожно закрыл ее за собой.

Времени у меня было не очень много. Я стремительно прокрался на цыпочках по короткому коридору с дверями по обе стороны. Торопливо открывая одну за другой, я увидел спальню Эмерика, затем спальню Лавинии, затем уборную и кухню. В конце коридора осталась последняя дверь. Повернув ручку, я обнаружил, что за ней сразу же начинается короткая винтовая лестница наверх. Я проскользнул туда и наверху оказался еще у одной двери. Меня беспокоило, что за ней кто-то может быть, а потому я сперва заглянул в замочную скважину. Там довольно отчетливо разглядел сумрачно освещенную комнату, где сейчас вроде бы никого не было. Осознавая, что отступать теперь нельзя, я толкнул дверь и вошел.

То была просторная комната, примерно такая же большая, как и та, что внизу, где обычно проводились салоны. Мебели здесь, впрочем, было немного — мало чего кроме десятка стульев, расставленных широким кругом. Внутри этого круга из стульев на паркетном полу — простая пентаграмма, нанесенная красной краской. Воображение у меня тотчас разбушевалось, и я вообразил, как в этом пространстве Лавиния исполняет некий сатанинский танец с последующим подношением, которое она, обнаженная, совершает богине Гекате, или происходит еще какая-нибудь подобная мрачная чепуха. Оглядывая комнату, я не обнаружил почти никаких признаков того, зачем ее так обустроили. Никакой другой мебели, кроме приставного столика да еще пары стульев у стены. Обратил я внимание и на то, что дверь была всего одна — та, в которую вошел я. Улизнуть я не мог никак — только уйти тем же путем, что привел меня сюда.

Я только начал оценивать, что это значит для моего нынешнего положения, и тут на лестнице по ту сторону двери послышались шаги и голоса. В панике я огляделся по сторонам. Спрятаться можно было только в одном месте, в оконной нише в дальнем углу комнаты — она была занавешена тяжелой портьерой до самого пола. В тот же миг я бросился к портьере и встал за ней, затаив дыхание, а комната тем временем начала наполняться людьми. Среди голосов я распознал голоса Эмерика и Лавинии. (Ее голос, более того, оказался единственным женским.) Услышал скрип отодвигаемых стульев, звуки, с какими люди усаживаются поудобнее. Шелест бумаг. Щелканье шариковых ручек. А затем кто-то начал собрание:

— Господа. Добро пожаловать на пятнадцатое заседание Теневого кабинета.

Роджер Вэгстафф.

Да, я бы признал этот голос где угодно. Осторожно, очень осторожно, по доле сантиметра, я отодвинул портьеру перед собой и приник глазом к щели. Он сидел спиной ко мне, Лавиния — на стуле рядом. У нее на планшете было несколько листов бумаги, и она вроде бы вела протокол. Мне было довольно отчетливо видно, что она пишет. Пока записала она лишь: «ЗАСЕДАНИЕ № 15».

Я просидел там, спрятавшись, более получаса. Пересказывать в подробностях все, что я там слышал, было бы скучно, поэтому обобщу. Половина членов этой исключительной группы была вроде бы студенческого возраста (включая Роджера Вэгстаффа и Лавинию). Еще пять членов были, похоже, донами из разных колледжей, чьи стулья стояли на пяти лучах пентаграммы. Более-менее в начале заседания стало ясно, что это влиятельный, тщательно отобранный совет ученых, коллективно консультировавших правительство. Не одни лишь экономисты и политические теоретики, но и ученые, и инженеры. Все вместе они готовили какой-то доклад. Он касался поставок энергоносителей при ситуации общенациональной опасности. На случай некой продолжительной забастовки — «от девяти месяцев до года», говорили они. Рекомендации включали в себя накопление максимальных угольных запасов на случай крайней необходимости, создание страховочных планов по импорту угля и скорейшему введению системы смешанного отопления углем и нефтепродуктами. Все это подкреплялось всевозможными цифрами, полученными в связи с целым диапазоном возможных сценариев.

В конце совещания доклад одобрили, и Эмерик предложил доставить его как можно скорее «контактному лицу высочайшего ранга». Остальные согласились, и тогда Эмерик спросил, можно ли применить «обычный метод», и Вэгстафф кивнул. В протоколе Лавиния сделала пометку: «РВ доставить завтра лондонским поездом».

На этом собрание распустили, свет погасили, комната опустела. Когда последний человек ушел, я услышал, как дверь за ним заперли. Чудесным манером я избежал обнаружения. Но попал в ловушку.

После беглого осмотра комнаты я осознал, что моя единственная надежда — окно. Я повернул кованую ручку, окно со скрипом отворилось вовне. Высунув голову в холодный ночной воздух, я глянул сперва вниз, затем вверх. Толком не вдохновил меня ни тот ни другой вид. Я выглядывал в маленький укромный внутренний дворик. До земли было по крайней мере тридцать футов и никакого очевидного способа спуститься. Путь вверх выглядел чуть проще. Помимо водосточной трубы, расположенной рядом с окном, имелись и довольно крепкие с виду плети плюща и один-два упора для ног, где кирпичи либо выпирали из стены, либо выпали. Перспектива не очень-то манящая, однако выбора у меня не было, и я быстро решил, что чем скорее я за это возьмусь, тем лучше.

Карабканье заняло от силы три или четыре минуты, однако показалось, что гораздо-гораздо дольше. Я старался сосредоточиться на всяком другом, но нет — мог думать лишь о том пассаже из «Титуса Гроана», которого я читал за несколько лет до этого, где мистер Флэй запер Стирпайка в комнате, но ему удалось удрать через окно и взобраться на самые крыши Горменгаста. Помню все эти ужасающие, головокружительные подробности подъема, как ползет он по «качающейся стене», потея, капая кровью, «с мерцающим на лопатках бездонным, замирающим светом»[84]. Но, добравшись до парапета и со сравнительной легкостью перемахнув через него, вспомнил я, наконец оказавшись в безопасности, и его чувство изможденного торжества, когда он достиг вершины замка, — и обнаружил, что чувствую нечто подобное. Конечно, ничего, что можно сравнить с горменгастовой «пустыней каменных плит», простиравшейся на многие акры, которые Стирпайк увидел первым по крайней мере за четыреста лет, там не было. Но в ясном свете февральской половинчатой луны я не только видел черепичные крыши колледжа Святого Стефана, простиравшиеся повсюду вокруг, а также его часовую башню и выразительный островерхий силуэт его часовни, но и почти весь Кембридж. Удивительно скромная группа колледжей, сбившихся вдоль Задворок и расходившихся веером у Рыночной площади, а затем залитый фонарями простор самого города, по большей части мною не исследованного и для меня таинственного: дороги и уличные огни растворяются вдали в туманной, обволакивающей тьме, предполагавшей унылое студеное бытие изгородей там, за нею. Видя все это у своих ног, я вдруг ощутил головокружительное чувство владычества и всесилие — подобно Стирпайку, взиравшему вниз, на замок, со своей олимпийской точки, где «один только голод мешал ему удовлетворенно перегнуться над веющим теплом парапетом и, озирая сотни башен внизу, составить план своего невероятного будущего».

Что ж, я обыкновенно не был склонен к мании величия, а потому долго это не продлилось. Не Стирпайк я. Даже вооруженный новыми сведениями, я нисколько не собирался устраивать кампанию по разоблачению, какая могла б поставить Кембридж на колени, как почти удалось Стирпайку с уничтожением Горменгаста и всех его насельников. Мне покоя не давало настырное личное любопытство, не более того. А потому назавтра я вознамерился выследить Роджера Вэгстаффа в Лондоне и попытаться выяснить место его тайных рандеву, однако прежде хотелось мне лишь найти открытое слуховое окно, нырнуть в него, оказаться целым и невредимым на какой-нибудь лестнице в колледже и как можно скорее вернуться в тепло моей постели.

XII. Тень

В те дни большинство поездов из Кембриджа в Лондон ходило до вокзала Ливерпуль-стрит, а не до Кингз-кросс. Скучное было путешествие, с остановками, среди прочих мест, в Одли-Энде, Бишопз-Стортфорде и Собриджворте, а поскольку я не знал, когда гад Вэгстафф едет, пришлось оказаться на станции к отбытию первого же поезда, отходившего где-то в пять тридцать. Кроме шуток: холодным сырым пятничным утром в середине февраля.

Я провел ледяные полтора часа, сидя на платформе возле станционного кафе, снизошедшего до открытия в семь ноль-ноль. После этого я мог ждать хотя бы в тепле и уюте. Я претерпел четыре чашки кофе и пару сэндвичей с беконом, но затем малая нужда сделалась нестерпимой.

Было уже почти девять, я возвращался из туалета в кафе и увидел того, кто смотрелся смутно знакомо и стоял на платформе в нескольких ярдах от меня. Молодая женщина, стриженная коротко-сбоку-коротко-сзади, при ней была сумка, в которой я, среди прочего, углядел большой манильский конверт. Несколько мгновений понадобилось мне, чтобы совместить внешность с именем, но вот оно наконец: ну разумеется, это Ребекка, предмет невостребованной влюбленности старины Томми Коупа давностью в несколько месяцев. Он написал ей то ужасное стихотворение: «Коль „мета“ стих объела, как волчица, нет форы мне от „меты“ никакой». Те убийственные строки нипочем не забыть. Впрочем, казалось, меня Ребекка позабыла, хотя Крис еще тогда, на втором курсе, представил нас друг дружке перед дебатами в Кембриджском союзе. Она пренебрегла моим приветственным кивком и подчеркнуто отвернула лицо в другую от меня сторону. Ну и пожалуйста. Беседовать с ней я был не очень-то расположен. Хватало и того, что я наткнулся на кого-то, кто меня знал, а я собирался действовать скрытно. Когда подтянулся к платформе ближайший поезд до Ливерпуль-стрит, Ребекка вошла в него, я же зашел в кафе и продолжил наблюдение.

Я уже заказал было свою пятую чашку кофе, и тут меня посетила мысль. Забыл я, совершенно забыл, что фамилия ее была Вуд. Ну конечно! С чего я так уверенно взял, что она не могла быть теми «РВ», которые Лавиния записала в протоколе? В конце концов, они с Вэгстаффом на тех дебатах были не разлей вода: она сидела рядом с ним, пока он говорил, и все время подавала ему бумажки с цифрами. И что там за манильский конверт у нее в сумке, как не доклад Теневого кабинета? Рискнуть ли? Сделать ли это допущение или продолжать сидеть в кафе на тот маловероятный случай, что на станцию заявится сам Роджер Вэгстафф?

Лондонский тронулся с места. Я отменил заказ, выбежал на платформу, ухитрился отжать дверь последнего вагона и запрыгнул всего за несколько остававшихся у меня секунд.

Станции скользили мимо. Шелфорд. Виттлзфорд-Парквей. Грейт-Честерфорд.

Я спорил с самим собой, стоит ли пройти по поезду так, чтобы оказаться поближе и приглядывать за Ребеккой. Опасность состояла в том, что она могла вторично меня заметить и осознать, что за ней следят.

Одли-Энд. Ньюпорт. Элзенэм.

Но с чего ей осознавать, что за ней следят? Я просто какой-то студент, еду в Лондон по своим делам. А что, если она меня и впрямь заметила? Повлияет ли это на что-то?

Бишопз-Стортфорд. Собриджворт. Харлоу-Милл.

Я пробирался по вагонам, пока не прошел поезд до середины. А затем мне повезло, потому что я увидел Ребекку на двойном сиденье, лицом к локомотиву. Она сидела спиной ко мне, а потому никакой опасности, что она меня заметит, не было. Я устроился в четырех рядах от нее на другой стороне вагона.

Харлоу-Таун. Ройдон. Броксбурн.

Мы въезжали в предместья Лондона. Мной постепенно завладевало тягостное ощущение. Не из-за задачи, в которую я ввязался, а просто потому, что столица всегда действовала на меня так. К Кембриджу я, может, и привык, но Лондон все еще внушал мне непокой, в нем я чувствовал себя потерянным и уязвимым.

Чесхант. Тотнэм-Хейл. Ливерпуль-стрит.

И вот мы наконец приехали.

Фигура в четырех рядах от меня встала и повернулась боком. Тут я увидел, что это мужчина. Мужчина слегка за тридцать. Совершенно посторонний человек. Я выбранил себя за глупость и ринулся вперед, протискиваясь мимо этого человека и остальных ожидавших очереди на выход, вывалился на платформу. Поток пассажиров уже устремился к турникетам. Я протолкался вперед, не в силах поверить, что за это время мог и упустить свою добычу. Прошмыгнул через турникеты — по-прежнему ни следа Ребекки. И тут в отдалении я заметил кого-то похожего на нее. Она торопливо удалялась к эскалаторам, ведшим к Центральной линии. Я помчал в том же направлении.

Вопреки толчее, разделявшей нас, мне как-то удавалось держать ее в поле зрения. Я пытался проталкиваться локтями как можно живее, не слишком выводя из себя окружающих. В конце концов между мной и женщиной, которую я с уверенностью считал Ребеккой, осталось примерно шесть эскалаторных ступенек. Я, во всяком случае, распознавал сумку и видел торчавший из нее манильский конверт.

Ребекка выбралась на платформу поездов на запад и села в первый же, доехала до Холборна, там направилась в северо-восточном направлении до Грейз-Инн-роуд. Я следовал за ней на расстоянии примерно в десять ярдов. Минут через шесть-семь она свернула с главной улицы и нырнула в узкие и древние конные проулки, где из-за высоких зданий по обе стороны царила вечная тень. Сперва мне показалось, что это тупик, но в дальнем конце его нашлась крошечная арочка, ведшая к еще более сомнительным проходам. Улицы делались все угрюмее и все уже. Ребекка точно знала, куда идет, но я-то нет, а потому не сводил с нее глаз, понимая в то же самое время, что если она решит обернуться хоть раз, она увидит меня и песенка моя спета. Каким-то чудом этого не случилось. Здания в этой заброшенной и сомнительной части города были в основном жилые, однако попадались и неопознаваемые заколоченные предпринимательские владения, а также россыпь чахлых лавочек. Я в этом лоскутном лабиринте конюшен и проулков потерялся совершенно.

Наконец, сделав последний поворот, Ребекка привела меня на улицу пошире, где один дом, чуть мельче и неряшливее остальных, был превращен в книжную лавку, в эркерном окне — нагромождение книг, книги же и в коробках, и на раскладных столиках у двери снаружи. Выгоревшая, хитро раскрашенная вывеска над входом сообщала готическим шрифтом название лавки: «Бельтейн». «Всё по эзотерике и оккультизму» — вот что было написано по верху витрины.

Ребекка зашла прямиком внутрь. Я укрылся в узкой и темной арке, ведшей вроде бы в чей-то гараж, и таился там пару минут, прикидывая, как она поступит дальше. Но ждать долго не пришлось. Она вскоре вышла и торопливо двинулась туда же, откуда пришла. Я лишь мельком увидел ее сумку, и, насколько успел разглядеть, конверта в ней не было. На сей раз я за ней не пошел. Вопрос состоял не в том, куда Ребекка направится (обратно в Кембридж, решил я), а что произойдет тут дальше.

Я вышел на свет и огляделся по сторонам, ища какое-нибудь убежище. Примерно в двадцати ярдах дальше по улице, на другой стороне, наискось от книжной лавки, обнаружилась неказистая закусочная. Я заглянул в окно и быстро понял, что место это негостеприимное, однако с небольшим усилием мне удалось убедить хозяина, лаконичного кокни с многочисленными татуировками на впечатляюще волосатых руках, сделать мне сэндвич с сыром и луком и черный кофе. Пока он этим занимался, я поглядывал в окно, но никто у меня на глазах в книжный не зашел и не вышел. Затем я занял позицию у стойки вдоль окна с видом на улицу, первым же глотком кофе обжег язык и приготовился к долгому ожиданию.

Через сорок минут «Бельтейн» навестил еще один клиент. На первый взгляд на типичного завсегдатая книжной лавки, посвященной темным искусствам, он не очень тянул. Не тянул ни на второй взгляд, ни на третий. То был коренастый шатен примерно сорока лет, облаченный в форменную фуражку и светло-серую шоферскую униформу. Внутри он пробыл менее тридцати секунд и вышел с конвертом под мышкой. Я отставил недопитый кофе, сумбурно попрощался с хозяином, отбытию единственного посетителя умеренно возрадовавшимся. Встав, я с досадой поморщился, осознав, что мочевой пузырь у меня полон, как я того и опасался. Тем не менее я двинулся за шофером, изо всех сил стараясь не обращать внимания на боли в паху. Он следовал извивами и поворотами в лабиринте улиц, я прихрамывал позади на безопасном расстоянии. Примерно через пять минут мы оказались на Теобалдз-роуд.

Там его ждал внушительный черный лимузин, припаркованный на двойной желтой линии. Он сел на водительское кресло, и в дымчатом стекле я увидел, как он передает конверт пассажиру сзади. Успел я увидеть и лицо того пассажира — достаточно отчетливо, чтобы опознать его. То был, как я и ожидал, один хорошо известный министр в правительстве Ее Величества.

XIII. Конец

Итак, время мое почти истекло. С тех пор как я дописал эти последние несколько страниц, прошло две недели, и все сильно ухудшилось. Боли у меня в животе ужасные. И мне теперь не хватает сил писать. Думал надиктовать оставшиеся слова Джеки (да, читатель, я на ней женился), но даже голос у меня в эти дни слаб. Вслух говорить больно. Больно разговаривать, больно двигаться, даже дышать больно.

Кроме того, я добрался до конца — более-менее. Что еще вам поведать? Через год после того в Великобритании произошла затяжная жестокая забастовка горняков, и правительство Тэтчер окопалось и приготовилось к долгой войне на истощение, вооруженное сведениями о том, как государству пережить нарушение поставок энергоносителей. Я для собственного удовлетворения мог бы доказать, что между Эмериковыми салонами и правительством существовал прямой канал связи, но я тогда не знал, что мне с этим знанием делать. Никто не совершал ничего противозаконного. Никто не совершал, если вдуматься, даже ничего неожиданного. Крис, когда я ему выложил свои открытия, уж точно удивлен не был.

— Разумеется, — сказал он, — Оксфорд и Кембридж очень близки к центрам власти. Очень близки. Вот поэтому они таких людей, как ты, я и Джо, сюда подпускают нечасто. Ни к чему им, чтоб слишком много кто из плебса совал свой нос в их машинерию. Но даже когда мы видим, как оно устроено, что нам с этим поделать?

Его собственный ответ на этот вопрос вполне очевиден. Он отправился в аспирантуру в Штаты, погрузился там в исследование экстремальных проявлений консерваторской мысли и практики, обзавелся университетской должностью, женился на приятной американке по имени Элспет, удочерил девочку из Эфиопии, бросил академию, нашел работу в издательском деле. Как или почему все пошло для него кувырком, мне неведомо, но через несколько лет он вернулся в Королевство разведенным и стал заместителем главного редактора в журнале под названием «История и наследие» — так этим и занимается с тех пор. Крис всегда был блестящим студентом, и то, что его все эти годы устраивало быть замглавреда (особенно в журнале, который его не заслуживает), — это не потому что Крису амбициозности не хватает. Настоящая работа всей жизни у него — расследования. Он уже больше сорока лет не сводит пристальных глаз с тех потайных сетей власти и того, как они действуют. В особенности следил он за Роджером Вэгстаффом.

А Вэгстафф совершенно точно был в последние несколько лет очень занят. После долгого пребывания в спячке группа «Процессус» (официально сформированная в середине 1990-х) наконец отыскала себе идеологического брата по разуму в правительстве постбрекзита. Несомненно, то, когда Роджер двинет в лорды, теперь лишь вопрос времени. Более того, удивительно, что этого до сих пор не случилось.

Ребекка, насколько я понимаю, хранила ему верность, хотя взаимно ли в той мере, в какой Ребекка этого хотела бы, я сказать не могу. Эмерик получил свой рыцарский титул и до сих пор обитает в Кембридже, хотя, думаю, уже слишком стар, чтобы преподавать. Что же касается его дочери, прелестной Лавинии, — она вернулась в Штаты, нашла себе состоятельного мужа-республиканца, и последнее, что я о ней слышал, — она консультирует Доналда Трампа по его предвыборной стратегии. Они с отцом, как ни печально, более-менее отчуждены друг от друга. Думаю, она оказалась чересчур радикальной во взглядах, даже на его вкус.

Закидывая в рот последнюю шоколадку и допивая остатки холодного горького кофе, ДИ Эссен закрыла папку на кольцах, содержавшую рукопись, и откинулась в кресле. Сложила ладони так, чтобы получилась горная вершинка, она прижала кончики пальцев к губам и в такой вот задумчивости пребывала некоторое время, осмысляя прочитанное и прислушиваясь к зачинам птичьих песен за окном. Примерно через десять минут, когда на кромках штор появились первые серые проблески рассвета, она встрепенулась, извлекла из чемоданчика ручку и бумагу и написала Джоанне записку:

Дорогая миссис Мейдстоун,

Сердечно благодарю Вас за возможность прочесть замечательные мемуары мистера Углена. Если не возражаете, я собираюсь одолжить рукопись на несколько дней. Сделаю копию и верну вам оригинал как можно скорее.

Я также одолжилась у вас экземпляром романа мистера Кокерилла, подписанным Вашему другу Томасу. Опять-таки, верну при первой же возможности. Однако полагаю, что он может иметь свидетельскую ценность.

Я чрезвычайно признательна Вам за Ваше вчерашнее гостеприимство и за щедрое позволение остаться на ночь. Происходящее наверняка несказанно расстраивает Вас и Вашу семью, но я надеюсь, что мы сможем привести все это к быстрому разрешению.

Свяжусь с Вами в наиближайшее время. Будьте в этом уверены.

Искренне и признательно,

Верити Эссен

Часть третья. Схвачено

П

Итак, мы решили изложить остаток истории сами. Постараемся говорить правду, как мы ее видим.

Р.

Нашу правду, скажем так.

П.

Меня зовут Прим. По временам эту историю буду рассказывать я.

Р.

А меня зовут Раш. По временам это буду я.

П./Р.

А может, время от времени мы будем рассказывать ее вместе.

П./Р

Все началось для нас обеих одинаково. Началось все в терминале № 5 аэропорта Хитроу.

Случай с лифтами/подъемниками[85].

Все началось с двух мужиков (двух разных мужиков), которые решили, что никто, кроме них, не знает, как управлять дверями лифта/подъемника. Они были уверены, что открыть их можно только нажатием кнопки и что мы две — беспомощные и бездеятельные самки, ждущие, когда кто-то (они) явится и покажет нам, как и что делается.

Оба эти случая завершились одинаково: мужчины остались при своей версии истины (это они открыли двери), а мы — при своей (двери открылись бы в любом случае). Единственная разница состояла в том, что мужчины заблуждались, а мы были правы.

Не все истины равны между собой, как бы искренне в них ни верили.

Мы обе остались рассержены и расстроены. Мы обе хотели бы — в духе l’esprit de l’escalier (l’esprit de l’ascenseur?)[86], чтоб нам хватило пороху и терпения предложить этим идиотам, склонным к менсплейнингу, некий действенный метод проверки того, как запрограммирована работа дверей. Но нам не хватило. Вместо этого мы пришли домой и там нажаловались друг дружке. И с этого началась наша дружба. И тут мы осознали, что мы на одной волне, — вернее, на одной странице.

Что было бы не более чем фигурой речи, разумеется, — до сей поры. Но теперь мы — буквально — на одной странице.

Р

Мне эта полиц-дама ну очень понравилась. Среди прочего понравилось мне в ней то, что она знала, как задавать вопросы тактично. Ей надо было выяснить всякое о смерти моего отца, но в то же время она понимала, что нас ранит любое упоминание об этом.

Кое-что из того, что она сказала за ужином в тот вечер, меня зацепило. Она сказала, что любому дожившему до шестидесяти предстоит смириться со смертью собственных родителей. Это просто один из тех кошмаров, каких никто, дотянув до этого возраста, не может избежать. И, честно говоря, судя по тому, как она об этом рассуждала, смерть ее отца, мирно скончавшегося в больничной палате в Лондоне, ее затронула не меньше, чем меня смерть моего, пусть в его случае обстоятельства сложились так внезапно и так странно.

Конечно, я никогда всерьез не считала его отцом. Никогда не звала его папой, всегда только Кристофером или Крисом. А после того, как они с Элспет расстались, мы виделись редко. Но это не значит, что кое в чем мы не были близки. За дни после его гибели я все возвращаюсь в мыслях к тому лету, которое я провела у него в Англии, — мне тогда было лет одиннадцать или двенадцать, и все было немного неловко, поскольку мы толком не понимали, как друг с другом обращаться, а потому почти все время просто смотрели «Друзей». Мне трудно сказать, нравился ли ему сериал, но, кажется, это, что ли, типично для Криса: стоило ему посвятить себя чему-то, он не успокоится, пока не станет в этом знатоком. Так сказывалось, наверное, его кембриджское образование. А теперь его нет, и я осознаю, до чего сильно я его за это уважала. Если уж выбирать какой-то способ почтить его память, я бы следовала этой этике. Не быть дилетантом. Чтобы понимать тот или иной предмет, необходимо знать все, необходимо, нахер, по-настоящему им овладеть, будь то серии из «Друзей» или история консерватизма после 1979 года.

С тех пор как его не стало, есть одна серия, которую я посмотрела раза три или четыре. Очень старая, на самом деле, — первый сезон, № 8, «В которой бабуля умирает дважды». Это необычная серия, поскольку бабушка Росса и Моники умирает, и — пусть все разыграно ради смеха — не успевает Росс подумать, что у него умерла бабушка, у той распахиваются глаза и она вновь возвращается к жизни; это одна из очень немногих серий — а может, и вообще одна? — в которой нам показывают, как кто-то из шести главных героев соприкасается со смертью. Сцена похорон в конце довольно трогательная, и чувство ощущается вполне настоящим — ощущается заслуженным, — поскольку это правда для большинства людей, когда им между двадцатью и тридцатью: иметь дело со смертью пожилого родственника — их первый и до поры величайший опыт горевания. Если не считать матери Фиби, умершей давным-давно, когда Фиби было всего десять — далеко вне временных рамок сериала, — никому из героев «Друзей» не приходится справляться со смертью родителя. Полагаю, дети и подростки любят этот сериал еще и поэтому: он не лезет разбираться ни с одним значительным взрослым кризисом и травмой, какие ждут нас всех и каких нам ни за что не избежать. За все десять лет, пока сериал этот длился, ни один из шести его героев не узнаёт ничего из того, что нам довелось узнать в последние несколько дней: близок ты или нет к твоим родителям, когда мать или отец умирает, это потрясает до глубины души и в корне меняет восприятие мира.

П

Когда мать Кокерилла скончалась, это потрясло его до глубины души и в корне изменило его восприятие мира.

Прочитав эту фразу (в предисловии Ричарда Вилкса к переизданию «Моей невиновности»), я взяла желтый маркер и выделила ее. Осмысляя эти слова, я некоторое время глазела в пространство. За окном разросшееся растение жасмин, которое мой отец все лето собирался обрезать, тихонько постукивало в стекло и создавало приятный абстрактный узор света и тени на стене у меня в спальне.

Необходимо помнить, что в предыдущем романе «Адское вервие» он беллетризовал историю предательства, совершенного его отцом по отношению к его матери. Если сама она читала этот роман (а она его, судя по всему, читала), представляется резонным допустить, что это причинило ей значительную боль. Сам Кокерилл, сочиняя роман, как ни странно, этого не предвидел. Однако угрызения совести, которые он впоследствии по этому поводу испытывал, несомненно, оказались одним из факторов в его нараставшем несчастии, обернувшимся к середине 1980-х настоящей депрессией, когда он взялся за работу над «Моей невиновностью». В этих обстоятельствах неожиданный диагноз «рак», поставленный его матери осенью 1985 года, наверняка оказался еще более тяжким ударом, а ее смерть всего через несколько месяцев, похоже, подтолкнула его на путь самоубийства, который книга столь драматически отслеживает.

Я перешла от предисловия к самому роману. За последние несколько дней я прочитала его дважды. Это была книга, в которой Питер Кокерилл пытался изложить историю жизни его матери в ее юные годы: детство на шотландской границе, переезд с семьей в Срединную Англию в 1930-е, ухаживания отца Кокерилла, их помолвка и свадьба; все это, как он, судя по всему, считал, было чередой трагических ошибок, в конечном счете погубившей ее. Книга отчасти мемуары, отчасти очерк: фактологическое изложение истории жизни его матери, перемежающееся авторскими рассуждениями о невозможности узнать правду о родительском прошлом. Есть там и некоторые фрагменты, время действия которых приходится на 1950-е, и в них Кокерилл опирается на свои первые детские воспоминания; есть же и современные — это расшифровки разговоров автора с матерью, где он пытается вытянуть из нее воспоминания. Все это очень эмоционально и трогательно, однако было в этом и нечто чрезмерное, нечто в отношениях Кокерилла с его матерью, показавшееся несколько нездоровым. Наиболее интересный (и для меня, как ни парадоксально, наиболее, как мне показалось, искренний) фрагмент нашелся на последней странице, где автор критически оглядывает то, что он написал. Эту страницу я перечитала за последние несколько дней столько раз, что знала ее едва ли не наизусть. Вот как Кокерилл завершил эту книгу — все эти годы тому назад:

Но что понял я в конце концов из этого экскурса в годы юношеского оптимизма моей покойной матери? Ее ли невинность есть истинный предмет этой книги или моя невиновность? Я пытался сказать правду — правду, какой я ее помню, какой мне ее изложили, какой мне удалось ее извлечь. Так я надеялся воздать должное памяти о матери: что может быть важнее, нежели честный и достоверный рассказ о ее молодости. Но, быть может, сама моя вера в то, что такой рассказ вообще возможен, есть чистейшая демонстрация моей собственной наивности. Любой акт письма обязан также по определению быть актом выбора слов, а значит — искажения, а значит — вымысла. В этой книге я обогнул цветистую бесчестность, в какую заманивает писателей сирена под названием «художественная проза» и куда рвутся, судя по всему, столь многие сирые и доверчивые читатели. Но в то же время я осознаю, что к берегам правды не прижался так близко, как надеялся, и, что еще важнее, написав эту книгу, я не обрел того единения с матерью, какого я хотел. Ее больше нет, ее не вернуть. Писательство оказалось просто очередным тупиком: мои слова меня не утешают, а голос мой неслышим. После этого писать мне больше нечего. Не будет больше никакого писательства. Но без писательства может ли быть жизнь? Вот вопрос, вставший передо мной. И каков же мой ответ? Нет, не может. Дальнейшее невозможно. Достижение этой последней страницы доказало мне лишь одно — одно-единственное. Настало время отступиться и положить конец этой печальной жизни.

Прим!

Я услышала, как меня зовет мать. Не обратила на это внимания и перечитала последнюю фразу еще раз.

Прим, ты идешь? Похороны начались!

Похороны. Мои родители одержимы этими похоронами. До похорон Кристофера еще больше двух недель, но пока у нас похороны, о которых говорят все. Королевы. Действительно ли хотела я спускаться к родителям и смотреть их? По распорядку им продолжаться часы и часы. «Сотворение истории», — всё повторяли и повторяли мои родители. Я не понимала, как можно заставить себя этим интересоваться. Десять дней назад одного из старейших друзей моей матери закололи ножом. Как по мне, так исторически это куда более значимо. Особенно теперь, когда в голове у меня возник и не желает уходить вопрос.

Как так вышло, что профессор Ричард Вилкс оказался в гостинице, где произошло убийство?

Р

В среду утром, верная своему слову, полиц-дама возвращает одолженную рукопись. Рукопись прибывает с почтой примерно в половине двенадцатого. Мы с Прим забираем ее наверх к ней в спальню и немедленно приступаем к чтению. Разжимаем кольца в папке, Прим передает мне страницы одну за другой по мере того, как дочитывает.

Прочесть всю рукопись занимает у нас пару часов, а после у нас возникают вопросы. Много вопросов.

Первым делом, говорю я, начнем с того, что это человек, который клянется, что никогда не совершит самоубийства. И несколько лет спустя именно это и делает.

Прим соглашается и говорит: ага, мне это кажется очень странным. И еще одно бросается мне в глаза — когда он говорит, что отчаянно хочет, чтобы его книги продолжили жить после его смерти. «Если моя работа меня не переживет, значит, я сам в том виновен — я промахнулся. И все было впустую».

Был ли он знаменит в то время?

Нет, нисколько. При жизни он знаменит не был совсем. Знаменит он стал лишь после смерти, и люди начали писать о нем статьи и изучать его книги в университетах.

Один из этих людей — тот самый человек, профессор… Вилкс. Верно?

Ага.

А о нем мы что знаем?

Могу тебе сказать, чего мы не знаем, говорит Прим. Мы не знаем, встречался ли он когда-нибудь с Питером Кокериллом.

Считаешь, это важно?

Да. Очень важно. Я нашла в Сети кое-какие его старые газетные статьи, еще до 1987-го, все о книжной тусовке тех лет. Но о Кокерилле он ни разу не упоминает.

То есть тут поживиться нечем.

Вот только… вот только это ж хуже некуда, верно? С точки зрения Кокерилла. Чтобы на тебя не обращали никакого внимания, не видели в упор. Как будто ты не существуешь.

Мы обе посидели и немного поразмышляли над этим. Я все никак не могу привыкнуть, до чего в этом доме тихо. У меня дома в Вэнстеде постоянный шум автомобильного потока, не говоря уже о музыке с улицы и звуках соседского телевизора. А тут слышно только птичье пение. Никогда не осознавала этого раньше, но птицы и среди дня не перестают петь вообще. Мелюзга, нахер, эта не затыкается ни утром, ни в обед, ни вечером. Должна сказать, меня это потихоньку сводит с ума.

И какая у тебя гипотеза? — спрашиваю я, наслушавшись чириканья дроздов, или воробьев, или кто там они.

У меня нет никакой гипотезы, отвечает Прим. Пока нет. Но у меня два соображения.

Ну и? — говорю я чуть погодя, когда она так и не развивает мысль. Выкладывай давай.

Первое состоит в том, что Питер Кокерилл — быть может, даже его самоубийство — как-то связан с убийством твоего отца.

ОК. Тут я с тобой.

Второе… Ну, второе чуток от фонаря.

Прим показывает мне книгу — «Моя невиновность», — к которой в последнее время почти приклеилась.

Давай на минутку допустим, что это не роман, говорит она. Потому что это нечто другое, ну? Это записка самоубийцы.

Киваю.

Но штука в том, что это записка самоубийцы, которая может существовать в двух вариантах, понимаешь?

Качаю головой.

Не особо.

Ну, есть опубликованный вариант — который у нас. А есть проверочный экземпляр, гранки. Вот только чуть ли не все они загадочно исчезли. Но откуда нам знать, что эти две версии одинаковые?

Ну… должны быть, разве нет?

Нет, вообще нет. Вычитывая гранки, авторы вносят в текст всякие поправки. В том-то и дело. Поэтому кто знает, вносил ли Питер Кокерилл поправки в эту свою записку самоубийцы или нет?

Хмурюсь.

Такое возможно, наверное. Но что это докажет?

Ну… Предположим — только предположим, — что Кокерилл и не собирался с собой кончать. Предположим, что его убили?

Вилкс?

Почему нет?

Обдумываю это. С ходу кажется слегка безумным, но не за пределами возможного.

Но что это докажет?

Это ничего не докажет, говорит Прим. Но если этот Вилкс мог совершить такое однажды, тридцать пять лет назад… не знаю. Может, он смог бы проделать это еще раз.

Мне кажется, тут, после этих ее слов, должна играть некая драматическая музыка. Но нет. Только птицы эти. Чирикают себе дальше.

П

И как же нам добыть проверочный экземпляр «Моей невиновности»? Наводка у нас была только одна. Приятель моего отца Виктор, державший антикварную книжную лавку в Лондоне, недавно разжился экземпляром и продал его кому-то за громадную кучу денег.

Кому он ее продал, он вам не скажет, уверил меня отец.

ОК, сказала я. Пусть. Я этого и не предполагала. Но мы с Раш собираемся в пятницу в Лондон, и вреда не будет, если зайдем к Виктору в лавку и выспросим, что он о том экземпляре помнит, правильно?

Видимо, да. А просто позвонить не проще будет?

Мы в любом случае едем в Лондон, сказала я.

Ладно, сказал папа. Просто не докучайте ему, вот и все. Виктор очень занятой человек.

Я не понимала, как, с учетом особенностей его занятия, это возможно, но спустила на тормозах.

В пятницу не ранним утром мы сели в поезд до Лондона. Пересадка у нас была в Ридинге. Вторую часть пути мы сидели напротив пары пожилых мужчин пенсионерского вида.

(Кстати, Раш считает, что все это надо писать в настоящем времени. Она считает, что все тогда звучит непосредственно и аутентично. Для нее прошедшее время «стыдно» в той же мере, в какой и вымысел. Если бы я воспользовалась ее советом, последний абзац получился бы вот таким: «В пятницу не ранним утром мы садимся на поезд до Лондона. Пересадка у нас в Ридинге. Вторую часть пути мы сидим напротив пары пожилых мужчин пенсионерского вида». Вы считаете, возникает какая-то существенная разница? Я лично так не считаю. Собираюсь продолжить употреблять прошедшее время. Мне оно кажется естественнее. Все-таки это произошло в прошлом. В настоящем я просто сижу у клавиатуры и набираю эти слова.)

Пожилые мужчины обсуждали политику. В то утро был обнародован новый мини-бюджет, и казался он довольно бредовым — со всеми этими урезаниями налогов налево и направо. Один из участников полемики очень распалился насчет этого и все повторял и повторял, что это безумие и безответственность и что все знают: экономика в ужасном состоянии и такова с самого Брекзита, только никто не готов это признать. Второй был гораздо более расслабленный, он сказал, что вся политика циклична и все равно через пару лет будет другая партия, а Брекзит на самом деле не бог весть какое дело, и Евросоюз — это просто торговое объединение, и чего люди такие чувствительные насчет подобных вещей? Но оба, похоже, сходились во мнениях, что Лиз Трасс — темная лошадка, и оба славно поржали насчет одной газеты, где вроде бы ежедневно публиковали фотографию салата латук по мере его увядания и принимали ставки, кто дольше протянет, Лиз Трасс или латук[87]. Мне хотелось сказать им, что таких, как я, тошнит от таких, как они, кто обращается с политикой так, будто это один сплошной анекдот, — но не сказала. Может, я растеряла чувство юмора, но что-то в их разговоре меня допекло, и в кои-то веки оказалось облегчением, когда, заглушая их голоса, зазвучало оповещение:

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотрите. Скажите. Схвачено.

Мы доехали до Паддингтонского вокзала, а затем по новой Елизаветинской ветке добрались до Тоттнэм-Корт-роуд, но, прежде чем отправиться в лавку, зашли за кофе, чтобы обсудить нашу стратегию. Пошли мы в «Старбакс», хотя ни одна из нас его особо не любила. Просто потому что он там был.

О Викторе я помню одно, сказала я: он очень дорожит своими обеденными перерывами. Сегодня пятница, и, по моим прикидкам, обед у него будет особенно протяженный — и, возможно, с кем-то из друзей. А потому нам надо как-то убедить его, чтобы он позволил мне последить за лавкой, пока он обедает. Мы виделись не раз и не два, и ему нравится мой отец, поэтому, думаю, он мне доверится, и так нам удастся влезть в его клиентскую книгу. Он старомодный от и до, все еще ведет записи вручную.

А он лавку не запрет попросту на обед?

Так он обычно и делает, да. Но, может, мы найдем какую-нибудь особую причину, зачем ему надо подержать ее открытой.

Какую же?

Ну, может, ты прикинешься состоятельной покупательницей. Скажешь ему, что собираешься купить некое прямо-таки дорогое издание, но еще пока не решила и вернешься через полчаса.

Ты хочешь, чтобы я прикинулась коллекционершей книг? И какую же книгу я соберусь купить?

Ой, ну не знаю. Любую, лишь бы дорогую. Первое издание Джеймса Болдуина или еще какую-нибудь.

Джеймс Болдуин? То есть я коллекционирую книги только черных писателей, потому что я черная?

Нет, конечно.

Ладно. Не пытайся ярлык на меня навесить, будь любезна. Я вполне способна изобразить из себя ценительницу Ивлина Во или Вирджинии Вулф.

ОК, как хочешь. Извини. Я не собиралась тобой помыкать.

Короче, я не уверена, что у меня получится. Я не смотрюсь достаточно состоятельной или же пожилой. Может, я скажу, что меня нанял кто-то еще? Клиент.

Клиент? Какой клиент?

Не знаю. Не волнуйся, я что-нибудь придумаю.

Мне было сомнительно, однако в целом я Раш доверяла. Мы допили кофе и зашагали к лавке, располагавшейся в Сесил-корте. Оказались мы там в 12:45, по времени — идеально. Никаких покупателей не было, Виктор сидел за своим столиком, пил чай и слушал радио. Опять что-то там про бюджет. Вновь и вновь слышала я имя Лиз Трасс — и Квази Квартенга. Виктор меня поначалу не узнал, но когда я сказала, что я дочь Эндрю Мейдстоуна, он сделался вполне приветлив. Затем я представила Раш и сказала, что она моя подруга и хочет поискать редкие издания для своего состоятельного клиента.

Он предложил нам оглядеться, и вскоре я засекла старый экземпляр «Колодца одиночества» Рэдклифф Холл[88] в запертом шкафчике.

Спроси его об этой книге, шепнула я ей.

Кто такая Рэдклифф Холл? — спросила Раш.

Она была знаменита в 1920-е. Очень скандальная. Этот роман считается классикой лесбийской литературы.

Круто, сказала она, а затем подошла к Виктору и спросила: сколько стоит этот экземпляр «Колодца одиночества»? Это первое издание?

Первое, ответил Виктор и открыл шкафчик. Суперобложка в очень хорошем состоянии. Минимальное выцветание.

Моего клиента выцветание не очень беспокоит, сказала Раш. Но ему очень интересно лесбийское художественное письмо. У него это своего рода фетиш.

Понимаю.

Сколько этот?

Одна тысяча пятьсот фунтов.

Раш глубоко вдохнула.

Крутовато — с учетом выцветания, в смысле.

Первый тираж «Колодца одиночества» найти непросто. За все мое время в этом деле мне попадались всего три экземпляра.

Три? Какое ж это одиночество?

Нам с Виктором потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Раш только что отпустила шутку, намеренно или нет — неясно. Мы оба посмеялись — несколько нервно. Я нервничала, опасаясь, что наш розыгрыш того и гляди обнаружат. Виктор нервничал, потому что вдруг почувствовал, что наклевывается основательная продажа.

Думаю, мой клиент заинтересуется. Возможно, имеет смысл мне с ним связаться.

Раш глянула на часы.

У него сейчас встреча. Позвоню ему через полчаса.

Великолепно. К сожалению, я собирался закрыть лавку на пару часов. Я за обедом встречаюсь с приятелем. Быть может, вам удастся вернуться после обеда, примерно в три тридцать?

Боюсь, нет. У меня забронирован «Евростар», мне надо быть на Сент-Панкрасе не позже двух часов дня.

А. Полагаю, я мог бы…

Я бы не хотела, чтобы вы пропускали обед…

Как раз тут вмешалась я и предложила посторожить лавку, пока Виктора нет. Он поначалу засомневался, но возможность продать этот экземпляр явно показалась ему заманчивой. Раш ушла в несуществующую гостиницу, чтобы оттуда позвонить своему несуществующему клиенту, а Виктор торопливо показал мне, как пользоваться считывателем банковских карт и записывать покупку к нему в книгу. Через пять минут лавка осталась в полном моем распоряжении. Я вывесила на дверь знак «Закрыто», заперлась и принялась изучать список недавних покупок и продаж. Вскоре я нашла оба интересующих меня имени.

Р

Дом-интернат располагается невесть где. На вокзале Ватерлоо мы садимся в поезд на юг, он довозит нас до крошечной станции где-то в глухомани посреди Сарри. Там нас ожидает автомобиль с женщиной на водительском сиденье. Должно быть, это Хелена. Хелена Фезакери. Она выходит из машины, представляется и пожимает нам руки, а вид у нее слегка настороженный. Прим берет инициативу на себя — из нас двоих она всегда учтивее — и рассыпается в благодарностях, говорит, что это с ее стороны ужасно мило вот так нам помочь.

Наша авантюра с лондонской книжной лавкой завершилась большим успехом. К тому времени, как я вернулась, Прим уже добыла оба нужных нам имени. Мы завершили нашу маленькую диверсию, оставив на столе у Виктора записку. «Увы, интерес моего клиента к лесбийской классике я истолковала превратно. Он коллекционирует только иллюстрированные издания. Тысяча извинений». После чего мы покинули лавку и опустили ключи в почтовый ящик. Вернувшись в Грайтёрн, принялись гуглить первое имя. К счастью, оно оказалось очень необычным: Хелена Фезакери существовала в мироздании всего одна, и у нее имелся профиль в Линкд-Ин. То была женщина, продавшая Виктору экземпляр из проверочного тиража «Моей невиновности» — вместе с более чем полутысячей других книг.

Связались мы с ней не сразу. Тем временем удача выпала нам повторно. Еще немного интернет-поисков — и мы узнали, что издательством, печатавшим Кокерилла, «Ньюмен и Фокс», управлял человек по имени Чарлз Ньюмен и он в 1990-е написал мемуары. Я еще раз смоталась в Лондон, заказала его книгу в Британской библиотеке у вокзала Сент-Панкрас и прочла за утро. Вполне себе сухомятка, если честно. Полторы страницы посвящены Кокериллу и его романам, но удивительно мало что сказано о его самоубийстве, и у меня осталось впечатление, что писать о случившемся издателю было слишком больно. Впрочем, нашлась пара восторженных отсылок к преданной бессменной секретарше Ньюмена Маргарет Фезакери. Стопроцентная гарантия, что это мать Хелены. Вооружившись этими сведениями, я позвонила Хелене и сказала ей, что, насколько я понимаю, ее мать работала в «Ньюмене и Фоксе», а потому нельзя ли взять у нее интервью для моей диссертационной работы, посвященной издательскому делу в 1980-е?

Хелена женщина жесткая и деловитая, на глаз ей слегка за пятьдесят. Везя нас несколько даже чересчур быстро по узким сельским дорогам, она говорит:

Должна предупредить: у моей матери деменция. Но болезнь коснулась только краткосрочной памяти. Она не узнаёт меня и понятия не имеет, кто я такая. Но вместе с тем она прекрасно помнит все, что происходило сорок лет назад. Полагаю, разговор с ней окажется для вас очень полезен.

Мне очень жаль, что с ней так вышло, говорю я. Но здорово, что она, вероятно, сможет нам помочь.

Прим молчит. Вид у нее встревоженный. Мне кажется, я знаю, что ее тревожит. Она чувствует угрызения совести насчет того, что Хелена сдала мать в дом престарелых, а сама распихала по коробкам ее коллекцию книг в пятьсот штук и продала Виктору оптом примерно за пятьсот фунтов, не отдавая себе отчета, что одну из них продадут примерно в сто раз дороже той суммы. Это не беда, повторяла я ей. Пусть Виктор угрызается. А не мы. И если тебя это действительно беспокоит, можешь сообщить ей об этом, когда все закончится, но и тогда непонятно, что она с этим сможет поделать?

Мы поворачиваем на подъездную аллею, нам открывается вид на дом призрения. Пансион «Авалон» — вот как он называется. Печальное старое викторианское здание красного кирпича в конце долгой аллеи деревьев. Обширная парковка со всего лишь десятком автомобилей на ней. Когда Хелена выключает двигатель, мы выходим из машины, тишина оглушительна. Мы всего в получасе езды от Лондона, однако ощущение такое, будто это полная глушь. День прохладный, деревья начинают сбрасывать осенние листья. Шорох их падения на асфальт — единственный в целом мире. Однозначно холодает. Безрадостное место. Хелена, очевидно, уже привыкла и потому прямиком направляется к входной двери, мы с Прим спешим следом, рука в руке, рядом, чтоб было теплее.

В фойе высокий потолок, здесь промозгло и темно, слегка пахнет сыростью. Хелена перекидывается парой слов с регистраторшей, после чего ведет нас вверх по центральной лестнице, мы следуем за ней сперва один лестничный пролет, затем второй. Она спортивнее нас обеих, и мы, забравшись на второй этаж, едва переводим дух.

Она приводит нас к комнате, расположенной ближе к концу коридора, и приглашает внутрь. Это темная и перегретая спальня, и вот перед нами очень-очень старая женщина, она сидит в кресле у окна, облаченная в ночную сорочку и халат. На ней теплые пушистые тапки, надетые на толстые хирургические носки. Густые седые волосы стянуты в тугой пучок. Она смотрит на нас, не узнавая, но появление трех незнакомок в комнате ее, судя по всему, не беспокоит. Она устремляет взгляд на свою дочь и говорит:

Вы привели посетителей, сестра? Славно.

Привет, мам, говорит Хелена. Это я. Хелена. Твоя дочь. Помнишь?

Маргарет Фезакери всматривается пристально в глаза дочери, ищет в них что-то задумчиво. Кажется, можно расслышать, как пытаются прийти в движение шестерни ее ржавой памяти. Жутко видеть у нее на лице страдание, чувство униженности.

Конечно, я помню, говорит она. (Хотя очевидно, что нет, не помнит.) А кто эти люди?

Мы представляемся, и Хелена как можно короче излагает своей матери, зачем мы приехали с ней повидаться. Одновременно она хлопочет по комнате, прибирается, выбрасывает использованные «клинексы» и влажные салфетки, придает постели вид поопрятнее. И лишь после этого приветствует мать как следует, целует ее и крепко обнимает. Мать на объятие отзывается с охотой, радуясь человеческому теплу, пусть толком она и не понимает, кто ее обнимает.

Вы, значит, пишете диссертацию? — говорит мне Маргарет, когда представления завершены. Ее это вроде бы удивляет. По книгоизданию?

Все верно. Я пишу главу моей диссертации по истории «Ньюмена и Фокса».

Вот тебе возможность поговорить о былых днях, говорит Хелена матери, одобрительно кивая и усаживаясь на кровать. В комнате всего один стул. Я занимаю его, а Прим усаживается на кровать рядом с Хеленой.

Что ж, конечно, я с радостью расскажу вам все, что смогу, говорит Маргарет. Вот уж никогда не думала, что кому-то когда-нибудь понадобится использовать меня в качестве… исторического источника! Что вы желаете узнать?

Начало многообещающее, однако все оказывается не так-то просто. Мне не хочется сразу брать быка за рога, а потому я задаю несколько общих вопросов о «Ньюмене и Фоксе» и об их месте в британском книгоиздании 1980-х, а это уводит нас во всевозможные ответвления и отклонения от основной истории. Она принимается рассказывать о какой-то старой писательнице по имени Берил Бейнбридж[89] и как они хотели ее «увести» у другого издателя, что, без сомнения, было б интересно, если б я вообще слышала о Берил Бейнбридж, но я не слышала, ну и что, это Маргарет никак не останавливает, она пускается в долгий рассказ о том, как они с Берил Бейнбридж однажды обедали, и это явно стало одним из ярчайших событий в ее жизни (в жизни Маргарет то есть, не в жизни Берил Бейнбридж). С трудом я направляю ее на тему того, каких авторов Чарлз Ньюмен издавал, и она рассказывает нам, до чего милый и приятный он был господин и как все его авторы обожали его, пусть он и платил им не то чтобы достаточно. Десять минут или больше мы обсуждаем уйму незнакомых и неважных для нас имен (Прим делает вид, что записывает все в блокнот, изображая из себя — кого? мою помощницу? — мы об этом никак не договаривались), после чего я уже готова перейти к главному, задав вопрос:

А что с Питером Кокериллом? Он же тоже был одним из авторов Чарлза?

Стоит этому имени прозвучать, как Маргарет меняется. Всю ее накрывает тень печали, а также тень враждебности.

О да, говорит она. Чарлза Питер Кокерилл очень впечатлил. Чарлз считал его одним из важнейших писателей в нашем портфеле. Я так и не смогла понять почему.

Разве с ним в конце концов не случилось что-то? Что-то трагическое?

Да, так и есть. Бедный Питер покончил с собой. Изрядное время длился этот переполох.

По-моему… по-моему, я читала, что это произошло примерно тогда же, когда была издана последняя его книга?

За несколько месяцев до этого, кажется. Проверочный тираж только-только прибыл. Я это отчетливо помню.

Назывался он «Моя невиновность», верно? Своего рода автобиографический роман.

Не знаю, как и описать его. Я прочитала лишь несколько страниц. Как я уже говорила, Питер был герой не моего романа.

Не расскажете ли, что случилось? Все, что можете вспомнить про этот… чудовищный случай, в самом деле. То есть если вы в силах вспомнить об этом хоть что-то.

О, те дни я помню вполне отчетливо. В этом позвольте вас заверить.

Мы сидим и ждем, пока она соберется с мыслями и отхлебнет воды из мерного стаканчика у постели.

Что ж, начинает она. Была пятница, только-только привезли проверочный тираж той книги, примерно сто экземпляров, они лежали в трех больших картонных коробках. Открыта была только верхняя, чтобы Чарлз мог посмотреть, как они выглядят. Рассылать он их пока не собирался, потому что они с Питером Кокериллом решили, что Питеру стоит написать для обозреваталей письмо о своей книге и это письмо отправить вместе с каждым экземпляром. Глупая затея, на мой взгляд. Но так или иначе, Чарлз ждал письма от Питера.

Миновали выходные, а затем настало утро вторника. Пришла корреспонденция, в том числе письмо от Питера, я передала его Чарлзу. Сама не смотрела. Через несколько минут он выскочил из своего кабинета — белый как бумага. И, не глядя на меня, вышел в садик на задах редакции, чтоб покурить и, полагаю, поразмыслить. Он все утро пытался дозвониться до Питера, но тот не снимал трубку. Телефон не был занят — он не работал. И тогда после обеда Чарлз сказал мне, что до конца дня его не будет. Куда он собрался, я не знала. И лишь позднее я выяснила, что он поехал в Хэмпшир, где Питер жил один в маленьком домике в Нью-Форесте. Когда Чарлз приехал туда, пожарный наряд уже разбирал то, что осталось от пожара, все кишело полицией, и, конечно, тело Питера нашлось внутри.

Она умолкает, некоторое время вообще никто не произносит ни слова, пока Прим наконец не заговаривает осторожно:

Вы знаете, что произошло с остальным проверочным тиражом?

Он пролежал в редакции еще несколько дней, говорит Маргарет, а затем исчез. И лишь много лет спустя я узнала, что Чарлз забрал книги к себе домой и все их уничтожил.

Как вы об этом узнали? — спрашиваю я.

Маргарет некоторое время не отвечает. Словно утратив некую последовательность мыслей, она глядит в окно. Затем взгляд ее вновь обретает осмысленность, она поворачивается к нам и говорит:

О, это Хауард.

Хауард?

Хауард, да. Партнер Чарлза.

В смысле, деловой партнер? — спрашивает Прим. Хауард — это Фокс в «Ньюмене и Фоксе»?

О нет-нет. То был Николас Фокс. Он оставил компанию за много лет до того, как все это случилось. Нет, это был романтический партнер Чарлза, Хауард Беддоуз.

Прим записывает. Имя это, очевидно, новое для нее, но не для меня. В мемуарах Ньюмена «Хауард» упоминается чуть ли не на каждой странице.

Хауард был Чарлзу надежей и опорой, продолжает Маргарет. Они прожили вместе тридцать лет. Не думаю, что Чарлз без него справился бы. После того, что случилось с Питером, понимаете ли, Чарлз так и не пришел в себя как следует. Не то чтобы это сокрушило его, однако ранило очень глубоко, и питие его, и до того тяжелое, сделалось гораздо чрезмернее. Умер он, когда ему не было и шестидесяти, бедный-несчастный. Инфаркт. А всё сигареты и виски.

Она умолкает и переводит дух, вдыхает с затяжным сипом.

Мне лично Хауард так и не полюбился. Начать с того, что взгляды его политические довольно радикальны. То есть он всегда был очень реакционно настроен, но Чарлз его как-то сдерживал — до определенных пределов. Меня вполне потрясло, когда я услышала несколько лет назад, что он был советником в БНП[90] или как они там называются. Но тем не менее я ему была признательна за то, что все эти годы он держал Чарлза более-менее на праведном пути, — и мы вправду пытались оставаться на связи после смерти Чарлза. Даже сходили поужинать один раз. Не могу сказать, что все сложилось очень удачно. Он сделался изрядно пьян и изрядно сентиментален и вот тогда-то и рассказал мне всю историю той недели — недели, когда Питер Кокерилл покончил с собой. Я же не знала, понимаете, что было в письме, которое Чарлз прочел тем утром. Я не спрашивала, а он мне так и не рассказал.

Она вновь умолкает. В самой критической точке. Нам с Прим не терпится узнать, что же было дальше, и на один жуткий миг кажется, что Маргарет не сможет этого вспомнить. Она хмурится, вид у нее обеспокоенный. Наконец подается вперед и шепчет:

Знаете, я не уверена, что стоит говорить все это в ее присутствии. В присутствии няньки.

Она показывает пальцем на Хелену, та говорит:

Мам, я не нянька. Я твоя дочь. Твоя дочь, Хелена.

Маргарет смотрит на дочь в упор, не понимает. Словно эти слова лишены для нее смысла. Постепенно нисходит ужасное безмолвие. Я отчаянно бросаюсь прервать его, прежде чем оно сделается нерушимым.

И что же в нем было? — спрашиваю я, глядя прямо на Маргарет и говоря громко, словно обращаюсь к полоумной.

Что же было в нем? Что же было в чем?

В письме.

Ах, в письме! Да, конечно. Ну, Питер просил, чтобы весь проверочный тираж «Моей невиновности» был уничтожен. А еще он просил внести некоторые правки.

Прим оживляется.

Так, значит, изданный вариант в конечном счете — не то же самое, что проверочный? — спрашивает она.

Нет, надо полагать.

И вы знаете, что были за изменения?

Маргарет качает головой.

Я знаю только, что Чарлз указания Питера выполнил. Через несколько дней те три картонные коробки из редакции исчезли. Хауард сказал, что Чарлз привез их домой на такси в какой-то из вечеров, и назавтра они их сожгли. «Я при этом присутствовал, — сказал он мне. — Я там был, когда все происходило. У Чарлза лились слезы. Но желаниями покойника не пренебрежешь, верно? Мы вместе это проделали. Сожгли. Все до единого». И тут-то я ему возразила: «Знаете, это не вполне так», и вы бы видели его лицо! «Что вы вообще хотите этим сказать?» — спросил он. А я ему ответила: «Один экземпляр из того тиража остался у меня. Взяла книгу — в те же выходные, когда они приехали, и начала ее читать. Так и не дочитала, кстати. Самовлюбленная чушь, так я решила. Слюнявое обожание его матери». И Хауард смотрел на меня разинув рот, а затем сказал: «То есть у вас дома есть гранки „Моей невиновности“?» Я кивнула и ответила: «Конечно, есть. Где-то лежат. Если смогу найти в том кавардаке». Но знаете что? Найти книгу в том кавардаке я так и не смогла. В смысле, человеком порядка я не была никогда. Да и не искала слишком уж долго, поскольку не понимала, зачем столько хлопот. Кто знает, что с книгой сталось? Может, выбросила вместе с хламом, или отдала в «Оксфам», или еще что. Так или иначе, не смогла найти. Но когда-то один экземпляр у меня все же был.

Вид у Хелены задумчивый, и она говорит:

Знаешь, мам, когда я собирала все твои книги, чтобы продать, у меня осталось такое чувство, будто я эту книгу видела. Кажется, она среди тех, что я продала. Лежала в одной из тех коробок на чердаке.

Маргарет подается ко мне и с заговорщицким видом, показывая большим пальцем на Хелену, громко шепчет:

Кто эта женщина? Она вам знакома?

Не знаю, как тут ответить, а потому делаю вид, что этого вопроса мне не задавали.

А каким он был человеком — Питер Кокерилл? Вы с ним ладили?

Что ж, говорит Маргарет, если позволите, замечу, что это всё не очень академические вопросы. Но раз уж вы спрашиваете, отвечу: он мне действительно казался довольно трудным. Он был довольно… как это слово? Ну, он был довольно сердитым человеком, по-другому действительно не скажешь.

Сердитым? На что же он сердился?

О, на то же, на что сердиты все писатели, надо полагать. На недостаток признания. Но для него это, кажется, было чем-то даже более значительным, чем для большинства людей, не знаю почему.

Можете привести пример?

Ну, как я сказала, знала я его не слишком хорошо. Вовсе не знала его хорошо. Помню только, он появился как-то раз в редакции и пребывал в ярости насчет какой-то статьи, опубликованной в газете.

В статье говорилось о нем? Что-то такое, что ему не понравилось?

Маргарет смеется и качает головой.

О нет. В том-то и дело! Все было гораздо хуже. Хуже этого и не вообразить — в ней он не упоминался вообще. Целые две страницы о важнейших молодых писателях страны, а его имени там нет!

Мысль об этом ее, похоже, необычайно веселит. Как, полагаю, веселила и тогда. И тут Прим спрашивает:

Вряд ли вы помните, кто ту статью писал?

Маргарет качает головой.

Автора случайно не звали Ричард Вилкс?

Понятия не имею. Это было так давно…

Мы с Прим обмениваемся взглядами. Досадно не подтвердить собственные подозрения. Тем временем Маргарет говорит, но уже не нам. Она теперь, кажется, говорит сама с собой.

…Да, его, Питера, переполнял гнев. Как и Хауарда. Оба вот только что — тихие и спокойные, а то вдруг — шумные и сердитые. Оба вечно выходили из себя. Сердитые мужчины. Кажется, такова вся история моей жизни. Дэвид, мой муж, был такой же. Сердитые мужчины. Не знаю, на что они сердились, потому что вроде все было по их воле — почти всегда. И все-таки всю нашу жизнь мы, кажется, окружены сердитыми мужчинами…

Прим откладывает блокнот. Тихий, обращенный внутрь монолог Маргарет продолжается и после того, как мы благодарим ее и встаем. Хелена занимает мое место рядом с матерью, и мы оставляем их провести несколько минут наедине. Когда мы выходим, я бросаю на них взгляд. Они выглядят такими близкими, как могут выглядеть лишь мать и дочь. И в то же время далекими, как два совершенно чужих человека.

П

Инари тако с лососем. Говядина терияки. Курица терияки. Ролл с уткой хойсин.

Движение конвейерной ленты меня иногда завораживало. Я могла глазеть на нее, в голове воцарялась пустота, и казалось, будто время останавливается.

Блинчики дораяки. Креветки кацу. Сасими из тунца.

Бывало, движение ленты словно бы помогало мне думать. Я сосредоточивалась на каком-нибудь блюде и следила за тем, как оно двигается, за его окольным путем вокруг всего ресторана.

Водоросли кайсо. Водоросли кайсо. Водоросли кайсо.

Сегодня я, казалось, зависала между этими двумя состояниями. Выбирала какую-нибудь деталь нашего детектива, мысленно следовала за ней, круг за кругом, а дальше, когда чувствовала, что к чему-то подбираюсь, вдруг осознавала, что вновь оказалась в начальной точке.

Определенностей было одна-две: Питер Кокерилл хотел, чтобы весь проверочный тираж «Моей невиновности» был уничтожен, и в те выходные, когда он совершил самоубийство, он написал об этом своему редактору, прося его внести в текст изменения. А за несколько лет до того он сказал Брайену Углену, что руки на себя он бы ни за что не наложил.

Курица терияки. Креветки кацу. Маки ассорти. Курица кимчи.

Была и одна большая неопределенность: имело ли это — что угодно из этого — хоть какое-то отношение к смерти Криса в Ведэрби-холле тридцатью пятью годами позднее? Не зациклились ли мы с Раш на этой версии так, что исключили все остальные, напрочь забывая, что, согласно ДИ Эссен, имелось множество других подозреваемых, и мотивы у них могли быть гораздо более веские, чем у Ричарда Вилкса.

Не бери в голову, сказала мне Раш. Мы за это уцепились, а потому доведем дело до конца. Нам надо выяснить, что там в пробном экземпляре по-другому. А это значит, что нам придется туда слетать. Надо бронировать билеты.

«Туда» — это в Монако, на Лазурный берег. Поскольку второе имя, которое я отыскала у Виктора в лавке, — сэр Лесли Каванах, сказочно богатый британский предприниматель, чей адрес был попросту «Арзахель», порт Эркюль, Монако. «Арзахель» — название его яхты, порт Эркюль — ее постоянный причал и место обитания сэра Лесли для целей налогообложения. Раш нашла слюнявую статью о нем в сетевой версии «Воскресного времени»[91], где говорилось, что он «пылкий коллекционер редких книг и, по слухам, владеет самой дорогой коллекцией в мире; большинство этих книг хранится в кабинете-библиотеке на его роскошной пятипалубной яхте».

У меня в «Хей! Терияки» успело накопиться четыре дня отгулов, а также мне удалось сберечь сколько-то сотен фунтов — на два эконом-перелета в Ниццу хватит. Раскрывать цель своей поездки моим родителям мы не хотели, а потому впарили им эту затею как передышку от осенней хандры. «Какая прекрасная мысль, — сказала мама. — Поможет Раш отвлечься». «То, что доктор прописал, — сказал папа. — Ты тут на стенку лезла, я знаю». Мы забронировали билеты на пятницу, 14 октября, в тот же день, когда Квази Квартенг ушел в отставку с поста казначея. Судя по всему, «рынки» (я никогда толком не понимала, что́ под «рынками» подразумевается) отозвались на его мини-бюджет очень плохо. Более того, за несколько дней до этого МВФ (что такое МВФ, с уверенностью сказать не могу[92]) выступил с беспрецедентной (понятия не имею, что такого беспрецедентного в ней было) критикой бюджета. В общем и целом казалось, что Квази Квартенг накосячил по-крупному и ухитрился за пару недель потерять для страны денег больше, чем иные политики способны за всю свою карьеру. Через три дня, в понедельник 17 октября, пост занял новый казначей, и он, судя по всему, занялся тем, что отменил едва ли не все, что его предшественник ввел.

Через два дня мы с Раш оказались в аэропорту Гэтвик в девять утра и, пока ждали объявления о посадке, решили перехватить себе поесть. Уму непостижимо, в какое заведение она меня потащила. В то же самое место, где я и так уже проводила почти всю свою жизнь.

Инари тако с лососем. Говядина терияки. Курица терияки. Ролл с уткой хойсин.

Ты представляешь себе, до чего я от этой еды устала? — спросила я.

Я обожаю «Хей! Терияки». У них лучшая курица кацу.

Вдобавок в этом заведении дело поставлено дурно. Ты глянь. Восемьдесят мест, а еду готовят всего двое. Соотношение должно быть двенадцать к одному, а не сорок.

Ты собираешься есть что-нибудь? Этот тунец татаки обалденный.

Я не ответила. Сердилась на нее. И подслушивала разговор, происходивший между двумя молодыми женщинами за столиком напротив.

Ты же знаешь Итана, верно? — говорила одна из них.

Обе были примерно того же возраста, что и мы с Раш, — может, немного постарше. Я прикинула, что Итан — их общий знакомый, кто-то, кого они, судя по всему, знали не очень-то хорошо.

Да, знаю Итана, отозвалась вторая. Что о нем думаешь? — спросила ее подруга. Что я о нем думаю? Милый. Красивенький. Меня Итан не цепляет ничем. А что, он тебя чем-то цепляет? Мне кажется, он какой-то чудной, ответила ее подруга. Чуток невротичный. А чего он такого сделал? — спросила вторая, и подруга ей объяснила: ну, тут недавно вечером мы были вместе в пабе, вдвоем, и выпили, и все было мило и приятно, совершенно нормально, и тут он задал мне вопрос. Вопрос прямо-таки странный. Какой? — спросила вторая женщина, и подруга сказала: ну, я понимаю, кажется дичью, но он мне сказал, что собирается вздрочить сегодня ночью и хочет знать, ничего это, если он при этом будет думать обо мне. Он хотел знать что? — переспросила вторая, и ее подруга сказала: ну вот как я тебе сказала, он просил у меня разрешения. Он хотел уточнить, ОК ли это — думать обо мне, пока он дрочит. Вторая женщина откинулась на спинку и задумалась, вид у нее был малость потрясенный, и некоторое время она вроде как даже не понимала, что и сказать. Ты с ним не спала и ничего такого? — наконец спросила она. Нет, конечно, нет, сказала ее подруга, я б с Итаном нипочем спать не стала. Он мне не нравится. А ты ему нравишься? — спросила вторая, и ее подруга ответила: ну, видимо, да. И тогда вторая спросила: так чего он тогда не пригласит тебя куда-нибудь? Не знаю, ответила подруга. Может, просто решил, что я, наверное, откажу. Так что же с тем вопросом, который он задал? — спросила вторая. Ты ему разрешила? Я не знала, что сказать, призналась ее подруга. Я охренела. Сперва я спросила у него: а ты всегда разрешения просишь в таких случаях? А он мне: обычно да. Я ему: ну а если это кто-то, с кем ты не знаком, какая-нибудь знаменитость или типа того? В смысле, ты ж вряд ли стал бы звонить Сидни Суини[93] и просить у нее разрешения, верно? Ты ей, скажем, мог бы сообщение в Инстаграм послать, но она бы тебе вряд ли ответила; а он мне: ну, это не беда, поскольку Сидни Суини мне не нравится. Мне это показалось несколько не по делу, но неважно. Короче, я уже собралась спросить его, чем мы с ним в этой его фантазии займемся — всякой обычной фигней или… и тут я вдруг подумала, о господи, положим, это не всякая обычная фигня, то есть, положим, он мне скажет… Короче, не хотелось мне про это думать, честно скажу, и тут я осознала, что я по этому поводу чувствую, и я ему сказала: ОК, раз уж ты спросил, мне не ОК, что ты собираешься затащить меня в свою стремную головенку и проделывать там со мной всякую муть, в смысле, если б ты об этом не заикался, я бы и не узнала об этом, а ты бы мог заниматься этим, но раз уж по какой-то странной причине решил меня спросить… Но он меня тогда перебил и сказал: это вообще-то не странная причина, я спросил, потому что я тебя уважаю и не хотел злоупотреблять нашей дружбой, и я не понимала, что мне, бля, на это ему ответить, и мы поэтому как можно быстрее допили что у нас там было и свалили оттуда. Пошли уже, наш гейт объявили — 564-й. Счет поделим?

Через пять минут объявили и наш. Идти предстояло минут десять, но и к тому времени, когда мы дошли, я все еще осмысляла тот разговор.

Р

Я прикидывала, какая в это время года на Лазурном берегу окажется погода. Ответ таков: роскошная. Поезд везет нас вдоль берега, и я не в силах оторвать взгляда от безупречного бездонного голубого неба и бликов солнечного света на бирюзовой воде. Прим все еще немного сердится на меня за то, что я ее вынудила есть в том месте, а потому она не очень разговорчива. Да сейчас и не нужны разговоры. Мы просто сидим рядом на верхнем ярусе поезда и восхищаемся видами.

От Ниццы до Монако езды всего полчаса. Пока я услышала немного французской речи, немного итальянской, но в основном говорят по-английски. Позади нас американская пара, путешествуют с рюкзаками. Его путешествие в такой близи от моря будоражит, а вот она кажется почему-то пресыщенной и на пейзаж внимания не обращает, смотрит что-то у себя в мобильном телефоне. У нее наушники, и мне поэтому не слышно, что там у нее, но когда молодой человек отвлекает ее и они принимаются препираться, мне удается разобрать, что это серия «Друзей». Более того, одна из самых противоречивых серий — «В которой Джоуи говорит по-французски», из последнего, десятого, сезона, и к нему, по мнению многих фанатов, качество сериала резко покатилось под уклон. Уму непостижимо, ты смотришь эту сраную серию, говорит он, когда могла бы смотреть на эти виды. Заткнись нахер, говорит она, буду смотреть что хочу. Это же такая, нахер, беспомощная серия, говорит он. Сценаристы начали писать Джоуи так, будто он имбецил какой-то. Девятилетка говорил бы по-французски лучше, чем он. Да оно и не должно быть реалистично, говорит она. Это ж комедийный сериал. Даже комедийный сериал должен как-то опираться на реальность, говорит он, а она парирует: но «Друзья» — не реальность, вот что в них самое классное. Именно поэтому я их и смотрю — потому что это побег от реальности. Ты хочешь сбежать от реальности? — ошарашенно спрашивает он. (Представляю, как он показывает за окно.) Мы потратили тысячи долларов на то, чтобы приехать и эту реальность видеть. Она охренительно прекрасна. Какие у тебя с ней проблемы? Реальность — не то, что ты видишь в окне, отвечает она. А то, что у тебя в голове. Это единственная реальность, которая хоть что-то значит, верно? Так говорят только настоящие нарциссы, говорит ее друг. До этой точки мне казалось, что спор у них довольно доброжелательный, но это, похоже, искренне злобное замечание. На тормозах она его не спускает. Ты меня обзываешь нарциссом? — переспрашивает она. Ты зовешь меня долбаным нарциссом, потому что я предпочитаю смотреть телесериал, а не пялиться в окно на море? Да это даже не какой-нибудь хороший сериал, говорит он. Ты смотришь одну из паршивейших серий одного из паршивейших сериалов на свете. ОК, понятно, говорит она. То есть было бы нормально, если б я смотрела «Умерь» или «Сопрано»[94], да? Или какой-нибудь еще сериал, на котором стоит штамп мужского одобрения? Слушай, говорит он, я просто понял, что мы отправились за тысячи миль посмотреть Средиземноморье, и ты могла бы уделить этому хоть какое-то внимание. Я не знаю, что такого ужасного происходит у тебя в голове, из-за чего тебе необходимо сбежать в сценарий о мужчине настолько бестолковом, что он не в силах выучить несколько слов на французском. Именно! — говорит его девушка. Ты же не знаешь, верно? Ты понятия не имеешь, что творится у меня в голове. Потому что тебя там нет. И я понятия не имею, что происходит в твоей. Все мы в наших реальностях, и мы там застряли. И выбраться оттуда можно одним из немногих способов — когда смотришь кино или телесериал или читаешь книгу. Вот и дай мне заниматься этим, чего ты не дашь мне заниматься тем, чем мне хочется, чего ты просто не… оставишь меня в покое?

И тут она вскакивает и уносится прочь из вагона в слезах, а я поворачиваюсь посмотреть ей вслед. Краем глаза я засекаю ее молодого человека, он откидывается в кресле, закрывает глаза, уставший от этого спора, уставший от попыток иметь дело с этой женщиной, как и она, вероятно, утомлена попытками иметь дело с ним. В общем и целом я на ее стороне, должна сказать, поскольку он и впрямь похож на полного козла. Но склонна соглашаться с ним насчет этой конкретной серии. Одна из самых дурацких во всем сериале.

П

На пути из Ниццы поезд останавливался раз семь или восемь. Обычно в каком-нибудь малюсеньком прибрежном городке, один живописнее другого. Никак не могла я удержаться и не фотографировать их. (Слово «инстаграммируемый», как ни крути, — нынешняя версия слова «живописный», верно?) Впрочем, все довольно резко изменилось, когда мы добрались до самого Монако-Монте-Карло. Там поезд въехал в здоровенный тоннель и замер на громадной ультрамодерновой станции, а когда мы выбрались на свет — пройдя перед этим по череде длинных подземных переходов, сплошная белая плитка, автоматические двери и эскалаторы, — мы обнаружили, что находимся не в какой-нибудь там старомодной французской рыбацкой деревушке, а в плотно застроенной конурбации, зверски утыканной многоквартирными домами, какие были модернистским шиком в 1960-е, 1970-е или 1980-е, но теперь уже выглядели видавшими виды. Большинство этих высоток выстроились широкой дугой вокруг бухты, которая, как мы вскоре поняли, нам-то и была нужна, — порт Эркюль. На воде рассыпано было сколько-то небольших лодок, но в основном там стеной стояли суперъяхты — может, больше сотни, в основном значительно крупнее, чем средний сухопутный особняк. Сразу понятно, что мы в том углу Европы, где инфляционный кризис, предмет столь оживленных дискуссий дома, не то чтобы давал о себе знать. Тут легко ослепнуть от сияния корпусов этих чудовищных посудин, так мощно отражали они солнечный свет, но было в них и что-то удушающее, даже печальное. Я почувствовала, что нахожусь в месте, которое совершенно не понимаю, в котором я чужая. На набережной, за главной дорогой, виднелся исполинских размеров рекламный щит агентства по продаже недвижимости с девизом: «Мы считаем богатство не точкой назначения, а точкой отправления». Я некоторое время глазела на него, пытаясь осмыслить написанное. За этими словами таилось множество допущений, первое и самое большое, видимо, состояло в том, что почти любой, кто их читает, — в той или иной мере богат. Иначе что вообще тут делать?

Так что же мы тут делаем? — сказала я, обращаясь к Раш и произнося последнюю часть цепочки моих рассуждений вслух.

Она не ответила — оглядывала прохожих и выбирала, у кого спросить дорогу. Наконец сосредоточилась на приветливом с виду мужчине средних лет с обветренным лицом, облаченном смутно по-морскому, привлекла к себе его внимание и сказала на своем сносном французском: Excusez-moi, savez-vous où nous pouvons trouver un yacht qui s’appelle Arzachel?[95]

Да, конечно, это которая большая и черная. Вон там, в дальней части порта.

Очевидно, английским он владел безупречно. На безупречном английском тут говорили все. Мы поблагодарили его (по-английски) и направились вдоль дуги бухты, пока не оказались примерно в ста метрах от этого гротескного матово-черного монолитного пятипалубного судна, высившегося над другими яхтами по обе стороны от себя. Металлический трап вел с причала прямиком на корму. Никаких знаков, запрещавших бы нам им воспользоваться, мы не увидели. Когда мы прошли по сходням примерно три четверти пути, Раш остановила меня, коснувшись моей руки:

ОК, вот как мы поступим.

На корме лодки маячила парочка членов экипажа в форменном облачении — один, периодически окуная швабру в ведро, драил палубу, второй натирал до блеска всевозможные ручки и детали. Оба мускулистые красавцы, но особенно тот, который с ведром и шваброй.

Ты же не хочешь сказать, произнесла я, что мы собираемся уболтать этих ребят и влезть на борт.

Нет, сказала Раш. Вон того парня мы собираемся убалтывать.

Она обратила мое внимание еще на одного человека в форменной фуражке, тот стоял на верхней палубе на две палубы выше двух других парней, опирался на леер и присматривал за ними.

Эти двое то, что нам надо, раздобыть не смогут, сказала Раш. А вот он сможет.

Кто он?

Я бы решила, он старший стюард.

Я посмотрела на нее с изумлением: не подозревала, что она так хорошо разбирается в яхтенной терминологии. Как оказалось (и как она мне потом рассказывала), Раш была поклонницей одного реалити-шоу, сосредоточенном на этой теме довольно серьезно. Такое вот стыдное удовольствие, но почерпнутые из него сведения пришлись кстати.

ОК, сказала она, ты у нас нёрд, так? Ты застенчивая, неловкая, с ума сходишь по книгам.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что она мне назначает роль, которую предстоит сыграть, а не производит оценку моего характера в повседневной жизни.

Вот, надень.

Она выловила из сумки свои очки. Раш, в отличие от меня, носила очки. Но сегодня на ней были контактные линзы. Я взяла очки и надела. Линзы оказались довольно толстые, и весь мир сразу же кардинально расфокусировался.

Ты в них справишься? — спросила она.

Наверное, ответила я с сомнением.

Тогда пошли.

Время было три тридцать пополудни. Всего каких-то восемь часов с тех пор, как «убер» приехал за нами в Грайтёрн. Всего ничего на самом-то деле. И все же долгим-долгим показалось путешествие оттуда сюда — из английского октябрьского утра в ослепительность монакского осеннего солнца, и Раш уверенно шагает по трапу, одной ладонью она прикрывает глаза от сияния, а второй машет стюарду, приветствуя его жизнерадостным «Эй, на борту!».

Р

Прим свою роль играет хорошо, должна признать. Безукоризненно, кто-то даже мог бы сказать.

Мы добрались наконец до библиотеки. Будь здоров какое это было путешествие.

Старшего стюарда зовут Адамом. Вроде классный малый. Австралиец. Всего минут десять ушло на то, чтобы уболтать его пригласить нас на борт. Мне это в мужчинах нравится. Простые они созданья. Если женщина более-менее молода, более-менее хороша собой, треплется дружелюбно и пара пуговиц у нее на блузке изысканно расстегнуты, мало что они для нее не сделают.

Говорю ему, что мы в Монако на день-другой и на ближайшие несколько часов у нас никаких особых планов. Конечно, болтать ему хочется со мной, но я ему ясно даю понять, что иду в комплекте с отличницей Прим.

Судном он гордится — чуть ли не так же, как если бы владел им. Есть, наверное, профессиональная гордость в том, чтобы содержать яхту в таком порядке. Сэр Лесли в отъезде. (Великолепно.) Адам не знает, где именно, и в любом случае на борту «Арзахеля» он проводит всего несколько недель в году. С чего мы желаем начать? А отчего бы нам не устроиться поудобнее на кормовой палубе, а он пока приготовит нам что-нибудь выпить. Обычно этим занимается стюард бара, но он сегодня на берегу. Мы вежливо киваем и просим пару «апероль-шприцев». Пока он готовит их, мы разваливаемся на кремовых диванах, окружающих с трех сторон бассейн. В ближайшее время этот бассейн я собираюсь опробовать. Будет чем заняться, пока Прим возится с книгой.

Неплохо, а? — говорю я, опуская пальцы в воду и убеждаясь, что она очень приемлемой температуры. К такой стильной жизни я бы привыкнуть могла. Только одно и надо — папик вроде сэра Лесли.

Появляются «апероли», и мы какое-то время сидим и потягиваем их в компании Адама. Он рассказывает нам историю своей жизни — или значительную ее часть: детство в Сиднее, два года с рюкзаком по Штатам, пока он не очутился во Флориде, где ему показалось, что работа на борту вот таких суперъяхт — не хуже любого другого способа с шиком повидать мир. Мы изображаем зачарованность и задаем всякие наивные и дурацкие вопросы вроде «А это типичная яхта?». Он смеется и сообщает нам, что это крупнейшая и самая дорогостоящая яхта в целом свете и уму непостижимо, сколько всякого у сэра Лесли на борту имеется. Отличный повод напроситься на экскурсию по судну.

На самом же деле выясняется, что ничего особо удивительного Лесли на борту не держит. Стоит только настроиться на масштабы богатства и на отвратительное излишество — и все в точности такое, какого ждешь. Салон со столом на двадцать мест, спортзал, заставленный велосипедами, гребными тренажерами и беговыми дорожками, сауна, кинозал с экраном как в мультиплексе, игровая комната с полноразмерным бильярдным столом, грузовой трюм забит скоростными моторками, водными лыжами и прочими директорскими игрушками. Похоже, это все, говорит Адам, показывая нам хозяйскую спальню с джакузи и парной баней, и упивается нашим восторженным воркованием. Все, кроме библиотеки, предполагаю я. И тут Прим, откликаясь на мою подсказку, исторгает в особенности воодушевленный вздох и говорит:

А библиотека есть на борту?

Я смеюсь и игриво пихаю ее в бок локтем. Классическая Прим! — говорю я. Столько всякого великолепия — а ей только и надо, что груду книг.

Если честно, это не очень увлекательно, не уступает Адам. Именно что просто груда книг.

Ужасно хочу посмотреть, говорит Прим.

Она и впрямь любит хорошие библиотеки, говорю я ему, а затем добавляю — в порядке дополнительного поощрения: стоит ей сунуть нос в книги, как от нее ни звука не услышишь часы напролет.

Адаму это нравится, и он ловит намек.

Ну пойдем — библиотека на второй палубе.

Мы следуем за ним к лифту. Затем он ведет нас по длинному коридору и открывает дверь в каюту по левую руку (или по левому борту), введя шестизначный код на замке.

Так, значит, он эту комнату держит запертой? — говорю я с деланым изумлением.

Сейчас поймете почему, говорит Адам. Или, во всяком случае (показывает на Прим), она, возможно, поймет.

Библиотека огромна и очень красива. Тут имеется письменный стол с обитой кожей столешницей, пара кожаных кресел и стеллажи с книгами от пола до потолка. Даже сквозь тонированное стекло трех панорамных окон пляшет и трепещет дневной свет. Прим как следует прохаживается по всей библиотеке, время от времени снимая мои очки, чтобы все хорошенько разглядеть. Адам это замечает и спрашивает:

Ты дальнозоркая или близорукая, Прим?

Она нервно смеется.

Зоркая, рукая и все, что в промежутке! — говорит она, а затем нацеливается на стеклянный шкафчик у стены.

Ух ты, говорит она, что-то из этого наверняка редкое. Вижу экземпляр «На маяк». Это первое издание?

Адам смеется. Понятия не имею, милая. Я знаю только, что коллекционирование книг — страсть сэра Лесли.

Нет, не может быть, что это первое, говорит Прим. Это бы стоило целое состояние.

Не знаю, заметили ли вы, но он вроде как не на паперти побирается.

Адам извлекает из брючного кармана связку ключей и отпирает шкафчик.

Ой, зачем это? — спрашивает Прим.

Глянь. Проверь… первое ли это издание — или как там ты сказала.

Он осторожно снимает книгу с полки и вручает ей. Она щурится на титульную страницу и на страницу напротив, в этих очках не в силах разобрать вообще ничего.

Первое! — вскрикивает она. — Боже, это невероятно!

Она задвигает очки повыше, они у нее на макушке, и теперь ей все видно отчетливо, она приглядывается к остальным книгам в стеклянном шкафчике. Адам наблюдает за ней, но не слишком пристально. По-моему, отвлечь его легко.

Кажется, у него есть всякое Шекспира и чего не, говорит он. Шекспир, Диккенс, Дэн Браун. Чего только нету.

Прим же тянется меж тем к тоненькой невзрачной книжке в бледно-голубой обложке, стоящей между первым изданием Хемингуэя и чем-то похожим на очень старый экземпляр «Путешествий Гулливера». Она тянет ее с полки, и я вижу, что рука у нее дрожит. Вот эту книгу держит она в руках:

Как раз тут я говорю тише — Адаму:

Искупаться в бассейне вряд ли выгорит, а?

Запросто. Конечно. Давай.

Прим украдкой роняет книгу в кресло.

Беда в том, говорю, что я не взяла с собой купальник.

Ой, да это не беда. У нас тут их десятки. Наверняка найдется и тебе по размеру.

Прим уже накрыла книгу подушкой и вновь разглядывает содержимое шкафчика, пробегает взглядом по, кажется, полному набору первых изданий «Бондианы». Адам поворачивается к ней и говорит:

А ты, Прим? Хочешь искупаться?

Она отходит от шкафчика к открытым стеллажам, заставленным, надо полагать, менее ценными книгами. Снимает с полки славное иллюстрированное издание «Ветра в ивах».

Я бы вот чего на самом деле хотела, говорит она, побыть тут еще немножко. Эта одна из моих любимых книг.

Хочешь взять ее с собой к бассейну?

Но тут так мило, говорит Прим. Она вновь вперяется в него через мои очки, и вид у нее неисправимого книжного червя.

Говорила я тебе? — я торжествующе ухмыляюсь Адаму. Она и правда безнадежный случай.

Ну, как хочешь, говорит он.

Закрывает стеклянный шкафчик и запирает его.

Ты по второму разу ничего там посмотреть не хотела?

Прим качает головой. Адам не замечает, что проверочный экземпляр извлечен и спрятан под подушкой.

Я просто хочу посидеть тут часок или два с Кротом, Крысом и Жабом, говорит она. Так я себе вижу абсолютный рай.

Адам смеется.

Каждому свое, говорит он, слегка изумленный.

Я направляюсь к двери, взглядом говоря ей, чтоб по возможности не слишком затягивала. У Адама же вид крайне довольный собой, он пристраивает руку мне на поясницу и говорит:

Ну пошли, подберем тебе купальник.

П

Мы договорились, что книгу красть не будем. Мы даже не собирались выносить ее с яхты. В мои задачи входило лишь сфотографировать каждую страницу — как можно быстрее.

Работа была не бей лежачего. «Моя невиновность» — книга небольшая, всего сто пятьдесят три страницы, но мне не хотелось повредить этот драгоценный (вероятно, уникальный) экземпляр, и вместе с тем нужно было не пропустить ни единого слова. К счастью, света в библиотеке хватало, пусть и приходилось одной рукой держать книгу открытой, а в другой — мобильник. Уверенности, что переплет достаточно крепок, никакой, и я опасалась, что с минуты на минуту треснет корешок. Тем не менее мне удалось войти в ритм, и вскоре я уже снимала по странице в десять секунд или близко к тому. Через полчаса дело было сделано, и у меня в телефоне завелось сто пятьдесят три новых снимка.

Я бы могла пойти на палубу и спасти Раш от задачи развлекать Адама дольше необходимого, но я понимала, что уж кто-кто, а она сама разберется. Он мне показался приятным парнем, который рад возможности позаигрывать, но при этом из тех, кто понимает, что такое «границы». Кроме того, на борту есть еще члены команды. Лишних несколько минут никому не навредят. Мне ужасно хотелось утолить любопытство — сейчас же сравнить проверочный вариант с опубликованным, который я прихватила с собой в холщовой сумке.

Я села за стол сэра Лесли, положила обе книги перед собой. Чутье подсказывало мне, что если Питер Кокерилл и внес какие-то изменения, то наверняка на последней странице. Как раз там, как ни крути, книга отклонялась от своей нарративной траектории и становилась заявлением о намерении.

…Я осознаю, — в рефлексивной манере писал он в завершение, — что к берегам правды не прижался так близко, как надеялся, и, что еще важнее, написав эту книгу, я не обрел того единения с матерью, какого я хотел. Ее больше нет, ее не вернуть.

В проверочном экземпляре — те же фразы, слово в слово.

Писательство оказалось просто очередным тупиком: мои слова меня не утешают, а голос мой неслышим.

И вновь все совпадает.

После этого писать мне больше нечего. Не будет больше никакого писательства. Но без писательства может ли быть жизнь? Вот вопрос, вставший передо мной. И каков же мой ответ?

Я склонилась над обеими книгами и всмотрелась еще пристальнее в их завершающие строки. Сердце у меня билось часто. А что, если эти два варианта друг от друга вообще не отличаются?

И далее:

Нет, не может. (Гласил опубликованный вариант.)

Да, может. (Гласил проверочный.)

Дальнейшее невозможно. (Сказано в опубликованном варианте.)

Дальнейшее возможно. (Сказано в проверочном.)

Достижение этой последней страницы доказало мне лишь одно — одно-единственное. Настало время отступиться и положить конец этой печальной жизни.

Таково было последнее предложение романа в том виде, в каком он был опубликован в 1987 году. Но что же в варианте более раннем, сохранившемся лишь в виде пробного издания?

Достижение этой последней страницы доказало мне лишь одно — одно-единственное. Настало время встряхнуться и положить конец этой печальной повести.

Я откинулась на спинку и некоторое время глазела в пространство, ошарашенная последствиями этих слов.

Не отступиться, а встряхнуться.

Не положить конец этой жизни, а просто положить конец этой повести.

Это означало, что знаменитое пылкое публичное заявление Питера Кокерилла о том, что он намерен покончить с жизнью, никогда, согласно исходному варианту, ничего подобного не подразумевало.

Иными словами, эта книга — никакая не записка самоубийцы.

Р

Ну что, как все сложилось? — спрашивает Прим.

Как что сложилось?

Твое купание с Адамом.

Мы влезли по крутому склону, ведущему прочь от порта Эркюль, и дошли почти до самого казино. Теперь сидим в Саду Казино, смотрим через площадь на это легендарное здание, на этот храм богов денег и удачи. Ранний вечер, солнце в небе низко, но здесь все еще тепло, на площади людно, она омыта мягким золотым светом.

Ну, начнем с того, что все было мило, говорю я. Но я не рассчитывала, что ты исчезнешь из виду почти на целый час.

Хотя бы на то, чтобы смутиться, Прим совести хватает.

Угу, извини. Он… прилично себя вел, а?

Ближе к концу малость распустил руки, не более того. Знал бы он, что зря тратит время.

Я не предполагаю, что она это поймет, — и она действительно не понимает.

В каком смысле?

В смысле…

Прикидываю, что пора бы уже открыть Прим этот секрет. Мы за эти несколько недель уже многое вместе пережили и узнали друг друга довольно близко. А потому вполне можно сказать ей.

Это просто…

Облечь это в слова всякий раз нелегко.

Просто вся эта тема с сексом… Не очень моя.

Вид у нее растерянный — как это обычно у всех бывает.

Понимаешь, все вот это с запихиванием друг в друга разных частей тела и обменом жидкостями. Не мое.

По-прежнему туго. Может, нужна добавка медицинского языка. Говорю ей так:

Я из тех, кто официально называется «членом сообщества асексуалов».

Безмолвие Прим длится на миг дольше. И тут:

Ой, наконец говорит она. А затем — более пылко: Ой.

Вид у нее озабоченный, как будто я рассказала ей, что у меня какая-то ужасная болезнь и жить мне осталось несколько месяцев.

Это не расстройство, говорю. Лечиться мне от этого не надо. Я просто вот такая. Ты же все на эту тему знаешь, верно?

Прим кивает. Такое впечатление, что она из-за меня огорчилась, неизвестно почему. Я увожу разговор обратно к Адаму.

Ну и да, я могла б ему это сказать, но он бы ни за что мне не поверил. Мужчины не верят. Они все считают, что такое им говорят, чтобы от них отделаться. Поэтому я его поблагодарила за то, что он так славно с нами общался, и сказала, что классно было бы увидеться еще. Они все, судя по всему, сходят вечером на берег и собираются в каком-то баре в половине одиннадцатого.

Ты же не сказала, что мы к ним придем, а? — спрашивает Прим, и по лицу у нее пробегает паника, и я ей полушутя говорю:

Чего б и нет, если только ты чего-нибудь другое не хочешь предложить. Ужас как неохота тебе напоминать, но спать нам сегодня пока негде.

Мимо нас проходит пара, рядом семенит на поводке миленькая крошечная собачонка. Крошечные собачонки есть здесь, похоже, у каждой женщины, болтаются у каблуков, сидят на руках, или же их головки торчат у женщин из сумочек.

В смысле, согласись: спальные каюты на яхте смотрелись очень даже.

Не пойду я туда, непреклонно заявляет Прим.

Пожимаю плечами.

Как хочешь.

Извлекаю телефон и открываю приложение по бронированию. Несколько минут поисков не приносят результатов, а только расстраивают меня.

Исусе Христе. Тут все охренеть как дорого.

Я пытаюсь внушить Прим серьезность этого конкретного положения, но, сказать по правде, трудно сосредоточить ее на чем бы то ни было, кроме того, что она откопала в той книге. Толком не могу даже сказать, что именно, как ей кажется, она доказала. Но поскольку почти ни о чем другом она говорить не может, стоит задать ей этот вопрос еще раз.

Послушай… я все еще не уверена, что понимаю. Что именно ты хочешь мне про этого человека сказать?

Я хочу сказать… (Она подается ко мне и говорит тише.) Я хочу сказать, что не верю, будто Питер Кокерилл вообще собирался кончать с собой.

Допустим. Да. Понимаю.

Но мы знаем, продолжает Прим, что умер он насильственной смертью.

Которая запросто могла быть несчастным случаем…

…а могла быть убийством.

И вновь эти слова, после того как она их произносит, повисают в воздухе. Через миг-другой, впрочем, я вздыхаю. Меня начинает одолевать отчетливое чувство, что мы гоняемся за привидениями.

Мы вроде как ищем того, кто убил Криса. Мы вправду теперь собираемся вместо этого расследовать убийство тридцатипятилетней давности?

Мне кажется, одно объясняет другое, говорит Прим. И у нас уже есть рабочая гипотеза. Теория.

Есть?

Да. По крайней мере, у меня есть.

И какова же она?

Что Питера Кокерилла убил Ричард Вилкс.

Хмурюсь. Для меня это не очень-то осмысленно. И выясняется, что я такая не одна. Потому что мы слышим у нас за спинами голос:

Интересно. Очень интересно. Однако есть и другие теории.

Мы оборачиваемся. Видим улыбчивую, краснощекую, седовласую женщину, облаченную с головы до пят в черное, — и тут же узнаём ее. Вот так неожиданность — но, должна признать, очень приятная: перед нами детектив-инспектор Верити Эссен. Полиц-дама!

П

Вильфранш-сюр-Мер — в пятнадцати минутах езды от Монако обратно во Францию, к Ницце, на поезде. Здесь Верити забронировала себе гостиницу на одну ночь и здесь же щедро предложила нам разделить с ней постой — за ее счет. С учетом нашей ситуации мы от ее предложения отказываться не собирались.

Она не только нашла нам номер в своей гостинице и оплатила его, но и взяла нас с собой поужинать. Отвела в рыбный ресторан, столики располагались между узенькой главной улицей и набережной, прямо у моря, и заказала пару бутылок вина, а также, на всех нас, громадное блюдо fruits de mer[96].

Встреча с ней меня очень взбудоражила — приятно не только было увидеть знакомое приветливое лицо, но вдобавок это подтверждало, что все мы следуем одной и той же линии расследования, то есть мы с Раш на самом деле не чокнулись. Верити, разумеется, попасть на борт «Арзахеля» и присмотреться к пробному экземпляру пока не успела, а значит, мы в этом смысле ее опережали. Мне не терпелось рассказать ей о наших находках и послушать ее мнение о них. Слова полились у меня из уст неостановимым потоком.

То есть нам вполне ясно, что в 1987 году произошло убийство. Согласно моему предположению, Ричард Вилкс по той или иной причине убил Питера Кокерилла. Убив его, он подделал письмо редактору Кокерилла, в котором велел уничтожить весь пробный тираж и внести в текст такие изменения, чтобы все смотрелось как записка самоубийцы. Понимаете, эта женщина, Маргарет Фезакери, работавшая тогда у Ньюмена, в то утро видела, как он вскрывает письмо, и сказала, что он побледнел как бумага, а это вряд ли случилось бы, если бы в нем просили об обычных правках: он, вероятно, подумал, что Кокерилл совершил нечто ужасное — или же собрался совершить, — и потому в тот же вечер поехал в Нью-Форест…

Верити вскинула ладонь.

Погодите минутку, сказала она.

Мы уже наполовину управились с блюдом fruits de mer, и, вынуждена признать, у нее получалось гораздо лучше, чем у Раш или у меня. Перед нами на столе был выложен инструментарий, напоминавший мне совершенно устрашающий набор гинекологических приспособлений. Эти приспособления предназначались для того, чтобы вырезать из омаров мясо, свежевать креветок, потрошить лангустинов и пошагово расчленять крабов, но я понятия не имела, как ими пользоваться. Руки, рот и подбородок у меня уже были покрыты оливковым маслом, лимонным соком и сомнительными субстанциями, и пусть передо мной стояла тарелка, заваленная изувеченными останками бессчастных обитателей омутов, казалось, что съесть мне удалось едва ли больше рыбной тефтели. Верити же, казалось, точно знает, какие приборы как применять, как держать, куда втыкать, что с ними делать и зачем ей их дали. Более того, если отделить плоть от панциря или от кости давалось с трудом, Верити попросту откусывала соответствующую часть тела, ломала где надо зубами и высасывала содержимое. Вот так во рту у нее исчезали целиком клешни омаров и туловища лангустов, а сама она была явно премного довольна таким ходом событий, если судить по широкой безмятежной улыбке удовлетворения, какая начала в последние несколько минут расплываться у нее на лице.

И вот она сказала:

Вы правда съездили и опросили эту женщину?

Маргарет Фезакери? Да.

Что ж, вы, несомненно, очень дотошны, сказала она. Должна признать, я впечатлена.

Раш слушала рассеянно. Вид у нее был уставший, а может, она просто чуть захмелела и расслабилась. Она смотрела вдаль через залив на другой берег, на мягкие очертания и мерцавшие огни Кап-Ферра. Я же тем временем тарахтела дальше.

Конечно, нам пока не удалось установить, знали ли Питер и Ричард друг друга и вообще встречались ли. Но просто кажется чересчур уж совпадением то, что Кристофер просил мою мать прислать ему страницы, касавшиеся Питера Кокерилла, и буквально на следующий день его убивает человек, всю свою жизнь читавший лекции и сочинявший книги о Кокерилле. Крис наверняка обнаружил что-то, а когда выложил это Вилксу следующим днем… Ну, то есть, оно вот так и случилось, верно? Вы же согласны с нами насчет этого? То, что я вычитала сегодня на яхте, подтверждает, что…

Верити вновь вскинула руку.

Простите за каламбур, но в гранках этих ни грана доказательства. Более того, сейчас я не вижу вообще никакой связи между этими двумя преступлениями. Или этими двумя смертями, если точнее.

Она разломила клешню лобстера пополам, сунула одну половину в рот и высосала оттуда сочный шмат плоти. Должна сказать, реакция ее меня разочаровала, если не сказать — ошарашила.

Но… если вы считаете, что гранки не имеют никакого отношения к гибели Криса, на что посмотреть в Монако приехали вы?

Я приехала в Монако не на гранки смотреть, ответила она, походя ощипывая на крабе конечности. Я ни малейшего понятия не имела, что они здесь.

Но тогда… зачем? Вы в отпуск приехали или как-то?

Нет, я не в отпуске. Эта поездка входит в мое расследование.

Она опустила приборы на тарелку, сложила руки, сосредоточилась, а затем сказала:

В полиции я отслужила более сорока лет. Я отработала сотни, возможно, тысячи убийств. И могу заявить категорически, без всякого промедленья: что бы вы там ни читали в детективных романах, большинство преступлений совершается на почве денег — в первую и главную очередь. Деньги — вот мотив. Почти неизменно. Один из подозреваемых по этому делу набрал колоссальных игорных долгов. Где? В казино в Монте-Карло. Более того, он здесь прямо сейчас. И завтра утром у меня встреча с управляющим казино — обсудим ситуацию. Вот зачем я здесь.

Она опустошила свой бокал и долила нам всем из второй бутылки.

Более того, двое других подозреваемых в этом деле состоят в политической организации, которой уже некоторое время интересовался мистер Сванн. Похоже, он собирался обнародовать свои находки, и, опять-таки, если взглянуть на то, что он собирался опубликовать, становится ясно, что на кону большие суммы денег. Вот к чему все обычно сводится. Деньги. Все в наши дни много рассуждают о ценностях и культурных войнах, но, по моему опыту, из-за чего бы то ни было связанного с ценностями или культурой люди убивают друг друга редко. Они убивают друг друга из-за денег. Люди на самом-то деле существа примитивные.

Она загребла щедрый ком масла из блюдца и густо намазала его на хлебный ломоть.

Теперь так: я не отрицаю, что происходит нечто странное — с профессором Ричардом Вилксом и самоубийством или не-самоубийством Питера Кокерилла. Тут явно что-то не так, и, возможно, когда мне наконец дадут уйти на пенсию, я этим займусь. Поскольку мы обсуждали теории, призна́юсь, у меня насчет этого дела есть своя теория, но она отличается от вашей. Скажу больше — вашей она прямо противоположна. И, кстати, о той редкой книге, что вы сегодня разглядывали, — подписана она, полагаю, не была? Никаких автографов не нашлось на ней? Или рукописных поправок?

Нет, сказала я. Ничего такого.

Жаль.

А что?

Ну, я бы хотела иметь больше образцов почерка Кокерилла. Наверняка же после него остались какие-то бумаги — письма, рукописи? Он же писатель был, как ни крути.

Все это пропало, ответила ей я. Согласно газетным репортажам, всё сгорело при пожаре в его доме, когда он покончил с собой. Всё.

Верити конфиденциально улыбнулась.

Что ж, должна сказать, это очень удобно. Судя по всему, где-то в 1980-е он посещал Ведэрби-холл — еще одна наводящая деталь, кстати, — и написал длинный отзыв в гостевой книге. Возможно, нелишне будет вернуться и взглянуть…

Неясно было, нам ли адресовано последнее сказанное или же она говорила сама с собой. После задумчивой паузы она продолжила: словом, я вот к чему. Я совершенно не убеждена, что все это имеет хоть какое-то отношение к гибели мистера Сванна. Эти два события, насколько я могу судить, ничто не связывает. И есть много разного, что, похоже, указывает в совершенно разные стороны. Если Ричард Вилкс — убийца, то, например, что хотел сказать Кристофер, когда оставлял вот эту подсказку?

Подсказку?

Раш перевела взгляд на нас, отвлекшись наконец от созерцания воды. Это слово привлекло и мое внимание. О подсказке мы обе слышали впервые.

Да. За несколько секунд до того, как скончаться, он смог нацарапать записку. Довольно загадочную, надо сказать. Вот, взгляните.

Верити извлекла телефон и нашла снимок, выглядевший вот так:

Она подняла телефон так, чтобы мы обе могли разглядеть надпись. Несколько секунд я пристально всматривалась в нее, но тут Раш — поведя себя довольно странно, двигаясь словно в трансе, — вынула из пальцев Верити трубку и долго, по крайней мере минуту, смотрела на картинку.

Что это значит? — спросила я у следовательницы.

Ну, как ни жаль, но ответа я не знаю. Перво-наперво, он вроде бы пытался написать букву, предположительно r. Но не дописал и нацарапал цифры.

Восемь/два.

Восемь/два. Есть соображения, что они могли бы означать?

Я нахмурилась и попыталась покрутить в уме эту загадку, но никакого решения не возникло. Между тем Раш все еще смотрела на изображение на экране. Глубокие карие глаза ее укрывала пелена слез. Верити бережно забрала у нее трубку и сказала:

Простите меня. Конечно же, вам видеть это должно быть очень горестно. Это очень черство с моей стороны.

Она подлила нам обеим вина. Раш взяла свой бокал, вновь отвернулась к воде и сделала несколько долгих глотков, глядя на море. Я сосредоточила внимание на омаре, лежавшем у меня на тарелке, и совершила последнюю тщетную попытку извлечь хоть немного плоти из его клешней. Верити взглядом отловила официанта и заказала кофе. Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Мы слушали тихий плеск воды о волнолом, шелест и гул разноязыких разговоров за столиками вокруг нас и думали, надо полагать, о Кристофере и каковы они были, последние мгновения его жизни.

И вдруг Раш неожиданно заговорила. То, что она сказала, тоже оказалось неожиданным.

Когда я была маленькой, мы с Крисом играли в шарады.

Верити глянула на нее пристально.

Так-так.

В игры с числами и буквами. Он придумывал шифры, всякое такое.

Шифры?

Простейший состоял в том, чтобы заменять цифры буквами. По алфавиту. A — единица, B — двойка и так далее. Вплоть до Z, которая 26.

Понятно, сказала Верити, считая по пальцам. В этом случае восемь/два означает… H-B.

Некоторое время мы обдумывали эту догадку, но никаких соображений ни у кого не возникло. Верити принесли ее кофе, в который она добавила три куска колотого сахара и хорошенько сдобрила сливками. Раш снова погрузилась в скорбное молчание. Мне ее было ужасно жаль: похоже, надпись, нацарапанная Кристофером на том клочке бумаги, оказалась тем, что заставило ее осознать факт убийства. Впервые оно ощутилось по-настоящему.

И тут…

Погодите минутку, сказала я. У нас есть H-B.

Есть? — переспросила Верити.

Хауард Беддоуз[97].

Хауард Беддоуз? Это вообще кто?

Он был партнером Чарлза Ньюмена.

Чарлза Ньюмена?

Редактора Питера Кокерилла.

ДИ Эссен снисходительно улыбнулась и сказала:

Ну, выглядит несколько натянуто, да позволено мне будет заметить.

Но его инициалы подходят, я настаиваю. Сердце у меня колотилось, и я вдруг почувствовала, что мы на грани прорыва.

И?..

Я бросилась отчаянно импровизировать.

Маргарет рассказала нам, что Чарлза Ньюмена самоубийство Кокерилла практически уничтожило. После того как это произошло, он тяжко запил. Предположим, что Вилкс действительно убил Кокерилла. Хауард знает об этом, однако доказать это у него до сих пор не получилось. Но он Вилкса ненавидит. А потому, когда Вилкс приезжает выступить на конференции…

Но никто не знал, что он собирается выступить на конференции. Его лекция не значилась в программе. Это была замена в последнюю минуту.

А. Да. Ну ладно, может, это просто совпадение. Хауард не знал, что Вилкс собирается выступать. Он просто оказался на конференции.

Почему?

Я умолкла. Однако через несколько секунд заговорила Раш.

Ты не помнишь разве? Она сказала нам, что он стал советником в БНП. Вечный консерватор, по ее словам, но все более и более радикальный к старости. Именно такому место на той конференции.

Я торжествующе повернулась к Верити.

Вот! Эта буква — вообще не r. Это начатая и недописанная большая B — «Беддоуз».

Но это может быть и h, возразила Верити. Да и вообще — не позабыли ли вы кое-что? Не Вилкса закололи ножом. Убили мистера Сванна.

Значит, Хауард просто перепутал номер, сказала я. Просто ошибся.

Верити рассмеялась, допила кофе и встала.

Идемте-ка, вы, обе-две, сказала она. По-моему, нам всем пора спать.

Мы двинулись по набережной. До гостиницы было всего несколько ярдов. Верити остановилась и подставила лицо привольному дуновению морского воздуха. После трапезы и вина вид у нее был очень довольный. Меня же разрывало между воодушевлением от новой теории и досадой, что следовательница не принимает ее всерьез.

Я вам так скажу, произнесла она. По возвращении домой я пройдусь по списку делегатов конференции и посмотрю, найдется ли там Хауард Беддоуз. Это все прояснит раз и навсегда, верно?

Мы кивнули.

Но отчего-то мне не кажется, что он там есть.

А сами вы что думаете? — настойчиво спросила я.

Верити повернулась к нам. Месяц над водой сиял на ее белые волосы и придавал ей вид ангельский, едва ли не божества.

Я считаю… произнесла она. Я считаю, что мистер Сванн увидел — или услышал — в ночь перед тем, как его убили, нечто такое, что поставило его жизнь под угрозу. А еще я считаю, что он был человеком тщательным и последовательным, а значит, что бы ни увидел или ни услышал, он бы это как-то зафиксировал. Сфотографировал, вероятно, или сделал аудиозапись. Вот что было у него в телефоне, и именно поэтому убийца потрудился изъять телефон и зашвырнуть его в пруд. Считаю, что, как человек тщательный и последовательный, он наверняка сделал копию, которую отправил кому-нибудь. Возможно, по электронной почте. Послал бы, наверное, вашей матери, однако знал, что ее электронный адрес в тот день, к сожалению, не будет работать. А значит, он мог отправить это кому-то из вас. Вы уверены, что ничего не получали?

Мы обе покачали головой.

Ну что ж. Кстати, о телефонах…

Она глянула на экран своего аппарата и сама теперь печально качнула головой.

Кстати, о телефонах. Идите в гостиницу. А мне надо позвонить мужу. У нас тут небольшая медицинская катавасия.

Ой, какая жалость, сказала Раш. Ничего серьезного же, правда?

Ну, произнесла Верити, несколько месяцев назад мой муж обнаружил небольшую шишку на шее. Записался к врачу, чтобы диагностироваться, но… То одно, то другое… Понимаете, все, что в системе может пойти наперекосяк, пошло наперекосяк. У них там онлайн-анкета, которую нужно было заполнить, а у него с таким вечно нелады, он сделал какие-то ошибки, от этого все замедлилось… А потом еще столько пациентов, записавшихся к нему на тот день, когда у него самого был назначен прием у врача, так что собственный визит пришлось отложить… Посреди всего этого отделение хирургии, куда он был записан, было передано частной компании, и новая задержка, пока всё переслали, и уйма медицинских карт в процессе передачи дел потерялась… А потом его переправили к новому доктору, который о его истории болезни ничего не знал… Короче, наконец-то он дождался приема у правильного врача и был как полагается диагностирован, но к тому времени все развилось, он уже был на четвертой стадии… А два дня назад его должны были прооперировать, но опять по какой-то причине все отменилось, никто вроде как не понимает почему, и вот он почти все время на телефоне, пытается выяснить, что происходит… Бардак. Бесконечный, жуткий бардак…

Она притихла. Раш скорбно улыбнулась ей, а я прикоснулась к ее руке, но все молчали.

Верити шмыгнула носом, затем высморкалась в кружевной платок и проговорила:

Что ж. Вот так. Уверена, мистер Сванн нашел бы что сказать по этому поводу. Как и моя мать. Но, как ни печально, никто из них уже ничего не скажет.

Р

Утром Прим будит меня в 6:30. Ночь я провела ужасно. У меня похмелье, а от даров моря в желудке и кишечнике все кувырком. Солнечный свет заливает нашу спальню, а море за окном роскошно сине-зеленое. Я хочу лишь одного — натянуть простыню на голову и спать дальше.

Вставай, говорит она. Мы сегодня же едем в Венецию.

П

Оказалось, что добраться на поезде из Вильфранш-сюр-Мер в Венецию нетрудно. Я в ту ночь не спала — бронировала нам билеты в мобильном приложении, сидя на балконе в пять утра и наблюдая рассвет над Средиземным морем. Поезд, который я забронировала, отходил в восемь. Я попыталась убедить Раш спуститься позавтракать, но она чувствовала себя слишком скверно. Впрочем, после завтрака мне все же как-то удалось вытащить ее из постели и кое-как доставить на вокзал, где я запихнула ее, полусонную, в поезд. Первую часть пути она сидела, забившись в угол, пытаясь дремать и время от времени просыпаясь, чтобы наведаться в уборную.

Я же вопреки недосыпу чувствовала себя совершенно проснувшейся. Мысли у меня неслись вскачь. Последние несколько недель дали мне прорву пищи для размышлений, и пришла пора привести их в порядок. Я открыла «Заметки» в телефоне и принялась набирать.

Ключ к убийству — проверка «Моей невиновности»

Писатель забыт — и вдруг ренессанс

Проверить / Ренессанс

Верити Эссен

Я поразмышляла над этим миг-другой и добавила:

Верити Эссен считает, что большинство убийств совершается из-за ДЕНЕГ, а не из-за ценностей/чувств.

Вот почему она считает, что это убийство наверняка совершил кто-то из других подозреваемых. У Ричарда Вилкса не было финансового мотива убивать Кристофера. (Насколько это известно.)

Написав это, я откинулась на спинку и посмотрела в окно поезда, на некоторое время позволив мыслям скользить. Железнодорожное полотно продолжало виться вдоль береговой линии, и из окна открывался немыслимо красивый вид на море и побережье. Мы уже проскочили Монако насквозь и въехали в Италию. До чего странно это — возможность в остальной Европе скользить из одной страны в другую, не замечая этого, никаких границ, никто не проверяет твой паспорт. Все здесь словно бы принимают это как должное. Британцы же, осознала я, никогда это толком не приняли.

ДЕНЬГИ

Я записала это слово еще раз, печатными заглавными буквами. И тут, как ни странно, мысленно вернулась не к убийству, а к тому, что вычитала в мемуарах Брайена Углена о его годах в Кембридже.

Одно из самых ярких воспоминаний Брайена: то, что ему сказал в чайной некий парень, который пытался заигрывать (?) с моей мамой. (Имя? — Найджел?)

Тот спросил у Брайена, провели ли его родители с ним «беседу», и оказалось, что речь о деньгах, а не о сексе.

Его отец объяснил ему, что цель всей жизни состоит в том, чтобы заколачивать деньги. Все остальное — сплошные сантименты. Надо печься о том, чтобы делать деньги, а следом надо печься о том, чтобы удержать их. Все остальное не имеет значения. Или, вернее, все остальное (счастье?) воспоследует.

Вот что я понимаю теперь из чтения мемуаров Брайена и блога Кристофера: сорок лет назад (за двадцать лет до моего рождения!) Британия изменилась. Вот что было у нас прежде: консенсус — более-менее. Вот что стало после: либертарианство/индивидуализм. Каждый мужчина и каждая женщина — сам(а) по себе. Выживание сильнейших. Система, изобретенная для Роджеров Вэгстаффов мира сего ими же самими.

Как таким, как я, выживать в подобном мире? Все, что определяет меня, для него не подходит. Моя бездеятельность. Мой идеализм. Моя невинность. У меня просто нет того, что необходимо, чтобы выжить.

Первая пересадка была у нас в месте под названием Вентимилья. Между поездами около двадцати пяти минут. Я отвела Раш в станционное кафе и силком влила в нее парочку эспрессо. Впрочем, когда мы сели на следующий поезд (на Милан), она почти сразу уснула опять. Некоторое время я смотрела, как дыхание у нее постепенно замедлялось и успокаивалось, рот полуоткрыт, голова упирается в оконное стекло. Должна сказать, во сне она выглядела очень красивой.

Раш убеждена, что старшее поколение, бумеры, нас не выносят. Они нас не выносят и хотят наказать. Снежинки. Вот как называют таких, как я. Безнадежные и чрезмерно чувствительные. Нас надо закалить. В армию они меня послать не могут, зато могут впарить мне Лиз Трасс в премьер-министры.

Не уверена, что это правда.

Раш проснулась незадолго до того, как мы подъехали к Милану — вскоре после полудня. На вокзале «Милано Чентрале» за час до следующего поезда мы выпили кофе с tramezzini[98] в одном из кафе и обсудили план действий по приезде в Венецию. Мы пришли к заключению, что плана у нас никакого нет — просто заявимся в университет и скажем, что желаем повидать профессора Вилкса.

А дальше что?

Венецианский поезд почти полон. Нам повезло, осознала я, что достались два места рядом. Раш уже целиком вернулась в сознание и влилась в цивилизованный мир. Теперь она засверкала очами, а сникать начала я. Продолжала писать в «Заметки» на телефоне, но мысли у меня уже путались.

То, что Раш сказала о том, до чего сердито старшее поколение, — ну или того сорта люди, что поехали бы на эту конференцию. За сорок лет наша страна вылепилась по образу и подобию их, и они теперь озираются по сторонам, и то, что видят, им даже не нравится.

Мир, который они видят, и мир, который видим мы с Раш, никак не связаны друг с другом. Мы видим разные миры.

Большинство пассажиров ехало в масках. Мы свои прихватить забыли. Более того, нам и в голову не пришло их брать. В Британии люди вроде как бросили носить маски в общественном транспорте. Когда я в последний раз надела маску в автобусе после смены в «Хей! Терияки», какой-то антимасочник велел мне ее снять. Сказал, что на ней скапливаются микробы и носить маску опаснее, чем не носить.

Противостоящие реальности. Я в университете проучилась всего несколько месяцев, когда случилась пандемия и пришлось вернуться домой, а через несколько недель после этого папа подцепил ковид и заболел, сильно заболел. Маме как-то вечером даже пришлось отвезти его в отделение скорой помощи, и мы за него боялись. Но есть те, кто утверждает, будто все это «утка» и нет никаких доказательств того, что она произошла. Пандемия-шпандемия.

С чем все мы можем согласиться? Каковы наши точки соприкосновения?

ПРОВЕРКА/РЕАЛЬНОСТЬ

По громкой связи прозвучало объявление. Моего итальянского, чтобы его понять, не хватило. Кажется, что-то насчет того, что поезд на несколько минут опаздывает. Я осознала, что было в этом поезде нечто странное, в британских поездах есть фоновый шум, а здесь его не было. Каждые несколько минут не звучали слова «Смотрите. Скажите. Схвачено».

Я закрыла глаза и ощутила ритм стука колес по рельсам подо мной. Он совпадал с ритмом фразы, всплывшей у меня в голове и не желавшей уходить.

Смотрите. Скажите. Схвачено. Смотрите. Скажите. Схвачено.

Когда все видят мир настолько по-разному, как нам найти правду?

СМОТРЕТЬ НА НЕЕ.

Как нам /1 правду?

СКАЗАТЬ О НЕЙ.

Как нам /1, что правда, а что нет?

СХВАТИТЬ СУТЬ СОВМЕСТНО.

Я вспомнила о разговоре, который мы подслушали вчера в монакском поезде. (Это было всего лишь вчера? Ощущение такое, будто случилось несколько веков назад.) Молодая американская пара, явно на грани разрыва. Ты понятия не имеешь, что творится у меня в голове, сказала она ему. Потому что тебя там нет. И я понятия не имею, что происходит в твоей. Все мы в наших реальностях, и мы там застряли.

Вот так, значит, тому и быть отныне? У каждого из нас своя реальность, и не прийти нам к согласию — действительно ли случилась пандемия или то была «утка», происходит ли глобальное потепление или нет, плоская Земля или круглая. Какой смысл писать книги в таком мире?

Как нам /1 правду?

ПК нашел свое решение: отказаться от художественного вымысла. Отныне говорить «правду в форме романа».

Что же это вообще значит?

Теория: даже если бы ПК выжил, после «Моей невиновности» он бы книг писать не стал. Отказавшись от художественного вымысла, он убил собственный талант. Заглушил свой же голос.

И он сознавал свою вину в том.

Я попыталась смотреть в окно на скользивший мимо пейзаж. Вон там тянутся вдаль, сине-серые, — это поля или виноградники? А может, какой-то водоем? Я помнила, что где-то поблизости должно быть озеро Гарда. Окна были такие грязные, что едва что-то разглядишь. Я повернулась к Раш спросить, не мимо ли озера Гарда мы едем, но она сидела с «эйр-подами» в ушах и качала головой в такт какой-то музыке. Погружена в свой ритм. Попасть внутрь ее головы я не смогу никогда.

Раш считает, что художественная проза — «фальшак» и «стыдобища». Права ли она?

Альтернативная точка зрения: в мире, где любые попытки сказать правду словами и изображениями ненадежны, подпорчены, в художественной прозе есть нечто неповторимое. Нечто подлинное, нечто такое, на что можно полагаться.

ПРОЗРАЧНЫЙ/ПРОВЕРЕННЫЙ

После этого я почувствовала, что глаза у меня закрываются. Кажется, я начала записывать последнюю заметку где-то между Брешией и Вероной и на середине ее отключилась.

Одержимость ПК идеей ренессанса.

Возможно, он надеялся, что, отвернувшись от одной разновидности творческого письма (его смерть как автора одного рода), он откроет некий новый образ (переживет в нем ренессанс, переродится в автора другого рода). Но что, если он это и сделал, но осознал, что ничего у него не получилось? Какие тогда варианты остались бы у него?

Верити сказала, что ее гипотеза о гибели ПК «прямо противоположна» моей.

Моя гипотеза состоит в том, что убийца ПК — РВ.

Прямая противоположность ей тогда

И тут, видимо, я наконец уснула. Не знаю на сколько. Так или иначе, Раш разбудила меня, потыкав в ребра. Она читала новости в телефоне.

Ты представляешь? — спросила она.

Нет, ответила я. Что?

Ни за что не догадаешься, сказала она.

Раз уж ни за что не догадаюсь, ты давай сама мне скажи, сказала я.

Лиз Трасс ушла в отставку, сказала она.

И тут вдали показался небесный очерк Венеции.

Р

Бедная Прим. Совсем никакая. Она так устала, что, по-моему, вряд ли помнит, как мы добрались до этой гостиницы и поднялись в номер. Спит уже десять часов без просыпу. Лежит рядом со мной, но дыхание у нее такое тихое и медленное, что я едва слышу его, даже почти в полной тишине этого номера, где единственный звук — редкий плеск воды канала в стену нашей гостиницы. Никакого автомобильного шума в этом странном водяном городе.

Я тоже поспала, но в четыре утра резко проснулась. Одно из тех мгновений. Одно из тех мгновений, когда пробуждаешься от глубокого сна и то, что донимало тебя недели напролет, вдруг становится кристально ясным. Все это время ты всюду искал решение, а теперь вот оно — у тебя перед носом. Поразительно, как это вот иногда происходит. Сон — волшебная штука.

Сажусь на постели. Помешкав, трогаю Прим за плечо. Осторожно трясу ее, пока она не начинает возиться и не поворачивается ко мне, моргает и открывает глаза. Смотрит на меня, на лице вопрос. Чувствую, что будить ее было жестоко.

М-м? — говорит она.

Мне тут пришло в голову кое-что, говорю я ей.

Она тоже садится. Уловила у меня в голосе безотлагательность.

Что?

Помнишь, я тебе говорила, что получила еще одно уведомление? Насчет того, что кто-то отправил мне звуковой файл? И я тогда решила, что это опять тот стремный чувак? Так вот, а если допустить, что это не от него? Вдруг это сообщение от Криса?

Она вдруг просыпается целиком и полностью.

Когда оно пришло?

В ночь перед тем, как он погиб.

Ты его прослушала?

Сейчас найду.

Я перекинула то письмо в корзину, но оно не исчезло безвозвратно. В письме — ссылка на звуковой файл, но пояснения никакого нет, непонятно, от кого сообщение. В письме значится только то, что файл был отправлен в 2:45 9 сентября.

Я смотрю на Прим и затем слегка трясущимся пальцем тыкаю в ссылку. Держу телефон между нами, чтобы мы могли послушать вместе. Мы обе тянем к телефону шеи, головы почти соприкасаются.

Вот что мы слышим.

Первые несколько секунд тишина. Затем некий искаженный звук, словно телефон взяли в руки или подвинули, скрежет по какой-то поверхности. После три глухих стука, как если бы кто-то проверял, работает ли микрофон. А дальше…

…голос Криса.

Это так странно — вновь слышать его. Слышать голос с того света. Крис говорит тихо, бормочет вполголоса, едва ли не шепотом, губы у самого микрофона.

«Говорит, — произносит он, — Кристофер Сванн».

У меня по всему телу пробегает холодок. Я содрогаюсь. Прим кладет ладонь мне на руку и нежно поглаживает. Мы придвигаемся еще ближе и слушаем.

Далее следует очень долгая пауза. А затем мы слышим, как Крис делает медленный осторожный вдох и говорит:

«Я нахожусь в седьмом номере гостиницы „Ведэрби-холл“, что в Котсволде. Сейчас два часа ночи на пятницу, девятое сентября две тысячи двадцать второго года. В номере вместе со мной мужчина, именующий себя профессором Ричардом Вилксом. В данный момент он спит. Я подхожу к его кровати и кладу этот диктофон у его лица».

Пока Крис говорит, фоном слышен смутно различимый звук. Напев. Мелодия, которую я прежде никогда не слышала, хотя вот сейчас она кажется более чем знакомой, одновременно меланхоличной и зловещей.

Рука Прим крепче вцепляется в мою, и она говорит: та самая песня. Которую я слышала по радио. «Лорд Рэндалл».

Мелодия теперь вполне отчетлива. Пение поначалу было негромким, слова пробивались робко и хрупко. По мере записи оно становится громче — и еще громче, когда Крис, должно быть, пододвигает микрофон поближе к источнику, поближе к губам спящего человека.

И теперь вполне ясно, что Крис записывает — и что мы слушаем в жутковатом безмолвии номера венецианской гостиницы в предрассветный час. Мы слушаем пожилого человека, он поет. Он поет песню, которую знал всю свою жизнь. Высоким голосом — едва ли не контртенором — человек, живущий под именем Ричард Вилкс, поет сам себе, тихо-тихо-тихо, сквозь сон.

П

Эта песня вшита мне в память, сказал нам Питер/Ричард. Она живет у меня в подсознании — и жила там с тех пор, как я был маленьким мальчиком, когда мама пела ее мне как колыбельную. Я понятия не имел, что пою ее во сне, пока Кристофер Сванн не сказал мне об этом в то утро, когда я его убил. Но когда он мне это сказал, я не то чтобы удивился. Это в своем роде резонно.

Как только он произнес эти слова — «в то утро, когда я его убил», — я почувствовала, как Раш напряглась в кресле рядом со мной. Я посмотрела на нее, однако лицо ее было безупречно невозмутимо. Восхищает ли меня ее самообладание или пугает, я не понимала. Встретиться с Питером/Ричардом предложила я. Сказала, чтоб она не ходила со мной, если ей кажется, что она не справится. Но Раш решительно вознамерилась пойти, и теперь она, похоже, решительно вознамерилась выслушать его рассказ.

Мы сидели на террасе ресторана с видом на какой-то канал. Не могу сказать, на какой именно, но точно не на Гранд-канал. Встречу в этом ресторане назначил Питер/Ричард. Время обеда давно прошло, и ресторан был закрыт, однако он, судя по всему, знал владельцев заведения и уговорил их пустить нас посидеть на террасе. Мы были здесь одни. Он выбрал столик в затененном уголке. Послеполуденное солнце сияло ярко и заливало нам лица, а вот его лицо оставалось в глубокой тени. Мы его едва видели. Подозреваю, это было устроено сознательно.

И вот мы остались втроем. Прямоугольный стол, затененный угол террасы. По одну сторону стола: Прим/Раш, подруга семьи и приемная дочь убитого. По другую сторону: Питер/Ричард, убийца.

И вот так Крис вас вычислил? — спросила я.

Да, так. Он понимал, что не очень много кто в мире знает эту песню, и есть лишь один человек, о ком известно, что он поет ее во сне. Насколько я понимаю, кто-то из его друзей в Кембридже сорок лет назад услышал, как я ее пою, и упомянул это в своих воспоминаниях. Не повезло мне, должен признать! Но такова, понятно, сила письменного слова. Значит, ничто никогда не забыто. Ничто никогда не утрачено. Писательство замедляет бег времени. Только поэтому в конечном счете им вообще занимаются. Верно?

Все случилось на следующее утро, когда я прогуливался по огороду и Сванн пришел, чтобы мне это предъявить и сообщить, что он догадался, кто я на самом деле такой. И, разумеется, как только он мне это сообщил, я понял, что́ мне предстоит сделать. Он сказал мне, что не только слышал, как я пою «Лорда Рэндалла» во сне накануне ночью, но и что он записал это на свой телефон. Так стало ясно, что телефон тоже нужно уничтожить.

К счастью, я был знаком с планировкой гостиницы. Много лет назад — десятки лет назад, — когда меня все еще знали как Питера Кокерилла, я останавливался там, и хозяин даже оказался настолько любезен, что предложил мне подробную экскурсию. Он показал мне тайный ход, соединяющий четыре номера в первом этаже. А потому я знал, что у меня есть простой доступ к номеру мистера Сванна, и, конечно, я заметил коллекцию ножей в витрине внизу. Я обернул руки шарфом, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и взялся за дело. Неприятное во всех отношениях, но исполнил его я споро. Даже слишком споро. В спешке я не осознал, что ему достанет сил добраться до стола и оставить записку. Как выяснилось, он написал «8/2» на клочке бумаги. Я понятия не имел, что он хотел этим сказать или какое отношение эти цифры могли бы иметь ко мне. Так или иначе, я сосредоточился на последнем этапе моей задачи, а именно — как можно скорее избавиться от мобильного телефона. Наилучшим из всего, что я мог вообразить, показалось мне добежать до конца хода и забросить аппарат как можно дальше в декоративное озерцо.

Питер/Ричард умолк и отпил вина из бокала, стоявшего перед ним. Хозяин заведения снабдил нас бутылкой белого вина и несколькими плошками с крекерами и оливками. Пока слушаешь признания убийцы, не мешает, видимо, и подкрепиться. И пока совершаешь эти признания.

В общем, продолжил Питер/Ричард, я полагаю, что больше всего вас интересует история, стоящая за тайной, которую открыл Сванн. Смерть Ричарда Вилкса и то, как более тридцати лет я выдавал себя за него.

Что ж.

С чего бы тут начать?

П./Р

Ричард Вилкс для меня был просто именем, не более. То было имя, известное немалому числу тех, кто относился к издательскому миру в 1980-е. Своими рецензиями и статьями он заработал себе негромкую репутацию. Специализировался на современной британской художественной прозе. И вместе с тем, как ни странно, очень мало кто встречался с ним лично. Я с ним знаком не был. Казалось, он никогда не появляется ни на официальных обедах, ни на встречах в книжных магазинах. Он отправлял свои тексты по почте, а когда просил писателей об интервью, проводил их по телефону. Все считали, что он просто слишком застенчив, нелюдим. Говорили, что он находился на какой-то академической должности год-другой — возможно, и до сих пор на ней, — однако это все, что о нем вроде как было известно.

Однажды — кажется, я тогда был на заключительном этапе работы над «Моей невиновностью» — он выступил со статьей в «Страже», по-настоящему меня взбесившей. Мартин Эмис только что обнародовал свой роман «Деньги», и это стало ключевой темой той статьи, но она была шире одной книги. Статья эта заявлялась как обзор всей британской литературной сцены того дня, и все до единого писатели, о которых он там рассуждал, были, по моему мнению, никчемны. Меня это так возмутило, что я написал ему письмо. В нем я напрямую выложил, что качества, которые он, похоже, ценит в литературном произведении превыше всего, — как раз те, что я презираю. Ирония, неискренность, поглощенность собой — несерьезность суммирует это лучше всего, вот что я думаю. Все писатели, которых он упоминает, — леваки и безбожники, но вдобавок есть в них и еще кое-что общее: надуманный интернационализм, лишающий их труды какого бы то ни было национального характера. Где авторы, желал я знать, кому есть что сказать об Англии? Где авторы, кто ценит ее наследие, понимает ее культуру, чьи произведения глубоко укоренены в фольклоре и истории Англии? Разве не в курсе он (очевидно, нет, иначе он бы на него сослался) существования моего романа «Мотет в четырех частях», проводящего параллели между Томасом Таллисом, величайшим композитором хоральной музыки Высокого Ренессанса[99], и вымышленным тезкой его из века двадцатого? Разве не читал он роман «Адское вервие», в особенности сосредоточенный на теме того, как наши великие английские традиции оказались осквернены социалистскими фантазиями и надуманными измышлениями о прогрессе?

Надо отдать Вилксу должное — он мне ответил и взялся рассуждать на некоторые затронутые мною темы. Впрочем, было до болезненного очевидно, что книг моих он не читал и намерения такого не имел. Что ж, спускать ему это с рук я не собирался, а потому завязалась протяженная переписка. Она длилась несколько недель, и за это время тон наших писем постепенно изменился. То, что началось как враждебный и даже довольно оскорбительный обмен высказываниями, превратилось постепенно в беседу более вежливую, цивилизованную. Мы взялись искать точки соприкосновения, а не розни. Стала закрадываться даже нотка приязни. Во мнениях мы все еще расходились глубоко, но я уже почувствовал некое неохотное уважение к его позиции, а он, полагаю, — к моей.

Наконец я предложил шаг, который, возможно, был неизбежен изначально. Я предложил встретиться.

В то время я вел очень уединенную жизнь — обитал в одиночестве в старом домике лесника в одном из самых глухих уголков Нью-Фореста. Я удалился туда после смерти матери, и, конечно, купил я его на те скромные деньги, которые она смогла мне оставить. Ее смерть раздавила меня. Не в последнюю очередь потому, что она читала мой роман «Адское вервие», и он ее очень расстроил. Что неудивительно, если учесть, как в нем выдуманные детали смешивались с действительными эпизодами, взятыми из истории ее несчастливого брака, и я был в ужасе от того, что не сумел этого предвидеть. А потому во мне чудовищно перемешались горе и чувство вины, и все это усугублялось тем, что почти во всякий день я не видел ни единой живой души и ни с кем не разговаривал. Не было у меня ни друзей, ни соседей.

А потому письмо от Вилкса, в котором он принимал мое приглашение приехать на юг и погостить у меня несколько дней, меня несколько взбудоражило.

Он прибыл поездом в четверг после обеда. Я забрал его со станции, а это добрых двадцать минут езды от моей хижины, и помню до сих пор, до чего неловко стоял он и смотрел, как я варю кофе нам в крошечной кухне, когда мы добрались ко мне. Мы исходно были застенчивы и задиристы друг с другом. Однако в последующие двое суток это быстро изменится: у нас с ним расцветали некоторые взаимопонимание и близость.

Вилкс был замкнут, бледен, несколько щупл телосложением и довольно стеснителен манерами. Я тотчас заподозрил, что жизнь он вел не то чтобы счастливую, — так оно и оказалось на деле. В последующие два дня мы провели изрядно времени в разговорах, подолгу прогуливаясь в лесу и вместе исследуя побережье. Я узнал все о его юных годах. Мать его умерла родами, и его отдали на усыновление. Через десять лет его приемные родители развелись, и у него возник новый отчим, с которым у него сложились очень трудные и неприязненные отношения. В середине 1960-х, когда Вилксу было всего четырнадцать, эта новая отцовская фигура от имени всей семьи приняла большое решение, и скверно подогнанная троица эмигрировала в Австралию, где Вилкс провел дальнейшие десять лет жизни. Глубоко не совпав с обычаями той страны, он сделался тих и погружен в себя, все больше и больше времени отдавался литературе. Английский язык и литературу он изучал в университете Мельбурна и даже защитил там докторскую, посвященную ранним стихам Александра Поупа[100]. Но ему не терпелось уехать, вернуться в Англию. Прощаясь со своими приемными родителями, он расставался с ними навсегда, и, судя по всему, сожалений не было ни с той ни с другой стороны. Он прибыл в Англию в середине 1970-х, совершенно один.

В последующие несколько лет он занимал две скромные преподавательские должности в британских университетах: одну в Ланкастере и одну в Королевском университете в Белфасте. А еще он начал предлагать в британские газеты короткие рецензии и статьи. Как и многие неуверенные в себе при личном общении, на письме он был чрезвычайно прямолинеен, и редакторов это, конечно же, очень притягивало. Его статьи были провокациями и как таковые в британской прессе приветствовались. Преподавать ему не нравилось, и он, как только смог, забросил это дело, считая — наивно, — будто сумеет выжить вольным литературным журналистом. Однако, вопреки тому, что имя его стало работать на него, зарабатывал он деньги очень маленькие, и когда мы с ним столкнулись, он только что принял предложение преподавать, на сей раз — в Абердинском университете. Тем временем жил он замкнуто, в маленькой квартирке в одном из самых бесцветных английских городков — в Питерборо. «Помри я, — сказал он мне среди прочего, — никто меня не хватится. Вообще никто». Это замечание вспомнится мне прежде, чем истекут те выходные.

Все те два дня, пока я узнавал историю жизни Вилкса и пока мы с ним становились все ближе и ближе знакомы друг другу, между нами висела некая тень. Слон в комнате — кажется, такое тут уместно выражение. Более чем за неделю до нашей встречи я отправил ему рукопись моего нового романа — «Моя невиновность». Я знал, что он ее прочел, и, конечно, отчаянно хотел знать его мнение — не в последнюю очередь потому, что эта книга была для меня новым началом, — книга, в которой я отказываюсь от всего этого бесчестного дела — беллетризации личного опыта и отныне буду говорить одну лишь буквальную правду в том виде, в каком я ее узрел. Я считал — более того, не сомневался, — что написал важную и, разумеется, революционную книгу. Однако Вилкс о ней не заикался. Всякий раз, когда я деликатно намекал, что можно было б начать ее обсуждать, он менял тему. Мы говорили о некоторых других моих книгах. Мы говорили — много — о других писателях. (Он вновь и вновь утомительно многословно возвращался к Мартину Эмису и его роману «Деньги», который он, казалось, считал великим литературным достижением нашего времени.) Но о моей новой работе, о моем magnum opus, как я уже начал его себе мыслить, не произнес ни слова.

Ни слова, пока гостил у меня, — вплоть до вечера субботы.

Убиение

За многие годы после того, как все это произошло, последовательность тех событий, как легко догадаться, я перебирал в уме несчетное число раз и тем самым создал из них некоторое повествование. Правдивое повествование, можно сказать, но такое, в каком есть и структура, и логика. Оно делится на четыре главы — я мыслю их как части в симфонии и называю их «Убиение», «Осмысление», «Порядок действий» и «Дальнейшее».

Название первой части я выбираю очень тщательно и называю ее «Убиение», потому что не в силах определить и по сей день, действительно ли я убил Ричарда Вилкса или нет.

Короче.

В ту субботу, когда он гостил у меня, погода выдалась исключительно ужасная. Месяц стоял апрель. Весь день дождь лил как из ведра и лес продувало злейшим холодным ветром. Сильно после обеда мы воспользовались перерывом в дожде и выбрались на долгую прогулку, однако и тогда неверно оценили погоду, и вскоре нас настиг ливень сплошным потоком. Когда мы добрались до хижины, Вилкс мигом отправился наверх налить себе горячую ванну. Пробыл он там довольно долго, а я тем временем разводил огонь в очаге и готовил нам некий ужин. После ужина я тоже принял ванну. Вилкс одолжил мой домашний халат — единственный в доме, — а потому после ванны я облачился в свою фланелевую ночную сорочку и спустился, чтобы посидеть с Вилксом у огня, попивая виски и беседуя.

И вот тогда-то он решил, несомненно всесторонне осмыслив, выложить мне, что именно думает о моей новой книге. Бутылка виски, как я заметил, значительно опустела, что, не сомневаюсь, тоже сыграло свою роль. В любом случае вердикт его оказался разгромным. Книгу он явно счел провалом на всех уровнях — эстетическом, структурном, стилистическом и нравственном. «Что грустно, Питер, — сказал он, — ты не имеешь понятия. Не имеешь понятия ни о современном мире, ни о том, как он устроен, ни о том, как он чувствует, — и не имеешь понятия о том, как это представить в литературном произведении, — сказал он мне. — Ты применяешь модернистские методы, какие могли быть своевременны в 1920-е, но к тому, как романы должны сочиняться шестьдесят лет спустя, они неприменимы. Более того, отказываясь столь публично от художественного вымысла и обязуясь следовать отчаянно узкому видению „правды“, ты загоняешь себя в тупик, из которого не может быть никакого выхода». Вернув себе дар речи, я принялся защищаться и решил, что лучший для этого способ — нападение. Имея в виду его необузданную и чрезмерную увлеченность определенными модными современными писателями, я обвинил его в том, что он поверхностен и впечатлителен. «Как читатель или как человек?» — уточнил он, на что я ответил: «И то и другое, разумеется. Качества человека-читателя отделить от его личных качеств нельзя». — «То же самое верно — даже в большей мере — применительно к качествам человека-писателя, — отозвался он. — А это значит, что ты заносчивый, бесплодный, зашоренный реакционер». Поразительно, до чего быстро спор перерос из простого обсуждения достоинств книги к безжалостному вскрытию личных человеческих недостатков и пороков. Всего через несколько минут, подогретые виски, мы вперялись друг в друга с беспримесной ненавистью. Но час от часу не легче. Основываясь на том, что вычитал в книге, он позволил себе комментарий — и даже не комментарий, а гнусное и не подлежащее повторению оскорбление, связанное с личностью моей матери, а также моих с ней отношений. «Возьми эти слова назад», — сказал я ему, он отказался, я встал и буквально выдернул его из кресла.

Далее никакими словами никто не обменивался. Наше противостояние сделалось совершенно физическим. Перед пылавшим в очаге огнем мы принялись бороться друг с другом. Халат на нем распахнулся, сорочка моя задралась, и не успели мы того осознать, как оба оказались наги. (Во всяком случае, так оно мне вспоминается сейчас. Весь эпизод, разумеется, в уме у меня очень размылся.) Мышцы у нас напрягались, а тела лоснились от пота. Я впился пальцами ему в горло и попытался удушить. Он сбросил меня с себя, руки его уперлись мне в плечи. Он оказался сверху и рвал мне уши, лицо рядом с моим, зубы ощерены в судорожном оскале. Я пнул его коленом в пах, ощутил соприкосновение с его полуотвердевшим пенисом, тогда как сам он схватил меня за тестикулы и сжимал их, пока я не взвыл от боли. Пальцы его драли мне спину, оставляя кровавые царапины. Я прижимал его к полу и бил его по лицу, вновь и вновь. Наконец он выбрался из-под меня и попытался сесть, тут я еще раз завалил его, но на сей раз толкнул сильнее, и его череп пришел в зверское соприкосновение с отделанным плиткой бортиком очага. Послышался тошнотворный треск — и вот он недвижен. Совсем недвижен.

Я кое-как встал и глянул на него сверху вниз, тяжело дыша. Комната вдруг показалась очень тихой — если не считать моего дыхания, да время от времени потрескивал огонь. Вилкс взирал на меня с пола, глаза распахнуты, незрячи. Вокруг его головы уже начала расплываться лужа крови.

Осмысление

На меня низошло чувство сверхъестественного покоя. Отдохнув в кресле несколько минут и осмыслив мертвое тело Вилкса, я отправился наверх, почистил зубы, забрался в постель и проспал восемь часов. Спустившись утром в гостиную, я накрыл его тело одеялом, а затем сварил себе кофе и устроился в том же кресле, попивая кофе и слушая, как в окно стучит дождь.

Смысла торопиться не было никакого.

От паники я был очень далек. Скажу больше: шли часы, а я чувствовал, как восхожу к едва ли не олимпийской высоте взгляда на происходящее, взирая вниз, на эту маленькую гостиную с искусно обустроенной сценой, где в кресле сидит мужчина, поглощенный досужими мыслями, а у ног его лежит простертое безжизненное тело.

Вскоре я осознал, что пусть случившееся, очевидно, катастрофа, ее можно преобразовать в возможность.

«Помри я, — сказал мне Ричард, — никто меня не хватится. Вообще никто».

Что ж, предположим, на факультете английского языка и литературы Абердинского университета его и хватятся, поскольку предполагалось, что в сентябре этого года он выйдет на работу. Но никто с ним лично не знаком. Собеседование на работу, по его словам, проводили в Лондоне, и разговаривал с ним сотрудник, из университета тем летом увольнявшийся.

Можно допустить, что его хватится кто-то из газетных редакторов, если им доведется обратиться к нему за рецензиями, а он не ответит. Но, может, кто-то от его имени и ответит — и рецензии напишет, раз уж на то пошло?

Что любопытно, пока длился тот день (день, который я так и провел в том кресле, не вставая до позднего вечера), я вспоминал все больше и больше отвратительных, обидных гадостей, которые мы сказали друг другу накануне вечером, пока вздорили. Каждое оскорбление, каждое поношение, каждое гнусное слово вернулось ко мне с яркой и чудовищной ясностью. Осознал я еще и то, что многое из сказанного Ричардом задело меня так сильно, пронзило так глубоко исключительно потому, что было правдой. Например, его замечание о тупике, в который я себя загнал, подтвердило интуитивное ощущение, которое копилось во мне далеко не одну неделю: «Моя невиновность» — последняя книга, которую я написал. Мне больше нечего сказать, и я отверг свой собственный голос. Моя работа как романиста закончилась.

Но… но…

Как выживают писатели? Не в том смысле, как они зарабатывают на жизнь. Я имею в виду, как выживают их произведения после того, как самих писателей уж нет?

Редко выживают они без помощи. Они выживают, потому что их помнят. А людей к ним надо направлять. Читатели их читают. Вдохновленные поклонники пропагандируют их. Критики их обсуждают. Преподаватели по ним преподают.

Цель всегда была одна: мои книги должны пережить меня. Первый этап этого проекта завершен — они написаны. Теперь, вероятно, настало время приступить ко второму этапу?

Порядок действий

Если уходить из этого дома Ричардом Вилксом, решил я, все черты Питера Кокерилла придется отбросить. Более того — их придется уничтожить. Уничтожить все, что с ним связано, кроме того, что должно его пережить — и переживет: его книги.

Мысль о разрушительном пожаре явила себя быстро. Привлекательна она была двояко: пожар уничтожит бумаги Питера Кокерилла и с немалой вероятностью сделает тело Ричарда Вилкса неопознаваемым.

Сомнений не было никаких: люди решат, что я покончил с собой. Я от случая к случаю разговаривал об этом с немногими моими знакомцами в Лондоне, включая моего редактора Чарлза Ньюмена. Чарлз читал рукопись «Моей невиновности» и восхищался ею, вместе с тем говорил о ней как о произведении человека глубоко несчастного. Последняя страница книги завершалась робкой нотой оптимизма, но это, сказал он, осязаемо не меняло восприятия прочитанного: роман был по сути своей воплем отчаяния.

Я говорил о том, чтобы лишить себя жизни, однако всегда знал, что мне на это не хватит смелости. Но представилась мне в итоге возможность явить иллюзию самоубийства, избежав самого действия. Для того чтобы довершить иллюзию, требовалось лишь одно — некая прощальная записка миру. Выбор, в какую форму ее облечь, много времени не занял.

Ричард взбесил меня (среди прочего) своим многословным восхищением Мартином Эмисом и его романом «Деньги» — книгой, которую я страстно невзлюбил и которую сильнейше презирал. В особенности меня коробил подзаголовок «Записка самоубийцы». Как и все прочее в книге, это казалось мне ужимкой и ничем более, симптомом черствого легкомыслия и неискренности. Хотя бы искренним писатель быть обязан. Однако в моем романе, пришло мне вдруг в голову, у меня была возможность выйти с безупречной, сокрушительной отповедью. Вся «Моя невиновность» могла быть прочитана как единая протяженная и подлинная записка самоубийцы. Единственное, что этому противоречило, — намек на оптимизм в последних абзацах книги, нечто такое, что ее самый сочувствующий читатель, Чарлз Ньюмен, в любом случае счел неубедительным. И это можно легко и быстро изменить. Мне сообщили, что переплетенные проверочные экземпляры романа уже прибыли в редакцию «Ньюмена и Фокса». Незадача. Их все необходимо уничтожить. Но изменения в тексте сводятся просто к замене нескольких слов.

Наконец выбравшись из кресла поздним вечером того сырого и ветреного воскресенья, я написал письмо Чарлзу Ньюмену, в котором велел уничтожить пробный тираж и внести три небольшие правки на последней странице. Назавтра я отправил письмо из ближайшей деревни, а также заехал в местную автомастерскую купить несколько канистр бензина.

В моей хижине было две спальни — во второй я устроил себе кабинет. Она была битком набита скопившимися за целую жизнь бумагами — письмами, заметками, рукописями и много чем еще. Все это предстояло уничтожить — не в последнюю очередь потому, что я хотел устранить любые следы моего почерка. Мне это показалось невероятно освобождающей и окрыляющей перспективой. Во второй половине дня понедельника я втащил тело Ричарда вверх по лестнице в ту комнату — с большим трудом, должен сказать, — и перво-наперво облил его горючим. Из кармана его пальто, которое все еще висело внизу, я уже извлек бумажник и ключи. Затем опорожнил канистры так, чтобы хотя бы сколько-то бензина попало в каждую комнату. Наконец вышел в маленький задний дворик, встал у открытого окна кухни, чиркнул спичкой и бросил ее внутрь.

Увидев, что пламя поднимается и распространяется, я побежал вглубь леса со всей возможной прытью и ни разу не оглянулся.

Дальнейшее

В сентябре 1987 года я прибыл в Абердинский университет, предъявив себя как Ричарда Вилкса, и предъявление это приняли безоговорочно.

Почти все лето я провел в квартире Вилкса в Питерборо, где он, судя по всему, был незнаком соседям так же, как и остальному миру. Для того, чтобы чуть больше походить на него, я отрастил волосы и бороду (так и хожу до сих пор и всегда терпеть этого не мог). Я читал в газетах формальные некрологи о своей персоне, а также посмертные рецензии на «Мою невиновность», грубые и близорукие, как я и ожидал. Но я теперь собирался начать карьеру лектора английского языка и литературы. В общем и целом облегчение от того, что больше не надо быть Питером Кокериллом, оказалось неимоверным.

Чтобы оживить мою репутацию как романиста, я решил, что мне необходимо играть «вдолгую». Потребуется огромное терпение. Через год-другой в некоторые рецензии, которые я писал под личиной Ричарда Вилкса, я начал вставлять имя Питера Кокерилла. Там и сям вправлял замечания о забытом гении, о великом писателе, отчего-то ускользнувшем от внимания. Я публично корил себя за то, что недооценивал его и даже не упоминал ни в каких своих более ранних обзорах современной британской художественной прозы. В университете я в приватном порядке всовывал экземпляры «Мотета в четырех частях» и «Адского вервия» в руки любимым студентам, но лишь спустя пять или шесть лет, не раньше, почувствовал я, что могу начать включать их в свои модули по «Творческим мемуарам» и «Послевоенному эксперименту в беллетристике». Вскоре после этого я опубликовал первую свою большую статью о нем в «Обозрении современного языка». Она вызвала значительный интерес.

Имелась, конечно, и опасность — пусть и очень небольшая, как выяснится, — что какой-нибудь бывший коллега по академии или личный знакомый Вилкса вдруг наткнется на меня и что-то заподозрит. А потому я всегда высматривал академические возможности за рубежом, и когда университет Ка-Фоскари в Венеции уведомил о вакансии старшего преподавателя на факультете английской литературы, я подал заявление и должность эту получил. Они искали лектора-англофона для преподавания студентам со всего мира, но мое заявление оказалось подкреплено тем, что у меня уже был приличный итальянский, а с тех пор я овладел им свободно. В начале 2000-х, после того как я прожил здесь несколько лет, они предложили мне организовать конференцию. «Питер Кокерилл и консервативное литературное движение» — такую я выбрал тему, и то событие — привлекшее ученых со всего мира — послужило истинным началом серьезного взлета моего литературного благосостояния. Материалы конференции были опубликованы книгой очерков (которые я редактировал), а те, в свою очередь, вдохновили множество тематически подобных конференций на последующее десятилетие, охвативших широкую географию — Сингапур, Прага, Аделаида, техасский Остин. Наибольшее удовлетворение принесло письмо от редактора из «Современной классики „Пингвина“» в 2013-м с предложением включить «Адское вервие» в эту престижную серию — разумеется, с моим вступительным словом и комментариями.

Современная классика, наконец-то! Что ж, я это заслужил.

Конечно, работы еще предстоит немало. Как и все в жизни, поддерживать собственную литературную репутацию — постоянная борьба, и ослаблять бдительность нельзя никак. Враги везде. Писатели, которым позволили затмить меня при моей жизни, все еще на коне, и у них по-прежнему есть приверженцы. Пока весь мир не увидит, что мое дело было правым, а их — нет, битва не завершится. Питер Кокерилл все еще не получил того признания, которое, как он всегда видел, было его судьбой — и его правом.

Но основы я заложил в любом случае. Из катастрофы я создал по крайней мере возможность триумфа. А посреди смерти отыскал некое подобие ренессанса.

П

Много времени потребовалось Питеру/Ричарду, чтобы все это нам изложить. Солнце сдвинулось к западу, и теперь весь столик был в тени, не только его лицо. С канала дул студеный ветерок, вода рябила и гуляла. Винная бутылка на нашем столе опустела, опустели и плошки с закусками. На меня накатила отчаянная меланхолия, а также гнев и ненависть.

Я сказала:

До чего трагично это: после всего, что вы сделали, вам по-прежнему кажется, что вы оплошали.

Оплошал?

Да, оплошали. Чтобы добыть то, что вам надо, вы убили человека. Вы убили другого человека, чтобы ваша тайна осталась при вас. И все же той удачи, какую вам это все принесло, вам недостаточно. Вы напоминаете мне тех людей на конференции. Переделали мир по собственному образу и подобию — и все равно им не нравится то, что они видят. Вам вечно всё недостаточно, любому из вас. Таким, как вы, — вечно.

Питер/Ричард встал.

Что ж, я вам уже рассказал более чем достаточно.

Он уже собрался уходить, но помедлил и сказал:

Знаете, наверное, я вас должен поблагодарить.

За что же это? — спросила Раш.

Потому что… Ну…

Он вновь уселся напротив нас.

В последние годы я постепенно осознал, что родился с навязчивым желанием — с потребностью — рассказывать истории. И отказаться от этого много лет назад было в некотором роде отказом от собственной природы. Очень глупый, саморазрушительный поступок. И конечно же, эту историю — ту, которую я вам только что поведал, — я хотел рассказать много лет. Десятилетий. С тех пор, как она случилась. Что ж, вот вы и дали мне возможность. Ну действительно: вот явились вы сюда и представились… Безупречно вышло. Вы были безупречными слушателями. Не в последнюю очередь потому, что я знаю: если вы перескажете это кому-то, вам не поверят. Ни во что из этого не поверят. Кто предпочтет слово двух глупых девиц моему? Вам вашу версию событий подкрепить нечем. Ее никак не проверить.

Мы с Раш посмотрели друг на друга — обменялись многозначительными заговорщицкими взглядами. Между нами троими на столе лежал мой телефон. Я все записывала.

Я на самом-то деле ощущаю гигантское… облегчение. Мне действительно стало как-то легче — физически легче, давно я так себя не чувствовал. Потому что, думаю, в некотором роде это и есть та самая история. Ради того, чтобы поведать ее, я и оказался в этом мире. Понимаете, что я имею в виду? И до чего же хороша она, а? Прекрасно вылеплена. Все туго подвязано. Никаких незавершенностей.

О, незавершенностей навалом, произнесла Раш.

Правда? — сказал Питер/Ричард, тотчас переключаясь с тона неимоверного самодовольства на затаенную негромкую враждебность. Например?

Например, вы не уничтожили все до единого образцы вашего почерка.

Он беззаботно взмахнул руками.

Ах да, болтается сколько-то автографированных экземпляров. На этот счет я сделать мог мало что — только скупать их, когда попадались.

Больше ничего? — спросила я его. Вы не помните, к примеру, что сделали запись в гостевой книге в Ведэрби-холле, когда гостили там впервые?

Рассеянными, задумчивыми сделались у него глаза.

Нет, этого я не помню. Хотя, раз уж вы заикнулись…

Довольно пространный во всех отношениях оставили вы отклик, — добавила Раш.

Что же, возможно, мне следует что-то в связи с этим предпринять.

Тут он встал опять и протянул руку. Само собой, ни одна из нас ее не пожала. Мы яростно смотрели ему вслед, пока он, удаляясь, петлял между столиками в темные недра ресторана.

Мы что, вот так дадим ему уйти? — негодующе спросила Раш.

Не беспокойся, сказала я. Он теперь увяз по уши. Верити его достанет, как только услышит.

Питер/Ричард вышел из ресторана и теперь брел прочь по узкой дорожке вдоль канала. Вид этой зловещей, юркой фигуры в броском красном джемпере, вилявшей между колоннами, во дворики и прочь из них — а те делались все тенистее в венецианских сумерках, — навевал что-то кинематографическое.

Ты посмотри на него, сказала я, когда он помедлил на середине древнего мостика над каналом. Он же похож на что-то из «А теперь не смотри».

Это что? — спросила Раш.

О, это старое кино — из тех, про какие у меня папа любит поговорить.

Мы еще некоторое время понаблюдали за ним. У меня было такое чувство, будто он осознаёт, что мы на него смотрим. И тут, не желая более тешить его своим вниманием, мы обе презрительно отвернулись.

И ничего не говорили друг дружке, пока вдруг позади, рядом с нашей террасой, не раздался громкий всплеск. Мы обе тотчас развернулись.

Ты слышала? — спросила Раш.

Рыба прыгнула? В этом канале рыба водится?

Вряд ли. А где твой телефон?

Мы обе в ужасе уставились на стол. Никакого телефона между нами уже не лежало.

Вот же сволочь! — сказала я. Он опять это провернул.

Мы взглянули на мост. Фигура, опиравшаяся о парапет, приветливо нам помахала. После чего исчез и Питер/Ричард.

Р

Она нам не верит. Как по мне — это безумие, но полиц-дама нам не верит.

Он признался, говорим мы ей. Он во всем признался.

Да, но у вас нет записи. Нет доказательства. Есть только ваше слово против его.

Прим говорит: он вернется в эту страну. Он собирается вернуться в Ведэрби-холл, чтобы уничтожить свою старую запись в гостевой книге. Он так и сказал. Вот когда надо арестовать его.

Я могла б арестовать его в любое время где угодно, отвечает полиц-дама.

Тогда почему не арестуете?

Потому что я не знаю наверняка, убил он вашего отца или нет.

А как же аудиозапись? — спрашиваю. Вы же только что ее прослушали. Он пел во сне. Ричард Вилкс на самом деле не Ричард Вилкс. Он Питер Кокерилл.

Да, терпеливо говорит полиц-дама. Я знаю. Но, боюсь, это дела не меняет.

Невероятно. Какие же еще улики ей нужны? Мы сидим у нее в кабинете в Оксфордширском отделении полиции. Обшарпанная комнатка в углу здания, где стеллажи и шкафы практически пусты. Она явно освободила их перед тем, как возникло это дело. Она уже должна была выйти на пенсию. Не понимаю, почему ей не хочется завершить это все как можно быстрее.

А как же ваша другая гипотеза? — спрашивает она.

Какая другая гипотеза?

Я думала, вы решили, что убийство совершено по ошибке Хауардом Беддоузом, партнером Чарлза Ньюмена.

А, это.

Надо полагать, вид у нас довольно смущенный. Тогда оно казалось хорошим решением — возможным объяснением намека, который оставил Крис.

В действительности же, говорит полиц-дама, я проверила список участников конференции, и один Хауард там нашелся.

Прим выпрямляется, внезапно заинтересовавшись.

Правда?

Фамилия у него… (Она всматривается в бумаги у себя на столе.) Хауард Фитч. Сорок три года. Советник Консервативной партии, из Ладлоу в Шропшире.

Она смотрит на нас с самодовольной всезнающей улыбкой, которая начинает меня раздражать.

Не наш кадр, боюсь.

Встаю.

Пошли, Прим. Мы тут зря тратим время.

Не беспокойтесь, говорит полиц-дама. Мы будем следить за аэропортами. И за терминалом «Евростар». Если Вилкс заявится в страну, мы об этом узнаем.

Обещание нас нисколько не обнадеживает — и не успокаивает гнев и досаду, которые, я чувствую, во мне нарастают.

В коридоре Прим говорит мне:

Ты можешь здесь подождать минутку, Раш? Мне надо в туалет.

Пока она в дамской уборной, я стою спиной к стене, опершись на нее, думаю о разговоре, который у нас только что состоялся. Я им недовольна. И чем больше о нем думаю, тем меньше им довольна. И слово «довольна» я применяю буквально. После встречи с Питером/Ричардом в Венеции на прошлой неделе я чувствовала себя раздавленной. Раздавленной печалью — печалью о том, что́ этот мелкий говнюк у меня отнял.

Я отталкиваюсь от стенки и медленно направляюсь обратно в кабинет полиц-дамы. По дороге я оказываюсь в диспетчерской, которая сейчас пуста. Позднее послеобеденное время, понедельник, 24 октября. Телеэкран на стене в комнате транслирует новостной канал, звук выключен. Уголком глаза пунктирно прочитываю бегущую строку, объявление внизу экрана: «Риши Сунак, новый лидер консерваторов, станет первым в Британии премьер-министром азиатского происхождения».

Я возвращаюсь в кабинет и говорю:

Прошу вас, найдите его.

Она поднимает на меня взгляд.

Его?

Или ее. Кем бы этот человек ни был.

Я вновь сижу у ее стола. Напротив нее. Смотрю на нее через стол и только теперь впервые замечаю, до чего у нее сочувствующее лицо. На поверхности манеры у нее по-прежнему собранные и профессиональные, но стоит мне посмотреть ей прямо в глаза, я вижу теплоту и сочувствие. Этого достаточно, чтобы я ощутила, что могу с ней говорить. Воззвать к ней еще разок.

И я говорю:

Мне необходимо, чтобы вы довели это до конца. Правда. Не уверена, что иначе смогу выдержать. В смысле, я знаю, что у вас были сотни подобных дел. Для вас это всего лишь очередная головоломка. Но Крис был для меня большим, чем это. Он был мне отцом. Он был мне, нахер, папой…

Я чувствую, как начинают жечь слезы, — далекие воспоминания возвращаются ко мне, и сыплются слова:

Он был живым человеком, понимаете? Просто обычным живым человеком, с обычными противоречиями. И я бы не была тем, кто я есть, если б не он. Я бы не была тем, кто я есть, если б не мой папа. Он был щедрым, он был любящим — и никогда не переставал… Он ради меня расшибался в лепешку. Он мыл мне голову в ванне, когда я была совсем малюткой, и расстраивался, если я плакала, когда шампунь попадал в глаза. Он читал мне перед сном. Иногда читал книги, которые любил, когда был ребенком, и старался не выглядеть обиженным, когда они не нравились мне. Он учил меня кататься на роликах. Учил кататься на велосипеде. Учил играть в теннис. Учил делить в столбик, а преподаватели в школе меня только путали. Он придумывал для меня головоломки, и игры с числами, и шифры. Я заставляла его смотреть диснеевские мультики, которые он по-настоящему, по правде не выносил, но высиживал их со мной, потому что понимал, что я их обожаю. У него были убеждения, и ценности, и идеалы, но он никогда не пытался навязать их мне. Он всегда позволял мне быть тем, кем я хотела быть. Он терпел мою маму гораздо дольше, чем мог бы, потому что не хотел терять меня. После своего отъезда он писал мне письма и рисовал в них комиксы — комиксы вот прямо-таки ужасные. Он бы и ради спасения собственной жизни не сумел бы ничего нарисовать. Он пытался быть оптимистом, но зачастую унывал, а когда унывал — смотрел Лорела и Харди и братьев Маркс, и это его бодрило. Сам себя он считал социалистом, но среди лучших друзей у него были консерваторы. Он на дух не выносил соцсети, но безостановочно писал в блог. Ему нравился джаз-фанк, но он вечно слушал его в наушниках, потому что стеснялся. Он обожал сэндвичи с чеддером и маринованными огурчиками, фасоль на тосте и рыбу с картошкой. Болел за «Бристоль Роверз», но не за «Бристоль-Сити»[101]. Он располагал энциклопедическими познаниями о сериале «Друзья». Ему нравилась деревня, но он не знал никаких названий деревьев и цветов. Он обожал читать. Он обожал историю. Ему нравилось смотреть телевикторины и выкрикивать ответы. Он хотел похудеть, но ему это никогда…

Я умолкаю. Столько всего еще могла бы я сказать, но слишком устала. Меня истощило горе.

Выражение лица Верити Эссен вроде бы не изменилось. Она по-прежнему выглядит спокойной профессионалкой. Однако я знаю, что мои слова изменили что-то, и я ей теперь доверяю. Я доверяю ей довести это все до конца.

Она говорит:

Вилкс приземлился в аэропорту Лутона пятнадцать минут назад. Он забронировал гостиницу на одну ночь рядом с Паддингтонским вокзалом. Завтра утром я буду там. Я буду его ждать.

Я киваю, благодарю ее и встаю, чтобы уйти. Голова у меня кру́гом — толком не понимая, где я, прохожу через диспетчерскую и обратно в коридор, где меня ждет Прим. Я так рада ее видеть. Рада, что вот она, здесь. Ее дружба — единственное благо во всем этом кошмаре. Она раскрывает объятия, и я падаю в них и обнимаю ее так, будто мы эти объятия никогда не разомкнем.

П

Раш не любит книги, в которых много выдуманного. Она считает, что это фальшиво и стыдно — писать о выдуманных людях, вкладывать выдуманные слова и мысли им в уста и головы. Она считает, что писать нужно только о своей внутренней жизни, откровенно, без фильтров, с непосредственностью настоящего времени, поскольку это единственная постижимая для нас реальность. Примерно сорок лет назад писатель Питер Кокерилл пришел к тому же заключению.

Мое мнение? Их убежденность я до конца разделить не могу. Довольно часто я мысленно возвращаюсь к тому разговору, который подслушала в аэропорту. Надо ли получать разрешение у тех, кого мы помещаем к себе в голову, где они будут делать то, чего мы от них хотим? Нужно ли испрашивать у них разрешения?

Нет, я так не считаю.

Внутри вашей головы — ваше пространство. Вы королева в замке этом.

Бывает, что сказать нам есть что, но не своим голосом или не с собственной точки зрения. Что ж теперь, молчать?

Нет, я так не считаю.

Вот пример. Вы дочитали досюда. Вам осталось всего несколько страниц. Предположим, вам интересно узнать, чем завершается эта история. Но ни Раш, ни я не присутствовали, когда ДИ Верити Эссен наконец подстерегла Питера Кокерилла и арестовала его. Как это случилось, мы наверняка знать не можем. Как же мне вам тогда рассказать?

Вот как. Я собираюсь применить самую поносимую и опальную способность человека — воображение.

Позвольте, я устроюсь поудобнее в этом кресле, закрою глаза, закину руки за голову и попытаюсь представить себе эту сцену.

Это могло бы сложиться так…

Это, вероятно, сложилось так…

Это и сложится так…

Верити отправится на Паддингтонский вокзал и вскоре заметит в вестибюле Питера Кокерилла, ожидающего поезд на Мортон-ин-Марш. Как обычно, он будет выделяться в толпе своим ярко-красным джемпером, который носит под твидовым пиджаком. Она сядет в тот же поезд, что и он, и устроится в соседнем вагоне. Арестовывать его сразу она не станет. Бо́льшую часть пути она просидит, перебирая в уме детали расследования. К сожалению, ход ее мыслей, с равномерными промежутками, будут прерывать нескончаемые объявления-предостережения.

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотрите. Скажите. Схвачено.

На то, что убийцей был Питер Кокерилл, указывает несколько обстоятельств. Устройство дома он знал со своего давнего посещения Ведэрби-холла, знал и о существовании тайного хода, а значит, у него были и средства, и возможность. Был ли у него мотив? Согласно Прим и Раш, был. У него имелась позорная тайна, которую раскрыл Кристофер Сванн. Кристофер записал, как Кокерилл поет во сне. Поет «Лорд Рэндалл». Они пришли к ней в кабинет с этой записью, и она ее прослушала. Однако этого все еще недостаточно. У нее по-прежнему есть только их рассказ о том, что Кокерилл признался в давнем убийстве Ричарда Вилкса и что много лет он выдавал себя за него. Запись того признания оказалась уничтожена — если вообще существовала. Можно ли доверять их истории или это лишь лихорадочные догадки двух девиц с чрезмерно развитым воображением и избытком свободного времени?

Чутье ей подсказывает, что они правы. В конце концов, она сама уже пришла к заключению, что Ричард Вилкс наверняка мертв, а под его именем живет Питер Кокерилл. Таково ее мнение с самого начала расследования: стоило ей пристально изучить текст лекции Вилкса на конференции «ИстКон» и увидеть, что начинается он с рукописного напоминания на первой странице: «Вставить цитату из Эдварда Томаса и т. д.» Вскоре после этого, вечером, когда она ужинала в Грайтёрне, Эндрю Мейдстоун показал ей экземпляр «Адского вервия», подписанный на титульной странице. Автограф был адресован, по счастливому совпадению, старому другу его жены, и звали его Томас. В поезде она извлечет распечатки обеих страниц из чемоданчика и положит их рядом на столике перед собой. Вновь отметит поразительное сходство этих двух образцов почерка. Более того, применительно к имени «Томас» это не просто сходство. Надписи неразличимы.

Одного этого самого по себе хватило бы, чтобы окончательно и бесповоротно убедить ДИ Эссен в том, что Питер Кокерилл и Ричард Вилкс — один и тот же человек. Но даже так, даже теперь это не подтверждает, что убийство в Ведэрби-холле совершил он.

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотрите. Скажите. Схвачено.

Верити Эссен — сыщик дотошный. Мозги у нее — мозги криминалистические, методичные. А потому у нее все еще остается определенное сомнение. Один фрагмент головоломки все никак не ляжет на свое место: записка-подсказка.

В ходе расследования у Верити возникло немалое уважение к убитому. Кристофер Сванн располагал могучим интеллектом и, как и сама Верити, понимал важность дотошности, ясности, точности. Было нечто героическое в его предсмертной попытке оставить сообщение, указывающее на убийцу. Верити уже заключила бы, что единственная буква, которую он пытался вывести на той бумажке, не предполагала быть ни h, ни тем более заглавной B. Он начал писать букву P — Питер[102], но осознал, что, поскольку он единственный человек, который знает, кто есть Питер, подсказка эта не будет значить ничего, кто бы ни обнаружил ее.

А потому Кристофер вместо имени написал цифры 8/2. Цифры — во всяком случае, по его разумению — достаточные, чтобы недвусмысленно указать на одну фигуру. Была ли то фигура Питера Кокерилла? Было ли в нем что-то, выделяющее его среди четырех подозреваемых?

Верити откинется в кресле и посмотрит в окно, на то, как скользит мимо в солнечном свете беркширская провинция. Одним вагоном дальше то же самое проделает, возможно, и Питер Кокерилл. О чем он стал бы размышлять?

О чем она стала бы размышлять?

Она размышляла бы о разговоре, который состоялся у нее накануне с Прим и Раш. Она бы задумалась над тем, с какой неожиданной страстью взялась приемная дочь Кристофера перечислять его достоинства. Все мелкие, неповторимые черты, благодаря которым его легко было обожать и любить. О некоторых Верити уже знала, а кое-какие удивили ее.

Вдруг вспомнится одна мелочь. Какое слово Рашида подобрала? «Энциклопедические познания».

Верити вытащит телефон и откроет приложение Википедии. Отыщет страницу «Список серий телесериала „Друзья“». Отмотает список вниз, вплоть до той строки, которую ищет: сезон 8, серия 2.

«Которая про красный свитер».

Детектив-инспектор Верити Эссен кивнет сама себе и позволит себе улыбочку довольства. После чего встанет и двинется в соседний вагон, покачиваясь всем телом вместе с движением поезда.

Вскоре она нависнет над подозреваемым. Питер Кокерилл на самом деле не глазеет на пейзаж в вагонное окно. Он глазеет на экран своего телефона — на прямую трансляцию со ступеней дома номер десять по Даунинг-стрит. Осознав рядом чье-то присутствие, он взглянет вверх, и Верити заметит огонек узнавания, постепенно разгорающийся у него в глазах. Она произнесет вслух его имя и скажет: «Я арестую вас за убийство…» — и тут ее вновь прервут:

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

И всё у нас будет схвачено.

Смотрите. Скажите. Схвачено.

Между тем на телефонном экранчике Лиз Трасс произносила бы свою прощальную речь к британскому народу.

Пребывание на посту премьер-министра более чем убедило меня в том, что нам необходимо быть дерзкими и стоять лицом к лицу с испытаниями, с которыми мы сталкиваемся. Как писал римский философ Сенека: «Не оттого все трудно, что мы не дерзаем. Оттого, что мы не дерзаем, все трудно».

Питер Кокерилл вновь отвлечется от экрана и скажет ДИ Эссен:

До чего уместно. А следом добавит горестно: что ж, я хотя бы дерзнул.

Вот уж действительно, отзовется она.

Не уверен, что предполагалась такая концовка, скажет он.

Такая?

Я не про мою жалкую повестушку. Она добром не могла бы кончиться никак. Я имею в виду эксперимент, который мы начали тогда еще, в 1980-е.

Нам необходимо пользоваться свободами, дарованными нам Брекзитом, и все устраивать по-другому.

Это значит обеспечивать больше свобод нашим гражданам и восстанавливать силу демократических институтов.

Это значит снижать налоги, чтобы люди могли оставлять себе больше заработанных ими денег.

Мы в самом деле думали — кое-кто из нас в самом деле думал, — что страна тогда менялась к лучшему. В какой-то точке все пошло чудовищно не туда.

ДИ Эссен скажет: возможно, какие-то предприятия несут в себе зачатки собственного краха.

Возможно, скажет Питер Кокерилл.

И он опять взглянет на экранчик телефона, как раз когда уходящий премьер-министр договорит свои последние слова, а объявление-предостережение зазвучит в последний раз:

Я намереваюсь уделять больше времени моему электорату.

Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

Наша страна продолжает продираться сквозь бурю.

И всё у нас будет схвачено.

Но я верю в Британию.

Смотри́те.

Я верю в британский народ.

Скажите.

И я знаю, что впереди дни посветлее.

Схвачено.

Эпилог

27 февраля 2024 года

Пожелав присутствовать на поминовении Эмерика, Джоанна удивила себя саму. Она удивила себя саму, расстроившись из-за вести о его кончине. Предположила, что теперь, после того как не стало ни Брайена, ни Кристофера, Эмерик в конечном счете оставался последней живой связью с ее студенческим «я». И какими бы ни были оговорки Кристофера относительно Эмерика и его вклада в общественную жизнь, Джоанна всегда чувствовала к нему некоторую неизжитую нежность и обращение его с ней помнила исключительно как порядочное. И вот его тоже не стало. Прочтя в вестнике выпускника, что в конце февраля состоится поминальная служба, она знала, что намеревается приложить усилия, чтобы там оказаться.

Непростое путешествие от Грайтёрна до Кембриджа сложилось довольно гладко, и Джоанна прибыла на место, имея полчаса в запасе. Путаное переплетенье чувств охватило ее, когда она вступила во двор своего старого колледжа. Середина Великопостного триместра, вокруг полно студентов. Группами и попарно ходили они среди этих суровых, впечатляющих зданий, а Джоанна думала, что на вид не так уж сильно отличаются они от того, как выглядели она, Кристофер и Брайен более сорока лет тому назад. Беззаботные и обеспокоенные, уверенные и робкие, однако им здесь в целом очень как дома. Сегодня, впрочем, Джоанна чувствовала себя совершенно чужой. Падали редкие ледяные капли, она шла через двор, мимо центрального фонтана, из которого вода плескала на каменные плиты — порывами промозглого восточного ветра сдувало брызги. Она поплотнее запахнула пальто, подалась к ветру, продираясь сквозь него, устремляясь к убежищу дверей и вестибюля часовни.

До службы еще двадцать минут, но ряды уже заполнялись. Джоанна осмотрелась в поисках знакомых лиц, но собравшиеся в большинстве своем были либо гораздо старше, либо гораздо моложе ее. Она мельком проглядела порядок службы и увидела, что главную речь произнесет лорд Вэгстафф, Бишопс-Стортфорд (как она и предполагала), но он, судя по всему, еще не прибыл. Она уже приготовилась провести ближайший час в обществе себя самой, но тут рядом с ней на скамью опустился лысеющий дородный мужчина в старомодном твидовом пальто и сказал:

— Не будете ли очень возражать, если я тут сяду?

— Нисколько не буду, — отозвалась Джоанна, слегка сдвигаясь, чтобы предложить ему чуть больше места.

Мужчина устроился. Вопреки холодной погоде он слегка потел и промокал лоб носовым платком.

— Если я не слишком заблуждаюсь, — проговорил он, повертываясь на нее посмотреть, — мы знакомы. Джоанна Ривз, верно?

— Батюшки! Да, верно. Ныне Джоанна Мейдстоун. Но не уверена, что помню…

— Разумеется. Я изменился. Изменился ужасно. Всё в последние пять лет. Брюхо раздалось, а волосы выпали. Ничего не могу с этим поделать. То же случилось и с моим отцом. Ровно в том же возрасте. — Он протянул руку: — Джон Пул. Мы в тихом ужасе высидели вместе многие экзаменовки Куттса.

— Джон! Да, конечно, конечно. — Она тепло улыбнулась ему. Джон Пул был из скучных — непримечательный студент, доплетшийся до своей степени по философии со средненьким 2:2, и она за последние четыре десятилетия не посвятила ему и мимолетной мысли. Однако увидеть его сейчас была рада.

— Хорошая явка, — сказал он. — Ты издалека приехала?

— Мы живем в Беркшире, — ответила Джоанна. — Неподалеку от Эскота. А ты?

— Ившэм.

— О, как славно.

— И ты, очевидно, замужем. Дети?

— Дочь. Примула.

— И чем она занимается?

Это дало Джоанне возможность сказать с прихлынувшей материнской гордостью:

— Что ж, раз ты спросил — вот только что опубликовали ее первый роман.

— Правда? Замечательно. Поздравляю!

— Буквально сегодня в газете вышло интервью с ней.

— Великолепно. Непременно поищу.

Разговор на мгновенье усох. В иных обстоятельствах Джоанна далее задала бы ему какой-нибудь учтивый безобидный вопрос, но у нее было сильное ощущение, что он хочет спросить что-то у нее, но ему это трудно. Она предоставила ему время поискать слова и терпеливо ждала признания, или вопроса, или чего бы то ни было еще. Когда же оно возникло, она сразу же поняла, что могла бы это предвидеть.

— Вообще-то, — сказал он, — раз уж я теперь на пенсии, подумываю и сам написать роман.

— Правда? — сказала Джоанна, падая духом.

— Говорят же, что у каждого внутри есть книга, верно?

— Неужели? — А затем, из неохотного чувства долга: — Уже есть какие-нибудь замыслы?

— Я подумал, что можно опробовать руку на детективе, — ответил он самодовольным тоном, будто прежде это никому в голову не приходило.

Поздравить его со свежестью этой идеи она себя заставить не смогла, а потому, чтобы заполнить тишину, вдруг сказала:

— Как ни странно, именно детектив начала писать моя дочь.

— О, правда? И у нее получилось это издать?

— Ну, нет… Она человек скорее тихий и замкнутый, а потому всей истории я не знаю, однако, насколько я поняла, она пыталась писать что-то вроде детектива и экспериментировала с разными стилями — кажется, она сказала, с тремя разными стилями, — но результат ей не понравился. А потому она написала нечто другое. Совершенно другое.

— А. Понимаю, — сказал Джон Пул, хотя было совсем не очевидно, что он и в самом деле понимает. В любом случае Джоанна увидела возможность сменить тему, поскольку заметила, как пробиваются вперед новоприбывшие.

— А вот и Роджер Вэгстафф. Это же он, верно?

— Мне кажется, да.

Вэгстаффа сопровождали две женщины, обе выше его, обе в черном. Одну Джоанна узнала немедленно: вечно преданная, вечно присутствующая Ребекка Вуд. Вторую она не знала. Однако Джону Пулу удалось ей помочь.

— Так-так, — произнес он. — А это, надо полагать, дочь Эмерика.

— Лавиния? Боже праведный.

Джоанна обратилась к воспоминаниям о женщине, которая в последний их год в Кембридже жила в покоях Эмерика и украшала его салоны своим пением и прозрачной эльфийской красой. Стройная, соблазнительная, благословленная едва ли не потусторонним обаянием; кудесная — вот как именовали ее наиболее поэтически одаренные из них. Нельзя сказать, что ныне ее было не узнать, однако, несомненно, никакой потусторонности в ней не осталось. Она смотрелась целеустремленной, живущей на пределе шестидесятилетней женщиной, которой закачивают ботокс и подтягивают лицо до полусмерти.

— Все это переносит меня в прошлое, должен отметить. — На лице у Джона Пула возникла счастливая, затуманенная улыбка воспоминания. — Те салоны! Помнишь? Все те высокопоставленные гости, студенты-музыканты с их Бахом на клавесине.

— Мне всегда казалось, что это клавикорд, — сказала Джоанна.

Лорд Вэгстафф, Лавиния и Ребекка нашли зарезервированные для них места на скамье с краю у прохода, близко к кафедре, с которой Роджеру вскоре предстояло обратиться к собравшимся. Сидя за инструментом в западной части часовни, органист заиграл тихую, созерцательную музыку.

— Полагаю, они только вчера прилетели из Америки, — сказал Джон Пул.

— Из Америки? Что же там такое происходило?

— ККПД, — ответил он. — «Конференция консервативных политических действий». Крупнейшее событие года — для тех, кто имеет такие вот… убеждения. — Пул осмыслил свой выбор слова, решил, что его он устраивает, и продолжил: — Ты разве не следила за политической карьерой его светлости?

— Ну да, следила, наверное. Издали.

— Я всегда знал, что он дослужится до лорда. Вся система прогнила, а?

— Да. Боюсь, что так оно и есть.

— Я когда-то следил за его продвижением, — продолжил Джон, — читая блог Кристофера Сванна. Должен сказать, мне этого не хватает. Поразительный материал. Очень жаль мне было, что его не стало. — Он глянул на Джоанну и заметил, что упоминание этого имени ее задело. — Вы же близко дружили в свое время, верно?

— Очень даже. Мы и после остались друзьями. Бедный Кристофер. Мне его по-прежнему не хватает.

— Мне очень жаль. Надеюсь, это не… в смысле, надеюсь, он не очень мучился — ну или что-то в этом роде.

— Нет, — сказала Джоанна. — Умер он очень внезапно. В автокатастрофе. Ехал на конференцию. — Тут у нее возникла некая мысль. — Кстати, если ты в Ившэме, возможно, ты в курсе, где это случилось. Знаешь Рыбный холм?

— Ох, святый боже, да. Все знают Рыбный холм. Очень там опасный участок дороги. Происходи там больше аварий, я бы не удивился.

Джоанна сказала — задумчивее прежнего:

— Довольно странно все это случилось. Кристофер был хорошим водителем. И при дневном свете, утром. Может, просто ехал слишком быстро…

Тональность органной музыки внезапно изменилась — от созерцательной к воинственной. Собравшиеся выжидательно повернулись к притвору. Похоже, прибыли капеллан колледжа и его заместители — они медлили, перед тем как двинуться процессией к алтарю. Служба начиналась.

Через час Джоанна простилась с Джоном Пулом под аркой главных ворот колледжа, где они укрывались от отголосков дождя. Он спросил, что она собирается делать в остаток дня, и пригласил ее отобедать в «Плюще», но она измыслила маленькую ложь во спасение и сказала ему, что у нее есть некая работа и надо оказаться дома как можно скорее. Они пожали друг другу руки, после чего неловко расцеловались и разошлись.

Когда он надежно скрылся из поля зрения, Джоанна отправилась бесцельно бродить по Тринити-стрит.

Дождь закончился, затих и резкий восточный ветер. Джоанна шла медленно, впивая смесь знакомых и незнакомых примет места, новых лавок и заведений, обустроившихся в старых, давно любимых зданиях. Она размышляла о поминках Эмерика. Размышляла о поминальной речи Роджера Вэгстаффа и до чего чужеродной та ей показалась — с этим неумолимым упором на политику, казавшуюся такой далекой от болбочущей, застенчивой фигуры старого дона, какую хранила в памяти она. Хотелось бы ей, чтобы рядом оказались Кристофер и Брайен — обсудить это.

Почему отказалась она от предложения Джона Пула пообедать? Просто неприятна была ей мысль о том, чтобы полтора часа вести учтивую беседу, кивать ему, пока он пошагово обрисовывает свой детектив? Нет, дело не только в этом. В отсутствие своих близких друзей томилась она по уединению, а не по обществу. Ей нужно было время поразмыслить.

Завернув за угол с Сент-Джон-стрит на Бридж-стрит, она приняла, по ее меркам, смелое решение и зашла в «Митру», где заняла столик в углу и заказала себе плошку салата и полпинты лагера. Алкоголь посреди дня! Что она вообще себе думает? Уж сколько лет прошло, осознала она, с тех пор, когда она последний раз была в пабе в одиночку. Более того, была ли она в пабе одна вообще — за все годы супружеской жизни? С тех пор как вышла за Эндрю, до чего робкой она стала, до чего осмотрительной. Не он в том виноват, конечно. По большому счету, они были счастливы, и если острота из их брака уже вся выветрилась, так это на определенном этапе случается с любой парой. Но их мир за эти несколько лет в самом деле съежился — оба они из прихода последнее время никуда не выбираются, и лишь возвращение Прим из университета, возраставшая неугомонность Джоанны в тесноте Грайтёрна и скука жизни викария подтолкнули Джоанну увидеть, до чего сузились их горизонты.

Если все будет идти гладко, если не стрясется никаких медицинских бед, у них впереди еще двадцать лет вместе. На что их употребить?

Не отвечая на этот вопрос, Джоанна вышла из паба и двинулась обратно по Тринити-стрит, ум ее — добыча противоречивых, неоднозначных мыслей — качался между сожалением и хрупким оптимизмом. Ей хотелось бросить еще один последний взгляд на свой старый колледж, пройтись по Задам, встать на мосту и смотреть, как бегут у нее под ногами серые воды реки Кем, — в точности так же, как в бытность ее юной студенткой, полной надежд. Вновь проходя в ворота колледжа, она кивнула привратнику, встречавшему посетителей, — привратнице, до чего все изменилось! — и обошла величественный двор вдоль его северной и западной сторон. Она как раз проходила мимо двери в Гостиную феллоу, когда у нее зазвонил телефон. Прим.

— Привет, милая. Все в порядке?

Прим начала свой рабочий день точно так же, как начинала все свои рабочие дни, — шинковкой овощей и нарезкой рыбы.

Сперва овощи: применяя метод хангецу-гири, она тридцать минут резала полукружьями морковь, огурцы и баклажаны. Затем взяла имбирь, чеснок и зеленый лук, купленные свежими на рынке в то утро, и настрогала их тонкими круглыми кусочками, применяя метод усу-гири. Для разделки лососевого филе она отточила нож-янагиба и принялась нарезать рыбу все более и более тонкими ломтиками. Эта работа успокаивала, гипнотизировала. В некотором смысле она ничем не отличалась от того, чем Прим занималась на своей старой работе в аэропорту Хитроу, но имелась ключевая разница: теперь она работала на себя — или, во всяком случае, на себя и Рашиду, — и поразительно, до чего более осмысленными в результате ощущались все эти однообразные действия.

Раш приехала позже, примерно в половине двенадцатого, и бурлила возбуждением. У нее с собой была газета, она с шиком вытащила ее из саквояжа.

— Я уже прочитала в Сети, — сказала она, — но нам нужен и бумажный экземпляр, правда же? Какое шикарное фото. Ты довольна?

Она раскрыла перед ней газету, и Прим смотрела на портрет, сколько могла вытерпеть, то есть около трех секунд.

— У меня вид пожилой школьной учительницы из папиных старых черно-белых фильмов, — сказала она.

— Чепуха. Как тебе статья-то вообще?

— Я не читала.

— Ой, да ё-моё, Прим. Отложи нож и сядь-ка на минутку, а?

Они сели друг напротив дружки у разделочного стола, и Раш вознамерилась прочитать вслух все целиком, но через несколько фраз сдалась — под натиском возражений Прим — вплоть до:

— Ну ладно, первые несколько абзацев — это, короче, сплошь треп о том, какая ты гениальная. Тебе это все слушать ни к чему. Вот, это — про это я хочу тебя расспросить. Книга Мейдстоун стала плодом многих экспериментов и многих фальстартов. Едва ли не патологически застенчивая интервьюируемая… ха! Тут он метко тебя. Не в бровь, а в глаз… она куда охотнее предпочла бы поговорить о своих неудачных ранних попытках, нежели о конечном успехе. Писать она начала, по ее словам, в ответ на трагический несчастный случай — гибель близкого друга семьи в автокатастрофе. «Мысль о том, что это было просто какое-то случайное, бесцельное событие, оказалась для меня невыносимой. И я попыталась выстроить вокруг этого некую историю. Отчасти чтобы придать его гибели больший смысл, но также и чтобы завершить это событие внутри себя самой. Детективные сюжеты известны тем, что предлагают точные, логичные решения, и я сочла, что это вполне подойдет».

Рашида отложила газету и пристально посмотрела на Прим, не отводя карих глаз.

— Я не осознавала, что ты пыталась сделать это, — сказала она. — Почему ты мне не сказала?

— Наверное, вот сейчас говорю, — отозвалась Прим. — Опосредованно.

Несколько мгновений потребовалось подруге, чтобы осмыслить ее ответ, после чего Рашида продолжила читать вслух:

— Она быстро уперлась в границы жанра, но продолжила развивать тот же сюжет, работая параллельно и в более исповедальной тональности. «Моя подруга Раш… спасибо за упоминание имени, кстати… побудила меня использовать более субъективный, непосредственный стиль». — Она вновь опустила газету. — Что, правда?

— Да. В одном из первых наших разговоров, у меня в спальне. Я составила список из трех разных методов письма. Из трех возможных подходов. Ты разве не помнишь?

Рашида нахмурилась.

— Смутно. Погоди, а это что? «Я даже начала писать отдельные фрагменты ее голосом». Ух ты, я и впрямь сегодня обнаруживаю много нового. «Но и это оказалось неудачно. В конце концов пришлось попробовать нечто совершенно иное».

— Вообще-то я сказала довольно-таки больше этого, — заявила Прим. — Он взял кусок интервью, который был минут примерно десять, и…

— Ну, у него работа такая, верно? В следующий раз отрепетируй ответы. Чтоб были немножко поубористее.

Прим совет приняла и кивнула. Затем сказала:

— Слушай, ты на меня не сердишься, а?

— Сержусь? За что?

— За то, что я начала с выдумки истории про гибель Криса. Это просто… Это просто я так пыталась с ней примириться.

Подруга потянулась к ней через стол, взяла обе ее руки в свои и яростно сжала.

— Я тобой очень горжусь, — сказала она. — Очень-очень. Ты посмотри, чего ты достигла. Ты сделала все возможное, чтоб у тебя получилось. Не буду я на тебя злиться за это. — Видя, как глаза Прим наполняются признательностью, она вернулась к газете и заспешила: — Ну короче, слушай дальше — тут классная вставка про ресторан. «Раш», о которой идет речь, — ее подруга и деловая партнерша Рушида Сван… черт, и имя, и фамилию переврали, небрежные козлы… с которой они недавно открыли в Долстоне японский поп-ап ресторан. Заявленная цель ресторана — «показать духовную грань японской еды»… как-то оно звучит претенциозно, а? Я знала, не надо было это в бизнес-план вписывать… что, вероятно, объясняет название, которое, с ее любовью к языковым шарадам и словесной игре, выбрала Мейдстоун: «Майя навынос».

— Погоди… мы выбирали название вместе. Нельзя, чтобы они всю заслугу этой придумки приписывали мне.

— Не напрягайся. Это золотой пиар. За деньги такую раскрутку не купишь. Короче, ты прочитала, что он написал в конце про твою книгу?

— Я же сказала. Не читала я это.

— В то, что Мейдстоун задержится на шинковке овощей, верится с трудом. Ну, это уж как-нибудь мне судить. После безуспешных экспериментов с жанром она создала произведение, от которого… ты только послушай… захватывает дух, до чего оно оригинально и целиком sui generis[103]. Обозреватели уже говорят о нем как о будущей классике, книге, которую будет читать и помнить не одно грядущее поколение.

Пока Прим осмысляла эту фразу и гадала, отчего она звучит знакомо и почему ощущение от нее смутно неспокойное, у Раш зазвонил телефон. Номер она не распознала.

— Погоди, я отвечу там. — Она схватила мобильник и двинулась к самому ресторану, остановившись лишь в дверях и бросая Прим оттуда еще один взгляд и одну последнюю улыбку. — Суперзвезда, — сказала она. И ответила на звонок.

Рашида оставила газету на разделочном столе, но Прим все еще не могла заставить себя просмотреть интервью. Взгляд скользнул по соседней странице, где она заметила драматический заголовок:

«„Глубинное государство“ в Британии сорвало мои планы», — заявляет Лиз Трасс на радикально-правом саммите Соединенных Штатов.

Прим, заинтересовавшись, взяла газету и принялась читать.

Лиз Трасс, бывший премьер-министр Великобритании, была одним из главных спикеров на Конференции консервативных политических действий (ККПД), которая прошла на этой неделе в Нэшнл-Харбор, штат Мэриленд. ККПД позиционируется как крупнейший ежегодный съезд консерваторов в США, но в последние годы он перенял национал-почвеннический популизм в стиле Доналда Трампа.

Модератор саммита представил Трасс, заявив, что ее избрание в Великобритании «в консервативном движении США приветствовали коллективным ликованием: „Ух ты, Маргарет Тэтчер вернулась!“»

Размышляя о своих 50 днях на посту премьер-министра, Трасс заявила, что ее попытки провести радикальные реформы были сорваны из-за ангажированности, глубоко укоренившейся в государственных институтах Великобритании.

«Я стала премьер-министром, потому что считала, что нашей стране нужен решительный поворот. Я предложила целый ряд подходов, которые получили поддержку среди членов нашей партии, нашей базы. Эти подходы подразумевали сокращение налогов, уменьшение размеров правительства и ограничение административного аппарата.

Я убеждена, что если бы все эти замыслы были воплощены, Великобритания стала бы сильнее и сейчас мы находились бы в лучшей позиции.

Я не утверждаю, что безупречна или что все сделала в точности как надо, однако я столкнулась с невероятным сопротивлением этим консервативным подходам со стороны все тех же привычных личностей в средствах массовой информации и в корпоративном мире. Вмешался даже МВФ.

Вот уроки, которые я извлекла: недостаточно иметь правильные подходы. Недостаточно даже получить власть, необходимую для их реализации, потому что консерваторы сейчас действуют во враждебной среде.

Нам нужно понять, насколько глубоки корыстные интересы истеблишмента, насколько упорно они будут бороться и насколько неправедно они готовы действовать, чтобы добиться своего.

И именно консерваторы у власти спасут Запад. Без этого мы Запад не спасем».

Прим отложила газету, запутавшись в том, что только что прочитала. Ощутила накатившую мощную волну сожаления — рядом больше нет Кристофера. Уж кто бы мог помочь со всем этим, так это он. Все, что Прим запомнила за это время, за пятьдесят дней премьерства Трасс, началось с гибели Криса, а затем несколько недель семья чувствовала себя потерянной, оторванной от реальности. Потрясение от аварии, случившейся столь вскоре после его посещения, столь вскоре после того, как она познакомилась с ним поближе. То были дни, когда она начала писать, когда зародилась и стала разрастаться их дружба с Раш. То был странный, изменчивый миг. В определенном смысле непостижимый. Прим употребила это слово, разговаривая с отцом, и он в ответ сказал, что нет ничего непостижимого в финансовых мерах, введенных в краткий промежуток политического безумия. Спроси любого конторщика в пенсионном фонде, сказал он, и тебе ответят, что в результате этих пятидесяти дней из их балансовых таблиц исчезли миллиарды. На что Прим ответила: она не об этом, а кроме того, цифры ничего толком не говорят. Придет кто-то другой с другим набором цифр, которые докажут обратное. Люди живут в противостоящих реальностях, и ничего с этим не поделаешь. Что-что, а это события сентября и октября 2022 года уж точно показали. Сказать об этом времени она могла только то, что, оглядываясь на него, трудно не сомневаться, что все это действительно случилось; и если сама Лиз Трасс решила измышлять теории заговоров ради того, чтобы как-то разобраться, а что это было, Прим едва ли могла б осудить ее. Всем необходимо отыскать тот или иной смысл, свою завершенность.

Она встала, взялась за нож-усуба и вновь принялась за работу.

Через несколько секунд в кухню вернулась Раш. Вид у нее был глубоко потрясенный.

— Что случилось? — спросила Прим.

— Да этот звонок…

Раш села у стола и невидяще уставилась перед собой. Когда глаза у нее вновь сфокусировались, она посмотрела на Прим и сказала:

— Это была полиция.

— Полиция?

— Из Оксфордшира. Звонили насчет папы. Похоже, дело получило… развитие.

Поговорив с дочерью по телефону, Джоанна некоторое время стояла неподвижно, опешив, пытаясь усвоить новости, которые только что услышала. Но вот наконец, обретя способность двигаться, она встрепенулась и направилась поперек перехода, ведущего мимо столовой колледжа и соединявшего самый большой двор с тем, что поменьше и поизысканнее, у реки. Там в колоннаде под стенами старой библиотеки имелись каменные скамьи, где она смогла посидеть некоторое время в относительном покое, тяжко дыша и пытаясь решить, как действовать дальше.

Пробыла она там минут десять или больше, среди стаек студентов, неспешно скользивших туда-сюда по дороге в библиотеку или в бар колледжа, и тут она заметила именно тех двоих, кто занимал ее смятенные мысли.

Роджер Вэгстафф и Ребекка Вуд направлялись к новейшему двору колледжа, выстроенному в начале XIX века, — к тому самому двору, где у Эмерика были когда-то покои и где происходили его знаменитые салоны. Он прилегал к реке и был также единственным двором, где разрешалось парковать автомобили. Джоанна последовала за ними в отдалении и догнала, когда они складывали свои пальто и сумки в багажник бутылочно-зеленой «теслы модель С», регистрационный номер «РВ-1».

Остановившись в нескольких футах от них, она глубоко вдохнула и произнесла:

— Мистер Вэгстафф?

Роджер обернулся, уже взявшись за ручку передней пассажирской дверцы машины. Он ни подтвердил, ни опроверг, что личность его определена верно. Однако его спутница, открывавшая водительскую дверцу, сказала:

— Лорд Вэгстафф, на самом деле.

— Здравствуй, Ребекка, — сказала Джоанна. — Ты, вероятно, меня не помнишь. Джоанна Ривз. Мы учились здесь в одно и то же время. Я приехала на поминовение Эмерика.

— Да. Джоанна. Разумеется. — Тон у Ребекки был настолько ледяной, что и не разобрать, вспомнила она или нет.

— Я слушала твою речь, — сказала Джоанна, обращаясь к Роджеру.

Он терпеливо ждал комплимента. Когда же никаких признаков того, что таковой воспоследует, не дождался, он сделал вид, что собирается сесть в машину.

— Что ж, нам пора.

— Вообще-то, — сказала Джоанна, — я хотела поговорить с тобой о Кристофере Сванне.

Услышав это имя, Роджер взглянул на нее пристально, по лицу его пробежала тень.

— О ком?

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, о ком, — сказала Джоанна. — Кристофер тоже здесь учился. Он погиб в позапрошлом году.

— О да, конечно. Блогер Сванн. Как я мог забыть? И что же? Что ты хотела сказать? У нас довольно плотный график.

— Ты, надо полагать, знаешь, как он погиб? Его машина слетела с трассы на серпантинном повороте на половине подъема на крутой холм.

И вновь Роджер не стал ни подтверждать, ни отрицать, знал он об этом или нет.

— Он ехал на конференцию. На ту, которую организовывал ты — в Чиппинг-Кэмпдене.

— Похоже, очень скверная авария, — произнес Роджер. — А теперь, если можно, — по существу дела, если таковое имеется.

— Я только что разговаривала по телефону с моей дочерью. Она разговаривала с дочерью Кристофера Рашидой. Рашида разговаривала с полицией.

Джоанна умолкла. Казалось, включаться в беседу никто не собирается.

— Возник новый свидетель. Водитель белого минивэна. И теперь выходит… Все выглядит так, будто это был вовсе и не несчастный случай.

Ребекка театрально посмотрела на часы.

— Поехали, Роджер. Нам действительно пора.

— Судя по всему, его машину спихнули с дороги. Свидетель видел, как все произошло.

Вопреки нетерпению Ребекки и ее отчетливому желанию завершить эту беседу, Роджер не выдержал и спросил:

— И отчего же этот человек заявил о себе только теперь? Мне показалось, будто ты сказала, что это случилось больше года назад.

— У него были причины, — сказала Джоанна. — Его обладание этим минивэном было не то чтобы… строго законным.

Ребекка фыркнула.

— Свидетель сказал, что в машине было два человека. Наверняка определить, были ли они оба мужчинами или это были мужчина и женщина, он не смог. Сказал, что сзади было не разобрать.

Теперь рассмеялся Роджер — смехом полым, неискренним — и проговорил:

— Мужчина на краденом транспортном средстве, не способный толком рассмотреть водителя впереди идущего автомобиля?

Джоанна посмотрела ему в глаза.

— В некоторых отношениях это очень надежный свидетель. Он запомнил внешний вид автомобиля и регистрационный номер. То была бутылочно-зеленая «тесла модель С». Номер «РВ-1».

Роджер наконец открыл пассажирскую дверцу.

— Окей, с меня достаточно.

— Что значит «РВ»?

Ребекка села на водительское кресло и завела двигатель.

— Это твоя машина или Ребекки? — спросила Джоанна, возвысив голос, дыхание у нее участилось.

Роджер сел на пассажирское место, захлопнул дверцу, а затем приспустил стекло — ровно настолько, чтобы произнести:

— Мадам, я понятия не имею, о чем вы там бредите. — Он нажал на кнопку, поднимая стекло, и добавил сплюснутым голосом за мгновение до того, как окно закрылось: — Разговор окончен.

На этой ноте Ребекка резко сдала назад — до того резко, что Джоанне пришлось отскочить в сторону, иначе ее бы сшибло. А затем, с насмешливым хрустом гравия, Роджер и Ребекка выкатились через арку и погнали через реку по маленькому мосту из песчаника. Машина их исчезла между рядами высоких, невозмутимых лип, держащих стражу по обе стороны от Авеню.

Благодарности

Благодарю всех первых читателей этой книги, чьи комментарии помогли ее улучшить или укрепить мою в ней уверенность: Джанин Маккьюэн, Матильду Коу, Ралфа Пайта, Шарлотту Стретч, Иэна Хиггинза, Пола Дейнтри, Филиппа Оклера и Тони Пика. Также благодарю — по всяким и разным причинам — Мэделин Коу, Мишель О’Лири, Эдриэна Пула, Джоанну Куни и Витторию Коффрини дель Орто.

Кроме того, я обязан поблагодарить моего корректора Мэри Чемберлен, а за визуальные материалы — Ричарда Брэйвери и Анну Хойл; моего агента Кэролайн Вуд и, превыше всего, моего блестящего редактора в издательстве «Вайкинг» — Исабел Уолл.

Примечания

1

«Смотрите. Скажите. Схвачено» (англ. See it. Say it. Sorted) — слоган кампании безопасности, начатой 1 ноября 2016 года. Цель кампании — побудить пассажиров сообщать о любых необычных предметах или происшествиях на железных дорогах и в станционных пространствах. Сейчас это едва ли не самая навязшая у всех в ушах фраза, породившая множество мемов.

2

Мокни (англ. Mockney) — разновидность английского акцента, стилизованное подражание кокни (акценту и диалекту, характерному для рабочей общины Восточного Лондона), часто с преувеличением и элементами юмора.

3

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский писатель, поэт, эссеист, литературный критик, автор «Словаря английского языка» (1755). «История Расселаса, принца Абиссинии» (The History of Rasselas, Prince of Abissinia, 1759) — философская аллегория Джонсона.

4

Истинные консерваторы.

5

Woke (от англ. wake, «проснуться») — повышенное внимание к вопросам социальной, расовой и гендерной справедливости. К концу 2010-х этот термин приобрел более общее значение («связанный с левой политикой, либеральными движениями, феминизмом, ЛГБТ-активизмом») и теперь нередко встречается в ироническом контексте и подвергается критике.

6

The Happiest Days of Your Life (1950) — комедия британского режиссера Фрэнка Лондера, первый фильм в целой череде легких комедий, действие которых происходит в женской школе.

7

Дон (от лат. dominus, «господин») — титул преподавателя или ученого, работающего в том или ином колледже Кембриджского или Оксфордского университетов. В более широком смысле «дон» — обозначение преподавателя, занимающего важную академическую должность в этих университетах. В отличие от обычных профессоров, дон часто не имеет собственной кафедры, а имеет статус феллоу (от англ. fellow — член) одного из колледжей, отвечающего за образовательные и исследовательские процессы, а также вносит свой вклад в общеуниверситетскую жизнь.

8

«А теперь не смотри» (Don’t Look Now, 1973) — мистический триллер британского режиссера Николаса Роуга по рассказу Дафны Дюморье.

9

Кен Расселл (1935–2011) — британский режиссер, известный своими эксцентричными и провокационными фильмами, часто затрагивающими острые культурные и социальные темы. «Влюбленные женщины» (Women in Love, 1969) — романтическая драма, экранизация одноименного романа Д. Г. Лоренса (1920).

10

Здесь и далее цит. по пер. В. Жуковского.

11

Оливер Голдсмит (1730–1774) — английский поэт, прозаик, драматург. «Опустевшая деревня» (The Deserted Village, 1770) — поэма, в которой Голдсмит описывает упадок сельских общин из-за социальных и экономических изменений. «Векфильдский священник» (The Vicar of Wakefield, 1766, пер. Т. Литвиновой) — повесть о священнике, который сталкивается с личными и моральными дилеммами.

12

Национальная служба здравоохранения (National Health Service, осн. 1948) — государственная система здравоохранения Великобритании; предоставляет бесплатные медицинские услуги жителям страны, финансируемые за счет налогов.

13

«Пенни-фартинг» — старинный велосипед с большим передним и маленьким задним колесами, популярный в Великобритании в конце XIX века и ставший одним из символов Викторианской эпохи.

14

По окончании бакалавриата студент получает либо обычный диплом, либо диплом «С отличием». Дипломы «С отличием», в свою очередь, бывают трех классов: первый, второй класс, высшая категория (сокращенно 2:1 или 2.1); второй класс, низшая категория (сокращенно 2:2 или 2.2); третий класс.

15

Deliveroo (осн. 2013) — британская платформа, предлагающая услуги доставки потребительских товаров, продуктов и готовой еды.

16

The Times (осн. 1785) — британская центристская газета с легким консервативным уклоном.

17

«Толкни полпенса» («шоф/шоув-хапенни», от англ. shove ha’penny) — настольная игра английской бедноты, укоренившаяся в пабах в середине XIX века, в ней по столу по определенным правилам гоняли монеты в полпенса; более ранние ее варианты известны с XV века («шоф-гроут», в игре тогда была монета гроут — четырехпенсовик). Король Генрих VII был ее поклонником и, говорят, спускал в ней крупные суммы. Со временем игра эволюционировала, стала более зарегулированной и в таком виде известна как «шаффлборд».

18

«Английское наследие» (разг. от English Heritage Trust) — Комиссия по историческим зданиям и памятникам Англии (осн. 1893). «Национальный фонд» (разг. от The National Trust) — Национальный фонд объектов исторического интереса либо природной красоты (осн. 1895), в него входят Англия, Уэльс и Северная Ирландия (у Шотландии он отдельный).

19

The Daily Mail (осн. 1896) — британский таблоид с большой аудиторией, ориентированный на сенсационность, освещает широкий спектр тем, включая сплетни о знаменитостях, байки и политические скандалы. The Spectator (осн. 1829) — британский еженедельник, ориентированный на политику, культуру и общественные проблемы, известен своими консервативными взглядами и аналитическими статьями, часто затрагивающими политические и культурные вопросы, с критическим подходом к современным тенденциям. UnHeard (осн. 2018) — британский новостной онлайн-портал, предоставляющий альтернативные мнения и комментарии по политическим, общественным и культурным темам, известен своим контрарианством, стремлением предложить альтернативу текущим общепринятым настроениям в СМИ. Living Marxism (1983–2000) — британский политический журнал, в 1990-е представлял марксистскую точку зрения, был известен леворадикальным взглядом на проблемы современности.

20

TaxPayers’ Alliance (TPA, осн. 2004) — британская лоббистская организация, выступает за снижение налогов и сокращение государственного долга, продвигает идеи налоговой реформы, критикуя чрезмерные государственные расходы и высокие налоги; часто обращается к британскому правительству с рекомендациями по сокращению бюджета и улучшению эффективности государственного сектора. Institute of Economic Affairs (IEA, осн. 1955) — британский исследовательский институт, важный игрок в общественной политике Британии; пропагандирует рыночные экономические принципы и либеральные идеи, работает над распространением идей свободного рынка, критически оценивает государственное вмешательство в экономику и поддерживает идеи приватизации и дерегуляции.

21

Понятие stately home (букв. «величественный дом») впервые употребила в стихотворении «Дома Англии» (1827) английская поэтесса Фелиша Хеманс, ныне оно зачастую подразумевает старинный большой загородный дом, хотя бы иногда открытый для посетителей.

22

Адам Смит (1723–1790) — шотландский философ и экономист, основатель классической политической экономии, его теории о свободном рынке и его «невидимой руке» стали основой современных экономических концепций. Эдмунд Бёрк (1729–1797) — британский философ и политик, основоположник консерватизма, поборник традиций, постепенных реформ и сохранения общественного порядка.

23

Великая хартия вольностей (1215) — документ, ограничивший власть английского короля Иоанна Безземельного и закрепивший права подданных; обеспечил право на справедливый суд, защиту от произвольных арестов и налогообложения, став основой для развития конституционных прав и свобод.

24

The Daily Telegraph (осн. 1855) — одна из ведущих британских ежедневных газет, известна своими правыми и консервативными взглядами; популярный источник новостей среди аудитории с традиционными и деловыми интересами.

25

The Dunciad — псевдогероическая поэма английского поэта и переводчика Александра Поупа (1688–1744), издана в трех разных версиях в 1728–1743 гг.; посвящена богине Тупости (Dullness) и тому, как преуспевают ее поклонники, привнося бестолковость, мороку и кавардак в Британское королевство. Джозеф Аддисон (1672–1719) — английский публицист, поэт, драматург, политик, основатель журнала «Наблюдатель» (The Spectator).

26

GB News (осн. 2021) — британский новостной телеканал, ориентированный на правые, консервативные взгляды и поддержку традиционных ценностей; главные темы — политика, экономика и общественные вопросы с акцентом на контркультуру и мнение, отличающееся от мейнстримных СМИ; был создан как альтернатива «Би-би-си» и другим крупным новостным каналам в стране. Spiked (осн. 2000) — британский онлайн-журнал, освещает широкий спектр тем, включая политику, культуру и философию; платформа для либертарианских, антиавторитарных и зачастую провокационных взглядов.

27

Исторический район Кайт в Кембридже изначально представлял собой рабочие кварталы с простыми жилыми домами и небольшими промышленными предприятиями, и после Второй мировой войны в нем сложилось уникальное, самодостаточное сообщество, развивавшее дух сотрудничества и инклюзивности. В 1990-е район перестроили и модернизировали, и от прежнего уклада практически ничего не осталось.

28

Джеффри Арчер (р. 1940) — британский писатель, автор бестселлеров, политик, член Консервативной партии и депутат парламента; в 1999 году его политическая карьера завершилась осуждением за лжесвидетельство и воспрепятствование правосудию и тюрьмой; несмотря на это, Арчер продолжил писать и остался заметной фигурой в культурной жизни Великобритании. Эндрю Ллойд Уэббер (р. 1948) — британский композитор и импресарио, с 1997 года пожизненный пэр от Консервативной партии.

29

«Широкая церковь» — подход в англиканской церкви, допускающий разнообразие мнений по различным вопросам англиканского учения.

30

Белфастское соглашение (1998), оно же Соглашение Страстной пятницы, — соглашение о политическом урегулировании конфликта в Северной Ирландии, предусматривавшее, в частности, создание автономных органов власти.

31

Точное словцо, меткое выражение (фр.).

32

Хилари Уиншоу — героиня романов «Какое надувательство!» и «Номер 11» Дж. Коу.

33

Эдвард Бенджамин Бриттен, барон Бриттен (1913–1976) — британский композитор, дирижер, пианист. Питер Пирс (1910–1986) — британский певец, тенор.

34

The Ramblers Association (осн. 1935) — британская благотворительная организация, пропагандирующая пешие прогулки и походы и ратующая за расширение общественного доступа к незаселенным природным территориям. Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (англ. Royal Society for the Prevention of Cruelty to Animals, RSPCA, осн. 1824); Королевское общество защиты птиц (Royal Society for the Protection of Birds, RSPB, осн. 1889); Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми (National Society for the Prevention of Cruelty to Children, NSPCC, осн. 1884).

35

ВВС Radio 4 (осн. 1967) — одна из ведущих радиостанций Великобритании, специализирующаяся на информационных, культурных и развлекательных программах. Channel 4 (осн. 1982) — британский государственный телеканал с коммерческим финансированием и независимой программой вещания в широком диапазоне новостных, аналитических и культурных форматов. BBC Radio 3 (осн. 1946) — радиостанция «Би-би-си», специализируется на классической музыке, опере, джазе, театре и культуре, известна высоким качеством предлагаемого информационного продукта и поддержкой культурных инициатив.

36

Имеется в виду стихотворение Early One Morning, опубликованное в посмертном сборнике Эдварда Томаса (1878–1917) — британского прозаика, литературного критика и, в последние годы жизни, поэта, погибшего на фронте во время Первой мировой войны.

37

The Guardian (ранее The Manchester Guardian, осн. 1821) — одна из ведущих британских ежедневных газет, известна своими прогрессивными и либеральными взглядами.

38

Сэр Роджер Вернон Скрутон (1944–2020) — британский философ, писатель, общественный деятель, один из ведущих мыслителей современного консерватизма, автор работ по политической философии, эстетике, религии, культуре и экологии, сторонник традиционных ценностей, критик модернизма, активно выступал за сохранение культурного наследия и защиту красоты в архитектуре и искусстве, автор более пятидесяти книг, в т. ч. «Как быть консерватором», на которую здесь ссылается профессор Вилкс.

39

LISQ (Lying in State Queue, букв. «очередь ко гробу на официальном прощании», также шутл. Liz the Queen, «королева Лиз») — название очереди, сформировавшейся в сентябре 2022 года в Лондоне для прощания с королевой Елизаветой II. Длина очереди достигала 10 миль, а время пребывания в ней превышало 24 часа. Очередь привлекла значительное внимание СМИ и общественности, став символом британской культуры и терпения.

40

Country Life (осн. 1897) — британский еженедельный журнал, посвященный сельской жизни, загородной архитектуре и недвижимости, садоводству, искусству и культуре. Horse & Hound (осн. 1884) — старейший британский еженедельный журнал о коневодстве, конных видах спорта и охоте.

41

Сесил-корт — небольшая историческая пешеходная улица в центре Лондона неподалеку от Трафальгарской площади, известна своими уютными магазинами, специализирующимися на продаже редких и антикварных книг, старинных гравюр, афиш и коллекционных предметов.

42

Первое фолио Шекспира (First Folio, 1623) — первое собрание пьес Уильяма Шекспира, опубликованное после его смерти, включает 36 пьес, 18 из которых не сохранились бы до наших дней без этого издания; считается одной из величайших литературных реликвий в мире.

43

Отсылка к пьесе У. Шекспира «Генрих V», акт 3, сцена 1, пер. Е. Бируковой; фраза произнесена в контексте охоты. Эту же фразу произнес Шерлок Холмс в рассказе А. Конан Дойла «Убийство в Эбби-Грейндж» (The Adventure of the Abbey Grange, 1904), и впоследствии ее использовали в многочисленных экранизациях других похождений Холмса и Ватсона. В переводах на русский она звучит как «Игра началась!» (напр., у Л. Борового), поскольку в английском слово game имеет значение и «игры», и «дичи».

44

Отсылка к стихотворению «Песня о себе самом» (сборник «Листья травы», 1855) американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892) — «Я огромен, я вмещаю множества» (пер. Я. Пробштейна).

45

The Michaelmas — так называется осенний триместр в некоторых вузах Великобритании и Ирландии.

46

Сомерсет — графство с развитым земледелием, это родина нескольких знаменитых торговых марок сидра; в целом же в юго-западных графствах Англии есть обычай устраивать в последний четверг октября праздник, похожий на Хэллоуин (Punkie Night), но фонари здесь вырезают из кормовой свеклы. The Combine Harvester (1975) — шуточная песня ирландского певца и комика Брендана Грейса, набравшая благодаря сомерсетскому скрампи-н-вестерн-коллективу The Wurzels («Свеклы», осн. 1966) большую популярность в Ирландии и Великобритании.

47

Зал Лесли Стивена находится в колледже Тринити-холл, назван в честь сэра Лесли Стивена (1832–1904) — британского писателя, философа и историка, выпускника этого колледжа.

48

L’Avventura («Приключение», 1960) — кинодрама итальянского режиссера Микеланджело Антониони, первый фильм в его «трилогии отчуждения». L’Année dernière à Marienbad («В прошлом году в Мариенбаде», 1961) — экспериментальная кинодрама французского режиссера Алена Рене.

49

«Маркс и Спенсер» (осн. 1884) — крупнейшая международная британская компания розничной торговли товарами массового потребления.

50

Фразы Howay, lads! и Canny neet tho but! — отсылка к диалекту джорди, на котором говорят на северо-востоке Великобритании, особенно в Ньюкасле. Брумми — неформальное прозвище бирмингемцев, а также акцента и диалекта английского языка, на котором они говорят.

51

A-Level (GCE Advanced Exam) — предметная квалифицирующая предвузовская серия экзаменов в Великобритании для старших школьников (16–18 лет), часть общего аттестата о среднем школьном образовании.

52

O-Level (GCE Ordinary Exam) — предметная квалифицирующая серия экзаменов в Великобритании для школьников средних классов (14–16 лет), часть общего аттестата о среднем школьном образовании.

53

«Путешествие на край ночи» (1932) — дебютный роман французского писателя Луи-Фердинанда Селина, пер. Ю. Корнеева. «Анатомия Грея» (Gray’s Anatomy: Descriptive and Surgical, 1858) — классический медицинский труд британского хирурга Генри Грея (1827–1861), составленный как учебник для студентов-медиков, с иллюстрациями Генри Картера.

54

Майкл Фут (1913–2010) — британский политик и лидер Лейбористской партии с 1980 по 1983 год, известен своими социалистическими взглядами, поддержкой рабочего класса и антиядерной позицией.

55

Леонард Джеймз Кэллахэн, барон Кэллахэн Кардиффский (1912–2005) — британский политик-лейборист, премьер-министр Великобритании (1976–1979) перед 18-летней эрой консерваторов. До своего премьерства был министром внутренних дел, иностранных дел и финансов.

56

Сэр Джайлз Гилберт Скотт (1880–1960) — британский архитектор, сын великого британского архитектора Дж. Г. Скотта-мл. и внук великого британского архитектора сэра Дж. Г. Скотта, известный своими проектами в стиле неоготики и модернизма, в том числе Библиотекой Кембриджского университета, электростанцией Баттерси, церковью Св. Давида в Лондоне; он же создал дизайн британской красной телефонной будки.

57

Стэн Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) — британо-американский комедийный дуэт в 1920–30-е годы, один из самых популярных комедийных дуэтов в истории кино.

58

Артуро Уи — персонаж пьесы Бертольда Брехта «Карьера Артуро Уи, которой могло не быть» (1941), пер. Ю. Эткинда.

59

Уильям Александр «Бад» Эбботт (1909–1974) и Луис Фрэнсис «Лу» Костелло (1906–1959) — американский комедийный дуэт, популярный в 1940–50-е годы.

60

Эрик Моркэм (1924–1984) и Эрнест Уайз (1925–1999) — британский комедийный дуэт, известный своей телепрограммой «Шоу Моркэма и Уайза» (1960-е — 1980-е), ставшей одним из самых популярных телепродуктов в Великобритании.

61

Библиотека «Гриф» (в оригинале — Cygnet Library) — отсылка к знаменитой библиотеке «Сигнет» (Signet Library), уникальному хранилищу литературы по юриспруденции и штаб-квартире Общества присяжных стряпчих при Печати Ее Величества, построенному в 1815 году в центре старой части Эдинбурга. Английские слова signet (печать) и cygnet (лебеденок) произносятся одинаково.

62

Сэр Кит Джозеф (1918–1994) — британский политик, консерватор, министр в правительствах Херолда Макмиллана и Маргарет Тэтчер. Считается одним из ключевых идеологов-тэтчеритов, сыграл важную роль в формировании экономической политики Великобритании 1980-х.

63

Настоящий, истинный (лат.).

64

Большой Манчестер (англ. Greater Manchester) — церемониальное и метрополитенское графство в составе региона Северо-Западная Англия, образованное 1 апреля 1974 года законом о местном самоуправлении, принятом в 1972 году. В Большой Манчестер входят десять муниципальных районов, включая Стокпорт (население 137 тыс. человек) и прилегающие к нему территории. Статус большого города («сити») в Великобритании присваивает монарх, при этом формальных критериев такого присвоения нет; до 1889 года в Англии и Уэльсе статус «сити» получали города, в которых имелся кафедральный собор.

65

Кембриджский союз (англ. Cambridge Union, осн. 1815) — студенческий дискуссионный клуб в Кембридже, крупнейшее сообщество Кембриджского университета и старейшее постоянно действующее дискуссионное общество в мире.

66

Генри Уиншоу — персонаж романа Дж. Коу «Какое надувательство!» (далее цит. по пер. М. Немцова), выпускник Оксфордского университета, карьерный политик-консерватор.

67

Daily Express (осн. 1900) — британская ежедневная газета, один из крупнейших таблоидов Великобритании, известна своим упором на сенсационные новости, политику и развлекательные материалы.

68

Рой Харрис Дженкинз, барон Дженкинз Хиллхедский (1920–2003) — британский политик, государственный деятель и писатель, один из участников группы, отколовшейся от лейбористов и создавшей в 1981 году Социал-демократическую партию; он также занимал должности министра внутренних дел и президента Европейской комиссии (1977–1981).

69

Энайрин Бивен (1897–1960) — британский политик валлийского происхождения, потомственный шахтер, член Лейбористской партии, главный архитектор Национальной службы здравоохранения, сыграл ключевую роль в послевоенных социальных реформах Великобритании. Энтони Нил Веджвуд Бенн (1925–2014) — британский политик, писатель и оратор, видный представитель левого крыла Лейбористской партии, отказавшийся от наследственного титула, занимал министерские посты в 1960–70-е, выступал за национализацию, права рабочих и ядерное разоружение.

70

Возлюбленная (ит.).

71

Первоначально итальянская строфа из восьми 11-сложных строк со схемой рифмовки ABABABCC. В XVI веке ее ввел в английский язык сэр Томас Уайетт, а лорд Байрон адаптировал ее к 10-сложной строке для своего пародийного эпоса «Дон Жуан».

72

Генри Пёрселл (1659–1695) — английский композитор, крупнейший представитель раннего английского барокко, сочинявший практически во всех музыкальных жанрах и формах.

73

Джон Кёниг — американский писатель и художник, автор книги The Dictionary of Obscure Sorrows («Словарь смутных печалей», 2021), в которой он создает новые слова, описывающие сложные эмоции и состояния, которые трудно выразить на традиционных языках.

74

New Statesman (осн. 1923) — британский политический и культурный еженедельник, изначально был связан с (социалистическим) Фабианским обществом и поддерживал идеи демократического социализма, ныне освещает широкий спектр тем, включая политику, экономику, культуру и литературу, с прогрессивной и либеральной точки зрения.

75

Уильям Эмпсон (1906–1984) — британский литературовед, поэт и критик, известный своими глубокими аналитическими работами. «Семь типов неясности» (Seven Types of Ambiguity, 1930) — один из самых значимых его трудов, в котором он анализирует многозначность в литературе, особенно в поэзии.

76

«Хефферз» — крупнейший книжный магазин Кембриджа, открыт с 1876 года и до 1999 года оставался независимым, после чего был куплен британской книготорговой сетью «Блэкуэллз».

77

Редкая птица (лат.).

78

Аэндорская волшебница — ветхозаветная колдунья из Аэндора (селения в Нижней Галилее), вызвавшая по просьбе царя Саула накануне решающей битвы дух покойного пророка Самуила, чтобы тот предсказал ему судьбу (1 Царств 28).

79

Парафраз рецепта ведьмина варева из трагедии «Макбет» У. Шекспира, действие IV, сцена 1.

80

Уильям П. Бакли (1925–2008) — американский писатель, публицист, философ, политический комментатор, известный своими консервативными взглядами.

81

«Красивые люди» (англ. Beautiful People, по одноименной песне 1970 г. американской певицы, автора текстов и музыки, гитаристки Мелани Сафки (1947–1924) — понятие, возникшее в 1960-е и 1970-е годы на волне движения хиппи, оно описывало представителей контркультуры — стильных, свободомыслящих, ярких людей, воплощавших дух эпохи; это неформальное сообщество людей повлияло на общественные и культурные тренды, от моды до музыки и искусства. Само понятие прочитывалось и как положительное, и как ироничное.

82

«Hooray Henry» — ироническое обозначение легкомысленного и праздного мужчины из аристократических слоев общества; первоначально так называли поклонников джазового саксофониста Хамфри Литтлтона. В обороте с 1930-х годов благодаря новозеландо-британскому лексикографу Эрику Х. Патриджу.

83

«Краснокирпичные университеты» — исходно девять общественных университетов, основанных в больших промышленных городах Англии в XIX веке. С возникновением многочисленных «университетов из листового стекла» и переименованием в 1992 году политехнических вузов в университеты все британские университеты, основанные в XIX и начале XX века, иногда именуются «краснокирпичными».

84

Здесь и далее цит. по пер. С. Ильина.

85

Англичане говорят lift, американцы — elevator.

86

L’esprit de l’escalier — фр., букв. «остроумие на лестнице» (Д. Дидро), то есть остроумие задним умом. L’esprit de l’ascenseur — развитие этой же шутки в связи с противопоставлением lift/elevator, поскольку l’ascenseur — подъемник.

87

14 октября 2022 года британская бульварная газета Daily Star запустила прямую трансляцию с пучком салата латук в кадре, желая таким способом показать недолговечность пребывания на посту премьер-министра Великобритании Лиз Трасс, поскольку многие ее критики заявляли, что на этом посту она не задержится. Трасс ушла в отставку 20 октября 2022 года — до того, как салат завял.

88

«Колодец одиночества» (The Well of Loneliness, 1928) — роман британской писательницы Рэдклифф Холл (1880–1943), одно из первых произведений в английской литературе, открыто исследующее тему лесбийской любви.

89

Берил Бейнбридж (1932–2010) — британская писательница и драматург, известная своими психологическими романами о повседневной жизни, нередко с элементами черного юмора; ее работы неоднократно номинировались на Букеровскую премию.

90

Британская национальная партия (British National Party, осн. 1982) — ультраправая политическая партия Великобритании, стоит на националистических, антииммиграционных и антиевропейских позициях, подвергается критике за расизм и экстремизм.

91

The Sunday Times (осн. 1822) — влиятельная британская еженедельная газета, известна своими глубокими расследованиями, аналитическими статьями и культурными обзорами, а также авторитетным ежегодным рейтингом самых богатых людей Королевства.

92

Международный валютный фонд.

93

Сидни Суини (р. 1997) — американская актриса, наиболее известная по ролям в телесериалах.

94

Речь об американских телесериалах «Умерь свой энтузиазм» (Curb Your Enthusiasm, 1999–2024) и «Клан Сопрано» (The Sopranos, 1999–2007).

95

Извините, вы не знаете, где можно найти яхту «Арзахель»? (фр.)

96

Дары моря (фр.).

97

Howard Beddoes (англ.).

98

Треугольный сэндвич, корка у хлеба обрезана.

99

Томас Таллис (ок. 1505–1585) — английский композитор, органист, внесший крупный вклад в английскую хоровую музыку.

100

Александр Поуп (1688–1744) — английский поэт, один из крупнейших представителей классицизма, знаменит своими переводами Гомера на английский.

101

«Бристоль Роверз» (осн. 1883) и «Бристоль-Сити» (осн. 1894) — бристольские футбольные клубы, принадлежат к разным лигам: «Бристоль-Сити» — во второй по значимости в Англии, а «Бристоль Роверз» — в третьей. Их матчи между собой, называемые «Бристольским дерби», традиционно привлекают большое внимание болельщиков, это важные события для всего города.

102

Peter (англ.).

103

Самобытно (лат.).

Content

Джонатан Коу
Проверка моей невиновности

~ ~ ~

Пролог

Часть первая. Смотрите

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая. Скажите

I. Положение

II. Место

III. Вечеринка

IV. Друзья

V. Времена

VI. Культ

VII. Медвежья яма

VIII. Писатель, певший во сне

IX. Писатель, певший во сне (Продолжение)

X. Писатель, певший во сне (Продолжение)

XI. Кабинет

XII. Тень

XIII. Конец

Часть третья. Схвачено

П

П./Р

Р

П

Р

П

Р

П

Р

П

Р

П

Р

П

Р

П

Р

П

П./Р

П

Р

П

Эпилог

Благодарности

Примечания