Нина Кандинская

КАНДИНСКИЙ И Я

МОСКВА

ИСКУССТВО—XXI ВЕК

2017

Нина Кандинская. Фото Х. Эрфурта. 1926.

Nina Kandinsky. KANDINSKY UND ICH

© 1976 by Kindler Verlag GmbH, München

published by permission of Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg, Germany.

This book is based on audio tape recordings of conversations between Nina Kandinsky and Werner Krüger.

Эта книга основывается на аудиозаписи бесед Нины Кандинской с Вернером Крюгером.

Нина Кандинская. КАНДИНСКИЙ И Я. — М.: Искусство—XXI век, 2017.—312 с., ил.

© Издательство ИСКУССТВО—XXI ВЕК, 2017

© НАТАЛЬЯ КУТЕПОВА макет, оформление, 2017

© МАРИНА ИЗЮМСКАЯ перевод с немецкого, 2017

© НАТАЛИЯ АВТОНОМОВА предисловие, 2017

© ИРИНА КОККИНАКИ комментарии, 2017

На суперобложке: Нина Кандинская. ПРОГУЛКА. По рисунку В. Кандинского. 1917. Стекло, масло, фольга. ГМИИ им. А. С. Пушкина

ISBN 978-5-98051-157-9

Наталия Автономова. Предисловие

Книга воспоминаний Нины Кандинской впервые переведена на русский язык в юбилейный год Василия Кандинского — год 150-летия со дня рождения художника, основоположника и теоретика абстрактного искусства. В 1976 году, еще при жизни Нины Кандинской, книга была издана в Берлине, а в 1978 — в Париже. Эти воспоминания не могли появиться в нашей стране ранее, так как в них содержится немало высказываний, касающихся коммунистической идеологии, в частности рассуждений об отношении Кандинского к политической обстановке в СССР, хотя в книге автор неоднократно отмечает сознательную аполитичность художника.

Нина Кандинская была второй женой и музой художника. Они счастливо прожили вместе почти 30 лет, не расставаясь ни на один день. Их встреча оказалась судьбоносной. В мае 1916 года Кандинский, услышав по телефону голос Нины и вдохновившись его звучанием, написал акварель «Одному голосу» (1916, ГМИИ). В сентябре они встретились в Музее изящных искусств имени Александра III (ныне ГМИИ им. А.С. Пушкина). Как пишет в своих воспоминаниях Нина Николаевна, они ходили по залам музея, где она завороженно внимала его пояснениям, а позже бродили по улицам Москвы, наслаждаясь видами старинных памятников архитектуры.

Кандинский родился в Москве. «Живописный камертон» — так он называл свой любимый город. В том же 1916 году он написал серию эскизов и картину, назвав ее «Москва. Красная площадь» (1916, ГТГ). Перед зрителями разворачивается сферическая панорама города, в центре картины — держащаяся за руки пара. Можно предположить, что это художник со своей возлюбленной перед открывшейся картиной их будущего. Оно обещало быть светлым и радостным. Но в жизни все оказалось не столь радужным, в ней случались и драматические, и даже трагические события.

Нина Николаевна происходила из семьи военного. Ее отец Николай Андреевский погиб под Порт-Артуром в 1904 году во время русско-японской войны. Беда коснулась и семьи Кандинского: его сводный брат Владимир Кожевников тоже погиб, оставив малолетнего сына, который позднее во Франции стал известен как философ Александр Кожев. Живя в Париже, Кандинский тесно общался со своим племянником и много помогал ему.

Нину и ее сестру Татьяну воспитывала мать, Ольга Платоновна, во втором браке Крылова. Она была против союза дочери с Кандинским, ее пугала большая разница в возрасте. После венчания в Москве молодожены провели медовый месяц в Финляндии, в местечке Иматра, известном своим водопадом. Там Кандинский написал акварель, получившую то же название — «Иматра» (1917, ГМИИ). Однако революционные события заставили Кандинских срочно вернуться в Москву. Лето 1917 года они провели в Ахтырке, недалеко от села Абрамцево, где Кандинский писал натурные этюды и акварели.

В сентябре 1917 года у Кандинских родился сын Всеволод (Лодя). Не дожив до трех лет, он умер от гастроэнтерита. Об этой трагедии ни Василий Васильевич, ни Нина Николаевна никогда больше не упоминали. Ко всему добавились финансовые трудности, связанные с потерей имущества в годы революции и невозможностью продавать картины. Это было холодное и голодное существование… Далее судьба распорядилась так, что Кандинские дважды становились эмигрантами: сначала как российские граждане, а затем — как немецкие.

Жизнь в Германии осложнилась разбирательствами с Габриэлой Мюнтер и Хервартом Вальденом. Они касались картин, оставленных на хранение во время Первой мировой войны. С приходом к власти нацистов произведения Кандинского были причислены к «дегенеративному искусству», и немецкие музеи избавлялись от них. В российских же музеях картины Кандинского долгое время хранились в фондах и были недоступны для зрителей по идеологическим причинам.

В своей книге Нина подробно описывает все перипетии трудной жизни. Естественно, что более подробно она останавливается на событиях баухаусского (1922–1933) и парижского (1933–1944) периодов, поскольку была их активным участником. Книга «Кандинский и я», подобно большинству воспоминаний такого рода, характерна субъективной оценкой происходящего. Нина Николаевна подчеркивает свою значимость в судьбе художника, перенося акцент на собственную персону. Однако ценность этого издания — в свежести впечатлений, которыми она делится, описывая события. Рассказ насыщен информацией о встречах с известными деятелями знаменитой строительной школы Баухаус — Вальтером Гропиусом, Людвигом Мис ван дер Роэ, Ласло Мохой-Надем, Паулем Клее и многими другими мастерами. Описывая творческую атмосферу, царившую в Школе, Нина цитирует отрывки из дневников и писем учеников и художников, возглавлявших мастерские, приводит отрывки из воспоминаний современников. Чрезвычайно интересно читать о сложностях политической жизни в Германии перед приходом к власти нацистов, показанных сквозь призму взаимоотношений в Школе и вне ее. Нина рельефно обозначает роль Кандинского в формировании научно-художественной программы обучения в Школе, подчеркивая определенность его позиции в отношении происходящих политических перемен и вместе с тем постоянно напоминая о его аполитичности.

Переехав в Париж, Кандинские вели довольно замкнутый образ жизни. Именно там у художника появилась возможность полностью посвятить себя творчеству. В этот период Кандинский создал 144 картины, 208 акварелей и гуашей и большое число рисунков.

Мы с интересом читаем о распорядке его дня, о характерных особенностях творческого процесса. Супруги были знакомы с известными мастерами XX века, и описания визитов в мастерские Леже, Мондриана, Энсора, Эрнста несомненно важны и интересны.

После смерти Кандинского в декабре 1944 года у Нины возникли большие проблемы. Художник оставил огромное наследие, как художественное, так и теоретическое. Требовалось его сохранять, изучать, пропагандировать, устраивать выставки и приобщать зрителя к достижениям Кандинского в сфере абстрактного творчества. Со свойственной ей энергией, любовью и преданностью памяти мужа Нина стала на путь популяризации его наследия. Она создала Общество Кандинского, во главе которого стояла супруга президента Франции мадам Клод Помпиду и членами которого были директора крупнейших в мире музеев современного искусства. Именно благодаря усилиям Нины Кандинской большая часть произведений художника в настоящее время находится в крупнейших мировых собраниях. При Обществе был создан научный комитет, куда входили известные исследователи творчества Кандинского: профессор Конрад Рётель, Вивьен Эндикот Барнетт и др. Тщательно изучались и отбирались подлинные произведения Кандинского для издания каталога-резоне, составившего шесть томов — живопись, акварели и рисунки. В настоящее время ни один художник XX века не имеет такого всеохватного научного издания, как Кандинский.

После смерти мастера во многих музеях мира было организовано большое число выставок, различных по тематике и демонстрировавших ту или иную грань его творчества. Ни одна выставка, посвященная искусству XX века и авангардному движению в частности, не обходится без участия картин Кандинского. Его основной теоретический труд «О духовном в искусстве» неоднократно издавался и был переведен на многие языки мира.

Нину Николаевну очень беспокоила ситуация с наследием мужа в СССР. После получения Кандинскими немецкого гражданства в 1928 году картины, оставленные на временное хранение во II Музее новой западной живописи, были национализированы и распределены между советскими музеями. В 1950-е годы, посещая своих родных в Москве, Нина одновременно вела переговоры с представителями советского правительства с целью проведения выставки Кандинского на родине и включения его произведений в постоянную экспозицию музеев. Процесс этот был затяжным, но Нина Николаевна все же добилась участия произведений Кандинского из собраний отечественных музеев в выставках, организованных во Франции и Италии. В 1979 году, незадолго до ее смерти, выставки состоялись в Париже в Национальном музее современного искусства (Центр Жоржа Помпиду), а в 1980 — в залах Музея Капитолия в Риме. К сожалению, Нине не довелось увидеть выставку «Москва — Париж», проходившую в ГМИИ им. А.С. Пушкина в 1980 году, где экспонировались две знаменитые картины Кандинского 1913 года — «Композиция VI» (ГЭ) и «Композиция VII» (ГТГ). Не довелось ей увидеть и персональные выставки мужа в Государственной Третьяковской галерее и Русском музее в 1989 году, о которых она так мечтала. После трагической смерти Нины Кандинской три картины Василия Кандинского — «Угловая структура» («Структура из углов»), 1930; «Пестро-голубой цвет» («Синее на многоцветном»), 1925; «Движение I», 1935, согласно ее завещанию, были в 1990 году переданы в дар российским музеям (ныне — в собрании ГМИИ).

О Нине Кандинской на Западе бытует много легенд и мифов. Часто можно услышать негативные отзывы о ее образе жизни, о любви к драгоценностям и тому подобное. Слухи усилились в связи с загадочным убийством Нины в ее швейцарском шале осенью 1980 года и распродажей драгоценностей после ее смерти. Упоминалось даже о каком-то «русском следе» и «руке Москвы». Опровергать эти домыслы не имеет смысла. Важно отметить, что без книги Нины Кандинской было бы труднее разобраться во всех аспектах творчества художника, представить и понять глубины и тайны его сложного образа. Многие западные исследователи анализируют жизнь и творчество Кандинского, опираясь на эти воспоминания, часто цитируют целые страницы из книги «Кандинский и я», фактически моделируя с ее помощью образ художника и его творческий процесс.

Мы надеемся, что издание книги Нины Кандинской в России будет важным событием как для исследователей жизни и творчества мастера, так и для широкого круга почитателей его искусства.

Наталия Автономова

I. Встреча: Москва, 1916

Русский обычай

В царской России существовал старинный новогодний обычай. Он был очень популярен у девушек на выданье: накануне Нового года они выбегали на улицу, с трепетом ожидая, какого мужчину встретят первым. Предание сулило, что его имя окажется именем суженого.

К этому обряду возвращались ежегодно, и я, как большинство суеверных русских девушек, в свой последний школьный год тоже присоединилась к старинной игре в имена. Я прекрасно помню, что первым на пути мне повстречался очень симпатичный молодой человек, почтительно ответивший на мой вопрос — «Меня зовут Василий».

Какое горькое разочарование! Имя Василий совершенно не нравилось мне. Ведь в то время для меня не было имени красивее, чем Георгий, я страстно желала выйти замуж за мужчину с этим старинным русским именем. Но судьба распорядилась иначе: вскоре я познакомилась с Василием Кандинским, вышла за него замуж и была очень с ним счастлива.

Моя первая встреча с современным искусством

Уже в раннем возрасте в Москве я соприкоснулась с современным искусством. Еще школьницей мне довелось впервые увидеть собрание Сергея Щукина. Этот богатый московский купец с самого начала века собирал французское искусство, от импрессионизма до кубизма, и сделал свою коллекцию доступной для публики. Он покупал Пикассо, когда тот еще был абсолютно неизвестен. Тогда почти никто не знал Матисса, но, впервые увидев его картины в Париже, Щукин с 1906 года начал покупать и его произведения. Если и был художник, обладавший безупречным глазом, так это Щукин (хотя он был не художником, а коммерсантом), — он всегда выбирал лучшее. Иногда Матиссу было жаль расставаться со своими картинами и он говорил: «Эта мне не удалась, я сейчас покажу вам что-нибудь еще…» Но уловка не срабатывала. Щукин осматривался и в конце концов говорил: «Я возьму ту, что вы мне отсоветовали».

По заказу Щукина Матисс в 1910 году написал картину «Танец» и парную к ней «Музыку» для оформления бывшего дворца Трубецкого{1}. В 1911-м картины прибыли в Москву.

В том же 1911 году, когда Кандинский в Мюнхене основал «Синий всадник», Щукин посетил парижскую мастерскую Матисса, где ему довелось познакомиться с Пикассо, которому он отвел в своем особняке целый зал.

Когда я знакомилась с собранием Щукина, оно было уже внушительным и выставлялось в его роскошном московском особняке. В течение дня сокровища этой частной коллекции были доступны каждому желающему{2}. В собрании Щукина я наконец увидела знаменитый «Танец». Он произвел на меня сильное впечатление, хотя истинная художественная ценность этого произведения была для меня тогда закрыта.

Здесь же я увидела множество других работ, в большинстве своем из Франции. И поскольку Щукин собирал почти исключительно французскую живопись, я впервые у него услышала имена Гогена, Брака, Дерена и, конечно, Пикассо. Современные русские художники, создававшие тогда исключительно самобытные произведения, в собрании Щукина не были представлены.

В те годы в Москве находилось еще одно не менее ценное собрание, принадлежавшее предпринимателю Ивану Морозову. Как и Щукин, Морозов старался регулярно бывать в Париже, где открывал многообещающих, но тогда еще неизвестных художников. В 1908 году он впервые встретил Пикассо.

Однако в отличие от Щукина, Морозов предоставлял выбор картин, которые он покупал для себя, самим художникам. Его было проще, чем Щукина, обвести вокруг пальца, и он приобретал почти все, что художники предлагали ему.

Помимо произведений французских художников, образовавших ядро коллекции, Морозов собирал еще и Ван Гога, необыкновенное искусство которого мне впервые довелось увидеть своими глазами именно у него.

Оба, и Щукин и Морозов, дали первый импульс художественной революции в России: их московские коллекции стали местом встреч и дискуссий о современном французском искусстве.

Благодаря собраниям этих московских коллекционеров Эрмитаж в Ленинграде и Пушкинский музей в Москве нынче обладают первоклассными произведениями французской живописи второй половины XIX — начала XX века.

Как я впервые увидела картину Кандинского

Во время очередного свободного урока я с подружками пошла на выставку современного русского искусства, открытую в одном из общественных зданий на Большой Дмитровке{3}. Должна признаться, выставка нам совершенно не понравилась, поскольку представленные картины действовали скорее отталкивающе — за одним исключением.

Мы заметили картину, разительно отличавшуюся от других. Впервые я испытала магию красок и форм, которая впоследствии помогла мне открыть мир Кандинского. Издали картина казалась похожей на пылающий огонь, извивающиеся языки пламени порождали причудливые цветовые эффекты. Я робко, в некоторой нерешительности, приблизилась к удивительной картине — впервые в своей жизни я стояла перед абстрактным произведением искусства. Фантастическое зрелище! Разумеется, я поинтересовалась именем художника и наконец обнаружила его в правом нижнем углу картины. Она была написана Василием Кандинским.

Телефонный разговор

Я всегда верила в силу судьбы, и до сих пор мне не пришлось разочароваться в своей вере. Напротив, судьба всегда была моим добрым спутником. Самый яркий пример подобного ее проявления — моя первая встреча с человеком, с которым я обрела счастье: с Василием Кандинским я познакомилась, если можно так сказать, по чистой случайности.

Стечение обстоятельств, благодаря которому я познакомилась с Кандинским, многим покажется удивительным. Однако действительно произошло почти невероятное, и память об этом живет во мне с момента нашей встречи.

Как-то раз в конце мая 1916 года подруга пригласила меня к себе на ужин. Когда я в назначенное время пришла, у нее уже собралось довольно внушительное общество. Мое внимание привлек один господин, только что явившийся из-за границы и бывший в Москве проездом. Он должен был передать Кандинскому сообщение, которое касалось, если я правильно помню, одной из его запланированных выставок. В течение вечера этот господин пытался узнать у присутствующих адрес художника и поинтересовался, не знаком ли кто-нибудь с ним лично. Выяснилось, что его никто не знает.

А я была знакома с племянником Кандинского Анатолием Шейманом, сыном сестры его первой жены. Я сказала, что сообщение Кандинскому можно передать через его племянника. Когда выяснилось, что я знакома с племянником Кандинского, этот господин уговорил меня передать сообщение художнику собственноручно. Очевидно, задача казалась ему крайне важной, раз он не хотел рисковать и искал надежного посыльного. Я, разумеется, сразу согласилась. В конце концов я была еще девочкой-подростком и гордилась доверием, какое было оказано мне этим незнакомым господином. Доверенная миссия преисполнила меня необычайным волнением, любопытство смешалось с ожиданием. На следующий день я созвонилась с племянником Кандинского и получила номер его дяди. Тогда я позвонила Кандинскому.

Он сам подошел к телефону. Поскольку до сих пор он никогда не слышал моего имени, то сначала поинтересовался, откуда у меня его номер. Когда же я сообщила ему, что знакома с его племянником, сдержанность сменилась благорасположенностью, и я передала ему сообщение. После нескольких любезных слов, сказанных на прощание, я собиралась положить трубку, но Кандинский, к моему удивлению, тихо сказал: «Я хочу непременно познакомиться с вами лично».

На это я совершенно не рассчитывала. Подумать только, художник, которым я так восхищалась, увидев его замечательную картину, хочет встретиться со мной лично! На мгновение я потеряла дар речи и смущенно молчала, в смятении подыскивая слова, и не знала, согласиться или отказать. Кандинский очевидно почувствовал мою нерешительность и спас ситуацию, предложив: «Значит, встретимся такого-то…»

Решение было принято. Однако так быстро, как хотелось Кандинскому, нам встретиться не удалось. Как раз только начались школьные каникулы, и мы с мамой и сестрой собирались вскоре в Ессентуки на Кавказ, на знаменитый курорт, где мама намеревалась принимать целебные ванны. Когда я сообщила Кандинскому о нашем отъезде, он казался разочарованным и поинтересовался моим почтовым адресом на время каникул.

— Хочу вам написать, — сказал он.

— Я не знаю адреса, — с сожалением ответила я.

— Хорошо, тогда я напишу вам до востребования, — решительно добавил он.

— После моего возвращения с каникул я позвоню вам, — обещала я. — Когда точно это будет, я пока не знаю. Потому что после каникул в Ессентуках мы еще поедем к бабушке в деревню.

— Я надеюсь, вы сдержите слово и действительно позвоните мне, когда вернетесь в Москву, — сказал Кандинский.

Пробыв несколько дней в Ессентуках, я пошла на почту и спросила, есть ли для меня письма. «Писем нет, есть открытка», — сказал служащий в окошке. Поскольку я не ждала открытки, то и отказалась ее забирать — глупость, которую долго не могла себе простить.

Позже Кандинский сказал, что открытку написал он. Во время войны было запрещено посылать письма «до востребования», поэтому он решил отправить открытку. Это был единственный раз, когда Кандинский писал мне, потому что за долгие годы нашей совместной жизни у нас не было случая писать друг другу. Мы никогда не уезжали порознь и никогда не разлучались.

Встреча

В начале сентября 1916 года мы с мамой и сестрой вернулись в Москву целыми, невредимыми и хорошо отдохнувшими за время четырехнедельной поездки в Ессентуки и каникул в имении моих бабушки и дедушки. Оно было расположено неподалеку от Тулы. Я не решалась сразу связаться с Кандинским и выждала несколько дней, прежде чем позвонить ему. Кандинский был слегка раздосадован, что я не сдержала обещания непременно позвонить ему сразу по возвращении.

Мы договорились встретиться в Музее им. Александра III, сейчас он называется Пушкинский музей. Кандинский уже был там, когда я вошла в зал. Я стояла напротив мужчины, благообразный вид и аристократическая элегантность которого произвели на меня глубочайшее впечатление. Меня сразу заворожили его добрые прекрасные голубые глаза. Всем обликом Кандинский напоминал вельможу. Я очень хорошо помню, как мы поздоровались, будто были знакомы долгие годы — так естественно протянули друг другу руки. То, что я нисколько не смутилась в присутствии столь сильной личности с самого начала знакомства, меня саму удивило.

Мы пошли по залам музея, Кандинский со знанием дела говорил о представленных произведениях и весьма лестно отзывался о современном искусстве. Я слушала его как завороженная и видела перед собой все, о чем он говорил, в цвете и объеме. Он пытался объяснить мне все наглядно, и складывалось впечатление, что, рассказывая, он писал картины.

Внезапно я вспомнила картину Кандинского, которую видела ненадолго до этого на выставке современного русского искусства. И я невольно отметила волшебную связь между ней и самим художником. Эта картина была сам Кандинский. Я имею в виду не автопортрет, а отражение в ней всего мира его представлений, фантазий и созидательной мощи. Ни один другой художник не мог бы так писать.

Обойдя экспозицию, мы покинули музей и прошлись по бульвару вдоль Кремля. Кандинский восхищался заходящим солнцем, богатство красок и атмосферу вечера он облекал в фантастические слова. Он словно создавал картины, которые заставляют меня воспроизвести фрагмент из его книги «Взгляд назад»{4}: «Солнце плавит всю Москву в один кусок, звучащий как туба, потрясающий всю душу. Нет, не это красное единство — лучший московский час. Он только последний аккорд симфонии, развивающей в каждом тоне высшую жизнь, заставляющей звучать всю Москву подобно fortissimo огромного оркестра. Розовые, лиловые, белые, синие, голубые, фисташковые, пламеннокрасные дома, церкви — всякая из них как отдельная песнь, — бешено зеленая трава, низко гудящие деревья, или на тысячу ладов поющий снег, или allegretto голых веток и сучьев, красное, жесткое, непоколебимое, молчаливое кольцо кремлевской стены, а над нею, все превышая собою, подобная торжественному крику забывшего весь мир аллилуйя, белая, длинная, стройно-серьезная черта Ивана Великого. И на его длинной, в вечной тоске по небу напряженной, вытянутой шее — золотая глава купола, являющая собою, среди других золотых, серебряных, пестрых звезд обступающих ее куполов, Солнце Москвы»{5}.

Кандинский написал эти строки в 1913 году. Тогда он еще не был уверен, что познает то самое «недостижимое и высшее счастье» запечатлеть этот час. Мечта его исполнилась именно в тот момент, когда мы вместе сентябрьским вечером 1916 года бродили по вечерней Москве, счастливые и влюбленные. Для Кандинского это был самый прекрасный час московского дня. «Солнце уже низко и достигло той своей высшей силы…» Исчезающий образ: солнце плавится в багровом зареве, в последний раз погружая город в огненно-красный свет. Его не забудет тот, кому посчастливилось увидеть московский закат.

Он не мог представить себе работу без удовольствия. Когда он чувствовал себя несчастным, родник его творчества иссякал. Когда же ему было хорошо, в его картинах ощущалась радость.

Мы наслаждались вечером и красотой города. Кандинский, будучи много старше меня, в душе был молод, увлечен и вновь обрел способность восхищаться. Эти положительные качества не покидали его до преклонных лет. Лишь после нашей свадьбы он признался мне, почему так внезапно решил познакомиться со мной: «Меня поразил твой голос».

Мой голос побудил Кандинского к творчеству. После нашего первого телефонного разговора он создал акварель и назвал ее «Посвящение незнакомому голосу»{6}.

Быстрое и счастливое решение

Кандинский настаивал на нашей скорейшей свадьбе. Моя мама была против. Ее беспокоила слишком большая разница в возрасте. Кроме того, Кандинский жил не в России, а мама хотела, чтобы я была поблизости. Однако наша любовь пересилила сопротивление мамы. Уже пять месяцев спустя после нашей встречи, 11 февраля 1917 года, мы венчались по русскому православному обряду. Свадьба состоялась в узком кругу родственников и друзей. Я конечно же мечтала выйти замуж в белом. Кандинский позаботился о том, чтобы мое желание сбылось, и сам сделал эскиз красивой отделки свадебного платья. Мы поженились, и я стала весной в осени его жизни.

Разумеется, опасения высказывала не только мама, родственники и друзья тоже удивлялись, почему я выбрала мужчину намного старше себя. Однако я ни с кем это не обсуждала. Что люди думали об этом, меня совершенно не интересовало. Я не думала ни о возрасте Кандинского, ни о своем. На самом деле, он выглядел много моложе своих лет.

Нелепо предполагать, что я вышла замуж за Кандинского, потому что он был знаменит. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда и по этой причине — Кандинский всегда это подчеркивал — не провели ни единого дня врозь.

Наша свадебная поездка привела нас в Финляндию. Поездом мы отправились через Санкт-Петербург к знаменитому водопаду в Валлен-Коски, расположенному сразу за русской границей. Нам открылся чудесный зимний пейзаж. Казалось, что две недели мы живем на счастливом острове, удаленном от мира, который больше не существовал для нас. Это было волшебно. Затем мы отправились в Хельсинки.

Однажды утром я проснулась от громкого пения, доносившегося с улицы через открытое окно нашего гостиничного номера. Мне показалось, что это сон. Люди пели «Марсельезу», хотя официально петь революционные песни было запрещено. Я встала и выглянула в окно. По улице маршировали матросы с красными знаменами в руках. Я разбудила Кандинского, он тут же оделся и пошел в коридор, где уже собрались офицеры, а потом ворвался в комнату с новостью, что царь отрекся от престола.

В России началась революция

Для нас эта новость была совершенно неожиданной. Мы неделями не читали газет и поэтому ничего не знали о политических событиях в нашей стране. Кандинский решил, что нужно срочно вернуться в Москву. Ему хотелось на месте следить за тем, как будут развиваться события, да и оставлять квартиру без присмотра было опасно.

Не желая поддаваться всеобщей панике, он старался все обдумать спокойно. «Если революция принесет России и ее народу положительные изменения, — сказал он, — то она благо, и я могу ее только приветствовать».

Нашу квартиру мы нашли запертой, как и оставили ее перед отъездом. Я говорю «нашу» квартиру, потому что после свадьбы я переехала к Кандинскому в дом № 1 на углу Долгого и Неопалимовского переулков. До этого я жила в доме матери в Козихинском переулке.

Мое происхождение

Мое девичье имя Нина фон Андреевская. Как уже ясно из имени, я происхожу из русского дворянского рода. Родилась я в Туле, откуда в раннем возрасте переехала вместе с семьей в Москву. В Москве я провела юность, там ходила в школу, сдавала выпускные экзамены. Уже будучи замужем за Кандинским, я в течение двух лет изучала в Московском университете историю и филологию, а в качестве дополнительного предмета — философию. Хотя я никогда не слушала лекции по истории искусства, я увлекалась им с ранней юности, любила поэзию и музыку. Ребенком я при каждом удобном случае ходила в музеи и на выставки и считала подарком, если мама брала меня с собой на концерт классической музыки. В живописи меня более всего завораживали краски, но новая реалистическая живопись не слишком меня увлекала — она не соответствовала предпочтениям нашей эпохи. Стоит ли говорить, как я безмерно уважаю гений Рембрандта, Тициана или Тинторетто! А реализм нынешних дней я полностью отрицаю.

Я отчетливо помню впечатление, как молния осветившее мой жизненный путь. Однажды, когда нас отпустили с урока, мы с подругами пошли искать гадалку. К искусству ясновидения меня влекло с детства. Даже если предсказатели не могут поведать о будущем все, в их толкованиях всегда содержится зерно истины. Нам с подругой удалось подкупить помощницу гадалки хорошими чаевыми, и она пропустила нас раньше других посетителей, ожидавших в приемной. Первой разрешили войти моей подруге. Она недолго оставалась в сумрачном, искусственно затемненном помещении и вернулась со слезами на глазах. Я была страшно возбуждена. Неужели и я узнаю только плохое? Когда же я увидела сидевшую передо мной гадалку, на меня снизошло успокоение. Кстати, она была первой женщиной с короткой стрижкой, которую я видела в жизни. Короткие волосы в Москве были чем-то из ряда вон выходящим — все женщины носили косы или пучки.

Сначала гадалка спросила о дате рождения, затем взяла мои руки и вдруг сказала: «Вы представляете интересный случай. Ваша жизнь будет необычной. Скоро вы покинете Россию, — затем, помолчав, продолжила: — Вы выйдете замуж за знаменитого мужчину, чья известность будет расти. Я не могу наверняка сказать, кто он по профессии, но совершенно уверена, что он писатель или художник. Сейчас он живет не в России, а в Северной Европе».

Прорицательница ни в чем не ошиблась: позже я узнала, что Кандинский в то время находился в Стокгольме.

«На жизненном пути вы встретите много значительных и интересных людей, — добавила она. — Я уверена, что к вашему мнению будут прислушиваться. Я знаю, что сейчас у вас мало времени, но сделайте мне одолжение и приходите снова. Денег я с вас не возьму, вы мне интересны как личность».

Однако больше я к ней не пришла. Я боялась, что второй визит меня разочарует. Моей подруге она сказала, что ее жених погибнет на войне, что и случилось позже.

Москвичи толпами устремлялись к этой прорицательнице, чье имя я, к сожалению, забыла. Ее популярность была столь велика, что полиция вынудила ее покинуть город.

Родительский дом был очень гостеприимным. Наши с сестрой друзья могли запросто приходить к нам. Мама даже разрешала нам устраивать небольшие праздники. Однако в нашем воспитании присутствовала и строгость, что, как мне теперь кажется, было очень правильным. Поскольку мой отец умер рано, хорошим воспитанием я обязана исключительно матери. Когда в период Баухауса я жила с Кандинским в Веймаре, мама вышла замуж во второй раз. Она сочеталась браком с Иваном Крыловым, русским генералом, много лет до этого принадлежавшим к кругу наших друзей.

Когда мне было десять, меня спросили, кем я хочу стать, когда вырасту. «Поэтессой», — ответила я. На самом деле, я очень много читала и мечтала научиться писать книги для других людей. «Если бы я была мальчиком, я бы хотела стать послом», — сказала я. «Почему послом?» — «Я хочу путешествовать по миру и знакомиться с разными людьми».

Позже мечта сбылась. Благодаря браку с Кандинским я много ездила по миру, может быть, и не в качестве посла своей страны, но вместе с Кандинским — как посол искусства.

Я страстно любила и до сих пор люблю балет. Мне бы очень хотелось стать балериной, но мама была против. И все же в течение пары месяцев мне удалось тайно брать уроки в одной из самых известных московских балетных школ. Я старалась улизнуть из дома незамеченной, чтобы мама не узнала о моих тайных уроках. Долгое время это, разумеется, продолжаться не могло. Однажды мама меня поймала, и школу пришлось бросить. Позже я рассказала этот эпизод Кандинскому, также большому любителю балета. «Кто знает, может быть, тогда мы бы не познакомились!» — смеясь сказал он.

Ребенком мне не разрешалось заходить на кухню — не то что там находиться. Когда Кандинский на мне женился, моя неопытность в готовке и ведении хозяйства сразу дала о себе знать: «Дочь совсем не умеет готовить. Она определенно не сможет вести хозяйство», — предупредила Кандинского моя мать. Но Кандинский не дал себя запугать. «Этому я Нину научу. Кроме того, я собираюсь нанять домоправительницу», — успокоил он маму.

Первые уроки стряпни преподал мне муж. Ему пришлось начать с азов, ведь я не знала самых элементарных вещей, касающихся ведения хозяйства. Какое именно блюдо мы тогда вместе готовили, я не помню, в любом случае, за год я достигла таких успехов в поварском искусстве, что Кандинский всегда был очень доволен моей стряпней. Во время революции и в последующие годы до нашего отъезда в Германию мне помогала служанка, бравшая на себя самую тяжелую работу в доме.

Во время революции нам приходилось буквально варить кашу из топора. Еды было мало. Официально мы получали скудные пайки. Кандинскому полагался небольшой порцион муки, это были так называемые «академические пайки». С 1919 года я пошла работать в московский Наркомпрос, сначала секретарем Кандинского, который в то время занимался реорганизацией российских музеев в качестве члена Художественной коллегии Народного комиссариата{7}. Позже заведовала канцелярией и была секретарем в отделе материального обеспечения Академии. Там мне тоже был выделен паек с основными продуктами питания, которых на жизнь совершенно не хватало. Поэтому на черном рынке мне приходилось выменивать на еду обувь, пальто или шали, что было еще и небезопасно, поскольку за натуральный обмен полагались большие штрафы. Однажды я обменяла жакет на кусок баранины. Уверенная, что совершила выгодный гешефт, я понеслась домой, чтобы торжественно предъявить служанке свою добычу, которая должна была скрасить наши скудные трапезы. Обследовав кусок мяса, та в ужасе воскликнула: «Милостивая госпожа, в бумагу завернуто собачье мясо!»

Этот эпизод относится к моему дебюту на кухне и к тому же свидетельствует о том, в каких катастрофических условиях мы жили в послереволюционной Москве.

Происхождение Кандинского

Кандинскому было пятьдесят лет, когда мы познакомились в Москве, и пятьдесят один, когда поженились.

Если заходит разговор о происхождении Кандинского, его детстве и юности, студенческих годах и решении посвятить себя искусству, я беру за основу книги супруга и биографические подробности, которыми он делился со мной в наших беседах. Я бы охотно избежала повествования о жизни Кандинского до нашей свадьбы, однако недоразумения в других описаниях его личности и творчества вынуждают меня еще раз осветить его биографию до окончания мюнхенского периода. И я вижу смысл в том, чтобы подробно рассказать о двух десятилетиях, что мы прожили вместе.

Многое в зрелой жизни Кандинского открывается лишь с пониманием периода его становления.

Кандинский родился 4 декабря 1866 года в Москве. В жилах его отца текла русская и капля монгольской крови. Он часто с гордостью вспоминал свою прабабушку, бывшую монгольской принцессой. Отец его был родом из города Кяхта на границе с Китаем. В юном возрасте он переехал в Москву и женился на Лидии Тихеевой, коренной москвичке, известной своей красотой. Она слыла очень умной и обаятельной. Василий был единственным сыном в этом браке.

Первые краски, запомнившиеся трехлетнему Кандинскому, были: сочный зеленый, белый, карминно-красный и охристо-желтый. В 1869 году родители вместе с Василием отправились в Италию. Московская няня удивилась, что Кандинские решились на такую долгую поездку, чтобы увидеть «разрушенные постройки и старые камни», когда их и в Москве было полным-полно. В памяти Василия остался лишь непроходимый лес колонн.

Ему было пять лет, когда в 1871 году семья переселилась из Москвы в Одессу. Поскольку отец плохо переносил московский климат, он согласился на должность директора чайной фабрики в южнорусской метрополии. Тетка Василия, Елизавета Тихеева, которой он обязан столь же многим, сколь и родителям, последовала за Кандинскими в Одессу. Однако семья там так и не прижилась. В Одессе Василий всегда чувствовал себя гостем.

Брак родителей продержался недолго, и вскоре после переезда они разошлись. Василий остался с отцом и тетей, старшей сестрой матери, которая бережно заботилась о нем. В книге «Взгляд назад» 1913 года он отводит ей существенную роль.

Уже в нежном возрасте Кандинский делает первые попытки рисовать. В то время для него это была просто веселая мазня. Однажды он раскрашивал акварелью белую лошадку. Картинка была почти закончена, осталось лишь закрасить копыта, но тут тете Елизавете, помогавшей ему рисовать, понадобилось выйти, и она посоветовала ему подождать до ее возвращения. Василий остался один и мучился желанием нанести на бумагу последние мазки. Черный, подумал он, наверняка подойдет, чтобы копыта получились похожими. Он взял столько краски, сколько могло удержаться на кисточке, и вот — какое горькое разочарование! Он разглядывал четыре черных, совершенно чуждых бумаге безобразных пятна на копытах лошадки. Волнение захлестнуло его, он чувствовал себя жестоко наказанным. До преклонных лет он мучился каждый раз, когда ему приходилось наносить на холст чистую черную краску.

Мальчишкой Кандинский был способен, находясь дома, рисовать по памяти картины, особенно понравившиеся ему на выставках, — разумеется, насколько ему позволяли технические навыки. Его образное мышление и зрительная память с раннего детства отличались исключительной развитостью. Позже обнаружилось, что по памяти Кандинский писал лучше, чем с натуры.

Елизавета Тихеева происходила из балтийских немцев и часто говорила с мальчиком по-немецки. Она читала ему немецкие сказки и открыла пестрый мир сказочной фантазии. Кандинский неоднократно отмечал, что немецкие сказки были одним из источников, питавших его живопись. Тетя, в свое время сыгравшая большую роль в воспитании его матери, оказала неоспоримое влияние и на него. Кандинский рассказывал мне, что все, кто с ней сталкивался, находились под сильным впечатлением от ее возвышенного образа.

Еще слишком юный Василий не мог осознать, какое значение имел развод родителей. Он одинаково любил мать и отца, оба одинаково повлияли на становление его личности. Отца, который очевидно не был авторитарным, он воспринимал как старшего товарища и доверял ему, сообщая о школьных оценках и принимая его доброжелательные советы. И в зрелом возрасте Кандинский ни разу не произнес об отце дурного слова, он искренне восхищался его поступками и решениями. Непреклонное мужество, непоколебимая вера в разум, стойкий характер — те достоинства, которые послужили образцом поведения для сына. Мать для Василия была идеальным воплощением женственности. Однажды он поведал мне, что тайно думал о матери, когда писал картину, посвященную Москве{8}. Город Москва представлялся ему исключительно в женском образе, как воплощение красоты, достоинства, изящества и гармонии, внезапных противоречий и соблазнительной прелести — очарования, мечты, эротики и кокетства. Разве эта картина могла стать чем-либо иным, нежели подарком матери? Это образ, раскрывающий всю глубину его любви и привязанности к ней. В данном случае он открывает свои чувства со всей силой художественного и поэтического дарования. Когда я читаю в его автобиографии восторженные строки о Москве, мне кажется, я слышу слова в адрес матери. Портрет города и портрет матери идентичны. Когда его мать вышла замуж во второй раз, в его отношении к ней ничто не изменилось. После развода она приезжала к нему каждый день в квартиру отца, у которого жил Василий.

Во втором браке у его матери было четверо детей. Братья и сестры были намного младше Василия, самому младшему из сводных братьев, Алексею Кожевникову, Кандинский был крестным отцом. Впоследствии Кожевников изучал психиатрию и прославился как специалист в этой области далеко за пределами России. Сын старшего брата Владимира — Александр Кожевников (позже его стали называть Кожев) изучал философию в Гейдельбергском университете. После учебы он остался в Германии и стал известен как специалист по философии Гегеля. В 1925 году он покинул Германию и до самой смерти в 1968-м жил в Париже.

Кожев очень любил живопись Кандинского и профессионально в ней разбирался. В журнале «XX век» 1966 года, посвященном Кандинскому (Hommage à Kandinsky), есть его статья{9}, свидетельствующая о том, как тонко он понимал искусство художника.

С родителями Кандинского мне не довелось познакомиться лично. На нашу свадьбу в Москву они не приехали. Они жили в Одессе, ездить по России было в то время затруднительно, и мы сами посоветовали им не приезжать. Мать Кандинского написала мне потом очень душевное письмо, выразив надежду, что ее сын будет счастлив. Она умерла еще до нашего отъезда из России. Известие о смерти отца застало нас в Дессау.

Кандинский получил хорошее школьное и университетское образование. В Одессе он ходил в начальную школу, затем с 1876 года девять лет учился в гимназии. Когда Василию было десять, отец настоял на том, чтобы он выбрал, где учиться: в латинской гимназии или в реальном училище, объяснив разницу между образованием в этих и других учебных заведениях. Тем самым он помог Кандинскому принять правильное решение. Разумеется, долгие годы он поддерживал сына деньгами, был его старшим товарищем и старался в любой ответственной ситуации предоставить Василию право самостоятельно принять решение. Основными принципами его воспитания были полное доверие и дружеская беседа. На протяжении гимназических лет Василий жил мечтой вернуться в Москву, и отец полностью его в этом поддерживал. Когда Василию исполнилось тринадцать, отец стал каждое лето брать его с собой в Москву, пока в возрасте восемнадцати лет он не переселился туда насовсем.

С 1874 года Василий брал уроки фортепиано и виолончели. Как и многие сверстники, он писал стихи, которые потом непременно рвал. О его школьных успехах мне почти ничего не известно, он практически никогда не говорил об этом. Но в одном я уверена: прагматичный отец Василия, предприимчивый и успешный коммерсант, не стал бы оплачивать его учебу в Университете, если бы у него были только средние результаты. Все говорит о том, что отец был уверен в одаренности сына.

Именно отец, у которого были доверительные отношения с сыном, довольно рано заметил его любовь к рисованию и посоветовал ему поступить на курсы рисования при одесской гимназии. Это были первые существенные попытки понять законы искусства, так привлекавшие его всю жизнь. Даже сами материалы, с которыми Василий учился обращаться, казались ему живыми и притягательными. Все внутренние противоречия и неуверенность, свойственные детству, находили выход в рисовании.

Отец не упускал возможности расширить кругозор Василия. Когда они вместе ездили в Москву, часто ходили по старым церквам. Отец, родившийся в Восточной Сибири, куда его предков выслали из Западной Сибири по политическим соображениям, хорошо знал Москву не только с внешней стороны, он знал ее душу, особенный неповторимый дух. Юноша почтительно внимал его рассказам о бесчисленных московских церквах. Здесь Кандинский научился воспринимать древние мозаики и иконы и восхищаться ими. Как он сам говорил, его искусство корнями уходит глубоко в русскую культуру.

В 1886 году он окончательно переселился в Москву, чтобы учиться на факультете юриспруденции и политэкономии. Одним из его учителей был профессор А. Чупров, исключительно одаренный ученый, перед которым Кандинский преклонялся. Позже он говорил, что Чупров был в числе самых редких и удивительных людей, какие встречались ему на жизненном пути.

В Университете Кандинский не ограничился изучением предметов по специальности. Его жажда знаний была так велика, что он исследовал весь спектр курсов, предложенных на факультете. Его пытливый ум не дал узколобым специалистам заключить себя в какие-либо рамки. Он начал глубоко изучать все аспекты права, о чем вспоминал: «Римское право (привлекавшее меня тонкой своей сознательной, шлифованной „конструкцией“, но в конце концов не удовлетворившее мою славянскую душу своей слишком схематически холодной, слишком разумной и негибкой логикой), уголовное право (задевшее меня особенно и, быть может, слишком исключительно в то время теорией Ломброзо), история русского права и обычное право (которое вызвало во мне чувства удивления и любви, как противоположение римскому праву, как свободное и счастливое разрешение сущности применения закона), соприкасающаяся с этой наукой этнография (обещавшая мне открыть тайники души народной)»{10}.

Уже тогда в него закрались сомнения, правильный ли он выбрал путь. Из добровольно свитого кокона вдруг прорезался живой интерес к искусству, и он взбунтовался против занятий наукой. Студент-правовед и политэкономист вынужден был выбирать между наукой и искусством.

В эту пору тайных сомнений окончательное решение еще не созрело, и Кандинский оставался пока верен своей науке. В автобиографии он, однако, не скрывает, какая внутренняя борьба кипела в нем, прежде чем он твердо решил избрать ненадежный хлеб искусства: «Все эти науки я любил и теперь думаю с благодарностью о тех часах внутреннего подъема, а может быть, и вдохновения, которые я тогда пережил. Но часы эти бледнели при первом соприкосновении с искусством, которое только одно выводило меня за пределы времени и пространства. Никогда не дарили меня научные занятия такими переживаниями, внутренними подъемами, творческими мгновениями»{11}.

Невзирая на это, он считал, что еще не в силах сложить с себя другие обязательства и полностью предаться счастливой жизни художника. Да и мрачная русская действительность в то время мало способствовала надеждам молодого художника. В Университете ценили его научные достижения, и он продолжил изучение юриспруденции. В политэкономии его больше всего привлекали чисто абстрактные рассуждения, в то время как банковское дело вызывало неодолимое отвращение. Практическая сторона денежного оборота ни малейшим образом не интересовала Кандинского, хотя и с этой частью изучаемых дисциплин он смирился.

Прилежно учившийся Кандинский, никогда позже не проявлявший интереса к политике, все же был вовлечен в борьбу студентов против коварного университетского закона 1885 года{12}. В то время предпринимались попытки создания всеобщей студенческой организации, которая бы объединила не один университет, а все российские и в перспективе — западноевропейские университеты. Этот общий университетский закон, против которого протестовали студенты, породил лишь недовольство. Не иначе как обостренное чувство справедливости толкнуло Кандинского присоединиться к бунтовщикам, поскольку на протяжении всех лет нашей совместной жизни он резко отрицал политические акции. Он не хотел иметь никаких дел с политикой и позже никогда ею не интересовался. Однако произвол и несправедливость не оставили его равнодушным, и он принял сторону протестующих. Он писал: «Беспорядки, насилие над старыми московскими традициями свободы, уничтожение уже созданных организаций властями, замена их новыми, подземный грохот политических движений, развитие инициативы в студенчестве непрерывно приносили новые переживания и делали душу впечатлительной, чувствительной, способной к вибрации»{13}.

Именно это развитие инициативы было для Кандинского самой отрадной стороной жизни в царской России, жизни закоснелой и угнетенной. Как и другие свободные духом люди, он горько сетовал на косность масс. Создание корпоративных организаций он считал промежуточной ступенью на пути к освобождению, необходимой общей связкой, которая не должна быть затянута слишком туго и не должна препятствовать шагам на пути дальнейшего развития.

На свое счастье, Кандинский не позволил себе втянуться в политику. Если оставалось время после занятий, он с удовольствием занимался спортом. Он рассказывал мне, что иногда до поздней ночи играл с друзьями в теннис при свечах. Кроме того, он брал уроки верховой езды и занимался фехтованием. В своей специальности он тоже делал заметные успехи. Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии обратило на него внимание и избрало для особой миссии из большого числа подавших заявку. В 1889 году он был направлен Обществом в Вологодскую губернию, где, общаясь с местным населением, должен был изучать крестьянское уголовное право, а также добывать сведения о языческих верованиях исчезающего этноса зырян — охотников и рыболовов Севера.

Кандинский вернулся в Москву с богатой добычей. Довольное результатами экспедиции Общество приняло одаренного студента в свои члены. Почти в то же самое время он становится членом Московского юридического общества. Однако в нем все так же бурлит любовь к искусству, и втайне он все еще мечтает о призвании художника. Его манит Париж, мировая столица искусства, Монмартр и Монпарнас — цель каждого, кто решил посвятить себя художественной жизни. Это было призвание Кандинского, хотя сам себе он в этом не сознавался. В 1889 и 1892 годах состоялись две поездки в Париж, подарившие ему незабываемые впечатления, впрочем, не настолько сильные, чтобы убедить его окончательно распрощаться с наукой и стать художником.

В 1892 году Кандинский сдал государственный экзамен, к которому прекрасно подготовился. Еще в школе ему с трудом давалось запоминать наизусть числа, названия или стихотворения. Элементарная вещь, как помножить один на один, и та казалась неодолимой, что приводило в замешательство некоторых учителей. Но когда он сосредоточивал исключительно развитую зрительную память, то без особых усилий преодолевал подобные трудности. На государственном экзамене случилось так, что он воспроизвел наизусть целую страницу лишь потому, что от нервного возбуждения мысленно представил эту страницу перед собой.

Экзамены Кандинский сдал блестяще. В научных кругах особо отметили его работы на тему оплаты труда. Юридический факультет назначил его своим атташе. Перед ним открылись двери блестящей академической карьеры. Университет Дерпта[1] предложил ему место профессора, но он отказался.

Наступило время, когда надо было принимать решение, и теперь он этот момент не упустил. На пороге многообещающей университетской карьеры художник одержал в нем победу над ученым. В 1896 году Кандинский в возрасте тридцати лет решил посвятить себя живописи.

Во время учебы в Московском университете Кандинский жил у своей тети Чемякиной. Там он познакомился и со своей первой женой Анной Чемякиной, ее дочерью. Аня тоже училась в Университете, но не как студентка, а как вольнослушательница. В России посещение лекций было тогда довольно необычным занятием для женщин.

После сдачи экзамена в 1892 году Кандинский женился на своей кузине. Это была скорее дружеская связь, чем брак по любви, во всяком случае — с его стороны, как он мне рассказывал. Когда Кандинский женился, еще не было ясно, оставит ли он академическую карьеру. Аня надеялась, что, ответив «да», она свяжет судьбу с ученым, а не с художником. В искусстве она была профаном и не хотела принимать Кандинского-художника.

Прощание с наукой означало для Кандинского и прощание с Москвой. Аня покидала Москву с большой неохотой. В 1896 году они отправились в Мюнхен, на годы ставший первым постоянным местом жительства за границей.

Мечта сбывается

Уверенности в себе Кандинскому было не занимать. Он испил до дна горький кубок науки и не мучился сомнениями, убежденный в правильности избранного пути. Лишь серьезное потрясение могло поколебать его решение. Открытие радиоактивности в 1896 году французским физиком Антуаном Анри Беккерелем{14} показало Кандинскому, что атомы подвержены распаду, то есть не являются неизменными частицами. Это потрясающее открытие поколебало его доверие к науке, ускорив принятие решения — сразу после экзаменов посвятить себя искусству: «Одна из самых важных преград на моем пути сама рушилась благодаря чисто научному событию. Это было разложение атома. Оно отозвалось во мне подобно внезапному разрушению всего мира. Внезапно рухнули толстые своды. Все стало неверным, шатким и мягким. Я бы не удивился, если бы камень поднялся на воздух и растворился в нем. Наука казалась мне уничтоженной: ее главнейшая основа была только заблуждением, ошибкой ученых, не строивших уверенной рукой камень за камнем при ясном свете божественное здание, а в потемках, наудачу и наощупь[2] искавших истину, в слепоте своей принимая один предмет за другой»{15}.

Хотя Кандинский крайне чувствительно отреагировал на это потрясение основ мира, он гораздо быстрее справился с чувством повсеместно распространившейся неопределенности, чем его коллеги, — их картина мира внезапно дала трещину. Искусство Кандинский считал альтернативой науке — тем, чему не угрожает всемирный распад, убежищем, которое спасет от угрозы расщепления атома.

В эти дни потрясений и смутной тоски он окончательно понял, что начнет жизнь независимого художника. Решение было принято. В искусстве Кандинский видел теперь освобождение от внутреннего напряжения, возможность жить вне рамок времени и пространства. Вместе с тем, искусство не было неприступной крепостью, защищавшей его от реальности, не было отречением от реальности и бегством в романтическую страну эльфов. Оно давало возможность активного познания мира и было способом выразить обостренное восприятие цвета и формы. Его похвалы науке звучали скорее сдержанно, зато когда он говорил об искусстве, сердце его таяло. Еще будучи студентом, он пытался осуществить, на первый взгляд, невозможное: кистью перенести на холст все многообразное звучание цвета в природе и уловить необычайную мощь этих цветных звуков. Искусство видения приобретало для него все более существенное значение.

Вот эпизод из юности Кандинского, свидетельствующий о том, как глубоко он чувствовал цвет. Ему было лет тринадцать-четырнадцать, когда на скопленные деньги он купил ящик масляных красок. Ощущение, рождаемое выходящей из тюбика краской, не оставляло его: «Стоит надавить пальцами — и торжественно, звучно, задумчиво, мечтательно, самоуглубленно, глубоко серьезно, с кипучей шаловливостью, со вздохом облегчения, со сдержанным звучанием печали, с надменной силой и упорством, с настойчивым самообладанием, с колеблющейся ненадежностью равновесия выходят друг за другом эти странные существа, называемые красками, — живые сами в себе, самостоятельные, одаренные всеми необходимыми свойствами для дальнейшей самостоятельной жизни и каждый миг готовые подчиниться новым сочетаниям, смешаться друг с другом и создавать нескончаемое число новых миров. Некоторые из них, уже утомленные, ослабевшие, отвердевшие, лежат тут же, подобно мертвым силам и живым воспоминаниям о былых, судьбою не допущенных, возможностях. Как в борьбе или сражении, выходят из тюбиков свежие, призванные заменить собою старые ушедшие силы. Посреди палитры особый мир остатков уже пошедших в дело красок, блуждающих на холстах, в необходимых воплощениях, вдали от первоначального своего источника. Это — мир, возникший из остатков уже написанных картин, а также определенный и созданный случайностями, загадочной игрой чуждых художнику сил. Этим случайностям я обязан многим: они научили меня вещам, которых не услышать ни от какого учителя или мастера. Нередкими часами я рассматривал их с удивлением и любовью. Временами мне чудилось, что кисть, непреклонной волей вырывающая краски из этих живых красочных существ, порождала собою музыкальное звучание. Мне слышалось иногда шипение смешиваемых красок. Это было похоже на то, что можно было, наверное, испытывать в таинственной лаборатории полного тайны алхимика. Как часто этот мой первый ящик красок зло шутил и смеялся надо мною. То краска просачивалась сквозь холст, то спустя какое-то время начинала трескаться; то становилась светлее, то темнее; то она спрыгивала с холста и парила в воздухе; то становилась глухой и угнетающе мрачной, напоминая мертвую птицу, когда она начинает разлагаться, — я не знаю, как все это получалось»{16}.

Эти строки из книги «Взгляд назад» открывают для меня Кандинского таким, каким я его еще не знала. Глядя на краски или обращаясь с палитрой, он всякий раз впадал в состояние транса, казалось, он парит в невесомости. Обыкновенно сдержанный и рассудительный, в такие минуты транса он больше не пытался обуздать свою страсть, а стихийно подчиняясь диктату краски и холста, уступал переполнявшим его чувствам, которые за пределами мастерской старался скрывать. Все, что было ему органично присуще и пребывало в зачаточном состоянии, наконец могло полностью раскрыться. Его чувства к цветовой палитре, почти эротического свойства, претворялись в глубокое душевное переживание, кристаллизовались в идеи, которые позже воплотились в грандиозном программном труде «О духовном в искусстве».

Все впечатления от яркого фантастического мира немецких сказок, сакральной мощи иконостасов старых русских церквей начали приносить свои плоды, воплощаясь в формы, цвета и образы. На его страсть к творчеству повлияли и другие впечатления.

Во время поездки в Вологодскую губернию Кандинский впервые познакомился с русским народным искусством. Сначала ему пришлось ехать на поезде, затем несколько дней плыть на пароходе по спокойной реке Сухона, потом ехать на простой телеге по бесконечным лесам и холмам, через болота и песчаные пустыни. В эйфории одиночества он словно путешествовал по другой планете. В течение дня воздух накалялся, ночами было холодно и даже морозно. С благодарностью он вспоминал своих ямщиков, частенько кутавших его в походное одеяло.

В Вологодской губернии перед Кандинским предстало видение так много значившей для него крестьянской архитектуры и местное прикладное искусство. Он делал множество зарисовок, частью — на страницах маленького ежедневника. Он наслаждался народным искусством, разгадывал его тайны, словно дожидавшиеся художника с таким взрывным темпераментом. Первозданные формы народного творчества дали ему зрительный опыт: «Я въезжал в деревни, где население с желто-серыми лицами и волосами ходило с головы до ног в желто-серых же одеждах или белолицое, румяное с черными волосами было одето так пестро и ярко, что казалось подвижными двуногими картинами. Никогда не изгладятся из памяти большие двухэтажные резные избы… В этих-то необыкновенных избах я и повстречался впервые с тем чудом, которое стало впоследствии одним из элементов моих работ. Тут я выучился не глядеть на картину со стороны, а самому вращаться в картине, в ней жить. Ярко помню, как я остановился на пороге перед этим неожиданным зрелищем. Стол, лавки, важная и огромная печь, шкафы, поставцы — все было расписано пестрыми, размашистыми орнаментами. По стенам лубки: символически представленный богатырь, сражение, красками переданная песня. Красный угол[3], весь завешанный писанными и печатными образами, а перед ними красно-теплящаяся лампадка, будто что-то про себя знающая, про себя живущая, таинственно-шепчущая скромная и гордая звезда. Когда я, наконец, вошел в горницу, живопись обступила меня, и я вошел в нее. С тех пор это чувство жило во мне бессознательно, хотя я и переживал его в московских церквах, особенно в главном соборе Кремля. По возвращении из этой поездки это чувство осталось жить во мне».

И тут же Кандинский снижает градус восторга замечанием по поводу орнамента: «Я чувствовал опасность орнаментальности, мертвая обманчивая жизнь стилизованных форм была мне противна»{17}. Мне кажется, это свидетельствует о том, что Кандинский никогда не ценил в искусстве искусственного. Основой творчества он считал его способность передать живой трепет жизни.

Еще одно важное впечатление в пору становления Кандинского как художника дало его первое знакомство с произведениями Рембрандта в Санкт-Петербургском Эрмитаже — впечатление, глубоко потрясшее его. Это было в тот же год, когда он совершил путешествие в Вологду.

Я вновь процитирую собственные слова Кандинского, они объясняют, что чувствовал начинающий художник перед картинами Рембрандта: «Основное разделение темного и светлого на две большие части, растворение тонов второго порядка в этих больших частях, слияние этих тонов в эти части, действующие двузвучием на любом расстоянии (и напомнившие мне сейчас же вагнеровские трубы) открыли передо мной совершенно новые возможности, сверхчеловеческую силу краски самой по себе, а также — с особою ясностью — повышение этой силы с помощью сопоставления, т. е. по принципу противоположения… С другой же стороны, я чувствовал довольно сознательно, что деление это у Рембрандта дает свойство его картинам, мною еще ни у кого не виданное. Получалось впечатление, что его картины длительны, а это объяснялось необходимостью продолжительно исчерпывать сначала одну часть, а потом другую. Со временем я понял, что это деление присваивает живописи элемент, ей будто бы недоступный, — время»{18}.

Несколько из написанных в Мюнхене на рубеже веков картин — их было три или четыре — обладали этим свойством. Кандинский, человек с особо развитым видением, первым выносит свое суждение, прежде чем теоретик в нем поспевает с заключительными выводами. Он пристально всматривается в предметы, воздействующие на зрение. Все это касается и двух других событий 1895 года, оставивших глубокий след в его живописи.

В том году Кандинский слушал «Лоэнгрина» в Большом театре и посетил выставку французских импрессионистов в Москве, где увидел картину Моне «Стог сена»{19}. Сначала она показалась ему провокационной, но затем подействовала как пророчество.

В книге «Взгляд назад» он пишет: «До того мне было знакомо только реалистическое искусство. И вот сразу видел я в первый раз картину. Мне казалось, что без каталога не догадаться, что это — стог сена. Эта неясность была мне неприятна: мне казалось, что художник не вправе писать так неясно. Смутно чувствовалось мне, что в этой картине нет предмета. С удивлением и смущением замечал я, однако, что картина эта волнует и покоряет, неизгладимо врезывается в память и вдруг неожиданно так и встанет перед глазами до мельчайших подробностей. Во всем этом я не мог разобраться, а тем более был не в силах сделать из пережитого таких, на мой теперешний взгляд, простых выводов. Но что мне стало совершенно ясно — это не подозревавшаяся мною прежде, скрытая от меня дотоле, превзошедшая все мои смелые мечты сила палитры. Живопись открывала сказочные силы и прелесть. Но глубоко под сознанием был одновременно дискредитирован предмет как необходимый элемент картины. В общем же во мне образовалось впечатление, что частица моей Москвы-сказки все же уже живет на холсте»{20}.

Кандинский рассказал мне однажды, что его замешательство перед «Стогом сена» Моне объяснялось обманом зрения. Ужас сменился озарением и многообещающим выводом. «Я задался вопросом, — сказал он мне, — почему художник не идет еще дальше Моне и не отказывается от предмета совсем? Ведь композиторы делают это, сочиняя с помощью нот прекрасные симфонии и квартеты!»

Тогда Кандинскому впервые пришла идея абстракции. Она еще не облеклась в плоть и кровь, но родовые схватки уже начались. Мне нравится называть этот период «сумерками» абстракции[4].

Под влиянием музыки вагнеровского «Лоэнгрина» Кандинский укрепился в своем желании шагнуть дальше Моне: «Лоэнгрин же показался мне полным осуществлением моей сказочной Москвы. Скрипки, глубокие басы и прежде всего духовые инструменты воплощали в моем восприятии всю силу предвечернего часа, мысленно я видел все мои краски, они стояли у меня перед глазами. Бешеные, почти безумные линии рисовались передо мной. Я не решался только сказать себе, что Вагнер музыкально написал „мой час“. Но совершенно стало мне ясно, что искусство вообще обладает гораздо большей мощью, чем это мне представлялось, и что, с другой стороны, живопись способна проявить такие же силы, как музыка»{21}.

Эта мысль больше не отпускала Кандинского, постоянно мучая его. В течение десяти лет он делал разные пометки, пока не суммировал свои соображения по поводу абстракции в книге «О духовном в искусстве». Параллельно он проверял эти соображения на практике, убеждаясь в правильности своих идей, прежде чем облечь их в слова.

II. Мюнхенские годы: 1896–1914

Мюнхен

В декабре 1896 года Кандинский с женой Аней покинул Москву. Преисполненный ощущением, что рожден для новой жизни, он будто освободился от принудительных работ. Первую остановку решили сделать в Мюнхене. До приезда в баварскую столицу еще не знали, стоит ли задерживаться там, но Кандинский был пленен жизнерадостным открытым городом, так что недолго думая решил остаться здесь на пару лет. Ему казалось, что он вновь очутился в мире немецкой сказки, знакомом ему с детства. Но это был и мир, где процветала радость бытия, свойственная Югу, мир творческой атмосферы, привлекавший Кандинского как художника.

На рубеже веков Мюнхен стал центром зарождения нового искусства. Здесь находилась резиденция маститого живописца Франца фон Штука, чье творчество вызывало бурные диспуты в среде многонациональной богемы и в Швабинге, и на французском Монпарнасе. Так что Кандинский быстро принял решение доставить из Москвы мебель.

В живописи он был новичком и снова оказался на ученической скамье. Ученик первоклассной школы Антона Ашбе, Кандинский в 1897–1898 годах брал уроки у него самого и в своей автобиографии воздал ему должное: «Антон Ашбе… был даровитым художником и человеком редких душевных качеств. Многие из его бесчисленных учеников учились у него безвозмездно. На просьбу поработать у него даром он неизменно отвечал: „Работайте, только как можно больше!“ Его личная жизнь была, вероятно, очень несчастна. Можно было слышать, но не видеть его смеющимся: губы его в смехе только немножко раздвигались, глаза оставались печальными. Не знаю, известна ли кому-нибудь тайна его жизни. А смерть его была так же одинока, как и жизнь: он умер совершенно один в своей мастерской. Несмотря на его очень крупный заработок, после него осталось всего несколько тысяч марок. Вся мера его щедрости открылась только по его смерти»{22}.

Это высказывание в известной мере характеризует и самого Кандинского, который, как и его учитель, отличался добротой и великодушием. Он был убежден, что художник должен обладать не только талантом или даже больше — гением, но прежде всего характером, быть сильной личностью. Я до сих пор слышу его слова, звучавшие в адрес коллег. Об одном он говорил: «Хороший художник, но неискренний». Чаще всего такой коллега переставал для него существовать, и он избегал контактов с ним.

В частной школе Антона Ашбе Кандинский встретил соотечественника Алексея фон Явленского, русского кавалерийского офицера, приехавшего в Мюнхен и решившего посвятить себя живописи.

Кандинский высоко ценил работы самого Ашбе, однако часто спорил с его методами рисования, как и с его учениками. Его ирония переходила в сарказм, когда он вспоминал штудии обнаженной натуры у Ашбе: «Я увидел себя в знаменитой в ту пору, битком набитой школе живописи Антона Ашбе. Две, три „модели“ позировали для головы и для нагого тела. Ученики и ученицы из разных стран теснились около этих дурнопахнущих, безучастных, лишенных выразительности, а часто и характера, получающих в час от 50 до 70 пфеннигов, явлений природы, покрывали осторожно, с тихим шипящим звуком штрихами и пятнами бумагу и холст и стремились возможно точно воспроизвести анатомически, конструктивно и характерно этих им чуждых людей. Они старались пересечением линий отметить расположение мускулов, особыми штрихами и плоскостями передать лепку ноздри, губы, построить всю голову „в принципе шара“ и не задумывались, как мне казалось, ни минуты над искусством»{23}.

Кандинский постоянно вел войну с самим собой. В штудиях с обнаженной натуры он поначалу увлекся игрой линий, потом вдруг потерял к этой теме всякий интерес и преисполнился отвращением. Он не хотел принимать сложившиеся в школе Ашбе принципы обучения и все чаще прогуливал занятия. Лишь оказавшись на улице, он вновь дышал свободно. В Швабинге, в доме № 1 на Фридрихштрассе, он пробовал писать маслом, взяв за основу наброски, или по памяти, часто работал с натуры, пытаясь на свой манер изобразить Английский сад или пойму реки Изар. Однокашники упрекали его в бездарности и лени, на что Кандинский люто обижался, потому что ясно ощущал в себе дар и стремился прилежно работать.

Следствием этого стала его обособленность, он почти не заводил друзей и жил только для себя. Несмотря на отрицание методов преподавания, принятых у Ашбе, он считал своей обязанностью посещать уроки анатомии. Он слушал профессора Луи Муайе, темпераментного друга Пауля Клее. Кандинский делал зарисовки с анатомированных трупов, вдыхая запах трупного яда, и был восприимчив к разговорам о прямой связи анатомии с искусством. Он ни с кем не делился своими сомнениями. Неуверенный в своих чувствах, он находился в беспрестанном поиске самостоятельных решений. Время от времени ему все же хотелось услышать мнение коллег о своих работах. Потом он всегда чувствовал себя разочарованным: однокашники умышленно нелестно отзывались о его творчестве. Поскольку Кандинский был увлечен цветом и мастерски использовал его в своих пейзажных штудиях, коллеги называли его «колористом» или «пейзажистом». Его пугала их неприязнь, но вместе с тем он старался реагировать на критику, ища в своих работах ошибки и слабые стороны. Он был к себе строг и всякий раз убеждался, что еще не достиг совершенства в рисунке, и это было важно, ведь он хотел соответствовать самым высоким требованиям.

Первым рисовальщиком в Германии слыл тогда Франц фон Штук, один из основателей Мюнхенского Сецессиона{24}, и Кандинский в 1899 году отправился к нему, имея при себе лишь ученические работы. Штук оценил их как весьма слабые и посоветовал в течение года работать в рисовальном классе Академии художеств. На экзаменах Кандинский провалился. Это обстоятельство не обозлило его, а привело в замешательство, но стыдиться он не видел причин. Он не пал духом, потому что хорошими на экзамене были признаны именно те его рисунки, которые сам он считал беспомощными.

На год он совсем оставил школу — работал только для себя, совершенствуя живописное мастерство, в котором достиг высот, и знатоки начали восхищаться даже его ранними вещами. Затем он снова попытался влиться в класс фон Штука. Он представил учителю эскизы картин, которые тот оценил на «отлично», и в этот раз взял его на обучение. Однако во время первой же работы Кандинского в Академии Штук резко раскритиковал его крайности в обращении с цветом и посоветовал сначала рисовать черным и белым, чтобы научиться лучше передавать форму.

Одновременно с Кандинским в мюнхенской Академии у Штука учился Пауль Клее. Учитель завоевал безоговорочное расположение Кандинского. По совету Штука он целый год рисовал в его классе, выполняя все требования: «Так как я заметил, что он не обладает большой красочной восприимчивостью, то и решил учиться у него только рисуночной форме и вполне отдался ему в руки. Об этом годе работы у него, как ни приходилось мне временами сердиться (живописно тут делались иногда самые невозможные вещи), я вспоминаю в результате с благодарностью. Stuck говорил обычно очень мало и не всегда ясно. Иногда после корректуры мне приходилось долго думать о сказанном им, а в заключение я почти всегда находил, что это сказанное было хорошо. Моей главной в то время заботе, неспособности закончить картину, он помог одним-единственным замечанием. Он сказал, что я работаю слишком нервно, срывая весь интерес в первые же мгновения, чем неминуемо его порчу в дальнейшей, уже сухой, части работы: „Я просыпаюсь с мыслью: сегодня я вправе сделать вот то-то“. Это „вправе“ открыло мне тайну серьезной работы. И вскоре я на дому закончил свою первую картину»{25}.

Кандинский говорил мне: «У Штука я научился главному для художника — самодисциплине». Это качество Кандинский культивировал в себе до конца жизни. Он всегда завершал картину прежде, чем приступить к новой. Никакие сроки выставок, заказы или предложения от галеристов не могли повлиять на его принципы. Самодисциплина позволяла сдерживать неуемное творческое рвение. Если он не чувствовал потребности рисовать, то насильно и не принуждал себя к этому. Живопись не была для него будничной рутинной обязанностью, требующей выполнения определенной нормы. Живопись была для него внутренней потребностью.

Кандинскому было тридцать пять, когда он добровольно прекратил занятия в классе Штука и стал жить как свободный художник, вооруженный всем необходимым для профессии, в которой его ожидали многочисленные трудности. Если уж у кого и было призвание к живописи, то именно у Кандинского.

В начале профессиональной карьеры неприятности подстерегали его не в работе, а в личной жизни. Брак с женой Аней дал трещину и разрыва избежать было невозможно. С первых дней совместной жизни с Аней Кандинский понимал, что она не будет ему поддержкой на пути творчества, поскольку у нее отсутствовало какое-либо понимание искусства. В сущности, даже в личном плане искусство разделяло их. Кандинский ни в коем случае не был готов изменить своему призванию и продолжить академическую бюргерскую карьеру лишь для того, чтобы соответствовать ожиданиям супруги. Искусство было его страстью, и ничто не могло свернуть его с пути.

Кандинский расстался с Аней по обоюдному согласию. То, что болезненное расставание не привело к вражде, я приписываю исключительно внутреннему благородству обоих. Они остались друзьями. Аня не вернулась в Россию, а осталась в Мюнхене, съехав в пансион. Я не припомню, чтобы Кандинский говорил о каких-либо трудностях со своей первой женой.

Группа художников «Фаланга» и встреча с Габриэлой Мюнтер

Кандинский не считал себя неотъемлемой частью мюнхенской художественной сцены 1900-х, хотя имел с ней точки соприкосновения, а некоторые контакты поддерживал и позднее. Мюнхенцам казалось, что в его работах бесспорно узнаваемы черты русской живописной культуры, а соотечественники, в свою очередь, упрекали его в том, что он-де подвергся насильственному немецкому влиянию. Вероятно они имели в виду югендстиль. Я сомневаюсь, можно ли в данном случае говорить о насильственном влиянии. Югендстиль был в творчестве Кандинского мимолетным эпизодом.

Стремясь постичь будущее, он искал новые формы художественной выразительности и способы раскрепощения творческой энергии. С целью создания нового искусства он в 1901 году основал группу «Фаланга»{26}. Лучшим средством достичь этой цели была выставочная деятельность. «Фаланга» устраивала выставки, приглашая к участию местных и иностранных художников, показывала картины Моне и неоимпрессионистов{27}. В общей сложности группа организовала двенадцать выставок, однако широкого общественного резонанса добиться не удалось. Кандинский был разочарован в «Фаланге» и в 1904 году распустил группу. Казалось, что для искусства этих художников время еще не пришло.

К «Фаланге» относилась и одноименная художественная студия, в которой Кандинский преподавал. Но и она развивалась не более успешно, чем сама группа. Ученики пропускали занятия, и уже через год небольшая школа живописи и рисунка была закрыта. Остался только класс Кандинского, который он вел до 1903 года.

Методы преподавания Кандинского отличались своеобразием и не вписывались ни в какие стандарты. Он рассказывал мне, как, оседлав велосипед, колесил с учениками по баварской земле. Эти поездки открывали перед учителем и учениками бескрайние просторы, приводя их в Кохель, Верхнюю Франконию или к знаменитым баварским кирхам. Кандинский говорил, что это было не просто сменой обстановки. Во время таких путешествий ученики получали впечатления, которые затем претворялись в творчестве. «Я взял на себя этот труд, потому что юношей многое почерпнул из путешествий по Москве, по ее церквам, и верил, что моим ученикам тоже надо предоставить возможность путешествовать».

Преподавательская деятельность была очень нервной, трудоемкой, отнимала много времени в ущерб творчеству самого Кандинского, которое все еще находилось на стадии эксперимента. Как только он осознал эту проблему, пришлось распустить класс.

Одной из его учениц в «Фаланге» была Габриэла Мюнтер, к которой он испытывал большую симпатию. Вскоре между ними возникла интимная связь, позволившая ему забыть одиночество, испытанное в предыдущем браке. Все, чего так болезненно не хватало ему в отношениях с Аней — отзывчивость и интерес к его искусству, — привело его в объятия Габриэлы Мюнтер. В 1909 году они купили дом в Мурнау, а осенью того же года поселились в удобной квартире в Швабинге на Айнмиллерштрассе, 36. Всего два дома отделяли их от Пауля Клее.

До начала войны жизнь Кандинского проходила, в основном, между Мурнау и Мюнхеном. Он даже подумывал жениться на Мюнтер, но воздержался от этого намерения: жить с Мюнтер было непросто, в чем Кандинский не раз уверял меня. Это подтверждают и некоторые письма из опубликованной доктором Й. Айхнером монографии{28}, посвященной Габриэле Мюнтер. Между ними случались ссоры и недоразумения, что объясняет, почему они так редко жили вместе в своем доме в Мурнау. Кандинский ощущал всю безрадостность ситуации: «Часто бывало, что я оставался в Мюнхене, когда Габриэла Мюнтер ехала в Мурнау, а если я был в Мурнау, она оставалась в нашей мюнхенской квартире».

Такие дисгармоничные отношения не могли продолжаться долго. Разведясь с Анной в 1911 году, Кандинский не сомневался, что на Габриэле Мюнтер жениться не будет. Уже через два года совместной жизни он понял, что ошибся в выборе. Разность их характеров с самого начала исключала возможность брака. После расставания с Габриэлой Кандинский говорил мне, что по характеру она ему совсем не подходила, и он не был готов под нее подстраиваться.

Однако дружба между Кандинским и Мюнтер прекратилась не сразу — связующим звеном было искусство. Общаясь с Кандинским, Габриэла могла извлечь для себя лишь пользу. Как сильно она восхищалась этим художником, чувствуется в ее картинах тех лет, написанных под его очевидным влиянием. Кандинский, видимо, очень страдал от ее недостатков. Он не раз предлагал ей расстаться по обоюдному согласию, но Мюнтер упорно стояла на своем, пытаясь переубедить его. В конце концов это привело к тому, что летом 1907 года Кандинский, как он уверял меня, вынужден был из-за нее отправиться в швейцарский санаторий поправить расшатанные нервы.

Если бы тогда он обрел счастье с Габриэлой Мюнтер, я бы сегодня не звалась Нина Кандинская. Женитьбу художника на мне, а не на ней я не расцениваю как личный триумф, скорее — как счастливое стечение обстоятельств.

С Габриэлой Мюнтер мы никогда не были соперницами и не были знакомы до моего брака с Кандинским. С чего же мне ревновать к ней? Все, что по этому поводу распространяют злые языки, я нахожу просто нелепым и смешным.

То, что Кандинский однажды уже был женат, я знала от его племянника Анатолия Шеймана еще до того, как познакомилась с ним лично. Кандинский сам мне об этом рассказал после первой же нашей встречи. Мы не раз говорили и о Габриэле Мюнтер, и об Анне Чемякиной, и я знаю, почему распался первый брак Кандинского и почему не состоялся брак с Габриэлой.

Кроме того, отношения Кандинского со своей ученицей не были тайной для Ани, которая неплохо разбиралась в людях и сразу разглядела характер Мюнтер. Я уверена, что Кандинский обязан именно ей своим решением не жениться на Габриэле. Он говорил, что Аня дала ему мудрый совет: «Я уверена, ты не найдешь счастья с Мюнтер. Просто поживи с ней для начала вместе, а если не разуверишься в том, что эта женщина тебе подходит, я дам согласие на развод».

И Аня оказалась права.

Пауза

После распада «Фаланги» и роспуска Кандинским частной живописной школы ему необходимо было на какое-то время удалиться из Мюнхена, дистанцироваться от его художественной жизни. Не то чтобы он испытывал страсть к путешествиям, скорее это была потребность в новых творческих импульсах, необходимость видеть, учиться, чувствовать, 30 сентября 1904 года он оставил квартиру на Фридрихштрассе, I и отправился в долгое путешествие — сначала в Венецию, затем в Одессу и Москву, а потом в Голландию. Несколько месяцев с конца 1904 года до апреля 1905 он провел в Тунисе, потом на три месяца остановился в Дрездене. Осенью он снова направился в Одессу, зимние месяцы с декабря 1905 по апрель 1906 провел в Рапалло. Целый год с июня 1906 по июнь 1907 жил во Франции, в Севре, небольшом городке недалеко от Парижа. Следующими остановками были Берлин и Южный Тироль в августе 1908. В том же году он вернулся в Мюнхен, где до начала войны в 1914 жил и работал, наезжая в Мурнау. Габриэла Мюнтер сопровождала Кандинского, которому не сиделось на месте, во всех путешествиях, кроме поездок в Россию.

Настоящая одиссея, без цели и пристанища. Что на самом деле занимало его в те годы, что, вероятно, даже мучило его — он никому не рассказывал, а я никогда не спрашивала. После долгих скитаний Кандинский вернулся домой, привезя с собой множество картин, написанных во время путешествий. Привели они его к желанной творческой цели или нет — неизвестно. Кандинский понимал, что еще не проник «сквозь оболочку» и не добрался до «сердцевины» в своих творческих исканиях.

«Только со временем и в постепенности уяснилось мне, — признавался он, — что „истина“ как вообще, так и в искусстве в частности, не есть какой-то X, т. е. не есть вечно не полно познаваемая, но все же недвижно стоящая величина, но что эта величина способна к движению и находится в постоянном медленном движении. Мне она вдруг представилась похожей на медленно двигающуюся улитку, по видимости будто бы едва сползающую с прежнего места и оставляющую за собой клейкую полосу, к которой прилипают близорукие души. И здесь я заметил это важное обстоятельство сначала в искусстве, и лишь позже я увидел, что и в этом случае тот же закон управляет и другими областями жизни. Это движение истины чрезвычайно сложно: ложное становится истинным, истинное ложным, некоторые части отпадают, как скорлупа спадает с ореха, время шлифует эту скорлупу, почему эта скорлупа принимается некоторыми за орех, почему эту скорлупу одаряют жизнью ореха, и, пока дерутся из-за этой скорлупы, орех катится дальше, новая истина падает как с неба и кажется в своей бесконечной высоте такой точной, крепкой и твердой, что некоторые влезают по ней, как по деревянному шесту, неограниченно веря, что на этот раз они достигнут самого неба… пока она не сломится и вместе с тем все лезшие по ней верующие не посыпятся с нее, как лягушки в болото, в безнадежную муть. Человек часто подобен жучку, которого за спинку держишь в пальцах: в немой тоске двигает он своими лапками, хватается за каждую подставленную ему соломинку и верит непрерывно, что в этой соломинке его спасение. Во время моего „неверия“ я спрашивал себя: кто держит меня за спину? чья рука подставляет мне соломинку и снова ее отдергивает? или я лежу на спине в пыли равнодушной земли и сам хватаюсь за соломинки, „сами собою“ выросшие вокруг меня? Как часто чувствовал я все же эту руку у моей спины, а потом еще и другую, ложившуюся на мои глаза и погружавшую меня таким образом в черную ночь в тот час, когда светит солнце»{29}.

Не надо поспешно приклеивать Кандинскому ярлык скептика. Я точно знаю: скептиком он никогда не был. Хотя очевидно, что в этот период жизни его многое угнетало. Однажды я спросила его, действительно ли Габриэла Мюнтер была причиной его тогдашней депрессии, и он, помедлив, ответил: «Она была поводом. Внезапно я увидел, что все вокруг меня рушится. Новую надежду я выпестовал себе лишь в своем искусстве». Он боролся с заблуждениями и разочарованиями, пагубными и разрушительными влияниями, с предрассудками и неверными советами и, несмотря на разлад со спутницей жизни, искал мир внутри себя. За его терпение, искания и убежденность ему воздалось открытиями в искусстве, которых до него еще не делал никто.

Новое мюнхенское объединение художников

Мюнхенский художественный авангард, как это случается с авангардом во всем мире и по сей день, подло игнорировался официальным искусством. Поэтому в начале 1909 года в Швабинге несколько художников и ценителей искусства в целях самосохранения организовали выставочную группу под названием Новое мюнхенское объединение художников. 22 марта оно было официально зарегистрировано. Идея принадлежала Явленскому и тотчас встретила поддержку в среде единомышленников. Вспоминая об этом, Франц Марк писал в «Синем всаднике»{30}: «В Мюнхене первыми и единственными сторонниками новых идей были двое русских, много лет проживших здесь и работавших вдали от суеты, пока к ним не присоединились несколько немцев. После основания объединения состоялся ряд прекрасных и необычных выставок, которые привели критиков в ярость»{31}.

Председательствовать в организации поручили Кандинскому, который к тому времени уже играл ведущую роль в художественной жизни Германии. В манифесте Нового объединения он пояснял эстетические воззрения, которые несколько лет формировались в среде мюнхенского авангарда. «Мы исходим из той мысли, что художник кроме впечатлений, получаемых от внешних явлений, непрерывно собирает в своем внутреннем мире переживания, что он хочет художественных форм, которые способны выразить взаимное действие и проникновение всех этих элементов, причем стремится освободить эти формы от всего случайного, чтобы сказать со всей силой только необходимое, т. е. он ищет того, что кратко называется художественным синтезом… Целью Общества является объединение художеств во имя этой задачи!»{32}

В числе основателей объединения был ряд известных художников. Со стороны Кандинского и Явленского единым авангардным фронтом выступали Габриэла Мюнтер и Марианна Веревкина, а также художники Адольф Эрбслё, Александр Канольдт и Альфред Кубин. Позднее к ним присоединились Пауль Баум, Карл Хофер, Владимир Бехтеев, Эрма Баррера-Босси, Моисей Коган. Последними вступили Пьер Жирио и Анри Ле Фоконье. Все вместе они представляли довольно пеструю смесь талантов и почерков. В списке участников значились имена художников из Германии, Франции, Австрии, России и Италии. Помимо художников и скульпторов членами общества были избраны также музыканты, поэты, танцовщики и художественные критики.

Если бы в нужный момент не нашелся человек, организовавший все выставки объединения, из этих восторженных идей ничего бы не вышло. Этим человеком стал тайный советник Хуго фон Чуди, назначенный тогда генеральным директором всех баварских музеев{33}. Когда Чуди попросили помочь, он обратился к Генриху Таннхаузеру, у которого в Мюнхене были лучшие выставочные помещения. Таннхаузер согласился, и первая выставка Нового объединения состоялась в его мюнхенской галерее 1–15 декабря 1909 года{34}. Публике было представлено искусство, которое теперь считается классикой. Тогда же оно вызвало бурную реакцию. Публика ругалась, грозилась и плевалась в картины. «Город искусств» Мюнхен смотрел на художников неприязненно, если не сказать враждебно. Исключением был фон Чуди.

Вторая выставка Нового мюнхенского объединения художников, прошедшая с 1 по 14 сентября 1910 года, также вызвала волну общественного гнева. В этот раз участников прибавилось, круг экспонатов расширился{35}, стал стилистически разнообразнее — на любой вкус. Но, как и после первой выставки, публика в ярости отвергла произведения как своих, так и приглашенных художников.

Важно назвать хотя бы некоторых гостей, чтобы подчеркнуть интернациональное значение этого художественного объединения: братья Давид и Владимир Бурлюки, Василий Денисов, Александр Могилевский, Жорж Брак, Андре Дерен, Жорж Руо, Морис Вламинк, Кеес ван Донген, Пабло Пикассо.

Франц Марк был так потрясен выставкой, что незамедлительно обратился к Кандинскому и Явленскому с просьбой принять его в члены объединения. Между Марком и Кандинским завязалась тесная дружба. Она легла в основу их сотрудничества, итогом которого чуть позже стал «Синий всадник».

Пресса захлебывалась ненавистью к художественному авангарду, который был широко представлен на выставке. Корреспондент газеты Münchener Neuesten Nachrichten[5] писал: «Либо следует предположить, что большинство участников и гостей объединения спятили, либо мы имеем дело с бессовестной профанацией на потребу сенсационности, свойственной нашему времени». Если бы автор этих слов был сейчас жив, он бы сгорел от стыда. Но благодаря этим строкам мы, на мой взгляд, имеем бесценный документ эпохи. Он свидетельствует о культурном климате, в котором приходилось работать художникам авангарда, боровшимся за выживание в угрожающем потоке ненависти. Я думаю, что нынешние молодые художники, если сравнивать их с коллегами начала нашего века, живут в настоящем раю, что, кстати, совершенно не на пользу искусству. Как показывает исторический опыт, искусство, развивающееся вопреки общественному мнению, зачастую сильнее искусства, сформировавшегося в эпоху неограниченных возможностей.

Если бы дело было лишь в публичных поношениях художественного объединения, некоторые его участники воздержались бы от капитуляции. Но кризис набирал силу в собственных рядах, нанося движению больший урон изнутри, нежели враждебное окружение. Уже весной 1911 года стало заметно напряжение, приведшее к расхождению в оценках членов жюри. Особенное недоверие среди сомневающихся авангардистов вызывали картины Кандинского, все более тяготевшие к абстракции. Как бы странно это ни прозвучало, именно они стали камнем преткновения, положившим начало разногласиям в самом лагере авангардистов, распавшемся на три партии. Художественные концепции Кандинского разделял Франц Марк, которого я хочу упомянуть особо, 10 августа 1911 года в своем письме к другу Августу Макке он так описывает взрывоопасную атмосферу: «Мы с Кандинским с большой долей вероятности предполагаем, что следующее жюри (намеченное на конец осени) приведет к бурному противостоянию, и сейчас или в следующий раз произойдет размежевание, возможно выход одной или другой партии, вопрос только в том, какая останется…»{36}

В конфронтации находились Эрбслё и Канольдт. Отдельную позицию между ними занимал Явленский. Он, за всю жизнь не создавший ни одного произведения беспредметного искусства, пытался быть посредником между фронтами, но не преуспел. Противники абстракции проявили крайнюю нетерпимость и не были готовы к компромиссам. Раскол внутри объединения был неизбежен.

2 декабря 1912 года{37} Кандинский сложил с себя обязанности председателя, вместе с ним из объединения вышел Франц Марк. Габриэла Мюнтер, Альфред Кубин, Фома фон Гартман и Анри Ле Фоконье объявили свою солидарность с ними. Противники абстракции позволили себе оскорбительные выпады, когда находившееся под их влиянием жюри отклонило картину Кандинского «Композиция V», предназначавшуюся для третьей выставки объединения. Размежевание состоялось.

Доводы жюри были шиты белыми нитками. Основанием для отказа послужили якобы слишком большой формат картины и ее несоответствие концепции выставки. Если говорить о менталитете и интересах членов объединения, вывод напрашивается сам собой: их чувства были возмущены самой абстрактной сущностью произведения. Впрочем, превратное мнение жюри не могло навредить ни композиции, ни ее создателю. Между тем, в этом скандальном инциденте к авангардистам причисляли себя те, кто не обладал ни малейшим художественным чутьем. Революция в искусстве нашего столетия вполне закономерно произошла без их участия.

К кругу друзей тех лет — помимо танцора Сахарова, композитора фон Гартмана и живописцев Бехтеева и Кардовского — относились Алексей Явленский и Марианна Веревкина. Марианна была дочерью русского генерала, в 1886 году назначенного комендантом Петропавловской крепости в Петербурге. Во время частных уроков в мастерской Ильи Репина она познакомилась с молодым лейтенантом Явленским. В 1896 году одновременно с Кандинским они вместе переехали в Мюнхен и присоединились к кругу художников школы Ашбе. Несмотря на некоторые совпадения во взглядах с Кандинским, в целом их представления об искусстве в корне различались. Достаточно сравнить их произведения, чтобы убедиться в этом. Их дружба с Кандинским основывалась скорее на взаимной симпатии. Все трое приехали из России, что еще больше их сплотило. Летом 1908 года Кандинский, Мюнтер и Явленский с Веревкиной впервые были вместе в Мурнау. Дружба Кандинского с Явленским продолжалась с этого времени всю жизнь, невзирая на противоречия, и оборвалась со смертью Явленского во время Второй мировой войны.

Поскольку я не была знакома с Кандинским в мюнхенский период, я назову лишь пару имен. Близким его другом был Франц Марк. Они навещали друг друга в Мурнау и Зиндельсдорфе или встречались в Мюнхене. О Марке Кандинский писал: «В то время он жил в деревенском доме в Зиндельсдорфе (Верхняя Бавария, между Мурнау и Кохелем). Вскоре мы познакомились и убедились, что полностью друг другу соответствуем и внешне и внутренне: высокий человек с широкими плечами, твердой походкой, характерной головой, неповторимыми чертами лица, являющими редкое сочетание силы, резкости и мягкости. В Мюнхене он казался слишком огромным, а шаг его слишком широким. Складывалось впечатление, что город ему слишком мал, что он его смущал. Его открытой натуре подходил этот край, и для меня всегда было особой радостью видеть его с рюкзаком за спиной, с посохом в руках, шагающим среди лугов, полей и лесов. Его естественности удивительным образом отвечала природа, и казалось, что природа радуется ему. Эта органическая связь с природой отразилась и на его отношении к его псу Руси — большой овчарке, повадки, черты характера и добрый нрав которой воплощали собой точную четвероногую копию хозяина…»{38}

Через Марка Кандинский наконец познакомился с Августом Макке, который поначалу совершенно не понимал его картин, но вскоре заразился энтузиазмом Марка. В начале февраля 1911 года Франца Марка избрали членом и третьим председателем Нового мюнхенского объединения художников. У него установилась постоянная связь с Кандинским, чьи работы производили большое впечатление на молодого художника: «Признаю, что никогда раньше не испытывал таких глубоких и сильных впечатлений от картин, как здесь, — писал он своему другу Макке. — Кандинский копает глубже всех»{39}.

Когда летом 1911 года Марк навестил своего друга Макке в Бонне, основным сюжетом их бурных диспутов были революционные взгляды Кандинского на природу искусства. Письмо Августа Макке Францу Марку от 1 сентября 1911 года свидетельствует о том, сколь сильно привлекала его личность Кандинского: «Картина[6] излучает волшебство. Он и романтик, и мечтатель, и фантаст, и сказочник. Но главное в нем не это. Он преисполнен жизни. Поверхность его работ вибрирует, она никогда не спит… Бурлят не только поверхности скал, замков, морей — бурлит пасторальная жизнь, каждая деталь, все в желтом, голубом, розовом, тихая, едва слышная поступь рокайльных дам. Как гудение миллионов пчел или жужжание мух с бесконечно мягким, как агнец, звоном литавр»{40}.

Кандинский близко общался и с Альфредом Кубином, хотя его двойственная натура, обращенная к «темной стороне», вселяла в него беспокойство. Когда в 1911 году Кубин переслал ему экземпляр «Ночных рассказов» Э.-Т. Гофмана со своими иллюстрациями, Кандинский ответил: «Все же постарайтесь решительно отогнать от себя темные мысли, победить их. Вы же человек тонко чувствующий, восприимчивый. Как же Вы можете чувствовать лишь одну сторону „жизни“? Или вернее: почему Вы видите лишь другую сторону? Вы тысячу раз правы в этой изумительной книжке. Это сродни видению зла. Но сейчас пора лишить эту восковую куклу головы и растоптать в пыль. Раз для Вас с такой силой открылось Зло, то Вы определенно способны увидеть и противоположное. Я внезапно понял это со всей очевидностью»{41}.

Около 1900 года в Мюнхене жило довольно много русских художников. Однажды я спросила Кандинского, чем он мог бы объяснить этот удивительный факт, и он ответил: «В то время условия обучения в России были не так хороши, как в Германии. Все стремились попасть к Ашбе, чья школа была чем-то вроде Эльдорадо для русских художников».

Еще раньше Кандинский открыл для себя гений Арнольда Шёнберга. Он очень ценил разговоры с ним, поскольку его музыка открывала совершенно новый музыкальный мир. К тому же у них были схожие цели творчества. Однажды Кандинский признался, что эту музыку надо не только слушать, но и анализировать. Музыка сдружила Шёнберга и Кандинского.

Чуть позже Кандинский сблизился с Паулем Клее, который жил со своей семьей через два дома от него на Айнмиллерштрассе. Оба посещали занятия в классе Штука. Кандинский частенько забегал к Клее. Вместе с супругой, мюнхенской пианисткой Лили Штумпф, они исполняли дуэтом на скрипке и фортепиано классическую музыку разных композиторов — от Баха до Бетховена. Сын Клее Феликс, живущий сейчас в Берне, вспоминает годы, проведенные в Мюнхене: «Мне было всего два года, когда мои родители познакомились с Кандинским. Если у родителей не хватало на меня времени, они оставляли меня в мастерской Кандинского, и тогда я тоже рисовал. Возник целый ряд Кандинских. Впрочем все это время я помню довольно смутно. Точно помню только, что двери в его квартире были окрашены в белый цвет, что меня очень интриговало. Его квартира была шикарнее, чем у Клее, во-первых, — намного более просторная. Кандинский был лучше обеспечен, чем мы. Да мы и не придавали всему этому большого значения. Для Кандинского же и огромная квартирами изысканная обстановка были необходимым условием жизни»{42}.

То, что смутно помнит Феликс, я сама знаю только понаслышке. В моем распоряжении — лишь расплывчатые образы калейдоскопических воспоминаний самого Кандинского о времени, проведенном в Мюнхене. По-настоящему на всю жизнь они с Клее сдружились уже в Баухаусе. Более подробно об этом периоде я расскажу позже.

Мюнхенский период Кандинского делится на несколько творческих этапов. Поначалу он писал неоимпрессионистические пейзажи, в которых заметно проявилось его особое чувство цвета и формы. В этот ранний период уже угадывается его неповторимый почерк. Затем возник ряд картин романтического толка, изображающих сцены в русских декорациях. Одновременно Кандинский писал композиции на сказочные сюжеты, которые раскрывали его связь с Германией, связь, корнями уходившую в детство. Его романтические русские образы — это подсознательное выражение глубокой тоски по родной стране, ведь его сердце — в этом я убеждена — принадлежало русской родине, и ее он стремился оживить в своих картинах. До создания в 1910 году первой абстрактной акварели он писал в резком экспрессивном стиле. К этому времени относятся великолепные пейзажи, часто с лошадьми. Почему именно лошади? Я думаю, лошадь следует понимать как символ стремления художника вперед, его открытость будущему, всему новому. С 1908 года Кандинский начал писать стихи и занялся сценической декорацией. В 1909-м он сочинил «Желтый звук»{43}, который был опубликован в 1912 году в альманахе «Синий всадник».

С открытием абстракции для Кандинского начинается драматическая эпоха «живописной турбулентности» — по холсту мчатся вихрем огненные кони красок и линий.

Не раз утверждали, что немецкие сказочные сюжеты Кандинского — дань югендстилю. Я не могу ни согласиться с этим утверждением, ни опровергнуть его. Я не искусствовед и не возьму на себя смелость причислить Кандинского к направлению, о котором он никогда толком не упоминал при мне. Если экспертам кажется, что они разглядели в его искусстве элементы югендстиля, что ж, я приму это к сведению.

«Синий всадник»

История искусства XX века пестрит важными датами и событиями, убеждающими нас в том, что оно выдерживает конкуренцию с искусством предыдущих столетий. Я считаю, что «Синий всадник» внес весомый вклад во всеобщую историю искусства. Его возникновением мы обязаны пренебрежительным отношением Нового объединения к тем художникам, которые мыслями были устремлены в будущее.

Через день после окончательного разрыва с объединением Франц Марк писал своему брату: «Жребий брошен. Мы с Кандинским вышли из объединения. Ну что ж, будем бороться теперь вдвоем. Редакция „Синего всадника“ станет платформой для новых выставок. Я думаю, что это даже к лучшему. Мы попытаемся стать центром современного движения»{44}.

Кандинский покинул Новое мюнхенское объединение художников, как только ему стало ясно, что остальные участники не разделяют его воззрений. Марк разделял позицию Кандинского и предложил ему самостоятельно организовать выставку, назвав ее так же, как задуманный в 1911 году альманах: «Синий всадник». Как в альманахе, так и на выставке лучшие художники могли представить свои произведения на суд общественности. Позднее «Синему всаднику» зачастую давали неправильную оценку. Я всякий раз удивляюсь тому, что люди пишут об искусстве, не зная истинных причин и взаимосвязи различных явлений. Казалось бы, за дело берутся эксперты от искусства, которых едва ли заподозришь в отсутствии здравого смысла. Но и они допускают ошибки, не изучая должным образом документы эпохи, то ли из лени, то ли из высокомерия. Бывает и так, что авторы пишут о произведениях искусства, совершенно им неизвестных.

Эта небрежность в оценках непростительна, так как влечет за собой пагубные последствия для художников и искусства в целом: неверные датировки кочуют из текста в текст, факты не проверяются, а важные события порой обретают в интерпретациях прямо противоположный смысл — словом, возникает путаница.

При этом художники и авторы, пишущие об искусстве, нередко работают рука об руку: художники покрывают авторов в расчете на собственную выгоду. Они бывают заинтересованы в фальсификации датировок своих работ с целью вписать их в ранний и более значимый для искусства период. Когда успех того или иного направления очевиден, многие стремятся показать свою причастность к его становлению. Даты и факты подтасовываются, и художник собственной персоной протискивается в ряды первопроходцев, боровшихся за те или иные цели. Покупатели произведений зачастую не знают, что их намеренно ввели в заблуждение. Им и не положено знать — ведь более ранняя датировка выгодна как художнику, так и посреднику. Одни на этом зарабатывают, другие украшают себя лаврами. Подобные мошеннические манипуляции меня особенно раздражают, когда сливки снимают обычные эпигоны.

Каждого, кто пишет о Кандинском, я заставляю детальнейшим образом исследовать документы. Случается, что меня привлекают в качестве третейского судьи для оценки подлинности произведений, которые ему приписывают. В последние годы мне часто попадались подделки его работ, приобретенные коллекционерами за очень большие деньги. Жаль, если приходится разочаровывать ничего не подозревающих покупателей, ставших жертвами бессовестных дельцов, пользующихся фальшивыми экспертизами. Чтобы доказать коллекционеру, что он приобрел подделку, мне приходится привлекать документы соответствующего периода, сосредотачиваться на почерке Кандинского и истории искусства. Всем, кто решился на покупку одного из произведений Кандинского, ныне уже не самых дешевых, я советую как можно лучше ориентироваться в этом вопросе.

Добросовестность некоторых искусствоведов оставляет желать лучшего. Даже публикации признанных знатоков не всегда бывают достоверны, и их не стоит рассматривать в качестве эталонных. Недавно во Франции вышла книга об абстрактном искусстве, изобилующая грубейшими ошибками. Кроме того что в ней приведены ошибочные датировки картин Кандинского, автор снабдил иллюстрации неправильными подписями. Репродукции напечатаны в зеркальной проекции. Как мог автор, просматривая корректуру, упустить из виду подобные несоответствия?! Разумеется, каждый волен расставлять свои акценты, описывая историю искусства, однако я считаю, что, если ты решился писать основательный труд об абстрактном искусстве, тебе следует воздержаться от субъективных оценок. В упомянутой книге — не стану называть имя автора и заголовок — сохранить объективность не удалось, поэтому взаимосвязь явлений оказалась нарушенной. Из-за диспропорции в количестве репродукций произведений Кандинского и Мондриана (в книгу включено в два раза больше репродукций последнего) читателю внушается мысль, что этот художник значительнее Кандинского. По-моему, противопоставлять их вообще не следует, оба внесли неоспоримый вклад в историю искусства.

Есть и авторы, пишущие о художниках по дружбе или из любезности. Вообще я думаю, что светские манеры вряд ли могут сослужить хорошую службу искусству, наоборот — открытое честное мнение было бы намного полезней. Попытки некоторых критиков и теоретиков обосновать предвзятое мнение кажутся мне недостойными, и нанесенный ими вред в конце концов почувствуют все, кто всерьез относится к искусству.

Я не ставила перед собой задачу предать огласке какие-либо сомнительные факты, но имея возможность предотвратить небрежность в отношении произведений искусства и избежать заблуждений, хочу этим воспользоваться. Поскольку мне лично близко все, что касается «Синего всадника», я считаю своей главной задачей вытравить те ошибки, с которыми приходилось неоднократно сталкиваться. Еще во времена существования «Синего всадника» он был окружен всякими небылицами, и Кандинского это всегда возмущало.

Непреложен тот факт, что «Синий всадник» — не группа художников, а название альманаха, издававшегося Кандинским и Марком. И две выставки, организованные Кандинским и Марком после выхода из Нового объединения, также носили название этого издания. В книге «Взгляд назад», опубликованной в 1930 году в журнале Kunstblatt{45}, Кандинский так формулирует свою позицию: «На самом деле, объединения „Синий всадник“ никогда не было, не было и группы, как это часто ошибочно пишут{46}. Мы с Марком отбирали только то, что нам самим казалось правильным, выбирали свободно, не считаясь ни с чьим мнением или пожеланиями. Вот таким „диктаторским“ образом мы решили руководить нашим „Синим всадником“. „Диктаторами“ были, разумеется, Марк и я».

Одновременно с Марком и Кандинским Новое мюнхенское объединение художников покинули Альфред Кубин и Габриэла Мюнтер. О своей солидарности с Кандинским демонстративно заявил Робер Делоне, участвовавший в выставках объединения на правах гостя. Однако было бы ошибочным считать эти проявления симпатии организованной коллективной акцией.

После выхода из объединения Марк и Кандинский, взяв инициативу в свои руки, приготовились дать отпор. Они нашли поддержку в лице Хуго фон Чуди, генерального директора Государственных художественных собраний. По его просьбе Таннхаузер выделил для выставки Кандинского, Марка и их друзей два зала своей галереи. Таким образом, под одной крышей в одно и то же время состоялись два крупных, разделенных стеной события: выставка Нового мюнхенского объединения художников и выставка «Синего всадника».

Поскольку Кандинский с Марком уже работали над альманахом, они дали сведения о редакции организаторам выставки, а в каталоге разместили комментарий, что не ставят перед собой задачу пропаганды какого-либо направления, стремясь показать все многообразие явлений искусства.

Первая выставка редакции «Синего всадника» открылась 18 декабря 1911 года. Сегодня остается лишь удивляться, каким образом Кандинскому и Марку удалось привлечь к участию столь знаменитых художников. В числе авторов сорока трех экспонатов были: Кампендонк, Макке, Мюнтер, Блох, Нистле, Шёнберг, Руссо, Делоне[7], Эпштейн[8]. Участниками были еще братья Бурлюки. Кандинский представил несколько работ: «Композицию V», «Импровизацию 22» и «Впечатление». Франц Марк кроме других работ показал картины «Синие лошади» и «Желтая корова».

Часто спрашивают о происхождении названия «Синий всадник». Оно возникло почти случайно и заключало в себе особый смысл. В 1930 году в журнале Kunstblatt Кандинский дал пояснение: «Название „Синий всадник“ мы придумали в Зиндельсдорфе, сидя за столиком кафе под сенью листвы. Мы оба любили синий, Марку нравились лошади, мне — всадники. Так что название возникло само собой. А волшебный кофе от фрау Марии Марк понравился нам еще больше»{47}. Однако я хочу напомнить, что еще в 1903 году Кандинский окрестил одну из своих картин «Синий всадник». Образ рыцаря появляется в его ранних произведениях «Поединок» (1902), «Импровизации» (№ 2, 3, 9, 12. 1909–1910). Синий цвет неба — лейтмотив всего творчества Кандинского.

Хочу подчеркнуть еще раз: с «Синим всадником», строго говоря, непосредственно связаны только Кандинский и Марк. Однако мало кто придерживается фактической точности. Первым, кто внес путаницу, хотя и косвенным образом, был Херварт Вальден. Весной 1912 года он показал сенсационную, сопровождавшуюся проклятиями и одновременно восторженными откликами выставку в берлинской галерее «Штурм»{48}. Изменив первоначальную концепцию, Вальден дополнил выставку картинами Явленского и Веревкиной — членов Нового объединения художников. Задуманная как передвижная, выставка объехала всю Германию, а в 1914 году была показана за границей.

Веревкина и Явленский не принимали участия ни в первой выставке «Синего всадника», организованной у Таннхаузера в 1911 году, ни во второй, в «Галерее нового искусства» Ханса Гольца на площади Одеон (обе — в Мюнхене). Их нет в списке участников, и в альманахе «Синий всадник» они тоже не представлены. Во время первой выставки у Кандинского и Марка уже был готов план следующего мероприятия, который вскоре удалось осуществить. В марте 1912 года в галерее Гольца на второй выставке редакции «Синего всадника» было представлено 315 произведений живописи, печатной графики, рисунков и акварелей Арпа, Блоха, Брака, Делоне, Вламинка, Марка, Де ла Френе, Гимми, Гончаровой, Хеккеля, Хельбига, Кирхнера, Клее, Кубина, Ларионова, Лотирона, Люти, Макке, Малевича, Мельцера, Моргнера, Мюллера, Мюнтер, Нольде, Пехштейна, Пикассо, Тапперта. В том числе было показано двенадцать акварелей Кандинского.

Часть произведений со второй и последней выставки «Синего всадника» Вальден взял для показа в 1913 году на Первом Немецком осеннем салоне в галерее «Штурм», назвав экспозицию «Круг друзей „Синего всадника“». К сожалению, в «круг друзей» он включил и членов к тому времени распавшегося Нового объединения художников. Совершенно очевидно, что в этой группе оказались не только друзья Кандинского и Марка. Таким образом, Вальден дважды, возможно непреднамеренно, создал прецедент для последующей неразберихи в отношении «Синего всадника». Полчища ошибок кочуют с тех пор из книги в книгу и, кажется, никому особенно не бросаются в глаза. Но, если вдруг возникло впечатление, что я всеми силами стремлюсь оспорить принадлежность Явленского и Веревкиной к «Синему всаднику», то и это заблуждение. Я требую всего лишь фактической точности. По этой причине еще раз хочу подчеркнуть: Марианна Веревкина и Алексей Явленский не были представлены ни в альманахе, ни на одной из выставок «Синего всадника».

Кандинский был близким другом Явленского и делал все возможное, чтобы помочь ему совершить прорыв. Например, он содействовал ему в организации выставок, советовал в выборе галеристов и музейщиков. Бессчетное число раз Кандинский повторял: «Вы обязательно должны взять на выставку и Явленского». Он был твердо убежден в его значимости. Уже позднее, в Дессау, Явленский несколько раз навещал нас, и встреча всегда была искренней. Мы тоже ездили к нему в Висбаден, где он много лет жил и работал. В это время Марианна с ним больше не жила. Явленский женился на Елене{49}, родившей ему сына задолго до брака.

Альманах «Синий всадник» — одно из самых впечатляющих изданий, посвященных искусству нашего века. В нем опубликованы тексты ведущих художников своего времени, выступавших так сплоченно и в таком количественном составе, что их решающее значение для дальнейшего развития искусства кажется самоочевидным. Почти любая страница дает представление о том, как бурлила художественная жизнь накануне Первой мировой войны. Альманах планировался еще до первой выставки «Синего всадника». В каталоге был размещен анонс издания, вышедшего из печати лишь весной 1912 года. Но и до выставки, и во время ее проведения над ним шла напряженная работа.

План ежегодника Кандинский разработал еще в июне 1911 года до начала трений с Новым объединением художников. «Ну вот! У меня есть новый план, — писал он 19 июня Марку. — Пипер{50} обеспечит издание, а мы с тобой будем редакторами. Своего рода альманах (ежегодник) со статьями и репродукциями и хроникой! Т. е. информация о выставках, критика, авторы — только сами художники. Книга должна отображать все события за год, цепочка в прошлое и луч в будущее должны вдохнуть жизнь в это зеркало. Платить авторам пока не предполагается. Возможно они за свой счет оплатят клише… Поместим китайца рядом с Руссо, лубок рядом с Пикассо и много другого в том же духе! Постепенно привлечем писателей и музыкантов. Книга может называться „Цепь“ или еще как-нибудь. Не говорите никому пока об этом. Или только в случае, если это может нам пригодиться. В таких случаях очень важна конфиденциальность»{51}. Марк, планировавший издание собственного журнала с 1910 года, сразу одобрил план Кандинского и предложил свою помощь.

Письмо Кандинского от 1 сентября 1911 года говорит о том, с каким пылом друзья работали на протяжении следующих месяцев. «Я написал Гартману, сообщил ему о нашем союзе и присвоил титул „уполномоченного по России“, потребовав, чтобы он всей душой прочувствовал, что это значит. Ле Фоконье тоже напишу… У Гартмана заказал статью об армянской музыке и отчет о музыкальной ситуации в России… Благодаря фройляйн Воррингер через „Клуб Гереона“{52} и итальянское музыкальное движение нам стал доступен материал Манифеста итальянских „Futuristi“, который мне недавно прислали. Ле Фоконье должен обеспечить нам одного француза. Музыка и живопись представлены уже довольно неплохо. Надо включить какие-нибудь ноты. Например, у Шёнберга есть песни. Можно наверное попросить Пехштейна описать берлинскую ситуацию: и не слишком ответственно, и сможем, при этом, свериться с его целями. Смотрите-ка! Мы добьемся того, чтобы в нашей милой книжке забился пульс! Нам разрешили напечатать отрывок из „Директора галереи“ фон Чуди. Мы непременно должны показать, что везде что-то происходит. Опубликуем кое-что о русском религиозном движении, в котором задействованы все слои. Для этого у меня есть мой бывший коллега проф. Булгаков (Москва, экономист и один из величайших знатоков религиозной жизни). Вкратце непременно должны быть упомянуты многочисленные теософы (если можно, просто перечислены)»{53}.

Принцип интернациональности был программным для «Синего всадника», что очевидно следует из этого письма. Анри Ле Фоконье, член Нового объединения художников, должен был стать корреспондентом во Франции. Удалось привлечь к сотрудничеству Макса Пехштейна, главу берлинского Нового Сецессиона{54}. Друг Кандинского русский композитор Фома фон Гартман, а также художник и музыкант Арнольд Шёнберг из Вены обеспечили музыке достойное место в альманахе наряду с живописью. Внес свой вклад и живший в Мюнхене русский художник Давид Бурлюк. Канвейлер присылал из Парижа фотографии картин Пикассо и Матисса с разрешением на их публикацию: спектр был на удивление широк.

Ничто не могло умерить пыл Кандинского и Марка, даже когда под гнетом рабочих дел в них закрадывались сомнения. «Чувствую себя немного странно, — пишет Кандинский 21 сентября Пиперу, — как будто накануне захватывающего путешествия в горы, где придется протискиваться в ущелья и скакать по вершинам»{55}.

Кандинский и Марк возглавляли издание и значились составителями, Макке, Шёнберг, Гартман, Бурлюк, Аллар, Буссе, Кульбин и Сабанеев — сотрудниками редакции. По плану альманах должен был издаваться раз в два года. Основная идея предприятия — «идея большого синтеза» — вынашивалась Кандинским, когда он входил еще в состав Нового мюнхенского объединения. Еще тогда он задумывался над тем, чтобы предоставить художникам право самим писать об искусстве, а итоги размышлений публиковать в объединенном издании. Он считал, что самое важное — дать художнику свободу, возможность открыто обозначить свою позицию и перспективы творчества. Франц Марк всеми силами помогал Кандинскому и поторапливал с осуществлением планов. Однако лишь в середине мая 1912 года проект воплотился в жизнь: долгожданный альманах вышел из печати в мюнхенском издательстве Пипера.

С самого начала Пипер представлялся Кандинскому единственно возможным издателем альманаха. В письме к Марку от 18 сентября 1911 года он писал: «Фирма Пипера исключительна, и к тому же она мюнхенская». Именно благодаря Райнхарду Пиперу «Синий всадник» не остался утопией. Кандинский и прежде поставлял цветные ксилографии со сказочными мотивами принадлежавшей ранее Пиперу печатной конторе. Теперь же, осенью 1911 года, Пипер отдал в печать рукопись Кандинского «О духовном в искусстве»{56}, и Кандинский знал, что его альманах в тех же надежных руках.

Кандинскому и Марку невероятно повезло найти мецената, который был способен воплотить их идеи. Не будь берлинского коллекционера Бернхарда Кёлера, альманах так бы и остался несбыточной мечтой Кандинского, но Кёлер дал денег на печать под залог реализации тиража. Поскольку коммерческий успех альманаха вызывал сомнения, Пипер заключил своего рода комиссионный договор с издателями, согласно которому он получал гарантированную сумму в размере стоимости производственных издержек. Так что финансовые риски полностью ложились на Кандинского и Марка. Договор от 28 сентября 1911 года содержит следующую формулировку: «Господа Франц Марк и В. Кандинский ручаются за покрытие расходов по кредиту». Но уже незадолго до Рождества оба господина могли сообщить издателю, что потребованная издательством залоговая сумма полностью покрыта. Расходы взялся оплатить Бернхард Кёлер, берлинский фабрикант, дядя супруги Августа Макке. На первой же выставке «Синего всадника» Кёлер купил картины Кандинского, Кампендонка, Делоне и Габриэлы Мюнтер. Произведения, вошедшие в его значительное собрание, опубликованы в альманахе.

В альманахе были напечатаны репродукции работ Сезанна, Делоне, Пикассо, Руссо и Матисса, а также представлены примеры примитивного и народного искусства, рисунки детей и душевнобольных. В нем воспроизводились образцы произведений искусства Восточной Азии и Египта, средневековые гравюры на дереве. Были опубликованы статьи Шёнберга, Берга и Веберна о композиции в музыке, а Кандинский напечатал свой трактат «О вопросе формы» и мысли «О сценической композиции»{57}. Марк представил сочинение «Духовные ценности», Макке — текст «Маски»{58} о тайнах формы, Шёнберг уравновесил соотношение между текстами и музыкой. Ощущая духовную близость с Кандинским, Гартман писал в своей статье: «И так в искусстве вообще, и в особенности в музыке любое средство, продиктованное внутренней необходимостью, является верным». Эта «внутренняя необходимость» была фундаментом художественного мировоззрения Кандинского, и Гартман почти слово в слово повторяет слова своего друга.

В архиве Августа Макке было найдено отпечатанное на машинке предисловие[9] редакции, помеченное октябрем 1911 года и содержащее формулировку основополагающих принципов «Синего всадника». Это важнейший документ современной эстетики.

Уже пробил великий час духовного пробуждения, мы испытываем стремление обрести «утраченное равновесие», неизбежную потребность духовных всходов, раскрытия первых бутонов. Мы стоим на пороге величайшей эпохи, переживаемой сейчас человечеством, эпохи Великой Духовности. Во времена бурного расцвета, «великой победы» материального в недавно завершившемся 19 веке, уже образовались едва заметные новые ростки духовной атмосферы, постоянно питающей расцвет духовности.

Искусство, литература и сама «позитивистская» наука хотя и находятся на разных стадиях поворота к этому «новому времени», но подчиняющая ему без исключения.

Отображение вех в искусстве, непосредственно связанных с этим поворотом, освещение важнейших фактов, характеризующих эти вехи в том числе и в других областях духовной жизни, — есть наша изначальная и великая цель.

Так, в нашем издании читатель найдет произведения, состоящие во внутреннем родстве благодаря упомянутой связи, даже если эти произведения внешне кажутся чуждыми друг другу. Не то произведение будет рассматриваться и фиксироваться нами, что обладает общепризнанной и правильной внешней формой (обычно существующей лишь как таковая), сколько произведения, обладающие внутренней жизнью, имеющие отношение к глобальному повороту. И это естественно, потому что мы хотим не мертвечины, а жизни. Как эхо живого голоса — лишь пустая форма, не создающая определенной внутренней необходимости, так возникают все время и будут возникать все чаще пустые отзвуки коренящихся в этой внутренней необходимости произведений. Так пустая паутина лжи отравляет духовный воздух и тянет мятущиеся души по пути заблуждений. Обманом ведут они дух не к жизни, а к смерти. (И поэтому всеми доступными нам средствами мы хотим попытаться обличить пустоту обмана. И это наша вторая цель.)

Естественно, что в вопросах искусства первое слово принадлежит самому художнику. Поэтому сотрудники нашего издания — в основном художники, которым представилась возможность открыто высказаться о том, о чем раньше приходилось умалчивать. Мы призываем художников, всей душой сочувствующих нашим целям, обращаться к нам как к братьям. Мы позволяем себе употреблять эти высокие слова, потому что убеждены, что все формальности в этом случае отпадут сами собой.

Было бы естественно, чтобы люди, для которых в конечном счете работают художники и которые в качестве «профанов» ли «публики» редко получают право голоса, тоже обрели возможность высказать свои чувства и мысли по поводу искусства. Мы готовы предоставить слово каждому из них. Краткие свободные высказывания будут публиковаться в рубрике «Голоса».

Исходя из современной ситуации в искусстве, мы не можем упустить из виду и среднее звено между художником и публикой. Это критика, тронутая порчей. Среди серьезных интерпретаторов искусства благодаря распространению ежедневной прессы затесалось немалое количество злостных элементов, которые своим пустословием возводят не мосты к публике, а стены перед ней. Чтобы не только художники, но и публика получила возможность увидеть кривую физиономию современной критики в истинном свете, отдельную рубрику мы посвятим и этой мрачной и вредоносной силе.

Поскольку время возникновения произведений не предопределено и события жизни случаются не по человеческому хотению, поэтому наши сборники не привязаны к определенным датам и издаются вольно, когда скопится достаточно важного материала.

Вероятно нелишне еще раз подчеркнуть, что в нашем случае принцип интернациональности есть единственный из возможных. Однако ныне необходимо также отметить следующее: каждый отдельно взятый народ — один из творцов общего целого и не может рассматриваться в качестве единоличного создателя. Национальное, как и личностное, естественным образом отражается в каждом настоящем произведении искусства. Но в конечном счете, эта окраска не столь существенна. Совокупное произведение, называемое искусством, не признает ни границ, ни национальностей, а только человечество в целом.

Редакция: Кандинский, Франц Марк{59}

К сожалению, удалось издать только первый номер Альманаха. 14 мая 1912 года Кандинский писал: «Вторая книга: мое желание — вообще с этим не торопиться, спокойно ждать поступления материала (то есть спокойно собирать и отбирать строже, чем в первый раз). И еще мое эгоистическое желание: некоторое время (во всяком случае все лето) отвести на обдумывание. Я совершенно выбит из колеи»{60}. Второй том «Синего всадника» должен был намного превзойти программу первого, как следует из воспоминаний Кандинского 1930-х годов. «Во втором томе „СВ.“ мы хотели привлечь к сотрудничеству ученых, чтобы расширить первоначальную базу искусства и четко показать, насколько родственны способы работы художника и ученого, насколько близки друг к другу две области духовного опыта»{61}. Кандинский надеялся, что ему удастся поспеть к зимнему сезону 1913 года с готовым сборником. Однако с началом Первой мировой все, что они с Марком планировали, отошло на дальний план.

Духовная и художественная революция Кандинского

Кандинский был гениальным живописцем и оригинальным мыслителем. Он внес весомый вклад в живопись нашего столетия, и многие его идеи легли в основу новейшей теории искусства. Кандинский-живописец поразил нас в начале века, когда изобрел абстрактное искусство. Мыслитель Кандинский написал фундаментальный труд «О духовном в искусстве». Оба явления носят революционный характер. Разумеется, книга «О духовном в искусстве» написана не для всех. Она содержит множество подводных рифов, преодолеть которые не так просто. Эта книга трудна, однако я считаю, что именно она должна стать настольной книгой каждого художника. Какие цели ставил перед собой Кандинский, ясно из его книги «Взгляд назад» 1913 года: «Моя книга „О духовном в искусстве“, так же как и „Der Blaue Reiter“, преследует преимущественно цель пробуждения этой в будущем безусловно необходимой, обусловливающей бесконечные переживания способности восприятия духовной сущности в материальных и абстрактных вещах. Желание вызвать к жизни эту радостную способность в людях, ею еще не обладающих, и было главным мотивом появления обоих изданий». Затем, приближаясь к цели — написанию этих двух текстов, — он защищался от обвинений, сыпавшихся на него со всех сторон. Он писал: «Обе эти книги часто понимались, да и теперь еще понимаются неправильно, т. е. как „программы“ их авторов — художников, заблудившихся в теоретической, рассудочной работе и в ней погибающих. Но наименее всего пытался я обращаться к рассудку, к мозговой работе. Эта задача была бы сегодня преждевременной: она еще только становится перед художником ближайшей, важной и неизбежной целью (= шагом) в развитии искусства. Укрепившемуся, пустившему могучие корни духу не может стать, да и не станет опасным ничто, а следовательно, и возбуждающее страх участие рассудочной работы в искусстве»{62}.

Отчасти будущее уже предвосхищено им, но пока это лишь теория, не проверенная на практике: Кандинский предвидел рост интеллектуальной составляющей в искусстве, что и произошло в последнее десятилетие. Он приветствовал такое развитие и не видел толку в попытках обойтись без духовного.

Для того ли писал Кандинский «О духовном в искусстве», чтобы защитить самого себя от бесполезных попыток? Стремился ли он к обретению ясности в осознании собственного художественного метода? Или его больше занимала иная цель: облечь в каркас мыслей витающие в воздухе идеи, проблемы, раздумья, познание и опыт, — не посягая на устоявшиеся правила, укоренившиеся догмы? Ответ на этот вопрос приходит в процессе исследования метода Кандинского. Фактически, изначально все это был дневник, в который Кандинский бессистемно вносил заметки об искусстве. В конце концов выстроилась цельная связная концепция. Когда в 1910-м он решился на издание книги, обширный материал был собран в единое целое: «Так — как бы сама собою — для меня почти незаметно образовалась книга „О духовном в искусстве“, — пишет он. — Заметки накапливались в течение по крайней мере десяти лет. Одной из первых заметок о красочной красоте была следующая: „Живописная прелесть должна с особою силой привлекать зрителя, но одновременно она призвана скрывать глубоко запрятанное содержание“. Под этим разумелось живописное содержание, но не в чистой его форме (как понимаю я его теперь), а чувство или чувства художника, живописно им выражаемые. В ту пору еще живо было во мне заблуждение, что зритель идет с открытой душой навстречу картине и ищет в ней родственной ему речи. Такие зрители и на самом деле существуют (что вовсе не заблуждение), но они редки, как крупинки золота в песке. Существуют даже такие зрители, которые отдаются произведениям и черпают из произведений, независимо от того, родственен ли им по духу язык их или нет. Я встречал таких в своей жизни»{63}.

Так что труд этот создавался в течение долгих лет и облекся в книгу лишь тогда, когда Кандинский счел его завершенным. Подобным же образом он относился и к своей живописи: картина должна быть окончена прежде, чем она покинет мастерскую.

Книга «О духовном в искусстве» вышла в декабре 1911 года с указанием 1912-го, у Райнхарда Пипера в Мюнхене, в том самом издательстве, которое опубликовало альманах. Однако закончил ее Кандинский еще в 1910-м: «„Духовное“ года два пролежало в моем столе. Все попытки осуществить „Синего всадника“ кончились неудачей. Franz Marc нашел издателя для первой книги. Осуществлению второй он помог также своим умным и талантливым сотрудничеством»{64}. Отзывы были в высшей степени положительные. Восторженные читатели нашлись не только в Германии, но и в Голландии и Швейцарии. В один год вышло три издания на немецком языке.

Здесь нет места для подробного рассказа об этой книге, хочу отметить лишь пару пунктов, которые кажутся мне важными в философии искусства Кандинского.

В первой части он объясняет духовные основы творчества и творения, во второй важное место уделяет проблеме цвета в живописи. Кандинский наслаждается, вовлекая краску в магнитное поле души, и открывает новый принцип. Читая эти строки, я каждый раз вновь чувствую восхищение Кандинского искусством, которому он посвятил всю свою жизнь. Он пишет: «Вообще цвет является средством, которым можно непосредственно влиять на душу. Цвет — это клавиш; глаз — молоточек; душа — многострунный рояль. Художник есть рука, которая посредством того или иного клавиша целесообразно приводит в вибрацию человеческую душу. Таким образом ясно, что гармония красок может основываться только на принципе целесообразного затрагивания человеческой души. Эту основу следует назвать принципом внутренней необходимости»{65}. И это не просто формальное признание, а девиз, идущий из глубины души.

«Принцип внутренней необходимости» — кредо Кандинского, ключевое понятие его творчества и жизни. К этому понятию восходит все, из него возникает жизнь, из него произрастает сила убеждения, присущая каждому высказыванию Кандинского.

На «принципе внутренней необходимости» основывается и его понятие о гармонии форм. Формы бывают материальные и отвлеченные, то есть предметные или абстрактные — квадрат, круг, треугольник, ромб, трапеция и т. д. По мнению Кандинского, художник в наше время больше не может довольствоваться фиксацией материальных объектов. Гораздо важнее создать новую композицию, противопоставив материальные и абстрактные формы. При этом имеется в виду не только «композиция всей картины», но и расположение и соединение отдельных элементов между собой.

Наконец Кандинский распахивает двери своей тайны, двери к абстракции: «В искусстве таким образом постепенно все больше выступает на передний план элемент абстрактного, который еще вчера робко и еле заметно скрывался за чисто материалистическими стремлениями. Это возрастание и, наконец, преобладание абстрактного естественно. Это естественно, так как чем больше органическая форма оттесняется назад, тем больше само собою выступает на передний план и выигрывает в звучании абстрактное»{66}.

Но Кандинский приготовил нам еще больше сюрпризов: «Краска-форма-композиция, объединенные внутренней необходимостью, становятся частью „самого великого принципа в искусстве всех времен“: соединяющие воедино противоположности и противоречия — такова наша гармония. Основанная на этой гармонии композиция является аккордом красочных и рисуночных форм, которые самостоятельно существуют как таковые, которые вызываются внутренней необходимостью и составляют в возникшей этим путем общей жизни Целое, называемое картиной. Картина венчает „принцип внутренней необходимости“»{67}.

Я понимаю, что излагать учение Кандинского о гармонии в столь сжатой форме неправильно. Сложнейшая грамматика его живописи соткана из бесконечного множества тонкостей, которые обнаруживают себя лишь при доскональном изучении. Мне бы хотелось заинтересовать читателя книгой Кандинского, ведь любопытство — лучший стимул для открытия его идейного мира и критической оценки его новаторства, проложившего путь современному искусству.

Заключительные фразы чудесны, как слова молитвы. Должна признаться, что даже спустя столько лет я читаю их с глубоким почтением: каждое слово, каждая фраза свидетельствуют о духовном величии Кандинского, закончившего свою книгу в 1910 году гимном прекрасному, по сей день не утратившему своего значения: «У художника должно что-нибудь быть, что ему надо сказать, так как не овладение формою есть его задача, но приноровление этой формы к содержанию.

Художник вовсе не какой-то особенный баловень судьбы. У него нет права жить без обязанностей, его работа трудна и часто становится для него крестом. Он должен знать, что каждый его поступок, каждое чувство, мысль образуют неосязаемый тончайший материал, из которого возникают его творения, и что он потому если и свободен, то не в жизни, а только в искусстве.

Отсюда уже само собой является, что художник трижды ответствен по сравнению с нехудожником: во-первых, он должен вернуть обратно данный ему талант; во-вторых, его поступки, мысли, чувства образуют, так же как и у всякого человека, духовную атмосферу, и так, что они могут либо просветить, либо отравить ее; в-третьих, эти поступки, мысли, чувства есть материал для его творений, которые вторично воздействуют на духовную атмосферу. Он не только в том смысле „король“, как называет его Sâr Péladan, что велика власть его, но и в том, что велика его и обязанность.

Если художник есть жрец „Прекрасного“, то это Прекрасное тоже ищется только при помощи того же принципа внутренней ценности, который встречали мы повсюду. Это „прекрасное“ ищется также только при масштабе внутренней великости и необходимости, который нам не изменил во всем пути до сих пор.

То прекрасно, что соответствует внутренней душевной необходимости. То прекрасно — что внутренне прекрасно»{68}.

Любители судить поспешно упрекнут Кандинского в том, что он отдал дань красоте лишь на словах, ничего не оставив ей на деле. Но я знаю, что такая глупость может прийти в голову только тому, кто вообще незнаком с произведениями Кандинского. На самом деле все наоборот. Кандинский всегда ставил практику выше теории. Именно поэтому я берусь утверждать: его искусство прекрасно, потому что рождено внутренней необходимостью. Духовная революция Кандинского последовала за его революцией в живописи, что конкретно означает: его программный текст «О духовном в искусстве» возник — по меньшей мере, первая его окончательная редакция — после создания первой абстрактной акварели.

Первое беспредметное произведение художник-революционер Кандинский создал в 1910 году{69}. Но, сам того не сознавая, он был захвачен идеей абстракции уже в конце XIX века, когда стоял перед картиной «Стог сена» Клода Моне. Я уверена, что еще до возникновения первой абстрактной акварели в 1910 году он предпринимал попытки создания абстракции, как можно заключить из его замечания в программном тексте: «…рождение подлинного произведения искусства есть тайна. Если жива душа художника, ей не нужны костыли головных рассуждений и теорий. Она сама найдет что сказать; сам художник при этом может в ту минуту и не сознавать, что именно. Ему подскажет внутренний голос души, какова нужная ему форма и где ее почерпнуть (из внешнего ли, или внутреннего „естества“). Всякий художник, руководствующийся так называемым чувством, знает, как внезапно и неожиданно для самого себя ему может опротиветь вымышленная им форма и как „сама собою“ первую, отвергнутую заменит другая, верная. Бёклин говорит, что подлинное произведение искусства — великая импровизация, то есть что рассуждения, построение, предварительная композиция должны быть всего лишь подготовительными ступенями, ведущими к цели. И даже цель эта может возникнуть перед ним неожиданно для него самого. Так следует понимать и применение грядущего контрапункта»{70}. И в книге «Взгляд назад» Кандинский утверждает, что теория должна следовать за художественным актом: «Проблема „света и воздуха“ импрессионистов не особенно меня занимала. Мне всегда казалось, что умные разговоры на эту тему имеют мало общего с искусством. Позже мне представлялась гораздо более значительной теория неоимпрессионистов, в конце концов оперировавшая вопросом воздействия краски и отказавшаяся от обсуждения воздуха. Все же я чувствовал сначала глухо, а потом и сознательно, что всякая теория, основанная на почве внешних средств (а таковы преимущественно теории вообще), является лишь единичным случаем, наряду с которым одновременно может существовать и много других. Еще позже я понял, что внешнее, не рожденное внутренним, мертворожденно»{71}.

Дата создания первой абстрактной акварели так важна для меня не из педантичности или всезнайства. Просто я считаю, что история искусства должна оперировать безупречной проверенной информацией. Кому-то может показаться второстепенным, опередил ли один художник в своем открытии другого и кто, что и раньше кого создал. Но я верю, что выступаю от имени Кандинского, требуя присудить ему звание первого художника-абстракциониста. Отказаться от этого титула значило бы не только принизить художественное значение Кандинского, но и сделать историю искусства жертвой фальсификации. Почему люди все время пытаются исказить правду? Почему вновь и вновь интригуют и ставят имена Ларионова, Гончаровой, Малевича или Мондриана на то место, которое по праву принадлежит Кандинскому?

Случаются и криминальные выходки. Например, была предпринята попытка сфабриковать первого абстрактного художника из литовца Чюрлениса. Фрагмент его картины в большом увеличении опубликовал один из парижских журналов по искусству. Это была попытка продемонстрировать его абстрактную манеру. Совершенно случайно у меня оказалась книга Гуландриса с репродукцией этого произведения, и я смогла доказать фальсификацию. Следуя подобной логике, можно с большим увеличением показать и фрагмент картины Рембрандта, тогда и этот художник займет место в списке абстракционистов. Да что там! Любого художника можно искусственно представить абстракционистом.

Ларионов, как научно доказано в книге об этом художнике, вышедшей на русском языке в 1912–1913 годах{72}, создал первые лучистские{73} произведения лишь в конце 1911 года. О Мондриане известно, что элементы кубизма он применял с 1913-го, абстракции — с 1916 года. Значит, остается только Малевич. Достоверно известно, что эскиз его знаменитой театральной декорации{74} — черный квадрат на белом фоне — был создан в 1913 году и что в 1914-м появился его Манифест супрематизма{75}, а это значит: Малевич пришел к абстракции на четыре года позже Кандинского.

В связи с темой абстракции небезынтересна конференция, прошедшая в Санкт-Петербурге в 1911 году. Собравшиеся там художники читали фрагменты из книги Кандинского «О духовном в искусстве», к тому же на русском языке{76}. Особое внимание было уделено тем фрагментам, в которых Кандинский рассуждает о квадрате, треугольнике и круге. К этому моменту русские художники уже знали, что эти формы могут быть средствами выразительности абстрактного искусства. И еще, но об этом мне едва ли требуется упоминать: русские художники были в курсе также теории искусства Кандинского. К счастью, невзирая на две мировые войны сохранились протоколы заседаний санкт-петербургской конференции, в которых подробно задокументировано все, что важно в дискуссии об абстракции.

Меня часто спрашивают, каковы были отношения Кандинского и Малевича. Вопрос, на который очень легко ответить: они виделись очень, очень редко. Малевич между 1918 и 1921 годами жил в Витебске, когда Кандинский работал в Москве. Они встречались, лишь когда Малевич наведывался в Москву, да и этой возможностью Кандинский пользовался редко, потому что их не связывала ни дружба, ни совместные проекты.

Кандинский всей своей личностью и характером в корне отличался от Малевича. Разумеется, я не открою тайны, если скажу, что Малевич был эгоцентричен и тщеславен. Кандинский был его полной противоположностью. Возможно это объясняет возникшую между ними дистанцию. Всерьез Кандинский познакомился с Малевичем лишь после своего возвращения из Германии в Москву, хотя и показывал его работы на выставке «Синего всадника». Эти картины не были абстрактными.

Все это ни в коем случае не означает, что Кандинский не признавал супрематическую теорию Малевича. Он не отказывал теории в открытии новых художественных возможностей. Однако сам Кандинский не использовал этих возможностей, поскольку теория Малевича была ограниченна и, в сущности, чужда ему. Он много раз открыто высказывался по этому поводу.

Лично мне Малевич не был представлен. Помню только, как видела его однажды издали, да и то потому, что Кандинский обратил на него мое внимание. И хотя впечатление было поверхностным, должна признаться, у меня не возникло желания познакомиться с ним поближе. Мне не понравились его глаза. У Малевича был колючий взгляд, взгляд фанатика.

А Кандинский был совсем другим, Вильгельм Хаузенштайн писал о нем в одном из писем Херварту Вальдену в марте 1913 года: «Когда я познакомился с Кандинским, ничто не поразило меня так, как его совершенная терпимость. Я все время представлял себе радикала, человека принципиального и напористого. Первое, что он сказал мне, было простым замечанием, что свое искусство он считает чем-то в высшей степени условным. Кандинский был убежден, что его путь — не единственно возможный. Он был уверен, что очень скоро снова возникнет живопись, основанная на физической реальности, и попытается обновленными средствами современного искусства или средствами, которых мы еще не знаем, создать новое художественное воплощение физического мира. Кандинский воспринимает свое искусство как способ выражения особого рода, считая, что могут быть и другие способы выражения. Но он убежденно ищет только свой»{77}.

Отъезд

Когда в 1914 году началась война, Кандинский, будучи российским гражданином, вынужден был покинуть Мюнхен в течение двадцати четырех часов. Он подчинился с тяжелым сердцем, сочтя это спешное выдворение жестоким. Ведь Мюнхен был местом, где он обрел себя как художник, это был целый период его жизни, обусловивший совершенно новый этап его художественного развития. В Мюнхене он вкушал плоды первых успехов, пусть лишь в кругу художников-единомышленников и немногочисленных знатоков искусства. Высылка из Мюнхена означала и требование немедленно покинуть Германию. Он был расстроен, потому что любил эту страну, потому что здесь нашел друзей, ценивших его и его искусство, и с ними теперь приходилось расставаться. Начало войны и высылка застали Кандинского врасплох. Он страдал как в ночном кошмаре. Поток его живописи был прерван, но самым худшим было то, что он не мог забрать с собой созданные ранее картины. Разлука со своими произведениями была для него еще более болезненной, чем прощание с Мюнхеном.

Однако Кандинский старался быть оптимистом. Он твердо верил, что воюющие стороны вскоре примирятся и война вряд ли продлится долго. И поскольку он был уверен, что скоро вернется в Мюнхен, то отдал все свое имущество, включая картины, на временное хранение (это был один из мюнхенских складов). Ему даже в голову не пришло распорядиться, чтобы его имущество выслали следом за ним.

Как выяснилось позже, это было серьезной ошибкой. Большая часть его мюнхенской собственности и картин была утрачена. Будучи оптимистом, он недооценил тяжесть военного положения. В ближайшее время не могло быть и речи о возвращении в Мюнхен.

С началом войны Кандинский меньше заботился о спасении имущества, чем о собственной безопасности. И все же недостаточно, так как на нем лежала ответственность за других людей, которые могли покинуть Германию только с его помощью. Кандинский не считал это обузой, скорее — естественной обязанностью. Он забрал из Мюнхена свою первую жену Аню, семью других родственников, в это время как раз находившуюся в Германии, и домработницу, служившую у них много лет. Габриэла Мюнтер поехала с ним по собственной инициативе, очевидно не желая оставаться в Мюнхене одна и не желая отпускать от себя Кандинского, ведь ее, немецкую гражданку, распоряжение о высылке не касалось.

3 августа 1914 года Кандинский и его подопечные отправились в Линдау. Оттуда днем позже — в Роршах и 6 августа — в Гольдах на Боденском озере, где знакомый католический священник предоставил им кров.

В Гольдахе Кандинский вместе с близкими оставался три месяца. Он почти не рисовал там, но прилежно писал и размышлял над вопросами формы. Позже он включил наработанные тексты в книгу «Точка и линия на плоскости»{78}, опубликованную в Мюнхене в 1926 году.

Это были месяцы, когда у Кандинского завязалась переписка с Паулем Клее. В начале войны семейство Клее переехало в Швейцарию и однажды навестило Кандинского в его гольдахском доме. Феликс Клее позже рассказывал об этом визите в подробностях: «Дом в Гольдахе стоял посреди огромного парка. В парке находился маленький садовый домик, где Кандинский часто с удовольствием работал, никто его здесь не беспокоил. Я ничего не знал об этом и бегал по огромному парку, как вдруг наткнулся на этот домик. Заглянув внутрь, я услышал необычный звук. Как будто странный крик, издаваемый филином. Уверенный, что встретился с привидением, я страшно испугался, втянул голову в плечи и запер домик за собой. Потом я услышал гонг, созывавший нас на обед, и побежал к своим. Все собрались у стола. Не было только одного — Кандинского. „Где Кандинский?“ — спрашивали все. Никто не знал ответа.

Тогда в гонг ударили еще раз. Но никакого Кандинского не было. Мы пошли в парк искать пропавшего и, приблизившись к садовому домику, увидели, как кто-то стоял наверху у слухового окна, размахивая носовым платком. Это и был Кандинский.

Я действительно его запер. К этой детской проделке он отнесся с юмором. Он смеялся от души, как и все мы».

Феликс Клее подтвердил то, в чем лично я всегда была уверена, но что отрицали многие критики. «Часто говорят о серьезности искусства Кандинского, — сказал он. — На мой взгляд, это очень радостное искусство. Радостным был и Кандинский. Он всегда светился. Это воспоминание я сохранил еще с Гольдаха»{79}.

В Гольдахе Феликс Клее встретил Кандинского, который не разучился смеяться невзирая на войну и экспатриацию, и все же поводов для беззаботного веселья было не много. Длительное пребывание в Швейцарии оказалось невозможным, и мысль о возвращении в Россию становилась все отчетливее, 10 сентября 1914 года Кандинский писал Клее: «Сегодня мы ликуем: получили первое известие из России. Шесть недель находились в неведении. Потихоньку восстанавливаются хотя бы возможности переписки. Какое счастье будет, когда этот кошмар закончится. Что будет потом? Я верю в раскрепощение внутренних сил, они приведут к братскому примирению. А еще — в освобождение от оков искусства, вынужденного сейчас прятаться по углам»{80}.

16 ноября Кандинский попрощался с Гольдахом и вместе с домочадцами отправился через Балканы в Одессу, куда они прибыли 12 декабря. Габриэла Мюнтер и экономка вернулись в Мюнхен.

III. Московские годы: 1915–1921

Москва

Возвращаясь в Россию с началом войны, Кандинский думал, что пробудет на родине недолго, но пришлось остаться на семь долгих лет. Конечно он любил Россию и в Москве чувствовал себя хорошо, но в его сердце уже поселился Мюнхен, откуда раз в году он приезжал в Москву, чтобы повидаться с родителями и навестить родственников. Когда Кандинский женился на мне, мама взволновалась, что большую часть времени мы будем проводить за границей. Инстинктивно она понимала, насколько сильно он привязан к своей второй родине, и мы вынуждены были пообещать ей раз в году приезжать в Москву, хотя бы на несколько месяцев. Это обещание далось нам легко, ведь у Кандинского был собственный дом в Москве на 24 квартиры. В квартире на пятом этаже жил он сам, так что время от времени мы могли там останавливаться. Это утешило маму.

Сначала Кандинский хотел обустроить для себя квартиру на шестом этаже, однако после отъезда в Германию его родственник, которого он нанял на должность управляющего, сдал все квартиры. Так что когда Кандинский вернулся из Германии, ему пришлось остановиться в гостинице. Когда же внезапно освободился пятый этаж, он недолго думая переехал туда. Квартира на шестом этаже имела небольшую башенку, в нее можно было попасть по винтовой лестнице, ведшей из комнаты уровнем ниже. Из окна этой башенки открывался дивный вид на Кремль.

Рядом с многоэтажным домом находился пустой участок, приобретенный Кандинским для строительства своего особняка. Планы шикарного дома с просторной мастерской уже были готовы, но революция поставила на них крест. Особняк так и не был построен, более того, в результате экспроприации Кандинский потерял всю собственность, включая многоквартирный дом.

Высылка из Мюнхена, затянувшаяся война, неясность планов на будущее — все это отняло у Кандинского радость, которую приносила ему живопись. Цифры говорят сами за себя: между 1915 и 1921 годами возникло очень небольшое количество произведений в сравнении с другими периодами. Кандинский был так подавлен, что за 1915 год не создал вообще ни одной картины. Он делал рисунки и акварели и в следующем году, несмотря на упадок творческих сил, заставил себя написать восемь картин. Но надежда ожила лишь после того, как стокгольмская галерея Гуммесона{81} передала ему предложение устроить выставку его работ.

Стокгольм

В декабре 1915 года Кандинский отправился в Стокгольм. Он был рад вновь увидеть картины, которые вынужденно оставил в Германии. В Стокгольме он встретился с Габриэлой Мюнтер, чья выставка должна была состояться в той же галерее через месяц. Кандинскому так понравилось в стране, которой не коснулась война, что он задержался в Швеции дольше, чем рассчитывал.

1 февраля 1916 года он присутствовал на вернисаже своей выставки и остался до открытия выставки Мюнтер, для каталога которой написал предисловие. В середине марта он покинул Стокгольм, в последний раз попрощавшись с Габриэлой Мюнтер. Больше они никогда не встречались, черта была подведена.

26 ноября 1916 года он написал ей, что его давнишняя мечта сбылась: «Ты знаешь, что я мечтал написать большую картину, смыслом которой должны были стать радость, счастье жизни или универсума. Я вдруг почувствовал гармонию цветов и „форм, принадлежащих этому миру радости“»{82}.

Время написания этого письма совпало с моим появлением в жизни Кандинского. Он вдруг снова стал безмерно счастлив. После всех разочарований, унижений и отчаяния он опять поверил в себя. Позднее он признался: «Я был влюблен в тебя, и ты снова научила меня радоваться жизни».

Хотя в его личной жизни воцарился покой, революционные беспорядки всерьез удручали его и свели к минимуму творческие достижения. За весь 1917 год Кандинский написал лишь девять картин, в 1918 получилось написать шесть, между 1920 и 1921 годами он в общей сложности создал 18 живописных произведений, что документально подтверждено.

Время лишений. Пора в дорогу

Революция сделала нашу жизнь в Москве невыносимой. Мы переживали тяжелые времена, приходилось голодать. Чтобы Кандинскому не пришлось унижаться, добывая пропитание, я без лишних слов взяла на себя заботу о насущном. Лишь благодаря нашей неприхотливости нам удалось пережить нужду и голод.

Той зимой было очень холодно, так холодно, что в ванной замерзала вода. Поскольку все попытки протопить квартиру оказались безнадежными, пришлось поставить еще печку из кирпичей и шамота, она обогревала две комнаты. Топили дровами, которые доставали с огромным трудом. Поскольку доводилось по нескольку дней питаться лишь куском хлеба, мы радовались, что хотя бы не мерзнем.

За все лишения революционного времени мы были вознаграждены сполна. В течение нескольких послереволюционных лет в искусстве сложилась многообещающая ситуация. Оно переживало революционную весну, но все, что делалось в России в сфере культуры до того момента, оказалось в тени. Перед творческими людьми внезапно открылись неограниченные возможности. Атмосфера была духоподъемной, она дышала восторгом прогрессивных перемен, и все весело и споро взялись за дело.

Связи Кандинского с представителями русской художественной культуры дореволюционной поры не прекращались и в тот период, когда он находился в далеком Мюнхене, о чем свидетельствует его плотно заполненный выставочный график. В 1901 году, еще будучи учеником Штука, он участвовал в одной из московских выставок{83}, а в 1908 году — в Первом международном Салоне Издебского{84} в Одессе, Риге, Киеве и Петербурге. В том же году он выставлялся в Салоне Маяковского{85} в Петербурге. В 1910 году 53 его картины экспонировались на Второй международной выставке Издебского в Одессе. В выставочном каталоге он опубликовал свои первые наброски к книге «О духовном в искусстве» под названием «Содержание и форма». По возвращении на родину он принял участие в выставке «1915 год», проходившей в Москве, а также в одной из петербургских выставок{86}. С Малевичем и Татлиным, главными деятелями русского авангарда, он, однако, контактов не поддерживал.

С первого десятилетия нашего века изобразительное искусство России находилось в революционной фазе, основательно изменившей его облик. Перед началом Октябрьской революции и после нее спектр приемов художественной выразительности был необычайно широк, как раз в это время Кандинский вернулся в московскую художественную жизнь. Началась новая эпоха, обещавшая художникам новые возможности. С 1917 года развитие шло бурными темпами. Луначарский, народный комиссар просвещения, выступал за революционное искусство. Супрематизм Малевича и конструктивизм Татлина были двумя основными направлениями, определявшими революционный стиль. Сразу после революции Малевича пригласили преподавателем в Государственный художественный институт{87} и избрали членом отдела изобразительного искусства в Народном комиссариате просвещения, организованном Луначарским в Зимнем дворце{88}. Мансуров, ближайший соратник Луначарского, основал отдел изобразительного искусства при Народном комиссариате — ИЗО{89}. В то же самое время царская Академия художеств{90} была реорганизована во ВХУТЕМАС, институт, в котором наряду с Кандинским преподавали Малевич и Певзнер. Под председательством Татлина в Москве была образована коллегия[10] Наркомпроса. Луначарский распорядился также под общим названием «Государственные свободные художественные мастерские» реорганизовать художественные училища и академии и основать музеи.

Однажды к Кандинскому пришел Татлин, работавший в Народном комиссариате просвещения и направленный Луначарским. Они встретились впервые. Татлин просил Кандинского сосредоточить все силы на искусстве и стать членом комиссариата. И он согласился, но подчеркнул, что не хочет иметь никакого отношения к политике. Татлин заверил Кандинского, что его деятельность будет носить чисто художественный характер. «Тогда я с радостью буду служить своему государству», — сразу решился Кандинский. В 1918 году он стал членом Народного комиссариата просвещения, коротко — Наркомпрос. Теперь он смог воочию увидеть работы Татлина и был впечатлен самобытностью этого художника.

По работе в Наркомпросе Кандинский был связан с Поповой, Удальцовой и Розановой. Ни с кем из этих художниц он раньше не был знаком и после не поддерживал с ними отношений. Он хорошо представлял себе их творчество, но был слишком занят собственными задачами, чтобы подробно изучать работу коллег. Надо принять во внимание тот факт, что во время и после революции в Москве отсутствовала какая-либо общественная жизнь, так что художники почти не общались между собой, что совершенно не мешало Кандинскому, который и так не особо нуждался в общении с коллегами. Тем не менее, он считал Попову, Розанову и Удальцову весьма талантливыми, а их творчество интересным и не мог понять, почему они подражают кубизму в ущерб собственной художественной проблематике.

Мне кажется, что представление о художественной жизни Москвы в период около 1920 года нынче несколько искажено. Принято считать, что все русские художники после революции образовывали тайные боевые содружества, но это справедливо лишь отчасти. Что касается Кандинского, одно могу сказать: он в эти годы жил весьма обособленно. Разумеется, ему доводилось встречаться с Певзнером, Габо или Маяковским, и это лишь несколько из важнейших имен, неразрывно связанных с русским революционным искусством. Однако глубоких следов в творчестве Кандинского эти встречи не оставили.

В этой связи мне вспоминается, как, будучи детьми, мы ужасно боялись Маяковского. Он часто ходил по Тверскому бульвару размашистым шагом, обычно с кем-то из друзей. Маяковский отличался почти солдатской выправкой, был огромный, плохо одетый, с заметно торчавшими из нагрудного кармана деревянными ложками — наводил ужас на обывателей.

«Идет, идет!» — криком предупреждали мы друг друга каждый раз, когда он появлялся. Прервав игру и все бросив, мы бежали прятаться от него{91}.

У Кандинского не было с Маяковским деловых контактов, и частным образом они тоже не общались. Как-то раз мы увидели его щегольски одетым на открытии одной из московских выставок. «Он выглядит совсем не так, как раньше, — увидев его, шепнула я Кандинскому на ухо. — Теперь он выглядит как господин Маяковский».

Маяковский появился и на открытии большой русской художественной выставки в берлинской галерее «Ван Димен» в 1922 году{92}. Он был в городе проездом, направляясь в Париж. Мы коротко поздоровались и не обменялись ни словом, хотя Кандинский считал его одним из самых значительных поэтов революции.

Разумеется, Кандинский встречался и с Марком Шагалом, преподававшим в Витебске в художественном училище и перебравшимся в Москву лишь в 1920 году. Шагал тогда уже писал фольклорные сцены, картины со сказочными еврейскими сюжетами. Я хорошо помню большую фреску в московском Еврейском театре{93}, собравшую воедино элементы его картин. К кругу революционных новаторов он не относился.

Профессор Кандинский

Вскоре после того как Кандинский стал членом Отдела изобразительного искусства Наркомпроса, он получил место профессора в Государственных художественных мастерских, более известных как ВХУТЕМАС. Обе должности требовали от него полной отдачи, и времени на живопись почти не оставалось. Организационная, управленческая работа и преподавание требовали средоточия всех сил. Но Кандинский не дал бюрократической рутине поглотить себя, он умел ко всему найти творческий подход. В 1918 году его книга «Взгляд назад» вышла на русском языке. В 1919-м он был назначен комиссаром русских музеев, основал в Москве Музей живописной культуры и стал первым его директором. В 1921 году он создал Академию художественных наук и занял пост ее вице-президента{94}.

Конечно Кандинский должен был стать директором Академии, но поскольку он не был не только коммунистом, но даже марксистом, этот пост был для него закрыт. Главой назначили известного марксиста Петра Когана. Кандинский легко смирился с этой несправедливостью, он не был тщеславен и не гонялся за должностями и титулами. С большей охотой он включался в текущую работу, и, как вскоре стало очевидно, учреждение существовало в основном за счет идей и энергии Кандинского. После его отъезда из Москвы в 1921 году дела Академии сразу пошли на спад. Его теория «большого синтеза» была идейным каркасом, сплотившим Академию, и Кандинский инициировал ее воплощение в жизнь. Именно поэтому членами Академии числились не только художники, но также известные ученые, писатели, архитекторы, музыканты и деятели театра. Даже основанный в 1920 году под эгидой ИЗО Наркомроса Институт художественной культуры взял за основу методы обучения Кандинского.

Коммунисты были довольны работой Кандинского. Очевидно, он казался им неопасным, поскольку всегда держался в стороне от политики, хотя никогда и не скрывал, что к коммунизму больших симпатий не имеет. До самой смерти Ленина перед художниками в Советском Союзе открывались поистине райские возможности. Каждый мог писать, рисовать и делать все что хотел, а потом представить это на суд публики. Абсолютная творческая свобода способствовала невиданным успехам, и Кандинский со свойственной ему энергией взялся за проекты, воплощение которых он считал необходимым.

Выдающейся его заслугой было создание между 1919 и 1921 годами двадцати двух провинциальных музеев. Как руководитель закупочной комиссии он отвечал за пополнение их собраний. В это время я работала бок о бок с ним в качестве секретаря. Что меня особенно поражало — это его открытость и терпимость ко всем стилевым направлениям, даже если ему самому они были абсолютно чужды. Отбирая произведения, он руководствовался исключительно критериями художественного качества, абстрагируясь от собственных предпочтений в искусстве. Благодаря этому в собраниях только что созданных музеев был представлен весь спектр русского искусства того времени.

На шестом этаже своего доходного дома Кандинский организовал репродукционную мастерскую, своего рода графическую студию, где под его началом работал Александр Михайлович Родченко, снискавший известность своими новаторскими конструктивистскими произведениями.

В 1921 году Кандинский показал свою вторую, и до сего дня последнюю, выставку живописи в Москве. В то же самое время в соседних помещениях проходила выставка, одним из организаторов которой был комиссар Наркомпроса Давид Штеренберг. Как-то раз на эти выставки затесались трое крестьян из глубинки{95}. Рассказывают об их двоякой реакции на произведения художников: «Штеренберг пытается нас надуть, — сказали они, разглядывая его картины-обманки. — Мы уже долго не курили папирос и давно не ели белого хлеба. Жаль, что мы не можем взять их с картин».

О картинах Кандинского они сказали: «В них мы ничего не понимаем, но ощущение такое, будто мы в церкви».

Этот анекдот передает «глас народный»: сказанное тремя неискушенными в искусстве крестьянами — один из самых честных комплиментов живописи Кандинского, что мне доводилось слышать.

Об интенсивной культурной жизни Москвы послереволюционных лет, о которой столь много сейчас говорят, мне со своей стороны сообщить почти нечего. Мы в этой жизни участия не принимали. Время от времени мы с Кандинским ходили в театр, на концерты и выставки. Но нам нравилось быть дома. Голод и нужда были нашими постоянными спутниками все годы послереволюционного хаоса и не очень располагали к удовольствиям и активной светской жизни. Я думаю, ситуация в Москве в начале 1920-х во многом сравнима с тем, что происходило в Париже и по поводу чего Соня Делоне весьма тонко подметила: «…все это лишь литература».

В 1921 году на II Конгрессе Коминтерна партия провозгласила курс на новую экономическую политику (НЭП){96}. Идейные руководители партии оценили пропагандистские возможности искусства, литературы и, прежде всего, театра, кино и радио — их способность политически влиять на общественное мнение. Весна революции внезапно закончилась. После того как Ленин провозгласил новую экономическую политику, в русской революции начался затяжной кризис, искусство встало на службу государственной идеологии и пропаганды. Началась эпоха соцреализма. В 1922 году Советы официально запретили все формы абстрактного искусства, сочтя их вредоносными для идеалов социализма{97}.

IV. Баухаус: 1922-1933

Берлин

Однажды осенним днем 1921 года Кандинскому позвонили из московской приемной Радека и попросили срочно явиться в Кремль. Ничего хорошего такая просьба не предвещала. Карл Радек, познакомившийся с Лениным еще в Швейцарии и вместе с ним вернувшийся в Россию, считался человеком злобным и циничным, любителем закулисных интриг. Если дело касалось политики, звонок мог означать худшее. Все время, пока Кандинского не было дома, я ужасно нервничала. Наконец он вернулся.

«Не волнуйся, — успокоил он меня. — Все прошло замечательно. Мне передали приглашение из Баухауса в Веймаре. Радек уже одобрил его. Он даже поблагодарил меня за попечение о русском искусстве и подтвердил, что я, наконец, заслужил право посвятить себя собственному творчеству. „Мы очень ценим вас как великого художника и понимаем, что вам требуется больше личного времени“ — так мне сказал Радек».

Кандинский ответил, что приглашение очень ему интересно, однако хотелось бы сначала довести до конца работу в Академии художественных наук.

«Если позволите, я потом снова обращусь к вам». — «Делайте, что считаете нужным, — ответил Радек. — В любом случае, в течение трех дней после подачи прошения вы получите свой паспорт. Я лично прослежу за этим».

Так и случилось. Когда Кандинский закончил работу в Академии, созрело решение снова поехать в Германию на несколько лет, и приглашение из Германии пришлось как нельзя кстати{98}. По всем признакам было очевидно, что тучи на политическом горизонте сгущаются и творческая свобода первой окажется жертвой перемен. Кандинский был рад заблаговременно избежать грозы.

Граф Виденфельд, в ту пору германский дипломатический представитель в Москве, поддерживал дружеские связи со многими русскими художниками. В Москве он занимал прекрасный особняк, и я помню, как он пригласил нас туда{99}. У него мы получили некоторое представление об условиях жизни в Германии. В то время как мы буквально голодали, граф Виденфельд не мог пожаловаться на дефицит продуктов. Обильный ужин, которым он нас потчевал, показался мне сном. И вправду, перед тем как идти к нему, я предалась поистине лукулловым мечтам: мне виделись лакомства, громоздившиеся на изысканном фарфоре. Граф Виденфельд был радушным хозяином. После ужина мы слушали домашний концерт, который на время отвлек нас от мучительных насущных забот.

Граф Виденфельд предложил нам свою помощь: «Если хотите уехать, сообщите мне, пожалуйста. Мы подготовим для вас все необходимое, чтобы не возникло недоразумений на германской границе и в Берлине». Немцы, не только граф Виденфельд, действительно очень помогли нам. Разрешение советского правительства не давало нам даже права на вывоз картин Кандинского. К сожалению, нам пришлось упаковать лишь двенадцать его произведений, другие оставили на хранение в музее Морозова{100}. Мы вытащили картины из рам, сняли с подрамников и перевезли их в рулоне. Перед отъездом мы позвонили графу Виденфельду и сообщили о своих опасениях по поводу их тяжелого веса. «Все будет в порядке, — заверил он нас. — Картины будут под присмотром нашего курьера. Можете спокойно доверять ему. Он в целости и сохранности доставит вещи через границу». Граф Виденфельд сдержал слово: все двенадцать картин без ущерба были доставлены в Берлин.

Для выезда нам требовались не только разрешение советского правительства и заграничный паспорт, но и транзитная виза через Эстонию, Литву и Польшу. Дата начала работы уже была определена, и мы купили билеты. Вдруг из польского посольства нам сообщили, что выдача виз задерживается минимум на две недели.

Мы с Кандинским сразу пошли в посольство. Польский дипломат сначала ничего и слушать не хотел, объясняя, что в данном случае ничем помочь не может и что нам следует набраться терпения. Разумеется мы могли подождать две недели, но за это время истек бы трехдневный срок действия других виз. Что же нам было делать в такой безвыходной ситуации? Я сразу начала плакать, чтобы разжалобить его. Польский дипломат смутился: «Я не могу смотреть, как плачет такая юная девушка. Я попытаюсь все уладить, чтобы вы могли уехать вовремя. Приходите, пожалуйста, завтра».

На следующий день визы были выданы, и мы сели на поезд, следовавший до Берлина.

Советское Министерство культуры[11] поручило Кандинскому набираться в Берлине опыта, собирать информацию и докладывать обо всем в Москву. Речь никоим образом не шла о тайном поручении на деньги Советов — министерство хотело быть в курсе культурных событий и художественных тенденций в Берлине и Германии, которые могли бы пригодиться и в Советском Союзе. Кандинский отнесся к этому со всей ответственностью, как и прежде считая необходимым приносить пользу своей стране. Уезжая, мы еще не знали, что покидаем Россию навсегда: мы оба были уверены, что вскоре сможем вернуться на родину.

Железнодорожный путь шел в Германию через Литву. Когда мы прибыли в Ригу, нам сообщили, что из-за сильной бури мы сможем продолжить поездку только завтра, так что ночь нам пришлось провести в рижской гостинице. До этого мне представилась возможность прогуляться по городу, и я была потрясена расточительным ассортиментом товаров в витринах: экзотические фрукты, конфеты и разные деликатесы — всего этого уже так давно не было в Москве! А здесь витрины ломились от продуктов. Я без разбора накупила пирожных, портрейна, шоколада и всего, чего долгое время была лишена в Москве. Изобилие товаров привело меня в состояние аффекта.

На следующий вечер мы сели в поезд и продолжили путь. В купе с нами ехал некий господин, с которым мы оживленно проговорили всю дорогу. Когда же поезд подошел к Варшаве, он удивил нас, сказав: «Когда придут контролеры, ведите себя так, будто мы незнакомы. Прошу вас с этой минуты не говорить мне ни слова». Мы сразу поняли, что этот человек в опасности и очевидно пытается пересечь границу нелегально.

Военный проверил наше купе. Наша виза была в порядке, и с нами он быстро разобрался. А вот господин, как мы узнали позже, — польский революционер, находился в розыске и состоял в черном списке. От него потребовали собрать вещи и покинуть поезд, затем военные увели его.

Этот эпизод очень на меня подействовал. Страх не отпускал всю дорогу. Страх беспричинный, поскольку опасаться нам было нечего — бумаги были оформлены должным образом. И все же страх сковал меня и не отпускал, пока мы не пересекли немецкую границу. После долгой изнурительной поездки мы, наконец, приближались к Берлину. Сердце мое безудержно стучало — то ли от радости, то ли от волнения перед неизвестностью, я не знаю. Мы приехали в суматошный город, живущий иллюзиями. Все казалось преувеличенным — цены, жажда жизни, отчаяние и надежда. Берлин встретил нас богатым рождественским убранством. Сказка ожила. Магазины казались скатертью-самобранкой, на которой собрано все что душе угодно и что радует глаз. Возможно, это звучит банально, но огромный выбор товаров внезапно стал для меня символом свободы. Кандинский чувствовал то же, что и я. Разумеется, это была иллюзия, как я теперь понимаю, но тогда, после многих лет лишений, голода и холода в Москве, эти чувства были простительны. Кроме того, не так сильно я и ошибалась — ведь Берлин и Германия открыли для нас безграничное пространство свободы. Мы могли вздохнуть полной грудью, мы были свободны! Неописуемое ощущение счастья.

Мы сразу сняли комнату в гостинице на Кантштрассе. Потом пошли в соседний обувной магазин, чтобы купить ботинки. Я хорошо помню тот обувной на Тауенциенштрассе, где из-за огромного выбора так трудно было выбрать то что нужно. Мы стыдились перед продавцами своих заштопанных чулок. Как забавно!

Продавцу пришлось объяснить, что мы проделали длинный путь по железной дороге, что приехали из России и перед покупкой обуви, не нашли возможности купить себе чулки и носки. Это был очень любезный продавец, он сразу добыл для нас все необходимое и проводил в одно из помещений в тыльной части магазина, где мы украдкой, мучимые совестью, как нашкодившие дети, избавились от наших заштопанных чулок. Потом мы долго примеряли обувь, пару за парой, наслаждаясь этим как редкой праздничной церемонией.

Поскольку мы могли находиться в гостинице только три дня, пришлось быстро подыскать себе меблированную комнату в доме на Моттштрассе.

В культурной жизни Берлина мы почти не участвовали — слишком устали, чтобы влиться в суету большого города. Кандинский к тому же ослаб от недоедания и хотел сначала набраться сил, а потом уже заняться посещением театров, концертов и выставок. В течение шести месяцев, что мы пробыли в Берлине, Кандинский написал две картины. При этом его знакомые и почитатели старались по возможности облегчить ему привыкание к новым условиям. Один из берлинских художников, имя которого я, к сожалению, забыла, великодушно предоставил ему в распоряжение свою мастерскую. Что касается финансовой стороны, то поначалу нам тоже не о чем было беспокоиться, потому что в первые три месяца Кандинский получал жалование от советского правительства.

В то время в Берлине жило много русских художников, однако мы почти ни с кем из них не встречались. Как-то раз к нам ненадолго забежал Архипенко, из Висбадена заехал Явленский, непременно желавший увидеть Кандинского после долгих лет разлуки. Он хотел разузнать о политической ситуации и художественной жизни в России.

Однажды вечером в гостях у историка искусства Карла Эйнштейна мы познакомились с Георгом Гроссом, который в своих работах тех лет создал портрет современной Германии. К моему удивлению, он оказался крайне приятным и общительным человеком со светлыми, смеющимися как у ребенка глазами и ничего общего не имеющим с тем жестким напором, который был свойствен его произведениям. На самом деле он ненавидел жестокость и своим карандашом снова и снова пригвождал ее к позорному столбу. Мне даже показалось, что в личном общении он стеснителен.

Получилось, что в Берлине мы завели только несколько шапочных знакомств. Кандинский изъявил желание встречаться с ограниченным кругом людей, потому что лишь в уединении мог пережить московские годы. Поэтому по возможности он старался избегать общества навязчивых людей. Я бы сказала, что в Берлине мы даже наслаждались своим добровольным затворничеством, это вовсе не означает, что мы круглые сутки сидели у себя в квартире. Мы подолгу гуляли и радовались попадавшимся навстречу радостным лицам. Это было нечто новое, ведь в Москве редко встретишь на улице улыбающихся людей. А еще мы полностью предались нашей страсти к кино.

В марте 1922 года нас посетил Вальтер Гропиус со своей женой Альмой Малер, он передал Кандинскому официальное приглашение в Баухаус, находившийся в Веймаре. В мае мы отправились в Веймар. Одно из лучших впечатлений по прибытии оставила встреча Кандинского и Пауля Клее, с которым он был знаком еще со времен Мюнхена и который уже некоторое время преподавал в Баухаусе. Вскоре между Кандинским и Баухаусом был подписан договор: на долгие годы веймарский Баухаус должен был стать — и я говорю это с благодарностью — нашей второй родиной.

На прощание с Берлином была устроена выставка Кандинского в галерее «Гольдшмидт и Валлерштайн». Он показал двенадцать работ, привезенных из Москвы, а также две работы, созданные уже в Берлине.

Реакция прессы была предсказуемой. Каждый раз, когда Кандинский создавал что-то новое, критика воспринимала его в штыки: «Где сочные взрывные краски, Кандинский? К чему столько заумной живописи?»

Кандинский спокойно относился к нападкам: «Со временем я к этому привык. Люди хотят видеть то, что им знакомо, и избегают новизны. Но именно в этом и состоит задача художника: бороться с привычным и писать. Искусство должно двигаться вперед. В конце концов, одни лишь вспышки в искусстве скучны».

Еще в 1912 году Кандинский откровенно высказал свое мнение о достоинствах и недостатках критики. Находясь в то время в Мюнхене, он писал: «…нельзя верить ни одному теоретику (историку искусства, критику и т. д.), утверждающему, что он открыл в том или ином произведении какую-то объективную ошибку.

Единственное, что может утверждать теоретик с полным на то правом, это то, что ранее он не знал того или иного использования данного средства. Теоретики, которые, исходя из анализа уже существовавших форм, порицают или хвалят произведение искусства, являются самыми вредными заблуждающимися, ведущими по ложному пути. Они воздвигают стену между наивным зрителем и произведением.

Под этим углом зрения (к сожалению, чаще всего являющимся единственно возможным) художественная критика — страшнейший враг искусства»{101}.

Веймар

«Однажды Гропиус объявил ученикам, — вспоминает Ре Супо, которая тоже училась в Баухаусе между 1921 и 1925 годами, — что Кандинский откликнулся на призыв Баухауса и вскоре приедет сюда. Имя Кандинского много значило для студентов. Некоторые читали его книги, о них часто говорилось в Баухаусе. И мы знали „Синего всадника“. Но прежде всего нас, учеников, интересовал синтез искусств, к которому стремился Кандинский. Как известно, он исходил из идеи, что первоосновы творчества идентичны. Творчество проявляется в различных формах: это изобразительное искусство, музыка, литература, архитектура… Синтез всех искусств без различия был совершенно завораживающей идеей»{102}.

В начале июня 1922 года мы прибыли в Веймар. Ученики и преподаватели Баухауса устроили нам очень теплый прием. Кандинский оказался в кругу единомышленников. Тогда в Баухаусе под одной крышей собрались ведущие художники и архитекторы Германии — уникальная ситуация, которая с тех пор больше нигде не повторялась.

Я думаю, что баухаусцев сплотили необычайная вера в свои идеи и воля к их воплощению. За работу принялись со здоровым оптимизмом и установкой на достижение цели. Всех объединяли идеалистические устремления и желание участвовать в общем деле — работать рука об руку.

Нашему прибытию предшествовал эпизод, проливший свет на отношение Кандинского к всевозможным титулам и званиям. В апреле 1922 года ученый совет Баухауса обсуждал вопрос, стоит ли запрашивать министерство о разрешении на присвоение Кандинскому должности профессора. Мнения преподавателей, ввиду разности их темпераментов и амбиций, разделились. Кандинский же, в тот момент еще не приехавший в Веймар, отослал туда свои соображения по этому вопросу: «Поднятый вопрос напомнил мне историю с художественным образованием в России. Там учителя тоже поначалу непременно хотели называться „мастерами“ и радовались, что их больше не зовут „профессорами“, потому что никто не хотел иметь ничего общего с устаревшей Академией. Однако в результате последовавшей вскоре реформы они снова приняли профессорское звание. Что касается меня, то я хотел бы использовать любую возможность, чтобы показать, насколько ничтожна проблема званий. Поэтому в России я настаивал на именовании Института истории искусства Академией художественных наук. Этим я хотел дать понять, что важны лишь свойства самого ореха, а не название скорлупы. Не с титулами надо бороться в первую очередь, а с чинопочитанием — правильное содержание само собой образует правильную форму.

Если мастера, как это принято везде, как я выступали за отмену профессорского звания, а теперь вновь начнут стремиться к нему, то в глазах учеников внешняя ценность этого звания возрастет и поднимется. А это было бы, на мой взгляд, вредно.

Объяснение правительства, что звание мастера и профессора равнозначны, было бы, я думаю, тоже лишь поверхностным решением вопроса»{103}.

Кандинский представился коллегам и ученикам своей выставкой. Ученица Баухауса, позднее преподавательница Баухауса Гунта Штёльцль, свидетельница становления и развития Баухауса с первых дней, живо вспоминает эту выставку с огромными картинами в зале с верхним светом на втором этаже Баухауса. Впечатления до сих пор переполняют ее: «Мы были потрясены этими картинами. Его живопись стала для нас настоящим откровением. Это была его революция, которую нельзя забыть и которая никогда не забудется».

Выставка сопровождалась большим праздником. Преподаватели Баухауса вместе с учениками танцевали до глубокой ночи. «Танцы были страстью всех баухаусцев, — говорит Гунта Штёльцль, — и это подтвердит вам каждый, кто имел отношение к Баухаусу».

Сначала мы жили в квартире Вальтера Гропиуса, который незадолго до нашего приезда в Веймар отправился на каникулы. Огромная квартира была обставлена весьма скромно функциональной мебелью. Прямо через стену находилась семинария. Целыми днями был слышен орган, а если выглянуть из окна, виднелись цветущие липы. Город был такой поэтичный, и воздух наполнен дивными ароматами. Я, всегда несколько романтично настроенная, чувствовала себя, что называется, в своей тарелке.

Прекрасная атмосфера и искренняя симпатия людей восполнили нам недостатки в материальной сфере. Зарплата учителей была минимальной, ее едва хватало на покрытие насущных расходов. То, что мы, должно быть, произвели на баухаусцев впечатление людей малообеспеченных, подтверждают и слова Феликса Клее, который, хотя и несколько преувеличенно, так описывает наше положение: «Мы потешались над Кандинским, который носил темные носки, заштопанные красными шерстяными нитками. Это было трудное время для них обоих, из России они приехали в Веймар совершенно нищими»{104}. Действительно, с покупки носков в Берлине прошло уже несколько месяцев, и наши приобретения уже не выглядели обновками.

Впрочем, бедствовали не только мы. «У нас абсолютно ничего не было, — вспоминает Ре Супо. — Многие из нас вечерами ходили на скромное предприятие, занимавшееся тюрингской крестьянской росписью. Там мы работали по нескольку часов, обычно до полуночи, и, как правило, сразу получали деньги. Как только утром пекарь открывал свою лавку, мы бежали покупать хлеб, который к обеду стоил дороже, потому что свирепствовала инфляция. Жизнь была настоящим приключением»{105}.

Чудесным приключением была жизнь и для нас с Кандинским. С позиций сегодняшнего дня я могу даже сказать, что это был один из самых интересных и насыщенных периодов нашей жизни.

Летний отпуск мы провели на Балтийском море в доме матери Гропиуса — доброй, гостеприимной и умной женщины, которая сердечно приняла нас. Поскольку осенью к началу семестра Гропиус тоже вернулся в Веймар, нам пришлось подыскать себе новую квартиру, она нашлась довольно скоро. Мы сняли две меблированные комнаты в первом этаже на Кранахштрассе, с крохотной спальней в мансарде. Кухню приходилось делить с хозяйкой, которая не очень облегчила нашу жизнь. Счастье, что у Кандинского была своя мастерская в Баухаусе, иначе дома он не смог бы ни рисовать, ни делать акварели в отсутствие места. В это время он еще очень много писал. Осенью 1923 года нам, наконец, помогли найти маленькую меблированную квартиру на Зюдштрассе, в которой мы чувствовали себя более независимо и свободно.

Веймар тогда представлял собой милейший, почти идиллический городок с укромными парками и аллеями, сулившими всякому художнику благодатный покой. Население, впрочем, было скорее провинциальным и обывательским. Толпа пресыщенных мещан грелась в лучах славы Гёте, и нам, честно говоря, порядком досаждало, что он упоминался в Веймаре на каждом шагу. Его имя украшало все мыслимое и немыслимое, оно было на очках и мыле, на шляпах, масках и значках, соревновавшихся в пошлости. Гёте везде… Какой разительный контраст! Веймар — город главного поэта и город Баухауса!

Баухаус в Веймаре был изолированным островком духовности. Население относилось к этой странной колонии художников как к чему-то чужеродному — только и жди беды. Недоверие, которое местные жители испытывали ко всем, кто прямо или косвенно был связан с Баухаусом, очевидно. Заполошные родители рассказывали о нем своим непослушным детишкам всякие леденящие душу истории. Бытовала даже такая родительская угроза: «Отправлю тебя в Баухаус!» И эта угроза действовала неукоснительно, моментально приводя в чувство. Казалось, Баухаус был местной обителью дьявола. А какая детская душа не содрогнется перед самим дьяволом!

Все эти выдумки жителей Веймара о нас я могу объяснить лишь тем, что для невежественных обывателей мы были слишком современны и вызывающе экстравагантны. В отместку или из самозащиты злые языки, в конце концов, распространили слух, что в Баухаус проникли коммунисты, и это еще не все: некоторые — вообще евреи!

В Веймаре я впервые услышала о национал-социализме и антисемитизме. Насколько широко распространилась среди немецкого народа национал-социалистическая пропаганда ненависти к евреям, нам довелось почувствовать даже в семейном кругу. Однажды утром наша приходящая прислуга встала перед Кандинским как вкопанная и испытующе посмотрела на него. Я сразу заметила это и спросила, в чем дело. «Я просто смотрю, не курчавые ли волрсы у вашего мужа», — скупо ответила она.

— Курчавые волосы?

— Да, курчавые волосы. Я слышала от одной веймарской дамы, у которой я тоже убираю, что если у кого курчавые волосы, тот еврей.

— А у кого же вы работаете?

— У одной дамы, ее муж — член Национал-социалистической партии.

Это был 1924 год.

Мы с Кандинским тоже страдали от предубеждений веймарцев. Нас обвиняли в том, при этом даже публично, что мы коммунисты и с нами надо держать ухо востро. Подобные обвинения доводили Кандинского до бешенства, ничто не, было ему так чуждо, как коммунистическая идеология, да и вообще любая идеология.

Слух распустил один из сотрудников Braunschweigischer Landeszeitung. Этот слух облетел всю округу и дошел до Веймара. Кандинский по этому случаю обратился к Виллу Громану с письмом. В письме, написанном 11 августа 1924 года с курорта Веннигштедт на острове Зильт, он просил его вместе выступить против этих отвратительных клеветнических измышлений. Кандинский писал ему: «Мне политика совершенно не интересна, я совершенно аполитичен и никогда в политику не влезал (даже газет никогда не читаю!). Это важно, поскольку недавно я был атакован совершенно бесстыдным образом. Пожалуйста, закажите себе номер 260 „Брауншвейгской газеты“. В порядке исключения я опубликовал опровержение. В статье я назван опасным русским коммунистом, который, „как очевидно доказано, является агитатором, руководившим русской политической художественной выставкой в Германии, и под этим прикрытием совершил масштабную агитационную поездку“ и „у которого наконец правительство южно-немецкого государства… отобрало разрешение на пребывание“. И моя жена, якобы, также в этом замешана и печально известна. Все это беспочвенная ложь… Я никогда не принимал ничью сторону даже в художественной политике, о чем ясно свидетельствует и „Синий всадник“, и выставки его редакции. Невозможно писать обо мне подобные небылицы: я почти 20 лет живу в Германии (16 лет до войны и сейчас скоро уже 3 года), и следовало бы знать обо мне хотя бы это. Возможно, статья появилась и в других газетах. Она называется „Ошибки нашей политики в отношении русских“ и написана „одним из высокопоставленных чиновников“. Было бы хорошо, если бы мое опровержение поддержал своим протестом другой незаинтересованный человек»{106}.

Разумеется, в Веймаре были и люди, стыдившиеся поведения своих сограждан в отношении Баухауса, и ничто не могло заставить их отказаться от тесных контактов со Школой. Для ее мастеров всегда были открыты двери в доме семьи Дюркхаймов, на вилле, построенной Анри ван де Велде. Искусство было главной темой обсуждения на вечерних посиделках. Дюркхаймы устраивали приемы для гостей и мастеров Баухауса, приглашая также других художников.

Тем же гостеприимством, что и Дюркхаймы, отличалась графиня Дона, любительница искусств, с интересом наблюдавшая за нашей деятельностью в Баухаусе. Особенно она ценила живопись Кандинского, о чем всякий раз искренне ему сообщала. Графиня Дона отличалась приятной скромностью, она могла подолгу рассматривать картины Кандинского, не упустив из виду ни одной мелочи. Кандинский любил таких внимательных зрителей, будучи уверенным, что его искусство лучше всего раскрывается в тишине.

Когда бы мне ни приходилось говорить с бывшими учениками или преподавателями Баухауса, наши воспоминания вращались вокруг многочисленных праздников. В сущности, лишь во время таких мероприятий баухаусцы имели возможность получить удовольствие от общения. Организованные самодеятельные праздники были поводом для безудержного веселья — все без исключения были страстными любителями танцев. Почти не умели танцевать только Кандинский и Клее. Тем не менее и они не пропускали этих празднеств. У меня до сих пор перед глазами картина: Кандинский и Клее сидят за своим столиком, окутанные дымом сигарет, и радуются бурному веселью на танцевальной площадке. Я сама любила танцевать, не пропускала почти ни одного танца и совершенно не волновалась, что останусь сидеть у стеночки как дурнушка. Чувство ревности не было знакомо Кандинскому. Феликс Клее даже говорил: «Ему нравилось, когда молодые баухаусцы увивались за его юной женой».

Многочисленные гости Баухауса со всей Германии и из заграницы приносили с собой волнующие новости и передовые идеи. Мы были открыты всему новому, и эта открытость препятствовала развитию порочных наклонностей. Постоянно приглашались коллеги с докладами и лекциями. На одном из таких мероприятий я познакомилась с Куртом Швиттерсом. Помню, что к тому времени он уже выходил из дадаистского репертуара, баухаусцев он привел в восторг своей декламацией. К сожалению, не припомню подробностей, но точно помню, что весь вечер зал сотрясался от взрывов хохота.

В памяти ярко запечатлелись встречи со Швиттерсом в более поздние годы. Кандинский должен был читать доклад в Ганновере. На следующий день мы пошли к Швиттерсу домой, но не застали его, нам открыла его супруга. Мы прошли в столовую, к нашему удивлению обставленную довольно буржуазно. Белоснежная скатерть покрывала огромный обеденный стол, сервированный дорогим фарфором. «Мой муж вышел на минутку кое-что купить, сейчас он вернется», — успокоила нас госпожа Швиттерс. В этот момент вошел сам художник.

— Простите. Я знаю, что вы любите сигары, и сбегал за ними, — сказал он своим обычным невозмутимым тоном. — Поскольку шел проливной дождь, Швиттерс промок до нитки, но даже не обмолвился об этом. — Или вы все же предпочитаете сигареты?

— Я с удовольствием выкурил бы сейчас сигарету, — сказал Кандинский. Не успел он закончить фразу, как Швиттерс вспрыгнул на стол и полез за пачкой сигарет, которую хранил в хрустальной люстре. У нас перехватило дыхание. Скатерть была безнадежно испорчена. Жена с ужасом смотрела на него, да и мы были напуганы этой выходкой. Но ничего страшного не случилось, Швиттерс с непроницаемым видом передал Кандинскому сигареты. Его жена, явно привычная к подобным эскападам, молча поменяла скатерть. Потеряв самообладание, мы с Кандинским затряслись от смеха. На лице Швиттерса не дрогнул ни один мускул.

Вечером Швиттерс повел нас в свою мастерскую, расположенную рядом со столовой. Там находилось его знаменитое мерц-строение{107}. Тогда оно еще не совсем доставало до потолка. Возле этой башни Швиттерс стал необычайно словоохотлив. Про каждую деталь (все они хранились в нишах конструкции) у него были готовы анекдот, история или воспоминание. Мы не решались задавать вопросы. Разглядывая некоторые детали, он внезапно напускал на себя таинственность. На обратном пути Кандинский сказал: «Он как невинное дитя — испытывает священный трепет перед безделушкой».

К пятилетию основания Баухауса в 1923 году состоялся большой праздник. Главным событием была постановка «Истории солдата»{108} Стравинского. Весь цвет музыкального и художественного мира прибыл по этому поводу в Веймар. Игорь Стравинский присутствовал на спектакле как зритель, приехал и его коллега Ферруччо Бузони. В то время музыка Стравинского была для слушателей несколько непривычна. Тем отраднее, что у баухаусцев произведение Стравинского вызвало безграничное восхищение.

В юбилейную программу был включен также балет Оскара Шлеммера «Триада»{109}, который он поставил как хореограф. «Триадическим» он был назван ввиду участия трех танцоров, трехчастной симфонической и сценической композиции, а также синтеза музыки, танца и костюма. Шлеммер задумывал свой балет как часть масштабного целого, некоего «метафизического ревю».

Летом того же года Баухаус показал отчетную выставку, представившую все области творчества с участием и преподавателей, и учеников. Присутствовало множество гостей, пресса подробно освещала событие. Баухаус стал знаменит.

Преподаватели и ученики разработали для выставки красочные открытки, двадцать из которых были тиражированы литографским способом, среди них «Открытка 3» Кандинского, в которой он использовал коричневый, черный, синий и красный цвета.

Баухаус не давал ученикам и учителям повода для взаимных нападок. Где еще как не здесь можно было найти большую терпимость и свободу искусства! В собственных рядах ропота не было. Нарушители спокойствия давили извне. Они разжигали конфликты, иногда с такой злобой, которой трудно было противостоять.

Зачинщиком конфликта стал Тео ван Дусбург, идейный руководитель группы «Стиль»{110}. Он навещал нас еще в Берлине и во время беседы заявил, что хотел бы преподавать в Баухаусе, чего собственно не случилось. Дусбург бывал там, прочитал несколько докладов, однако почти не завел знакомств с художниками Баухауса. На то были две главные причины: во-первых, его радикальное поведение, во-вторых, его однобокие идеи, совершенно не подходившие Баухаусу. Лишь немногие ученики разделяли его взгляды и были согласны с тем, что он устраивал в Баухаусе. Ре Супо описывает свои впечатления, которые полностью совпадают с моими: «Ван Дусбург к любому делу, к любому человеку подступал с громом литавр и фанфар. И громко кричал. Ему казалось, что чем громче он кричит, тем лучше люди поймут его идеи. Он привел в замешательство весь Веймар и Баухаус. Я тоже была участницей его мероприятий, во время которых он говорил о конструктивизме и кричал. Его крики время от времени прерывались конструктивистской музыкой, которую исполняла на рояле его жена Нелли. Она ожесточенно била по клавишам, порождая какофонию. Мы веселились от души. Четырех учеников Дусбургу удалось даже завербовать и сделать сторонниками своих идей. Эта компания обрушилась на остальных баухаусцев: „Вы все тут романтики“»{111}.

Но сказанное в обиду было воспринято как комплимент. Ре Супо подтвердила, что баухаусцы и вправду были убежденными романтиками, только в духе Новалиса: «Мы стараемся передать магию предметов». Ре Супо пишет, что именно тогда они и познакомились с образом мыслей Кандинского. Я считаю, что Кандинскому среди таких романтиков было самое место. Манера, в которой он рассуждает о цвете в своем труде «О духовном в искусстве», действительно характеризует его как подлинного романтика.

Ежедневное расписание Кандинского было подчинено точно заданному ритму. После десяти часов он выходил из дома и до часу дня оставался в Баухаусе. Потом возвращался домой на обед, после чего немного отдыхал и ближе к вечеру снова шел на занятия. Дневной сон был для него священным. Никому не дозволялось мешать ему. Поэтому на дверях дома, где мы позднее жили в Дессау, я вешала табличку с надписью: «14.00–15.00 — закрыто». Табличка привлекала внимание баухаусцев.

Феликс Клее вспоминает про нас историю, которую любили рассказывать в Баухаусе. Однажды в наши двери постучал нищий, это было как раз в тихий час. Я разозлилась, подошла к окну и крикнула ему: «Вы что, читать не умеете? Между двумя и тремя часами не открываем!» Нищий ответил: «Я не буду из-за вас прерывать свой маршрут».

Много времени Кандинскому требовалось для подготовки к занятиям. Он подходил к этому очень ответственно, разрабатывал собственную методику преподавания и собирал учебный материал. Абстрактное искусство тогда еще было в пеленках, учебников на эту тему не существовало. Так что от педагогических качеств преподавателя зависело, удастся ли ему доступно объяснить ученикам возникновение абстракции — наглядно показать это на занятии. О значении для живописи теоретических занятий Кандинский высказался в газете «Баухаус» в 1926 году. Он писал, что при изучении живописи могут применяться два различных метода, которые в свою очередь делятся на две большие группы:

1. живопись рассматривается как самоцель, это означает, что студент учится на художника: еще в школе он получает необходимые для этого знания — насколько этого возможно достичь на уроках, и не обязательно должен выходить за рамки живописи. Или:

2. живопись рассматривается как одна из созидательных сил, это означает, что студент выходит за рамки живописи, однако, опираясь на ее законы, побуждается к созданию синтетического произведения.

Второй принцип является основным в системе преподавания живописи в Баухаусе. Но и тут могут применяться различные методы. Что касается лично моего учебного метода, то, по моему убеждению, надо руководствоваться следующей основной и конечной целью:

1. анализ живописных элементов и их внешняя и внутренняя ценность

2. соотношение этих элементов с элементами других искусств и самой натуры

3. компоновка живописных элементов в тематической форме (решение плановых тематических задач)

4. соотношение этой компоновки с компоновкой элементов в других искусствах и самой натуре

5. закономерность и целесообразность.

В данном случае мне придется ограничиться этими основными принципами… Хотя и эта краткая схема демонстрирует, к чему я веду. Действительно, до сих пор не существовало планомерного аналитического мышления в вопросах искусства, а уметь мыслить аналитически — значит уметь мыслить логически…

Молодой, и в особенности начинающий, художник с самого начала должен привыкать к объективному, то есть научному мышлению. Он должен искать свой путь вне всяческих «измов», которые, как правило, не стремятся к сути, а концентрируются лишь на сиюминутных вещах, принимая их за основополагающие. Способность объективно относиться к произведениям других не исключает субъективности в собственных произведениях, что естественно и совершенно нормально: в собственном произведении художник может (и даже скорее должен) быть субъективен. Углубляясь в элементы, являющиеся конструктивным материалом искусства, студент получает — помимо способности логического мышления — необходимое внутреннее ощущение художественных средств. Это простое утверждение не стоит недооценивать: оно дает возможность осознать цель через средства. Внутреннее, углубленное определение средств и одновременно неосознанное и осознанное обращение со средствами устраняют чуждые искусству цели, заставляя их выделяться как неестественные и отталкивающие. Чувство родственности элементов одного искусства впоследствии усиливается при изучении отношений этих элементов к таким же элементам других искусств.

Анализ соотношения элементов искусства с элементами натуры позволяет расширить философский базис… Таков путь от синтетического в искусстве к универсально-синтетическому…

На практике чрезмерная специализация — это толстая стена, которая отделяет нас от синтетического творчества. Я все же надеюсь, что мне не требуется доказывать общеизвестные на сегодняшний день факты: например, закономерности живописной компоновки. Тем не менее, принципиального признания этой истины учащимся еще недостаточно — она должна укорениться в самой глубине их естества, да так основательно, чтобы пронизывать до кончиков пальцев: скромный или мощный замысел художника не имеет никакого значения, покуда кончики пальцев не способны идеально точно следовать «диктату» этого замысла. С этой целью теоретические занятия должны быть связаны с практическими (тематическими) упражнениями. Закономерность в природе является подвижной, поскольку она объединяет в себе как статическое, так и динамическое, и в этом смысле она равнозначна закономерности в искусстве… Таким образом, познание закономерностей природы есть абсолютная необходимость для художника. Эта простая истина, к сожалению, до сих пор не приемлется высшим художественным образованием{112}.

Будучи руководителем мастерской монументальной живописи, Кандинский занимался цветовыми решениями больших поверхностей и их включением в еще более крупные параметры архитектуры. Для решения этих комплексных задач он разработал программу, детально поясненную им в приложении к протоколу заседания ученого совета от 4 апреля 1924 года:

К этому относятся две отдельные задачи, в нужном ключе определяющие сущность цвета в монументальной живописи:

1. химико-физические свойства краски — их материальная субстанция

2. психологические свойства краски — ее созидательная сила.

С двумя этими пунктами связаны два способа действия:

1. техническая работа — применение различных свойств, различных пигментов и связующих, нанесение краски

2. умозрительные эксперименты — аналитического и синтетического свойства — эскизы и проекты оформления плоскости и работа с пространством.

Краска предоставляет при работе с пространством или оформлением пространства целую цепь возможностей, что делает необходимой предварительную подготовку поверхности. Свойства краски сначала должны изучаться в простых условиях, необходимой ступенью в этом является работа с плоскостью.

Что касается практической работы мастерской, то эта вкратце обрисованная программа должна стать обязательной, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Этой программе должна подчиняться и практическая работа вне Баухауса (выполнение заказов), поскольку все попытки добиться равнозначной ее оценки, провалились. Так что производственная работа мастерских должна занять второе место.

Такая постановка вопроса помимо монументальной живописи касается также скульптуры, витражей, театра и отчасти типографии. Субъективное отношение к производству сделало бы в дальнейшем работу упомянутых мастерских невозможной, что имело бы трагические последствия для конечной цели Баухауса — развития идеи синтетического искусства. Несмотря на то, что Баухаус — это школа, которая не может ориентироваться лишь на производство, Баухаусу следует стать общностью, которая помимо текущей работы с объектами повседневного прямого применения должна поставить своей высшей целью формирование синтетической идеи и подготовку учащихся к принятию этой идеи.

Курс Кандинского о форме и цвете лег в основу образования в Баухаусе. Три очевидца хорошо помнят уроки Кандинского в Веймаре. Гунта Штельцль, одна из первых его учениц, рассказывает о почтительном отношении учеников к своему учителю: «Мы восхищались ясностью его ума и логикой. Он был очень точен в определениях. Все, что он говорил, всегда было доступно, факты непреложны. У Клее же, наоборот, всегда оставалась некоторая неопределенность, которую можно было трактовать как хочешь. Занятия же Кандинского всегда были предельно конструктивны».

Кандинский преподавал в классе монументальной живописи и на подготовительном курсе. Все классы имели руководителей — технического и художественного. Герберт Байер, еще один немаловажный свидетель эпохи, описывает, как протекали уроки: «Занятие основывалось на упражнениях в монументальной росписи внешних и внутренних пространств. Это развивало чувство интеграции цвета в архитектуре. Практическую работу дополняли дискуссии о природе краски и ее соотношении с формой. Одно плавно перетекало в другое: теория и практика. Теоретические знания монументальной живописи апробировались на разных материалах и в различных техниках. Особенно жаркие дискуссии вызывали идеи Кандинского о психологии цвета и соотношении цвета с пространством. Насколько я помню, живопись самого Кандинского никак не фигурировала ни на занятиях, ни в дискуссиях, хотя и не была совсем за кадром»{113}.

Герберт Байер был также участником проекта, который Кандинский готовил к берлинской выставке 1922 года, не имевшей жюри{114}. Наконец Кандинскому представилась возможность работать в крупном масштабе. Сначала он делал эскизы, затем увеличивал их до размера стены. Герберт Байер рассказывал, как шла работа над проектом: «Кандинский попросил меня и еще некоторых учеников поработать вместе с ним над стенной живописью, предназначавшейся для Берлина. Холст был раскатан на полу в аудитории Баухауса, и мы начали писать по нему казеиновыми красками»{115}. Цвета в этом произведении были необыкновенно жизнерадостными.

Планировалось осуществить этот эскиз в большом фойе одного из современных художественных музеев Берлина. Однако по финансовым причинам проект не удался. Здание не было построено{116}. Эскизы до сих пор хранятся у меня вместе с другими работами из наследия Кандинского. Считая, что они должны послужить воплощению замысла, я искала место, где их можно было бы осуществить в масштабе, задуманном Кандинским. Поэтому недавно я подарила эскизы Парижу. В новом художественном Центре Бобур для них предусмотрено специальное помещение — подходящий по размеру приемный зал, в котором они займут достойное место в качестве настенной живописи.

Не скрою оценку, которую Байер дал педагогическим способностям Кандинского. Сейчас снова и снова предпринимаются попытки представить его авторитарным человеком. Байер характеризует его совершенно иначе: «Кандинский обладал потрясающим даром — не возноситься над учениками, а помогать им, руководить их развитием. Это было основой метода преподавания в Баухаусе. Он уважал индивидуальный талант и личность ученика. Он мог быть самоуверенным, но всегда оставался вежлив. Объективность его как педагога, возможно, лучше всего открывается в моей собственной работе, в которой я совершенно не подражаю Кандинскому, хотя и многому у него научился. Он был безупречным джентльменом, никогда не кичившимся своим превосходством. Его критика, всегда была объективна»{117}.

Обращение Кандинского со своими учениками описывает и Ре Супо, которая тоже была его ученицей в Веймаре. Она признается, что обаянием Кандинский превосходил всех преподавателей Баухауса. «Я вспоминаю, — рассказывает она, — как Кандинский стоял в окружении учеников в широком коридоре Школы и обсуждал с ними вопрос, который не отпускал его: внутреннюю необходимость. „Что это такое?“ — спросили его.

Кандинский однажды объяснил нам это на примере. Ученики класса монументальной живописи должны были по собственному усмотрению разрисовать ширмы. Среди них был ученик Георг Адамс. На ширме он изобразил солнце в японском стиле: восход, зенит, сумерки и закат. Кандинский посмотрел работу и спросил: „Что вы себе представляли при этом?“ — „Я думал о Японии“, — ответил Адамс. Кандинский на это: „Но вы же не японец“. Адамс: „Нет. Но я могу легко переселиться в душу японца“. На что Кандинский отреагировал весьма резко. Подражание он считал неприемлемым, поскольку оно не обусловлено внутренней необходимостью»{118}.

Как и Герберт Байер, Ре Супо подтверждает, что между Кандинским и его учениками происходил живой диалог и всякая имитация была запрещена. Она пишет: «Я понимаю, почему он отвергал подражание его собственному стилю. Разумеется, существовали импульсы, даже обоюдные. Думаю, что мы тоже вдохновляли преподавателей»{119}.

Кандинский в Веймаре пытался объяснить ученикам две вещи: проблему формы и проблему цвета. Результаты его исследований и опыта он изложил в законченной в 1926 году книге «Точка и линия на плоскости», которую я отношу к программным документам современного искусства, как и его труд «О духовном в искусстве» (разумеется я не одинока в своем мнении).

В самом начале своей художественной карьеры Кандинский ясно сознавал цель, поставленную перед ним искусством: на него возложена миссия поднять живопись на новую высоту. В Веймаре он не упускал эту цель из виду. При первой же возможности каждую свободную минуту он посвящал собственному творчеству.

Среди его работ веймарского периода заслуживает упоминания папка «Малые миры». Кандинский создал ее в 1922 году по заказу издательства «Пропилеи». Так в едином порыве возникли четыре цветные литографии, четыре ксилографии, две из них цветные, и четыре офорта — настоящий шедевр. Альбом был напечатан в Баухаусе и опубликован издательством.

Несмотря на большую загруженность, у нас всегда оставалось достаточно времени для путешествий и вылазок в прелестные окрестности Веймара и соседние города Эрфурт и Йену, а порой и в Дрезден. В Дрездене жила супружеская пара — Вилл Громан и Ида Бинерт, с которыми мы дружили. Мы часто их навещали.

Однажды когда мы вернулись от Громанов из Дрездена, Кандинский обнаружил, что по дороге потерял ключ от входной двери. Было далеко за полночь. Мы не хотели выламывать дверь, чтобы не поднимать шума. Единственным выходом было устроиться на ночлег в незапертом амбаре. Спали на одном матрасе под одним одеялом. Наутро Кандинский, улыбаясь, сказал: «Душевно поспали». В письме к Громану он описал наши ночные злоключения.

Ида Бинерт была известным коллекционером, она довольно рано начала собирать современное искусство. В ее коллекции находилась одна из моих любимых картин драматического периода Кандинского — «Импровизация. Мечтательное» 1913 года. Ида приобрела эту картину в Берлине с выставки Кандинского у Вальдена. Она висела рядом с произведениями Матисса, Пикассо, Клее и Швиттерса.

В самом Веймаре возможностей для досуга и развлечений было не много, исключение составляли кинотеатры, где показывали те же фильмы, что и в других городах Германии. Мы не пропускали ни одной ленты с участием Рудольфа Валентино, Бастера Китона и Чарли Чаплина. Эти трое были любимыми актерами Кандинского. Фильмы с их участием он мог смотреть по два-три раза.

Время от времени мы ходили и в веймарский театр, чтобы посмотреть современную постановку. Я помню, что там, например, исполнялись оперы Хиндемита.

Близко общались мы с семьями коллег по Баухаусу — Клее, Файнингера, Мухе и Шлеммера. Особенно близкие отношения сложились с супругами Клее, которые жили в получасе ходьбы от нас. Сын Пауля Клее Феликс вспоминал: «После вечерних посиделок у нас Нина Кандинская всегда благодарила меня за то, что я провожал ее до дома. Она страшно боялась грабителей и насильников, хотя в Веймаре было совершенно безопасно, и мы не могли понять, чего она так боится»{120}. Сейчас задним числом я могу себе это объяснить. В моем сознании глубоко засели страшные впечатления прошлых лет. Кроме того, довольно юной я попала в совершенно незнакомую обстановку, к которой сначала надо было привыкнуть, и привязалась к тем немногим друзьям, которым доверяла. К ним относились, в первую очередь, Клее.

26 декабря 1924 года Баухаус в Веймаре был закрыт. Противники Баухауса в веймарском правительстве одержали верх над его друзьями и защитниками. Искусство, разум и новые идеи капитулировали в Веймаре перед тупостью власти. Многие города стали соревноваться за право приютить Баухаус у себя. Победил Дессау.

Дессау

Излюбленным и самым распространенным транспортным средством в Дессау был велосипед. «В Дессау дети рождаются с велосипедом», — говорили в Тюрингии. Мы с Кандинским не составляли исключения — оба были страстными велосипедистами. Еще в мюнхенский период Кандинский старался использовать это средство передвижения как можно чаще. С тех пор его сопровождал любимый гоночный велосипед, в Дессау уже одряхлевший от старости, но еще служивший ему верой и правдой. Кандинский, испытывал к нему особую привязанность и ни за какие деньги не променял бы на новый и современный.

Как-то Феликс Клее сказал мне: «Однажды мы напомнили ему о картинах, оставленных на складе в Мюнхене. Кандинский ответил: „Я не хочу требовать обратно картины. Пусть вернут только велосипед“. Это было так трогательно! Над этим велосипедом, особенно над его конструкцией, мы всегда потешались»{121}.

Пейзажи окрестностей Дессау были разнообразны и располагали к путешествию. Мы довольно подробно обследовали местность — обошли и исколесили на велосипедах. Мы совершали пешие прогулки на большие расстояния вдоль поймы Эльбы, которую Кандинский любил за то радостное настроение, что она дарила, уникальную красоту природы и прежде всего — за особый свет. Здесь он чувствовал себя вольготно, здесь мы провели много незабываемых часов, и здесь он черпал вдохновение для своих картин.

Каждый год мы предвкушали, когда настанет пора цветения сирени в Дессау. Тогда, обычно вместе с Клее, мы нанимали ландо, запряженное парой лошадей, и кучер возил нас по дворцам в окрестностях города. Там находился построенный архитектором Эрдманнсдорфом замок Вёрлиц, окруженный парком, — настоящая жемчужина. Гёте был так влюблен в этот парк, что потребовал сделать в Веймаре такой же по его образцу. Конечно, нам также нравился Ораниенбаум. Знатоки архитектуры Клее и Кандинский всегда оказывались в таких поездках прекрасными экскурсоводами. Я вижу себя стоящей перед ними и завороженно внимающей слушательницей.

В идиллическом парке замка Вёрлиц было большое красивое озеро. Мы частенько нанимали лодку, гребец вез нас через все озеро, а мы при этом полдничали и пили наш обязательный чай.

В отличие от Веймара, Дессау оказался городом, к которому я не сразу привыкла, несмотря на окружавшие его архитектурные достопримечательности. Дессау был резиденцией анхальтских князей, о чем напоминали городской дворец, частью построенный Кнобельсдорфом, позднеготическая дворцовая церковь со знаменитыми произведениями Лукаса Кранаха, а также замки Вёрлиц и Ораниенбаум. Население было заметно приветливее и терпимее, чем в Веймаре. Здесь уже веяло духом XX века, здесь была развита промышленность, и Юнкерс производил свои самолеты.

Жители мыслили современно, и благодаря их отзывчивости Баухаус обрел новую родину. Ведь идеи Баухауса отвечали новой эпохе, которая уже началась в Дессау. Город раскрыл Баухаусу объятия и приютил в своих стенах. В Веймар была направлена делегация, ведшая переговоры о переезде с преподавателями института. Бургомистр, а впоследствии обербургомистр Фриц Хессе и Людвиг Гроте, состоявший в должности куратора исторического наследия, были пламенными энтузиастами, взявшими на себя заботы по переезду Баухауса, уже обретшего известность далеко за пределами Германии. Великодушно внимая пожеланиям баухаусцев, они старались облегчить им выбор между городами-претендентами. К началу 1925 года Ученый совет связывал все надежды с Франкфуртом-на-Майне, однако Дессау гарантировал более выгодные условия работы, хорошую финансовую поддержку и строительство новых зданий — заманчивые предложения, звучавшие музыкой в ушах баухаусцев. 25 мая 1925 года Баухаус и город Дессау скрепили печатями свой договор. От Баухауса подпись поставил Вальтер Гропиус, от города Дессау — Фриц Хессе.

На заключительной стадии переговоров нас с Кандинским не было в Веймаре. До середины февраля 1925 года мы жили в Дрездене. Однако до того, как туда отправиться, Кандинский имел беседу с обербургомистром Дессау и куратором исторического наследия. Этот разговор обнаружил заинтересованность магистрата в том, чтобы принять Баухаус в Дессау. В Дрездене нас застало письмо Гропиуса, в котором он просил нас приехать в Дессау, чтобы осмотреть новые помещения. Прочитав это письмо, Кандинский облегченно вздохнул. «Наконец-то свершилось, Баухаус продолжит свое существование, и похоже, мы совершили выгодный обмен», — сказал он.

Мне показалось, что он был рад переезду в Дессау. В письме Гропиус не преминул вкратце обрисовать Кандинскому условия договора, что дало ему возможность с уверенностью говорить о будущем Баухауса. Из Дрездена в Дессау мы уехали 19 февраля 1925 года и повстречались с Георгом Мухе и его женой, чтобы на месте оценить предложенные условия. Нашу встречу организовал Гропиус, находившийся в Веймаре. Кандинский и Мухе разговаривали с Фрицем Хессе, а мы с госпожой Мухе в это время осматривали город. Первое впечатление было не очень захватывающим, однако вскоре оно переменилось, и в конце нашего краткого визита мы смотрели на город уже совсем другими глазами.

В тот момент еще не утвердили место возведения нового здания Баухауса. Расположение мастерских и домов преподавателей тоже еще не было определено. Во время прогулки мы дошли почти до окраины города и обратили внимание на особенно красивое место, словно созданное для жилых домов. Когда Кандинский, Мухе и бургомистр присоединились к нам после переговоров, господин Хессе спросил:

«Ну, что вам больше всего понравилось?» Я недолго думая ответила: «Если вы меня спросите, где бы я хотела жить, я без промедления отвечу: рядом с Бургкюнауэр-аллее». Кандинский был удивлен: «Почему именно там?» Я объяснила ему, что там есть незастроенные зеленые участки и окружающий пейзаж как нельзя более подходит для комфортного жилья. Помимо прочего, неподалеку располагался дворцовый парк принцессы-наследницы.

Хессе принял во внимание мое пожелание, уверив Гропиуса, что предоставит под застройку участок на Бургкюнауэр-аллее. Жилые дома для преподавателей и само здание Баухауса строились на средства города Дессау. Речь шла о семи квартирах: отдельный дом для Гропиуса и три двухквартирных дома для Мохой-Надя и Файнингера, Мухе и Шлеммера, Кандинского и Клее с семьями. Строительство началось летом 1925 года. Дома были сдвоенными и включали две квартиры — маленькую и побольше. Квартиры большего размера получали семьи преподавателей с детьми, меньшего — бездетные пары. Поздней осенью 1926 года дома были готовы к заселению. Они стояли в центре светлого соснового лесочка неподалеку от главного здания Баухауса.

Мы въехали с нашими соседями Клее в дом на Бургкюнауэр-аллее, 6–7. В какой мере соседство распространялось и на духовную сферу, можно понять из статьи, опубликованной в потсдамском журнале Das Kunstblatt в июле 1929 года. Фаннина Халле писала: «Насколько все четыре дома преподавателей похожи снаружи, настолько разительно отличаются друг от друга внутри. Стоит лишь заглянуть туда, и сразу очевидна разница миров, скрывающихся за бетонными стенами, окрашенными белым по белому, — разница, которая нигде не чувствуется так ясно, как в сдвоенном доме 6–7, где под одной крышей живут две столь сильные личности, два художника Баухауса, два мастера формы{122} — Кандинский и Клее.

В доме Василия Кандинского — вход слева. Минуя скромное помещение, окрашенное в бледно-розовый цвет с одной позолоченной стеной, затем другое, окрашенное в чистый черный, но как двумя солнцами освещенное яркой светоносной картиной белоснежной отражающей поверхностью большого круглого стола, поднимаешься по узкой лестнице в мастерскую художника и сразу понимаешь, что ему нравятся чистые холодные цвета и что каждая форма здесь, каждый оттенок цвета и их сочетания наделены определенным смыслом.

Дверь открывается, и мы оказываемся в уединенном царстве. Его неустанный творец и владыка, вечно юный и всех превосходящий, еще в 1912, году — до войны, революции и сменявших друг друга „измов“ бунтарски пророчествовал начало новой эры, новой духовности.

Нас захлестывает круговорот больших и маленьких, вечно обновляющихся волшебных миров, доведенных мастером до высшей степени совершенства, они — как спелый фрукт, любовно наколдованный в масляной краске и темпере, акварели и гуаши.

Вариации и выразительные возможности этого искусства неисчерпаемы, как и всякое искусство. Оно, по мнению Кандинского, требует от вас полной отдачи, „если вы совершенно свободны, освобождены от натуры, вы создаете собственный мир наряду с реальным“. Каждое произведение — сама судьба, наполненная множеством звуков, теплящимся пламенем, вибрацией, движением, импульсы которого достигают всего и вся. Так, изображение чисто духовного переживания вне всякой связи с предметным миром открывает новое чувство динамики нашего времени — атмосферы, освобожденной от всякого гнета материального, по ту сторону чувственно-осязаемого, возвещающей наступление возможно не столь далекого будущего и начало „Эпохи Великой Духовности“.

Тонкая стена отделяет рабочее пространство Кандинского от мастерской Пауля Клее. Однако кажется, что между ними — целые миры, настолько иной, более знакомой и приземленной, если не сказать чувственной, кажется атмосфера, которую вы ощущаете с самого порога, и настолько разными — тихими или настойчивыми — могут быть голоса, звучащие здесь»{123}.

Пауль Клее любил кошек. В Дессау его кошка все время смотрела с подоконника его мастерской, а я наблюдала за ней из окна своей комнаты. Клее, любовно изучавший все грани ее кошачьей натуры, напротив, считал, что кошка наблюдала за мной. «Нина, — говорил он, — вы ничего не можете утаить. Моя кошка расскажет мне все о вас». Я кошек боялась, а они меня любили. Куда ни пойду, если там есть кошки, жертвой окажусь именно я — трутся о мои ноги и даже запрыгивают на колени. Я не могу этого объяснить. Клее, прекрасно знавший, как они мне противны, всегда запирал свою в соседней комнате, когда мы приходили в гости.

Подвальные помещения в сдвоенных домах использовались обеими семьями. Гропиус устроил в подвале прачечную и сушилку и отказался от разделительных перегородок между жилыми помещениями. Прилегавшие к домам садовые участки тоже не были разгорожены заборами.

Не могу сказать, чтобы мы с Кандинским были счастливы жить в архитектуре Гропиуса. Она имела ряд недостатков, делавших жизнь не слишком комфортной. Например, Гропиус сделал в холле огромную прозрачную стену, так что любой мог заглянуть с улицы внутрь дома. Это мешало Кандинскому, который всегда тщательно ограждал свою частную жизнь. Недолго думая он закрасил стену изнутри белой краской.

Гропиус протестовал против использования цвета в своей архитектуре. Кандинский, напротив, очень ценил жизнь в окружении цвета, поэтому мы поручили перекрасить стены, и в частности столовую, взяв черный и белый за основу. Представители Баухауса считали, что будет мрачновато, но получилось с точностью до наоборот: контраст черного и белого создал радостную атмосферу.

Гостиная была выкрашена в бледно-розовый, а стены ниши покрыты листовым золотом. Спальня приобрела миндально-зеленый оттенок, мастерская Кандинского — светло-желтый, а комната для гостей — светло-серый. Стены моей маленькой комнаты сияли бледно-розовым цветом. Все оттенки были подобраны Кандинским интуитивно очень точно, и благодаря такому удачному выбору наша квартира в Дессау казалась светлой и просторной. Каждая комната в архитектурном плане отличалась индивидуальными чертами.

По точно заданным параметрам Кандинского Марсель Брёйер сделал для нашего нового дома эскиз обстановки столовой и спальни. Кандинский в ту пору переживал «эпоху круга» и пожелал, чтобы, например, мебель, предназначавшаяся для столовой, содержала как можно больше элементов в форме окружности. «Я однозначно склоняюсь к черному и белому цветам», — сообщил он Брёйеру, который, точно следуя пожеланиям Кандинского, создал мебель на века. Я до сих пор пользуюсь ею в своей парижской квартире, и она всегда вызывает живую реакцию гостей. Кандинский восхищался надежностью, скромностью и простотой изделий Брёйера. Впервые он увидел его мебель на выставке Баухауса. На выставке 1925 года{124} он был в таком восторге от выставленных металлических кресел и стульев, что недолго думая приобрел одно из кресел и два стула. Он был в числе первых покупателей этих моделей Брёйера. В 1960-е годы кресла по таким образцам начала производить мебельная фабрика в Болонье. По желанию Брёйера металлическое кресло вошло в модельный ряд под названием «Василий».

Когда учебный процесс переместился в Дессау, многие преподаватели продолжали жить в Веймаре. Мы с Кандинским в числе первых переехали в Дессау. В качестве временного жилья мы выбрали меблированную квартиру на Мольткештрассе. Клее, преподававший в этот переходный период в Дессау раз в две недели (до сдачи жилья в эксплуатацию колонии художников на Бургкюнауэр-аллее), снимал у нас часть квартиры на Мольткештрассе. Он занимал отдельную комнату, но всегда разделял с нами трапезу. Однажды он привел с собой сына Феликса, который хотел прозондировать почву в Дессау. Он тоже жил у нас.

Феликс Клее вспоминал об одном ужине в нашей компании, который, вероятно, произвел на него большое впечатление: «Обычно за едой принято общаться. Только не у Кандинских. Кандинский сидел за столом как пророк, держа рядом с собой книгу, и во время еды читал. Я до сих пор помню, что на ужин был жареный картофель и ветчина. На каждый кусочек Кандинский намазывал толстый слой острейшей горчицы. Я был озадачен, потому что у Кандинских все было не как у нас. К ужину полагался крепкий черный чай. Еда была священнодействием — культом. Это произвело на меня необычное впечатление»{125}.

Когда мы все въехали в наши сдвоенные дома, случилось то, что казалось невозможным: новая родина открылась нам и увлекла гостеприимной атмосферой. Конечно, поначалу мы вращались только среди своих. Обустройство дома отнимало время, кроме того, мы оба работали в маленьком саду у дома, и наше воодушевление все росло. Мы сажали сирень и разводили розы, которые, к нашей радости, быстро прижились. Счастливый своими успехами, Кандинский писал семье Громанов: «Здесь так чудесно: мы живем на природе далеко от города, слышим петухов, птиц, собак, вдыхаем запах сена, цветущей липы, леса. За несколько дней здесь мы совершенно изменились. Даже кино больше не привлекает нас, и это говорит о многом, очень многом»{126}.

Наконец он получил часть своего имущества из Мюнхена. В общей сложности — 26 чемоданов. Удивительным образом вещи после долгого периода все еще были в хорошем состоянии. Распаковка заняла у нас несколько недель. Мы обнаружили 15 картин. Кухонные принадлежности и белье были упакованы в чемоданы. В одном из чемоданов с вещами мы нашли папку с акварелями — бесценная находка. Мебель для гостиной приехала из Москвы, а оборудование для мастерской Кандинский купил себе в Мюнхене.

Со временем между баухаусцами и жителями Дессау установились добрые отношения, что в сущности можно считать заслугой обербургомистра господина Фрица Хессе. Он постоянно заботился о том, чтобы вытащить нас из нашего обособленного мира, к которому мы привыкли с веймарских времен, и стремился наладить диалог между баухаусцами и жителями города. Баухаус стал популярным.

Кандинский, которому постоянно приписывают характер единоличника, непременно хотел поближе познакомиться с рядом людей из Дессау и искал возможность создать свой круг общения. Это было несложно хотя бы потому, что он привлекал большое внимание. Жители Дессау, интересовавшиеся искусством, сами охотно приглашали его в гости. В числе поклонниц Кандинского была и Элизабет, наследная принцесса Анхальт. Она непременно хотела познакомиться с художником лично и пригласила его к себе. Кандинский прекрасно чувствовал себя в ее обществе, видя ее глубокий интерес к искусству, и с удовольствием отвечал на приглашения. Все время, что мы жили в Дессау, наследная принцесса относилась к самым почитаемым нашим знакомым.

В Дессау не было недостатка в культурных событиях. Мы постоянно посещали театр и концерты. Вместе с семьей Клее мы на один сезон сняли ложу во Фридрих-театре, где давали симфонические концерты. Кандинский был страстным меломаном и регулярно бывал на концертах. С руководителем оркестра Францем фон Хёсслином их связала тесная дружба.

Георг фон Хартманн, в то время художественный руководитель Фридрих-театра, поставил спектакли «Джанни Скикки» Пуччини и «Сила судьбы» Верди, и они пользовались успехом. В эпоху Хартманна театр в Дессау процветал, что не в последнюю очередь объясняется смелостью, с какой местные жители относились к новой музыке. Пауль Клее постоянно приглашал трех членов театрального оркестра, чтобы играть с ними квартетом.

В Баухаусе тоже бывали концерты высочайшего уровня. К радости баухаусцев, здесь гастролировали Эдуард Эрдманн и Адольф Буш.

Хёсслина мы видели еще во время нашего первого визита в Дессау, когда по просьбе Гропиуса знакомились с условиями переезда Баухауса. Воспользовавшись возможностью, он пригласил нас на обед. Его жена, темпераментная женщина, в прошлом оперная певица, непринужденно заявила: «Я знаю, что Баухаус — прибежище сектантов, последователей маздазнан».

Маздазнан — европейская ветвь древнеперсидской религии маздаизма, родоначальником которой был Заратустра{127}. Она вновь заявила о себе после Первой мировой войны как альтернатива традиционным вероисповеданиям и была характерна пищевым воздержанием и вегетарианством.

Мы улыбнулись, потому что члены семьи Мухе действительно были приверженцами системы маздазнан. Мухе покраснел. Кандинский спас ситуацию, сообщив хозяевам, что наши друзья Мухе как раз к ним и относятся. Госпожа Хёсслин выглядела несколько озадаченной. «Надеюсь, проблема быстро разрешится», — сказала она и внесла блюда, среди которых были явно противоречившие правилам маздазнанцев.

Последователи маздазнан давали Кандинскому повод отпускать шуточки. Когда мы шли гулять, начинало порой довольно противно пахнуть чесноком. «Запашок идет от шайки Иттенов или Мухе», — говорил он и спешил убраться подальше от чесночной ауры.

В Дессау стекались знаменитости международной музыкальной сцены. Например, виолончелист Грегор Пятигорский, Бела Барток, Рудольф Сёркин, Рихард Штраус, Адольф Буш и известный венгерский скрипач Йожеф Сигети.

Наше знакомство с Сигети было довольно курьезным. Он должен был выступать с гастролями в Дессау, и его имя повсюду красовалось на афишах. В программе был заявлен скрипичный концерт Бетховена. За несколько недель до выступления Сигети Кандинский подарил мне граммофон. Госпожа Клее, узнав об этом, решила помочь мне советом с выбором пластинок — я пополняла свою коллекцию. «Знаете, — сказала она, — я недавно слышала фантастическую граммофонную запись одного скрипача, его зовут Сигети. Советую купить его записи». На следующий день мы с Кандинским и госпожой Клее отправились в один из дессауских музыкальных магазинов купить пластинки.

Кандинский старался делать все возможное, чтобы я не скисла в Дессау, и время от времени ездил со мной в Берлин, где мы покупали то, чего нельзя было достать в нашем городе. Там мы восполняли пробелы в музыке, театре и литературе. Берлин был городом искусств, кипящим котлом, постоянно извергающимся вулканом. Мы уже было собрались в Берлин и даже купили билеты, когда в Дессау появились анонсы выступления Сигети. Я растерялась, потому что мне непременно хотелось побывать на этом концерте. Кандинский сразу решил, что в Берлин мы поедем ненадолго и успеем вернуться к концерту.

Когда мы возвращались из Берлина в Дессау, в наше купе вошел элегантный человек с приятной внешностью и занял место напротив. Едва поезд тронулся, мы обратили внимание на то, что двери купе остались незапертыми. «Двери еще открыты, давай закроем их», — обратилась я к Кандинскому по-русски. Господин напротив повторил с акцентом: «Двери еще открыты, давай закроем их», после чего встал и захлопнул их.

Мы были удивлены и больше не обменялись с незнакомцем ни словом. Подъехали к Дессау. «Это, должно быть, Дессау», — сказала я Кандинскому. «Нет, еще нет, только через одну», — сказал господин на ломаном русском.

И тут меня разобрало любопытство. В меня закралось подозрение, что мы едем в одном купе с Сигети (на багажной полке я заметила скрипичный футляр). «Я думаю, — прошептала я Кандинскому на ухо, — это Сигети. Может ты его спросишь?»

— Простите, пожалуйста, вы, случайно, не господин Сигети? — тут же осведомился Кандинский.

— Да, я Йожеф Сигети.

— А я Кандинский.

— О, я так рад! Я знаю все ваши книги и видел ваши картины, — сказал Сигети.

— А мы очень ждем вашего концерта, даже специально вернулись раньше из Берлина, — сказала я.

— Надеюсь, вы не будете разочарованы, — скромно ответил он.

И нам не пришлось разочароваться. Сигети, выступавший на этом концерте первым, оставил незабываемое впечатление. Искушенные и избалованные дессауские любители музыки приветствовали маэстро восторженными аплодисментами.

После выступления Сигети в нашу ложу, которую мы делили с семьей Клее, вошел художественный руководитель театра Хартманн. «Сигети просит вас пройти в директорскую ложу, он бы очень хотел сидеть рядом с вами», — сообщил он нам. Кандинский принял приглашение, и мы пошли.

На приеме, устроенном после концерта в честь Сигети и Артура Ротера, дирижировавшего оркестром, мы узнали, почему скрипач разговаривал на русском: он был женат на русской. Сигети жил в Париже, и когда мы туда переехали, между ним и Кандинским завязалась дружба. Этот скрипач был настоящим эстетом и понимал тонкости искусства, что делало его игру открытием, откровением, разгадкой.

Необычным образом мы познакомились и с Хоаном Миро. У меня есть что-то вроде шестого чувства. Когда я вижу, читаю или слушаю произведение того или иного автора, я могу — хотя и смутно — представить себе его личность. Так было с Сигети, так получилось и с Миро.

Мы жили уже в Париже, и как-то раз Пьер Лёб пригласил нас на коктейль. Сев в метро у Пон-де-Нёйи, мы должны были сделать пересадку на Площади Звезды. Когда мы сели, в вагон вошел невысокий мужчина пугливого вида и сел напротив. Взглянув на него, я подумала: «Это Миро», о чем тут же сказала Кандинскому, но он, видимо, не поверил мне. Мы вышли из вагона, и мужчина опередил нас, а когда мы подошли к квартире Лёба, он первым позвонил в дверь. Тот открыл и сказал: «А, прекрасно! Сразу и Миро, и Кандинский».

В этот вечер у Кандинского и Миро была возможность пообщаться. Они устроились за столом в уголке и немного поболтали — именно поболтали.

Веймарская традиция знаменитых праздников Баухауса продолжилась и в Дессау. Еще в Веймаре сформировалась капелла Баухауса, которая была украшением музыкальной программы дессауских вечеров. К тому времени она стала уже настолько известна, что получала приглашения из разных городов Германии.

2 декабря{128} 1926 года в актовом зале Баухауса в Дессау состоялось торжественное освящение нового здания, и этот день стал самым блистательным в истории Баухауса. В празднике участвовали более тысячи гостей из Германии и из заграницы. Пресса отозвалась об этом мероприятии как о культурном событии особой важности.

Участие в празднике было для Кандинского скорее обязанностью, подобные торжества он не очень любил. Зато сами ученики радовались его присутствию, о чем свидетельствует в частности Ханнес Нойнер, бывший ученик школы: «Лишь когда на празднике появлялся Кандинский с супругой, он становился настоящим праздником. Они были особым „лакомством“». Дорогим гостем на праздниках Баухауса был и молодой принц Анхальтский, прекрасный танцор.

В Веймаре мы не имели возможности устраивать большие приемы — наша квартира была слишком мала для этого. Дессау же ситуация изменилась, и мы смогли, наконец, приглашать многочисленных друзей.

Дважды в год в нашем доме бурлили события — на Новый год и во время карнавала. На Новый год мы приглашали обычно несколько семей: Клее, Гроте и Альберсов. Иногда к гостям присоединялись Мухе с женой. Кандинский, обычно никогда не танцевавший, на Новый год делал исключение. К полуночи он превозмогал себя, как и Клее, и шел со мной на танцевальную площадку. Нашим коронным танцем всегда был вальс Штрауса «Голубой Дунай». Я готовила гостям холодные закуски, с которыми подавали шампанское. А 24 декабря мы праздновали в узком кругу — только с семьей Клее.

Особым событием для нас, наших друзей и знакомых стал день 8 марта 1927 года{129} — день, когда мы с Кандинским получили немецкие паспорта. Это действительно был повод для радости. К тому, что мы вдруг из русских превратились в немецких граждан, мы относились как к чистой формальности и продолжали считать себя русскими. По-настоящему важным было обретение свободы. Немецкие паспорта обеспечивали свободу передвижения, и хотя мы никогда не ощущали себя запертыми в клетке, теперь мир показался нам безграничным, что означало очень многое. С этого момента мы могли путешествовать за пределами Германии. Великую радость по этому поводу мы, разумеется, разделили с друзьями. Так что у нас дома был устроен костюмированный праздник, и каждый приглашенный должен был явиться в маскарадном костюме.

Режиссуру вечера взял на себя Оскар Шлеммер. Он нашел для преподавателей подходящие костюмы в Театральном фонде Дессау. К сожалению, точно не припомню их. Помню только, что Клее был восточным шейхом, Файнингер выбрал наряд махараджи, Мохой-Надь надел униформу князя Леопольда Анхальтского. Герберт Байер выступал в военной форме принца Анхальтского. Кандинский же придумал себе веселое сочетание — баварские шорты, а сверху фрак. Марсель Брёйер доверился фантазии и сшил костюм, пародировавший моду разных времен. На мне же было довольно вызывающее короткое тюлевое платье.

Главным событием вечера было наше официальное крещение, которое взял на себя Людвиг Гроте, вскоре после переезда Баухауса из Веймара в Дессау назначенный директором музея{130}. Вайнфельд, член баухаусской общины, находчивый и остроумный молодой человек, произнес хвалебную речь, во время которой присутствующие покатывались со смеху.

Баухаус и в Дессау был заветным эльдорадо для художников, архитекторов, композиторов, скульпторов, ученых и писателей. Они приезжали из городов Германии и из заграницы, чтобы получать и чтобы отдавать. Баухаус завораживал каждого, и эта магия сохранялась, пока существовала Школа. Из всего потока гостей я бы хотела вспомнить лишь нескольких: Адольфа Буша, Я.-Й. Ауда, Ханса Дриша, Игоря Стравинского, профессора Гидеона, Глеза.

Художник Альбер Глез взволнованно рассказывал о новой французской живописи, а поскольку не все в Баухаусе понимали французский, пригласили Вилла Громана, он приехал с супругой из Дрездена, чтобы переводить доклад. Громаны тоже входили в общину Баухауса, они дружили с большинством местных художников и особенно тесно — с Кандинским и Клее.

Вилл Громан, знаток живописи Клее и Кандинского, сражался за творчество обоих художников острым пером критика. Ему принадлежит одна из важнейших книг, написанных о Кандинском, и для меня его монография{131} — основной труд, посвященный искусству художника. На приведенные в его книге факты, вне всякого сомнения, можно полагаться.

В Дессау Кандинский переживал необычайный творческий подъем, этот период был, скорее всего, самым продуктивным в его жизни. Между 1925 и 1933 годами были созданы 289 акварелей и 259 картин. Каждый лист, каждый холст — законченное произведение. Я восхищаюсь, прежде всего, физической силой, позволившей достичь таких невероятных результатов. После драматического периода, длившегося с 1910 по 1919 год, наконец начался период созидания. Картины отличаются четкой конструкцией и напоминают архитектурные сооружения, что дает повод говорить об «архитектурном» периоде творчества, начавшемся еще в Веймаре. Между 1925 и 1928 годами выделяется так называемая «эпоха круга». На годы работы в Дессау выпадает и открытие Кандинским романтической абстракции. В ней он проявляет себя как великий поэт, создающий живописные поэмы нежными чувственными красками, достигший совершенства художественного почерка и в акварели, и в живописи.

В эти годы он постоянно участвовал в выставках, и наконец музеи стали покупать его произведения. Как вице-директору Баухауса Кандинскому приходилось решать огромное множество административных и организационных задач. Кроме того, были еще занятия в его частном классе живописи.

Еще в Веймаре Кандинский получил от Гропиуса разрешение организовать частный живописный класс. Это разрешение распространялось и на его коллег Клее и Файнингера. Он сказал Гропиусу: «Я знаю многих учеников, которые хотели бы лучше ознакомиться с моей живописью, а также с живописью Клее и Файнингера. Мы не должны им в этом отказывать. Художники согласны, и вы тоже должны дать свое согласие». Гропиус разрешил занятия без промедления.

Макс Билль, посещавший частные уроки Кандинского, рассказывает: «В начале первого семестра Кандинский читал лекции и давал теоретические упражнения. Кроме того, существовал его свободный живописный класс для преуспевающих учеников, в который я впоследствии записался. Занятия живописью не входили в официальную программу Баухауса, но у меня была потребность заниматься искусством, ведь здесь преподавали знаменитые художники: Кандинский, Клее, Файнингер, Шлеммер и Мохой-Надь».

Впрочем, как сообщает Билль, в частный живописный класс Кандинского доступ был открыт не каждому: «Попасть в один из трех живописных классов (Кандинский, Клее, Файнингер) ты мог, лишь если тебя принял сам мастер, для чего необходимо было показать ему свои работы. Каждый приносил в класс то, что сделал, дальше шло обсуждение. Кандинский говорил, что он думает о представленной вещи. Потом обсуждали, удалось ли достигнуть задуманного. Основополагающим при этом была постановка цели самим учащимся. Мастер мог лишь указать, какой из вариантов он предпочитает.

Это было время, когда Кандинский и Клее во внешних проявлениях творчества максимально приблизились друг к другу. Я посещал оба живописных класса. Критерии оценки, применявшиеся Кандинским и Клее, различались, что было для меня особенно полезным».

Высказывание Билля очень показательно. Он вспоминает и о терпимости, свойственной Кандинскому: «В живописном классе Кандинского были в основном ученики, которые работали приблизительно в том же направлении, что и он. Я работал иначе. Тогда я находился под влиянием Клее, но пошел к Кандинскому. Однажды он зашел ко мне в мастерскую посмотреть, над чем я работаю. Это были картины, тематически более близкие к Клее. Он сказал мне: „Я очень высоко ценю Клее, но у меня другое представление о вещах“. Однако в своей оценке он был объективен. Из его оценки я принял лишь то, с чем был согласен сам. Потом он говорил еще о возможных способах работы — но не о ее содержании»{132}.

Приведу еще одно мнение о частных уроках Кандинского, процитировав Жана Лепьена: «Раз в неделю в своей мастерской на частном занятии живописью Кандинский принимал всего несколько учеников. Я тоже несколько раз посещал эти свободные уроки. Мы приносили свои работы и обсуждали их с Кандинским. Он не показывал нам, как надо делать, а просто высказывал свое мнение о наших достижениях. Кандинский совершенно не стремился выращивать маленьких Кандинских. Это самое положительное в его свободных уроках. Работы, которые ученики показывали, были выполнены в самых разных стилях».

Рассказ Жана Лепьена об итогах занятий заканчивается следующим утверждением: «За все время существования Баухауса его окончили около тысячи студентов. Минимум три четверти из них ходили на семинар Кандинского. Удивительно, как мало живописцев вышло из Баухауса. Самое большее двадцать. На удивление лишь немногие посещавшие частные уроки живописи стали известными художниками. Я мог бы назвать всего три-четыре имени»{133}.

Может быть, загадка кроется в слишком прагматичном устройстве Баухауса?

Эра Гропиуса

Баухаус был задуман и создан архитектором Вальтером Гропиусом. Ему первому пришла в голову смелая идея создания института, в котором бы обсуждались новейшие тенденции изобразительного искусства и архитектуры. К его созданию Гропиуса привела мысль о единой первооснове всех видов творческой деятельности. Во время Первой мировой войны его пригласили на аудиенцию к великому герцогу Саксен-Веймар-Айзенаха, чтобы предложить ему руководство Веймарским художественно-ремесленным училищем под патронатом герцога. Училищем руководил Анри ван де Велде, и он сам предложил Гропиуса себе на смену. Гропиус согласился при условии, что получит все полномочия для реорганизации училища по собственному плану. В начале 1919 года он принял от ван де Велде пост, взяв на себя руководство художественно-ремесленным училищем в Веймаре и Институтом изобразительных искусств{134} под патронатом великого герцога, и объединил два учебных заведения под названием «Государственный Баухаус в Веймаре».

Конечная цель, к которой стремился Гропиус, — помочь студентам объять жизнь во всей ее космической полноте, развивая их природные способности. Этой цели нельзя было достичь, обучая узким специальностям в раздельных классах. Он добивался союза творческой фантазии и технических навыков и создания нового типа трудящегося, в одинаковой мере владеющего техникой и формой[12]. Главную идею Гропиуса можно понять из следующих слов: «Баухаус стремится к объединению всех видов художественного творчества, к воссоединению всех художественно-производственных дисциплин как неразрывных частей универсального зодчества. Конечной, пусть и далекой, целью Баухауса является создание синтетического произведения искусства — огромного строения, в котором нет границ между монументальным и декоративным искусством»{135}. Таким образом, метод преподавания Баухауса, по мнению Гропиуса, суммировал достижения ремесленных и научных областей изобразительного творчества.

Чтобы достичь поставленной цели, Гропиусу необходимо было привлечь к работе института подходящих сотрудников. В его штат уже входили Йоханнес Иттен, Лионель Файнингер, Герхард Маркс и Георг Мухе. В 1920 году к ним присоединились Пауль Клее и Оскар Шлеммер, Кандинский стал преподавателем в 1922 году. Каким же образом Гропиусу удалось заручиться поддержкой таких разных по своей индивидуальности и художественному развитию людей? Без сомнения, он обладал особым даром убеждать, был опытным организатором и показал себя как блестящий директор и управленец. Гропиусу удался волшебный трюк — сплотить законченных индивидуалистов в крепкий коллектив.

На заре Баухауса царила гармония. Двумя годами позже, когда Йоханнес Иттен откололся от Баухауса{136}, Кандинский предложил в качестве его преемника Ласло Мохой-Надя. Ему пришлось побороться, чтобы преодолеть сопротивление отдельных коллег, стремившихся протащить свои кандидатуры. Кандинский аргументировал свой выбор тем, что Баухаусу нужен был предподаватель, исповедующий совершенно иные художественные идеи, чем Йоханнес Иттен. Мохой-Надь, венгр, с работами которого он был хорошо знаком, казался ему оптимальной кандидатурой. Ему удалось убедить Гропиуса, и в 1923 году Мохой-Надь получил от Баухауса приглашение. На этом протекция Кандинского закончилась. Как должно было протекать их сотрудничество в Баухаусе, ясно уже из различий в их художественном мировоззрении. Искусство Кандинского апеллировало к широте и многообразию. Мохой-Надь, находясь под сильным влиянием супрематизма, подчинил его, как мне кажется, определенной схеме. В плане личных, отношений оба, в сущности, чуждались друг друга, и поэтому мы очень редко встречались вне работы. Мохой-Надь был очень тщеславным, и это, конечно, отталкивало Кандинского, отличавшегося скромностью.

После переезда в Дессау преподавательский состав пополнился новыми именами. Бывшие ученики Баухауса Марсель Брёйер, Йозеф Альберс, Герберт Байер, Хиннерк Шепер, Йост Шмидт и Гунта Штёльцль получили должности молодых преподавателей и стали вести собственные классы.

Альберс читал вводный курс начинающим{137}. Благодаря выдающимся педагогическим способностям он пользовался большим уважением учеников.

Хвалебную оду урокам Альберса возносит ученица Баухауса Сюзанна Маркос-Ней. Сейчас она замужем за Жаном Лепьеном и живет в Париже. Зато она более сдержанно описывает преподавательский метод Кандинского: «Я ощущаю себя в раю, когда снова вспоминаю, как садилась у ног Альберса, чтобы слушать его лекции. Я посещала занятия и Кандинского, и Альберса. Различие между ними я бы сформулировала так: Кандинский своих учеников спрашивал: „Вы следите за моей мыслью?“, а Альберс нам говорил: „Я понятно объясняю?“ Кандинский под этим подразумевал: „Достаточно ли вы умны, достаточно ли вы решительны, чтобы следовать за великим мастером?“ А Альберс думал: „Достаточно ли я хороший педагог, чтобы объяснить вам всем, даже самым глупым, что я сказал?“

Я бесконечно многому научилась у Альберса и, конечно, у Кандинского, потому что я твердо решила чему-нибудь у него научиться. Это значит: у Кандинского я получила ровно столько, сколько принесла с собой».

Я была дружна с Сюзанной Маркос-Ней, которая очень откровенно описывает свои впечатления от Баухауса. Благодаря блестящей памяти она может воспроизвести события в деталях, поэтому рассказ о занятиях в Баухаусе я продолжу ее словами. «В мое время правила были строгие, как затянутый корсет. На занятиях мы должны были все делать вместе, если нет — это имело свои последствия: тогда надо было уходить. Я игнорировала эти строгие правила. Одновременно я посещала подготовительный курс и заканчивала курс работы в мастерской. По правилам, в мастерской (я ходила на курс фотографии у Петерхауса) разрешалось работать лишь со второго семестра. Во втором семестре я попросила у Кандинского разрешения повторно посещать его курс первого семестра. Мне было страшно интересно — будет ли он слово в слово повторять то, что говорил в первом семестре. Но этого не случилось. Разумеется, теория Кандинского осталась той же, и упражнения не отличались друг от друга. Однако сила его универсального знания побуждала его подбирать к каждой теме все новые и новые параллели. Всякий предмет он изучал и объяснял, рассматривая его в бесконечном множестве ракурсов.

Рукописи лекций, которые мы с моим мужем Жаном Лепьеном перевели на французский, свидетельствуют о том, что Кандинский строил свои занятия, следуя определенным правилам. Этот в известной мере схематизм не менялся на протяжении многих лет. Против отдельных фраз стоят соответствующие даты: „впервые сказано в мае 1926“ или „последний день семестра 1931 г.“ и т. д. Часто бывает трудно разобрать, что Кандинский помечал в этих лекционных тетрадях, охватывающих период с 1926 по 1931 год, испещренных сокращениями и заполненных совсем не так аккуратно, как его домашний каталог. Те, кто не посещал занятий Кандинского, не знают его почерка и не очень хорошо владеют немецким, вряд ли в состоянии понять тексты его уроков. Я не уверена также, могут ли они пригодиться нынешним молодым людям. Но мы, во всяком случае, выросли на них. Это не было изучением живописи по книжке. С помощью этих текстов мы начинали видеть мир по-другому. В Баухаусе нас учили, прежде всего, полностью забыть, чему учились раньше. У Кандинского была своя методика: он развивал в нас способность видеть мир глазами художника. Альберс, напротив, художником не был. Он делал мебель, витражи, но никогда не занимался живописью, как Кандинский, который имел дело с красками и холстом. Было и другое отличие между Альберсом и Кандинским: Альберс показывал предмет, Кандинский предмет оценивал. Кандинский говорил: „Мы видим красоту лишь пред-предыдущего поколения. Мы не видим красоту предметов, принадлежавших нашим родителям. А вот предметы, принадлежавшие нашим дедушкам и бабушкам, снова становятся нам понятны“.

Объясняя это положение, он прибегал к иносказанию: „Моя приятельница получила наследство. Она попросила помочь ей распаковать вещи. Я вытащил из бумаги алебастровую подставку для светильника. По мере того как я разворачивал ее, постепенно открывалась ее форма, вся линия этой подставки. Я убеждался в ее красоте шаг за шагом“.

Такие примеры делали уроки Кандинского живыми, наглядными. Кандинский был восточным человеком — не русским. Он говорил на языке метафор и сравнений. Его речь отличалась красочностью. До того, как я попала к нему, у меня были весьма ограниченные представления о мире. Он научил меня смотреть шире — он был первым, кто научил меня этому.

Кандинский не выносил, когда ему перечили, и сразу заводился. Я хорошо это знаю, потому что сама часто ему возражала. Он вел занятия как университетский профессор и очень страдал от того, что большинство студентов недостаточно образованны. Зачастую им просто не хватало культуры, это было обычное невежество. Но если студент, возражая ему, находил аргументы в пользу своей точки зрения, что говорило о его осведомленности в предмете, Кандинский принимал возражение, и дискуссию можно было продолжить. Впрочем, лучше — после занятий, так сказать, „не при детях“.

Кандинский часто проводил параллели с музыкой. Его картины явственно музыкальны. Когда он спрашивал нас: „Музыка Бетховена красная или синяя?“, меня как музыканта такой вопрос не совсем устраивал и я упрямо возражала: „Вы неправильно ставите вопрос. Героическая симфония, разумеется, желтая, Седьмая — бесцветная, а Девятая заключает в себе весь спектр; Пятая, если угодно, красная, вернее — темно-красная, почти черная“. Я не могла смириться с таким вопросом, о чем ясно ему сказала. Он не любил таких пререканий на уроках, поэтому спорить я продолжала в основном на переменах.

К моему сожалению, он не разрешал курить на своих занятиях. Иногда на перемене он угощал меня сигаретой, и тогда мы пикировались на интеллектуальные темы. Порой по-дружески, а порой довольно агрессивно. Когда разговор заходил о политике, ситуация, как правило, накалялась».

Жан Лепьен, в 1929–1930 годах слушавший вводный курс Альберса, рассказывал, что все изучавшееся прежде объявлялось tabula rasa и каждый должен был начинать с нуля. Лепьен помнит уроки Кандинского. Он учился между 1929 и 1930 годами в Дессау и уже год как покинул Школу, когда Сюзанна Маркос-Ней в 1931 записалась на курс. Лепьен утверждает: «Кандинский учил не столько практическим навыкам, сколько умению видеть. Занятия проходили таким образом: сначала он давал задание. Например: „К следующей пятнице, пожалуйста, сделайте следующее: возьмите лист черной бумаги и наложите на него четырехугольники разных цветов. Потом возьмите четырехугольники тех же цветов и наложите на белый лист бумаги. Затем возьмите цветные четырехугольники и наложите на них последовательно белый и черный четырехугольники. Это вам задание на ближайшие часы. До свидания“.

Так проходили занятия. Мы осваивали теорию искусства, овладевали приемами художественной выразительности. Однажды Кандинский дал другое задание: „Нарисуйте на одном листе толстую, а на другом — тонкую линии. Сначала попробуйте красками, а затем — используя только черный и белый цвета. Внимательно оцените при этом свойства линий. Какой звук возникает при изменении формы и цвета изогнутой линии? Это вам задание на следующие несколько часов. До свидания“.

Эти эксперименты не были пустой тратой времени. Занятия у Кандинского длились два часа — очень недолго в сравнении с уроками Альберса. Для упражнений Кандинский сам или вместе с учениками ставил натюрморт из дощечек, брусков, реек, планок и других предметов. Этот натюрморт не надо было срисовывать, Кандинский добивался от нас, чтобы с помощью конструктивных линий и линий напряжения мы передали параметры композиции — „верх-низ“ или „легкий-тяжелый“.

Этот учебный метод требовался ему для подтверждения его теорий. Он использовал их в собственной работе — работе художника. Конкретные упражнения были опытными экспериментами на материале, который создавали ученики, и таким образом он проверял свои аналитические теории на практике.

Апробируя его теоретические выкладки в своих упражнениях, мы всякий раз убеждались в бесконечной объективности его критериев. Например, синий означал для Кандинского холодный. Он учил: „Синий должен восприниматься как холодный“. Кандинский очень много знал — как восточный мудрец. Mы находились под сильным впечатлением от его универсальных познаний в области истории искусства, психологии, истории культуры, антропологии и т. д., они казались нам абсолютом. Нас завораживала и его способность все больше и больше убеждаться в собственных теориях. И даже если мы не одобряли его живопись, не любили, не восхищались ею и не считали образцом для подражания, тем не менее мы знали, что источником его деятельности была глубокая личная убежденность. Кандинский был профессором, он оперировал тезисами и все объяснял с самых разных точек зрения, показывая сущность явления.

Он научил меня основам восприятия живописи, он научил меня буквам, из которых складываются слова. Именно Кандинский был учителем, объяснившим мне, что каждая форма в живописи имеет свое значение. Я не просто научился у него пониманию, какое значение может иметь форма, а под его руководством убедился в этом на практике»{138}.

Кандинский преподавал начинающим параллельно с Альберсом. Лепьен вспоминает точное название форкурса (вводного курса лекций) 1929–1930 годов: «Анализ живописных элементов». Особо преуспевающим ученикам преподавали Клее и Мохой-Надь. Байер руководил печатной мастерской, Брёйер взял на себя руководство столярной мастерской. Учебный план Кандинского за 1928 год дает понять, сколь строгими правилами он руководствовался, составляя обязательную программу обучения для первого семестра в Дессау:

1. Абстрактные элементы формы

а) Введение:

Анализ в XIX в., остатки синтеза, начало-конец, новый базис для синтеза.

b) учение о цвете:

краска как таковая, система цветов, соотношения, законы напряжения, взаимодействия, воздействия, целесообразности.

c) учение о форме:

изолированная форма, система форм, соотношения, напряжение, воздействие, целесообразность.

d) учение о цвете и форме:

отношения цвета и формы, их изменения в зависимости от напряжения и воздействия

е) поверхность: напряжение

Методы проведения занятия:

Лекции, упражнения для студентов на заданную или свободную тему, совместные обсуждения и упражнения в точном анализе.

II. Аналитическое рисование

a) Начало:

точный рисунок построенного студентами натюрморта, границы плоскости, крупная форма, простые взаимосвязи.

b) построение каркасной сетки:

главная задача: точные соотношения отдельных совокупных форм и отдельных форм внутри крупной формы

c) переведение объекта в систему конструктивных напряжений, упор на основные носители, динамику и фокус.

d) Применение цвета для систематического усиления пункта с.

В первые годы преподаватели дружно работали вместе. Между Гропиусом и Кандинским тоже не было разногласий. А если и возникали, что бывало довольно редко, Гропиус душил их на корню, обладая феноменальной способностью уравновешивать противоположные мнения. Ученики же вообще ничего не знали о разногласиях между преподавателями.

Кандинский с Гропиусом были дружны, поэтому мы часто бывали вместе, особенно в то время, когда он был женат на Альме Малер-Верфель. Гропиус легко поддавался влиянию, но влияние Альмы на него казалось мне благотворным. Вне всякого сомнения, она была надежной опорой всем мужчинам, за которыми была замужем. Приведу высказывание Франца Верфеля, которое Альма включила в свои воспоминания: «Она оказывала на меня большое влияние. Находясь рядом, этот плодоносный организм насыщал меня силой»{139}.

Интерес Гропиуса к Баухаусу заметно ослабел — и не только: измененились его взгляды. Вошло в привычку ставить архитектуру выше живописи. Архитекторы и художники начали конфликтовать. Архитектор Таут опубликовал книгу{140}, в которой пространно обличал «картины на стенах». Гропиус счел его соображения правильными и занял его позицию. На художников эта необъяснимая перемена произвела очень неприятное впечатление. Разумеется, Баухаус не был ни художественным институтом, ни академией — это было понятно всем, и никто из известных художников, включая Кандинского, не давал в рамках программы Баухауса уроков живописи. Жан Лепьен пишет: «Баухаус выступал под девизом „строим дом!“. Это была школа архитектуры и окружающей среды, в которой протекает человеческая жизнь. Эта среда включала — вот ирония! — даже цвет, даже картины, в любом случае, даже искусство»{141}.

Сейчас кажется парадоксальным, что Гропиус по собственному почину пригласил в свою Школу таких выдающихся художников. Когда противостояние между художниками и инженерами всерьез обострилось, Кандинский спросил у него: «Зачем вы пригласили работать художников, если вы в принципе против живописи?» Гропиус не знал, как ответить на этот вопрос.

Макс Билль, учившийся в Баухаусе с 1927 года, видит ситуацию иначе: «В сущности, в Баухаусе работали не инженеры, а почти только художники. Зная, как их не хватало, спорадически появлявшиеся инженеры набивали себе цену. Баухаус не был художественной школой, почему и возникло это противостояние художников и инженеров, в которых ученики нуждались. Мы постоянно бунтовали против засилья художников, и это было совершенно естественно. Поскольку нам для преодоления той или иной проблемы необходимо было найти практическое решение, а не научиться рисовать».

Однако Баухаус не разделился на два противоположных и тем более враждующих лагеря. Гропиус не был принципиально против живописи в Баухаусе или искусства как такового. Обращаясь к эпизодам более позднего времени, Билль отмечает: «Удивительным образом Гропиус был дилетантом в области изобразительного искусства. Навестив его пару лет назад в Бостоне, я был удивлен, не обнаружив в его доме ни единого произведения искусства. Лишь пара вещиц на память. Стоит сравнить его дом с квартирой Миса ван дер Роэ в Чикаго, где висят ранние и поздние произведения Кандинского, Клее, работы Швиттерса — настоящее собрание, которое было ему необходимо и над которым он постоянно размышлял. Примечательно, что основная идея Баухауса — интеграция всех искусств — не отвечала личным потребностям Гропиуса».

Как я могу заключить из высказываний Билля, трения, возникшие между преподавателями в Дессау, остались для учеников тайной. Мастер из Баухауса Гунта Штёльцль подтверждает мою правоту: «Какие трения происходили между Гропиусом и Кандинским за кулисами, было ученикам неизвестно. При Гропиусе сор из избы не выносили»{142}.

Поняв, что Гропиус изменил своим убеждениям, Кандинский сделал выводы и дистанцировался от него. Они заметно охладели друг к другу. Пауль Клее тоже отдалился от Гропиуса. В 1928 году он подал увольнительную, переехал в Берлин и открыл там частное архитектурное бюро.

В то же самое время баухаусскую сцену покинули Марсель Брёйер и Герберт Байер. Как и Гропиус, они отправились в Берлин и создали собственные мастерские. Оглядываясь назад, Герберт Байер вспоминал: «Я хотел воплотить наши идеи в жизнь и чувствовал, что преподаватель должен сначала накопить достаточно опыта»{143}.

Баухаус при X. Майере и Л. Мис ван дер Роэ

Преемником Вальтера Гропиуса стал Ханнес Майер, бывший до этого ассистентом Гропиуса. Художники приветствовали его назначение, поскольку он благожелательно относился к изобразительному искусству, что заметно улучшило положение художников в Баухаусе. Но у Майера были свои слабости.

Во-первых, начались бесконечные дискуссии и заседания. Три раза в неделю созывался ученый совет, и Кандинский нередко возвращался за полночь. Он считал крайне важным участвовать в этих заседаниях, чтобы по возможности вносить ясность в те или иные вопросы и находить конструктивные решения проблем. Это было делом утомительным, но он взвалил на себя дополнительную нагрузку, потому что чувствовал свою ответственность за судьбу Баухауса. Коллеги почти всегда прислушивались к его аргументам. Гунта Штёльцль, тоже участвовавшая в заседаниях, пишет: «Кандинский охотно высказывал свое мнение и не принадлежал к тем преподавателям-молчунам, которые стеснялись сказать слово. В учительском коллективе он играл ведущую роль. Обычно то, что он говорил, вызывало одобрение коллег»{144}.

Поначалу работа Баухауса под руководством Майера шла без сучка без задоринки, но однажды до Кандинского дошла шокирующая информация. Придя домой, он сказал: «Сегодня у меня был один ученик, который утверждал, что Майер коммунист и занимается в Баухаусе коммунистической пропагандой». Это было как гром среди ясного неба. Кандинский был сильно взволнован и одновременно разочарован, потому что возлагал на Майера большие надежды.

Как вице-директор Кандинский нес ответственность за то, чтобы Баухаус держался в стороне от политики. Озабоченный этой информацией, он предостерег студентов и преподавателей: «Вы можете делать здесь что угодно, но политику оставьте за стенами Баухауса, иначе нас закроют».

Одним из главных в договоре между Баухаусом и Дессау был пункт, обязывавший Школу сохранять политический нейтралитет. А тут вдруг такое! Политические группировки в Баухаусе с каждым днем набирали силу.

На Кандинского быстро навесили ярлык реакционера. Макс Билль подтверждает мое мнение, что в ту пору было много людей, распространявших злобные обвинения. Преследования Кандинского со стороны коммунистов приняли угрожающие формы и даже привели к бойкоту его занятий. Вот что рассказывает Жан Лепьен: «Студенты вводного курса, около 20 человек, пошли на занятия к Кандинскому. Трое или четверо принципиально отказались идти по политическим соображениям. Коммунистическая фракция студентов выпустила директиву: „Этот человек — не коммунист. Коммунисты, не ходите на его занятия“»{145}.

В июле 1930 года студенты-коммунисты распространили воззвание, размноженное на гектографе{146}, в котором сообщалось, что они отрицают начальные занятия по искусству как противоречащие принципам материализма. Нападки на Кандинского усиливались на протяжении последних лет работы Баухауса в Дессау. В воззвании говорилось:

«Во вводном курсе с помощью производственного изучения формы и упражнений с материалами (предположительно) преподаются знание материала и обращение с ним… мы подвергаем сомнению правильность решения подобных задач в процессе абстрактного, то есть нефункционального, применения гофрокартона или москитной сетки, противопоставление различных материалов вовсе не демонстрирует их практическую ценность, а является лишь формальной „вещью в себе“…

В программе Баухауса сказано: курс профориентации дает знание абстрактных элементов формы и навыки художественного конструирования с помощью аналитического рисунка. На таком „занятии Кандинского“ мы ознакомимся с искусством в исторической перспективе с точки зрения художника-абстракциониста. Курс профориентации как начальный курс Баухауса имеет целью, прежде всего, введение студентов в историю и теорию развития общественных и материальных отношений, в историю обусловленной ими духовной субстанции. На этом фундаменте решаются поставленные Баухаусом задачи.

В чем же собственно содержание и смысл аналитического рисунка? Натюрморт, краткая схема, напряжения, конструктивная сетка и конечная цель — „свободная компоновка формальных напряжений энергии в пространстве, это занятие должно развить индивидуальную способность к абстрактному конструированию, что доказывает и различие в изображениях одного и того же натюрморта“.

Этот вид рисунка совершенно не годится для работы в производственной мастерской, поскольку не предполагает объективного подхода.

Почему же на подготовительном курсе преподают то, что идет вразрез с заявленной целью Баухауса?

ТРЕБОВАНИЯ:

1. Повышается статус подготовительного курса, который преобразуется в первый семестр работы в производственной мастерской.

2. Уроки Альберса и Кандинского становятся факультативными.

3. Введение курса теории истории на общественной материалистической основе.

4. Незамедлительный прием тех, кто обучался[13], на курсы[14], соответствующие их знаниям.

МЫ ПРИЗЫВАЕМ ВСЕХ БАУХАУСЦЕВ ПОДДЕРЖАТЬ НАС.

Группа студентов вводного курса»{147}.

Кандинского обвиняли в нетерпимости и доктринерстве. Он знал, что значит свобода и с какой легкостью ею манипулируют озлобленные идеологи. Поэтому он не побоялся публично выступить с предостережением об опасности коммунистических интриг в Баухаусе. Оценка коммунистического режима на его родине в России точно характеризует его понимание ситуации, которым он поделился с Гунтой Штёльцль. Она вспоминает: «Он не верил в устойчивость коммунистической системы. Однажды Гропиус отправил меня и моего мужа Шарона, тоже баухаусца, в Москву на Международный конгресс архитекторов{148}. Поездка дала нам возможность встретиться со многими русскими художниками и архитекторами. Вернувшись в Дессау, мы были удивлены, что Кандинский даже не поинтересовался нашими впечатлениями. Он и слышать не хотел о ситуации в России и сказал нам: „Вы увидите: русский человек, верующий русский человек возродится!“ Для него было очевидно, что истинный русский не может принять коммунистической системы».

В этом контексте становится понятно, почему ему было чуждо любое проявление радикальной активности в Баухаусе. Единожды обжегшись, он пытался предотвратить в Дессау худшее, прекрасно при этом понимая, что одними словами ничего не добиться. Впрочем, Гунта Штёльцль, на мой взгляд, заходит слишком далеко, утверждая, что Кандинский способствовал отстранению от должности коммунистически настроенного Ханнеса Майера. На самом деле на то были иные причины.

После того как общественность за пределами Баухауса узнала о политических выступлениях, Кандинского и Клее вызвал к себе обербургомистр Фриц Хессе. Умный и энергичный человек, Хессе предложил Кандинскому и Клее единственно возможную альтернативу: «Или вы сделаете так, что политика исчезнет из жизни Баухауса, или Школа будет закрыта».

Кандинский сразу оценил опасность ситуации, но практически не видел возможности ее изменить. Он посоветовал Хессе лично поговорить с Майером, и тот последовал совету, но вынужден был признать, что переубедить Майера невозможно. Тогда Майера попросили покинуть Школу. Поскольку у него было швейцарское гражданство, анхальтскому правительству легко удалось снять его с должности.

Эта вынужденная мера породила в Баухаусе разброд и шатания. Никто не знал, что будет дальше. Кандинский старался спасти то, что еще можно было спасти. На пост нового директора он предложил кандидатуру Миса ван дер Роэ, и тот согласился. На время показалось, что будущее Баухауса спасено.

«Летом 1930, — рассказывает Гунта Штёльцль, — во время каникул в Баухаусе я получила от Кандинского телеграмму, в которой сообщалось: „Ханнес Майер смещен с поста, мы считаем, что Вы с этим согласны“. Решение было принято. В такой же краткой форме я была извещена о том, что Мис ван дер Роэ назначен новым директором».

Мис ван дер Роэ был, на мой взгляд, самым выдающимся архитектором нашей эпохи, и эту точку зрения разделял Кандинский. Он фонтанировал потрясающими идеями и был непревзойденным мастером своего дела. Архитектор, как и художник, должен обладать не только необычайной творческой силой, но и ремесленным мастерством — уметь воплотить свой замысел в технически совершенном произведении. Зачем нужна картина, если она осыпается и разваливается из-за некачественного исполнения? Архитектор должен быть художником и инженером в одном лице. Таким в полной мере был Мис ван дер Роэ.

Приехав в 1922 году в Веймар, мы увидели его проект гигантского здания из стекла и стали. Кандинский был восхищен. Ему было очевидно, что Мис — самый значительный из новаторов современной архитектуры. Тут сразу возникает вопрос: а как же Ле Корбюзье?

К постройкам Ле Корбюзье Кандинский относился весьма сдержанно. В 1920 году мы поехали в Саарбрюккен, где Кандинский должен был читать доклад, и у нас появилась возможность ознакомиться с работами Ле Корбюзье, которых Кандинский ни разу не видел. Мы были в шоке, когда приблизились к одному из домов. Фасад, покрашенный мерзкой шоколадно-коричневой краской, был просто отвратителен. «Честно говоря, у меня нет ни малейшего желания заглядывать внутрь», — сказал Кандинский. Но мы все-таки зашли, и нас постигло очередное разочарование.

Зальное помещение нижнего этажа открывалось вверх до самой крыши, так что второй этаж был полностью виден снизу. Балкон позволял совершить обход, но чтобы туда попасть, надо было подняться по лестнице. Из жилых помещений первого этажа можно было беспрепятственно заглянуть не только в спальню, но и в ванную комнату. Кандинский был страшно разочарован: «Тут ни во что не ставят личное пространство человека».

Особенное раздражение вызвала у него необработанная брутальная обстановка из бетона. Например, из бетона был сделан стол. Ужас. Еще отвратительнее Кандинскому показались бетонные книжные полки. «Бедные книжки, как можно так бессовестно с ними обращаться! Замуровать книги в бетонную стену, это ж надо было додуматься до такого!..» — причитал он.

Эта среда обитания подавляла его, и мы с облегчением покинули дом.

Мис ван дер Роэ не обращался с материалами так небрежно. Он любил светлые функциональные постройки, которые к тому же всегда отличались красотой. Конструкция играла лишь вспомогательную роль{149}. Он стремился к тому, чтобы архитектура с ее помощью могла безупречно функционировать. Он предпочитал простые формы, точные пропорции, эта архитектура была рассчитана на людей и не была замкнута в себе. От людей, которые жили или работали в его зданиях, я слышала только похвалы. Мис ван дер Роэ создавал современную архитектуру в высшем смысле этого слова. Я могу представить свою жизнь в одном из его домов, и я уверена, что чувствовала бы себя там прекрасно. В доме, построенном Ле Корбюзье, меня бы охватило отчаяние.

Постройки Гропиуса тоже не соответствовали идеальным представлениям Кандинского об архитектуре, однако Гропиус всегда оставлял жильцам возможность исправить то, что их не устраивает, по своему усмотрению. Впрочем, Гропиус очень редко соглашался с самовольными переделками. В Дессау нам ничего другого не оставалось, как подогнать его архитектурную концепцию под наши собственные требования к жилью. Феликс Клее называет нашу квартиру в Дессау «жилищем муз», и это говорит о том, в какой мере нам удалось творчески преобразовать архитектуру Гропиуса, в сущности прозаическую. «Когда мы шли к Кандинским, — вспоминает Феликс Клее, — мы всегда говорили: „Сейчас пойдем в музей Восточной Азии“»{150}.

Несмотря на выдающиеся профессиональные качества Миса ван дер Роэ, после его назначения на пост ему пришлось столкнуться с большими трудностями. Группы радикалов осложняли ему работу, интригуя и склочничая при каждом удобном случае. Поскольку он ясно понимал, что Школа сможет вернуться к прежним принципам лишь при строгом руководстве, он издал устав, отличавшийся известной авторитарностью. Я знаю, что ему самому это претило, и тем не менее он вынужден был поступить так для пользы дела.

В начале семестра 1931 года Жан Лепьен, как и все студенты, получил письмо следующего содержания: «Подписав этот документ, я обязуюсь регулярно посещать занятия, не сидеть в столовой дольше обеденного времени, не задерживаться в столовой по вечерам, избегать политических дискуссий, не шуметь в городе, выходить только прилично одетым и т. д. и т. п. Подпись». Лепьен отреагировал на это возмущенно: «Я разорвал эту бумажку и без марки отправил обратно в Баухаус. На этом мое пребывание там закончилось»{151}.

Сюзанна Маркос-Ней, как раз только начинавшая в это время учиться в Баухаусе, тоже описывала удручающие подробности своего пребывания в Школе: «Новеньких вели в кабинет директора, где они давали клятву, что будут вести себя достойно. Это было не слишком приятно. Здания мастерских, так называемый „дом Преллера“{152}, больше не существовало, столовая после обеда закрывалась. Иными словами, прежняя коллективная жизнь закончилась, и Баухаус стал обычной школой. От нас требовалось приходить вовремя, всегда и во всем участвовать, а пропустив или прогуляв занятие, ты получал записочку, лежавшую у портье, с вопросом о причине неявки, после чего шел извиняться». Впрочем, теперь Сюзанна Маркос-Ней не без удовольствия говорит, что была не такой послушной, как хотелось бы руководству.

После увольнения Ханнес Майер подлил масла в огонь беспорядков, написав «Открытое письмо обербургомистру Хессе». В нем были такие слова: «Получается, что мне нанесли удар в спину, когда в Баухаусе были каникулы, в отсутствие близких мне людей. Камарилья Баухауса торжествует. Местная дессауская пресса впала в маразм, наш ястреб Гропиус спикировал с Эйфелевой башни{153} и клюет мой директорский труп, а на песочке Адриатического побережья умиротворенно растянулся В. Кандинский — „дело сделано“»{154}.

То есть до Майера дошли слухи, что мы на отдыхе в Дубровнике, хотя Кандинский приложил все усилия, чтобы никто в Баухаусе не знал, куда мы едем. Путешествовали инкогнито, когда вопросы еще не разрешились, почтя за благо исчезнуть из Дессау и забыть о скандалах. Наслаждаясь три недели солнцем и пляжем, Кандинский гнал прочь неприятные мысли. Вернувшись в конце сентября, мы поняли, что все по-прежнему: коммунисты и марксисты не унимались. Они подстрекали баухаусцев воззваниями с радикальными требованиями и протестами. В поддержку сторонников Ханнеса Майера вышла нелегальная провокационная агитка «bauhaus 3». Она настраивала коллектив против Кандинского и Гропиуса. Кандинский снова должен был отдуваться за всех, он был главной мишенью этой агитации. В упомянутой агитке было сказано: «господин кандинский, правда ли, что новость о рисунке ханнеса майера для rote hilfe{155} вы и ваша супруга нина донесли до соответствующих инстанций?

господин кандинский, правда ли также, что еще до отъезда на отдых вы знали о грядущих переменах? договорились ли вы с бургомистром еще до своего отъезда о выборе преемника? и как так вышло, что хессе в телеграмме, адресованной преподавателям, ссылается именно на вас?»

Могу сказать по этому поводу, что мы никогда не совершали доносов, однако были заинтересованы в том, чтобы уберечь школу от политической пропаганды. Кандинский открыто выступал за это. Решающий разговор между Клее, Кандинским и Хессе состоялся не по нашей просьбе, это была инициатива Хессе. Именно он потребовал, чтобы Майер покинул Баухаус. Мис ван дер Роэ стремился к умиротворению в Школе и сохранял, как и Кандинский, трезвую оценку ситуации. У него были достаточно крепкие нервы, чтобы все это выдержать. Вот его программное заявление:

«Новое время уже наступило, это свершившийся факт — хотим мы того, или нет. Оно не хуже и не лучше любого другого времени. Это чистая данность, и сама по себе она нейтральна. Поэтому я не собираюсь долго воздерживаться от попытки объяснить это новое время, раскрыть внутренние взаимосвязи… и обнажить несущую конструкцию… чтобы достичь новых высот, мы должны установить новые ценности, определить новые цели. Ведь смысл любой эпохи, в том числе и новой, коренится лишь в ее способности создать опору духа, предпосылки для возможности существования»{156}.

Слова Миса ван дер Роэ лили воду на мельницу левых радикалов, составлявших в Баухаусе меньшинство, и послужили сигналом к действию. Полемике не было конца, и Мис постоянно сталкивался с организованным саботажем. Этим агитаторы разжигали недовольство, подстрекая ситуацию также осуждением «оторванных от мира художников» (имеются в виду преподаватели Баухауса). Все они стали жертвами отвратительной травли и поругания.

Мис ван дер Роэ держался стойко. Он не согнулся под давлением левых радикалов и не влился в поток модного тогда в Баухаусе движения противников изобразительного искусства. Тем не менее, его правление прошло под несчастливой звездой.

Вскоре вспыхнул правый радикализм. Подняли голову нацисты. Выступления баухаусских марксистов и коммунистов стали для них отличным поводом начать борьбу со Школой. Уже в 1931 году финансирование стремительно сократили, чтобы подорвать учебный процесс.

Фриц Хессе до последней минуты пытался предотвратить закрытие Баухауса. Вместе с ним отчаянно бились за его спасение Мис ван дер Роэ и Кандинский, который всеми силами старался сгладить внутренние конфликты, чтобы не дать нацистам повода для дальнейших действий. Где бы ни намечалось событие, чреватое неприятностями, он старался его предотвратить. Насколько плохо обстояли дела в Баухаусе, рассказывает Сюзанна Маркос-Ней, вспоминая один эпизод: «Когда Кандинский потребовал убрать с выставки, устроенной учениками, несколько агитационных картин, которые могли бы спровоцировать граждан Дессау и Анхальта, ученики отказались. Кандинский объяснил, что они ставят Баухаус под удар. Я же, вмешавшись по привычке, возразила: „Такой Баухаус нам и самим не нужен“.

Кандинский: — Вы сами не понимаете, что говорите.

Я ему на это: — Очень даже понимаю».

Но попытки Кандинского уравновесить давление изнутри и снаружи были бесперспективны, 1 октября 1932 года магистрат города Дессау разорвал трудовые соглашения с преподавателями Баухауса. В один момент баухаусцы в буквальном смысле слова оказались на улице.

Что было делать?

Мис ван дер Роэ посоветовался с несколькими коллегами и предложил им вместе переехать в Берлин, чтобы продолжить работу Баухауса.

Одной заботой было меньше: трудовые соглашения с преподавателями Баухауса были досрочно аннулированы, но первое время они продолжали получать зарплату. Кандинский сразу согласился с предложением Миса ван дер Роэ. 10 декабря мы переехали в Берлин, где сняли целый этаж в доме на юге города. Альберс, Хильберсаймер и Петерханс последовали за Мисом ван дер Роэ раньше нас.

Клее, к сожалению, не присоединился к нам. Он принял приглашение Дюссельдорфской художественной академии.

На Рождество 1933 года он прислал нам письмо из Швейцарии. Клее покинул Германию задолго до того, как мы сами решились на это.

Планы Миса ван дер Роэ в отношении берлинского Баухауса стали известны Кандинскому незадолго до закрытия Школы в Дессау, причем от него самого. Он прислал в Дрезден, где мы отдыхали от бурных дессауских событий, письмо с подробным пояснением своей задумки. В том же письме Мис сообщил нам и весьма досадную информацию: он хотел практически отказаться от преподавания живописи в прежнем объеме. Более того, он даже подумывал о том, чтобы полностью исключить ее из учебной программы. Эта новость раздосадовала Кандинского, и он незамедлительно написал в ответ: «Я всегда гордился, что Баухаус стремится к синтетическому единству, что молодые люди, решившие стать архитекторами, получают известное представление об истории и современном состоянии живописи. Мой опыт подсказывал мне, что такие знания весьма востребованы учениками. Я всегда старался говорить не только о самой живописи или изобразительном искусстве в отдельности, а объяснять, делать доступными пониманию глубокие взаимосвязи искусства с природой, наукой и, конечно, с другими видами искусства. Нынешнее искусство, особенно живопись, все более теряет внешнюю связь с „натурой“, внешнюю зависимость от нее, чтобы таким образом восстановить утраченную на века внутреннюю связь с ней. То есть то, что я на своих занятиях называю „не скорлупой, а орехом“. Я хочу подчеркнуть стремление к корню, из которого произрастает в равной мере как духовное, так и материальное»{157}.

К счастью, Мис ван дер Роэ был достаточно разумным человеком, чтобы отказаться от своего плана «урезанного» Баухауса. И разумеется, он не хотел отказываться от участия Кандинского, о чем ясно дал ему понять. Так что Баухаус успешно начал работу в здании бывшей телефонной фабрики «Берлин-Штеглиц»{158}. В первом семестре каждую субботу с одиннадцати утра до часу Кандинский преподавал художественное конструирование — так значится в расписании Баухауса.

Мы не догадывались, а возможно и не хотели знать, что берлинский Баухаус был лишь отсрочкой казни. Многие учителя и ученики перебрались из Дессау в Берлин. С нового семестра в Школу записалось неожиданно большое количество американцев. В числе преподавателей кроме Миса ван дер Роэ и Кандинского были также Альберс, Хильберсаймер, Райх, Рудельт, Энгеманн, Петерханс и Шепер.

В Берлине продолжилась традиция баухаусских праздников. На первое мероприятие собралось 700 гостей. Каждый преподаватель оформил один или несколько залов. Кандинский устроил в своем живописном классе «зону отдыха», предполагая, что там соберутся более пожилые гости или любители потанцевать. Однако из этой затеи ничего не вышло. Как выяснилось уже во время вечера, живописный класс облюбовали молодые парочки, уютно устроившиеся на диванах. Старшие гости тактично избегали этого помещения. Кандинского и меня можно было найти где угодно, только не в живописном классе. Наверху и внизу играли оркестры, и я танцевала всю ночь напролет. Кульминацией вечера была лотерея, на которой разыгрывались ценные произведения мастеров Баухауса и дружественных им художников. Призы были доступны для осмотра в рабочем кабинете Миса ван дер Роэ. Билет стоил три марки — достойная цена по тем временам. Надо было реализовать все 400 призов. Кандинский купил четыре билета. Когда дошло до розыгрыша, музыка стихла, и напряжение в зале стало расти. Каждому хотелось забрать домой картину или скульптуру. Мис ван дер Роэ выиграл картину Баумайстера и очень обрадовался этому, а мы пошли домой с пустыми руками. Конечно, мы не жалели потраченных денег, ведь сборы шли в кассу Баухауса, материальное положение которого было очень шатким.

Над Баухаусом навис дамоклов меч. Нацисты ввели в обиход термин «культурбольшевизм», его рассадником считали Баухаус в Дессау. Первой жертвой стал Фриц Хессе, его арестовали. Поднялась волна, она накрыла Берлин, в Баухаусе прошли обыски. Позже нацисты утверждали, что нашли там много пропагандистских материалов. Берлинскому Баухаусу вменялось тайное сотрудничество с коммунистами. Хуже ничего быть не могло. И конечно нацисты обнаружили нечто еще более ужасное: преподавателей и учеников евреев. В апреле 1933 года Баухаус был в принудительном порядке закрыт. В июле нацисты заявили, что готовы разрешить продолжение работы Баухауса в случае, если Мис ван дер Роэ выполнит два условия: архитектор Хильберсаймер будет уволен как член социал-демократической партии. И второе: Кандинский должен уйти, так как является источником опасного влияния.

Мис ван дер Роэ не выполнил этих требований. 20 июля преподавательский состав принял единогласное решение о роспуске берлинского Баухауса. Смерть Школы наступила после агонии, казавшейся бесконечно долгой.

В конце июля 1933-го мы с Кандинским отправились в летний отпуск во Францию, под Тулон. В начале сентября мы остановились в Париже. В гостинице «Des Saints Peres» мы ждали, когда прозвучит объявленная по радио речь Гитлера. После его печально известной нюрнбергской речи, в которой он заклеймил современное искусство, обозвав художников преступниками и сумасшедшими, нам стало очевидно, что из Германии необходимо уехать как можно быстрее.

В какой-то из следующих дней мы обедали с Марселем Дюшаном, которого знали еще со времен Дессау (он приезжал туда с Катариной Дрейер), и разговаривали о политической ситуации в Германии. Марсель Дюшан был прекрасно осведомлен обо всем, что творилось по ту сторону границы, и счел разумным наше решение покинуть этот ад как можно скорее.

— Вы уже знаете, куда поедете? — спросил он.

— Мы выбрали Париж, — сказал Кандинский.

— Тут не так легко найти квартиру. А где бы вам хотелось жить?

— Я бы хотела жить в Булонском лесу, рядом с Багателем{159}, — ответила я.

— О, это почти невозможно! Там нет квартир внаем — только частные виллы, — сказал он.

— Но я знаю, что на Авеню де Мадрид строятся многоэтажные дома, и уверен, что место вам понравится. Там еще можно снять квартиру.

Дюшан хорошо знал Нёйи-сюр-Сен, где жил долгое время, как и его сестра художница{160}, чьи картины в то время стали пользоваться известностью.

На следующий день мы с Кандинским поехали на Авеню де Мадрид. Выйдя из автобуса у Пон-де-Нёйи, мы направились вдоль берега Сены. Был чудесный сентябрьский день. Увидев строящиеся дома, мы поняли, что это не те новостройки, о которых говорил Дюшан. Те дома, что были нужны нам, располагались вдоль бульвара Де-ла-Сен (теперь он называется бульвар Генерала Кёнига) и полностью соответствовали нашим ожиданиям. Вот так совсем случайно мы нашли то, что искали. Из окон открывался вид на Сену, совсем рядом простирался Булонский лес. Мы сняли чудесную квартиру на шестом этаже, она была немного меньше нашей квартиры в Дессау. Через несколько дней мы снова встретили Дюшана. Он посоветовал нам позаботиться о временном французском паспорте во избежание осложнений.

Временные паспорта нам выдали без проблем. Дюшан очень помог нам, так что удалось обойти подводные камни французской бюрократии. С договором об аренде квартиры и паспортами в карманах мы отправились обратно в Берлин, где сразу стали готовиться к переезду во Францию. Поскольку официально мы были гражданами Германии, пришлось запросить французскую визу.

— Куда вы едете? — спросил нас служащий соответствующей инстанции.

— В Париж, — ответил Кандинский.

— Именно в Париж?

— Да, в Париж, я художник, — сказал Кандинский.

— Ну, тогда надо выдать вам визу, — заключил чиновник. Похожий диалог состоялся и во французском консульстве.

— У нас в настоящий момент так много обращений от немецких граждан о разрешении на въезд во Францию… И не только это. Заявители хотят остаться там надолго, у нас нет квартир. Я не могу дать вам разрешения, раз вы собираетесь взять с собой мебель, — сказал французский консул.

— А у нас уже есть квартира. Вот, пожалуйста, договор об аренде, — сказал Кандинский.

— В таком случае вы можете получить разрешение на въезд и визу.

2 января 1934 года наша парижская квартира была готова. В этот день экспедиционная фирма доставила нашу мебель из Германии в Париж.

Режиссер, театральный художник, мастер сценических композиций

В постановке «Картинок с выставки»{161} Модеста Мусоргского в 1928 году Кандинский руководствовался идеей «большого синтеза», которая позже, в 1960-1970-е годы, получила особое развитие. В грандиозной симфонии сценического действа он пытался объединить различные виды искусства и приемы художественной выразительности — музыку, изображение, свет и движение — так, чтобы они раскрывались во взаимодействии.

Георг фон Хартманн, руководитель Фридрих-театра в Дессау, задумал программу показа оригинальных произведений современных авторов, не вошедших в основной репертуар театра, на специальных утренниках — matinée. Он попросил Кандинского выбрать какое-либо произведение для такой постановки. Хартманн и Кандинский, одним из любимых композиторов которого был Мусоргский, сошлись на «Картинках с выставки». Позже постановка вошла и в вечерний репертуар театра.

Кандинский сделал чисто абстрактные, за исключением двух, сценические декорации и взял на себя режиссуру. Артур Ротер, преемник Хёсслина, дирижировал оркестром. Реализовать на сцене замысел Кандинского было непросто, поскольку театральная техника в то время была ограничена в своих возможностях. Кандинский основывался на партитуре Мусоргского. Чтобы избежать впечатления статичного действа, он взял для своей постановки 16 отдельных «картин», которые воплощали идею движения. Ритм музыки поддерживался синхронным визуальным рядом, который не просто следовал программе, а являл формы, словно возникавшие в его сознании по ходу действия и слушания музыки. Это произведение искусства являло собой синтез живописи, музыки, света прожекторов и «хореографию» наслаивающихся цветов, две картины представляли балет.

Феликс Клее, бывший помощником Кандинского-режиссера, считал эту постановку особенно удачной именно потому, что элементы декорации не крепились как обычно на полу сцены и не свисали с потолка, а непрерывно двигались — они и были смысловыми носителями действа. «Например, в „Прогулке“ по сцене перемещался прямоугольник. В „Богатырских воротах“ — это последняя сцена — декорации сменяли одна другую чаще, чем в других сценах. Нам пришлось здорово потрудиться. Я должен был постоянно перемещать то декорацию, то свет»{162}.

Особенно запомнилась Клее картина под названием «Балет невылупившихся птенцов»{163}: «Действие разворачивалось в саду Тюильри. На сцене была обозначена змеистая линия. Вооружившись карманными фонариками, я должен был ходить вдоль этой линии, рисуя светящийся след»{164}.

Премьера постановки «Картинок с выставки» 4 апреля 1928 года стала настоящим событием. По просьбе Кандинского Феликс Клее позже зафиксировал режиссерский замысел постановки. Он наизусть, до деталей все помнил, поэтому восстановить ее не составило для него труда. Этот сценарий существует и поныне и хранится у меня.

Гениальный дирижер Леопольд Стоковский, вместе с супругой посетивший Кандинского в Дессау, затеял эту постановку в Филадельфии, но идее не дано было осуществиться — вскоре он уехал оттуда.

Уже в 1909 году Кандинский пытался воплотить идею синтеза, подобного «Картинкам», в сценической постановке «Желтый звук». Она возникла в мюнхенский период и была продолжением его поисков в области абстрактной живописи. В 1912 году сценарий был опубликован в «Синем всаднике». Свою статью «О сценической композиции», одновременно появившуюся в альманахе, он посвятил тому, что позднее называл «синтетическим искусством», основанным на взаимодействии литературы, танца, сценической декорации и музыки на сцене. «Желтый звук» воплощал идею творчества, продиктованного «внутренней необходимостью». По определению Кандинского, речь в общей сложности идет о трех элементах, являющихся «внешними средствами внутренних ценностей»:

1. Музыкальный звук и его движение.

2. Телесно-духовное звучание и его движение, выраженное посредством людей и предметов.

3. Цветной тон и его движение (специальные возможности сцены).

Таким образом, драма состоит из комплекса внутренних переживаний (вибрации зрительских душ).

Сценические композиции Кандинского вызвали восторг Хуго Балля, в 1911–1914 годах режиссера и драматурга Камерного театра, основателя кабаре дадаистов в Цюрихе. Балль намеревался поставить одну из этих композиций на сцене Мюнхенского художественного театра, но план не осуществился.

Однажды Андре Мальро обратился ко мне с идеей объединить в одной постановке на сцене Парижской оперы «Желтый звук» и «Картинки с выставки». Для «Желтого звука» очень трудно было найти подходящего композитора — особенно важным я считала озвучить эту вещь именно в духе Кандинского. Пьер Булез прочитал рукопись и обещал написать музыку, вдохновившись этим замыслом, но из-за недостатка времени и крайней загруженности так и остался должен мне эту музыку.

Неудачи с самого начала преследовали «Желтый звук». Еще в 1914 году в Мюнхене Кандинский пытался найти композитора для своего сценария. Его друг и соотечественник русский композитор Фома Гартман, с которым он познакомился здесь в 1909-м, снова был в Германии. Живой диалог возобновился, и казалось, композитор был найден, но планам помешала война. В 1950 году на одной из своих лекций в Нью-Йорке Гартман сказал, что проект абстрактного синтетического произведения остается и по сей день самым рискованным шагом в сценическом искусстве. Действительно, абстрактной оперной композиции Кандинского пришлось дожидаться 1975 года.

В августе 1975-го авангардный режиссер Жак Полиери поставил «Желтый звук» на музыку Альфреда Шнитке, российского композитора, родившегося в Берлине{165}. Событие было приурочено к Третьему музыкальному фестивалю в Ла-Сент-Бом[15], в сорока километрах от Экс-ан-Прованса. Наконец-то это произведение стряхнуло с себя архивную пыль.

Шнитке создавал свою музыку, основываясь на либретто, опубликованном 60 лет назад в «Синем всаднике». По завершении работы композитор передал партитуру (такая постановка в Советском Союзе была немыслима) французу Жан-Пьеру Арманго, инициатору ежегодного музыкального фестивале в Ла-Сент-Бом. За состоявшейся здесь генеральной репетицией через полгода последовала мировая премьера.

В марте 1976 года в Париже состоялось гала-представление единственной сценической композиции Кандинского — причем не в Парижской опере, казавшейся мне не совсем подходящей для этого, а в элегантном Театре Елисейских полей, позволившем передать камерную атмосферу этого произведения. Вечер с участием парижских знаменитостей проходил под патронатом министра здравоохранения Франции Симоны Вейль. Сборы должны были пойти в пользу Национального кардиологического фонда.

Я отправилась в театр в сопровождении германского посла Сигизмунда фон Брауна. В соседней ложе находилась мадам Помпиду, супруга покойного президента Франции. После спектакля она сказала мне, что постановка ей очень понравилась. Согласно сценарию Кандинского, начало действа сопровождалось наступлением темно-синих сумерек, что и было показано во вступлении Жаком Полиери, затем мы наблюдали зеленые холмы (первая картина) и «пять ярко-желтых великанов». Спектакль строился на непрерывном чередовании проекций картин Кандинского и их деталей. «Большой желтый цветок» во второй картине также появился в виде проекции. Из репродукторов приглушенно звучала хоровая музыка, в которой слышались французские слова. Спонтанно появлялись пятеро персонажей в струящихся одеждах, они медленно шагали по сцене и исчезали так же, как танцовщицы и танцоры в облегающих трико. Это были балетные «вставки», хореографию которых разрабатывал мим Максимилиан Декру.

Поскольку музыка Шнитке являла собой камерную композицию{166} для девяти инструментов и была записана в Марселе в виде фонограммы, она оказалась непригодной для постановки. Для парижской постановки было решено выбрать что-то из композиций Антона фон Веберна{167}, полностью отвечавших предпочтениям Кандинского, ценившего мощную музыку.

Самым большим его желанием до конца дней была постановка грандиозного балета, который бы воплотил его идею синтеза искусств. В этом направлении он предпринял определенные шаги. Летом 1939 года в Нёйи-сюр-Сен нас посетил режиссер и хореограф Леонид Мясин. Кандинский признался ему в страстной любви к балету, на что Мясин предложил подумать о совместном проекте. Они договорились поставить Девятую симфонию Бетховена, но потом снова началась война и помешала планам. Даже в последние месяцы жизни Кандинский думал о том, чтобы создать балет, некий масштабный «сценический синтез», но его замыслу так и не удалось осуществиться.

V. Парижские годы: 1933-1944

Париж

Для меня Париж — самый красивый город в мире. Каждый может обрести здесь то, о чем мечтает в глубине души. Это многогранный, бурлящий, увлекательный, волшебный, чувственный, вдохновляющий, непредсказуемый, фантастический, космополитический и очаровательный город. Париж — моя вторая родина, которую я люблю всем сердцем. Но так было не всегда, город лишь со временем стал близким. Вначале он встретил нас холодно и казался враждебным.

Приехав сюда в 1933 году, мы рассчитывали остаться на год, а затем вернуться в Германию. Мы с Кандинским ошиблись в оценке парижской художественной жизни. Преисполненные надежд, мы были горько разочарованы, как это часто случается в подобных ситуациях, и всерьез раздумывали, не перебраться ли нам в Швейцарию, Италию или даже Америку. И все же мы выбрали Париж в надежде на то, что здесь нам удастся наладить жизнь лучше чем где-либо. Этот город тогда по-прежнему считался мировой столицей искусства. В разговоре с Громаном Кандинский сказал, что постарается использовать все возможности, чтобы «заработать на кусок хлеба живописью». Вскоре стало ясно, что это лишь надежды. Несмотря на то что он был известен, казалось бы, во всем мире, в Париже о нем мало кто знал. Я надеялась на теплый прием со стороны его коллег художников, вне всякого сомнения знавших, что именно Кандинский открыл новую эпоху в искусстве, но те держали дистанцию. Студент Баухауса Ханнес Нойнер, его ученик, встречавшийся с ним в Париже в 1930-е годы, как-то рассказывал, что он жаловался на равнодушное отношение парижского художественного сообщества: «В Париже никто меня не знает». Нойнер же удивленно возразил, что такого просто не может быть: «Кандинского знают все!» — «О, вы не понимаете, что такое французская национальная гордость. Они знают только своих художников, — ответил Кандинский и начал объяснять ситуацию: — Представьте себе, что в Париже около пятисот художников. Это как ведро молока — наверху собираются сливки. Лишь несколько остаются в истории, остальные уйдут на дно. Каждый по мере сил старается этого избежать, поэтому в Париже так сильна конкуренция».

Действительно, конкуренция была жестокой не только для Кандинского, но и для всех «нефранцузских» художников, чья карьера началась за пределами Франции. В то время высоко ценился кубизм, который с таким трудом пробивал себе дорогу вначале. Дополнительных сложностей в виде абстрактного искусства старались избегать. Иначе каким бы образом в так называемой столице искусства пришлось подавлять или игнорировать важнейшее открытие нашего столетия?! Абстрактное искусство в Париже в лучшем случае терпели как бедного родственника.

Галереи были до отказа забиты работами кубистов. Владельцы выставочных залов заботились о продаже своих картин, стараясь предотвратить угрозу заполнения рынка абстрактными произведениями, не отвечавшими спросу. Рынок и без того был пресыщен.

Ложные надежды пробудили в нас две персональные выставки Кандинского, прошедшие еще до нашего переезда в Париж. В 1929 году в галерее Зака{168} Кандинский показал свои акварели и гуаши. Продажа была удовлетворительной. Среди прочих два листа приобрел Андре Бретон, что особенно порадовало художника. В 1930 году «Галери де Франс», находившаяся в непосредственной близости от церкви Сен-Жермен-де-Пре и не имевшая ничего общего с ныне существующей одноименной галереей{169}, устроила выставку камерных работ Кандинского. Продажи и в этот раз обнадеживали. Мы не смогли быть на открытии, но успели посмотреть экспозицию, приехав в Париж чуть позднее. В залах нам повстречался Андре Левель, владелец «Галери Персье»{170}, мы разговорились. Левель, в основном представлявший кубистов, спросил Кандинского:

— Как бы вы назвали ваше направление в искусстве?

— Везде принято называть его абстрактным.

— Ага, значит абстрактное искусство.

Галерист, похоже, никогда раньше не слышал этого термина. И это в самом Париже!

— Я не люблю говорить об «абстрактном искусстве», я предпочитаю понятие «конкретное искусство», — сообщил Кандинский, что, кажется, не сильно подействовало на Левеля.

Мы уже провели в галерее несколько времени, как к Кандинскому подошла секретарша со словами: «Тут пришел художественный критик, он хочет с вами познакомиться». Кандинский пошел знакомиться с молодым человеком, представившимся Сан Ладзаро. Между ними завязался долгий разговор. В 1936-м они увиделись снова и с тех пор стали близкими друзьями. Как-то Сан Ладзаро сказал мне, что свой художественный журнал под названием «XX век» он начал выпускать в 1938-м ради Кандинского и его искусства. В первых же номерах важное место отводилось его текстам. Сан Ладзаро умер в сентябре 1974 года. Хотя он был итальянцем, книги этого одаренного автора, к сожалению, теперь мало известны за пределами Италии. О Кандинском он сказал: «В художественных кругах его называли патроном. Он был больше чем художник. Про него можно было сказать — он настоящий джентльмен, человек с высоким чувством собственного достоинства»{171}.

Сан Ладзаро подтверждает тот факт, о котором я уже упоминала в разговоре о 1930-х годах: «Когда Кандинский приехал в Париж, художественная общественность не очень интересовалась иностранным искусством. Мне, как и Кандинскому, пришлось работать незамеченным. Этой участи не избежали ни Арп, ни Маньелли, ни Домела, ни Мондриан. Все они находились в одинаковом положении. Всем было наплевать, чем они занимались»{172}.

Неудивительно поэтому, что художники-абстракционисты сплотились в объединении, существовавшем с 1931 года под названием «Круг и квадрат»{173}. В него входили Робер и Соня Делоне, Вантонгерло, Мондриан и Сефор. В Париже Кандинский присоединился к этой группе, издававшей журнал. Впрочем, несмотря на все усилия, группе не удалось добиться большого резонанса.

Невзирая на трудности, Кандинский не утратил веры в свое творчество. На мой взгляд, парижский период был самым плодотворным в его жизни. Произведения, созданные тогда в Париже, можно считать свидетельством второй молодости художника. Они дышат новизной, радостью, они созданы с азартом. Кандинский работал много и напряженно, фонтанировал идеями и открыл изысканный и еще более насыщенный арсенал форм, которые подкупали своей динамичностью и разнообразием. Палитра снова изобиловала восточными мотивами, в его произведениях по-прежнему чувствовалось влияние русской иконы.

Но рассчитывая зарабатывать на жизнь в Париже своим искусством, Кандинский заблуждался. Нам было совсем не просто жить на выручку с его работ. Продажи шли с трудом, спрос на искусство всюду упал. Для Кандинского ситуация усугублялась еще и тем, что главные собиратели его произведений жили в Германии, и теперь он был разделен с ними не только расстоянием, но и политической ситуацией. Она обернулась пропастью между художниками и коллекционерами, и преодолеть ее было уже невозможно.

В 1936 году мы получили вырезку из «Эссенской национальной газеты», которая очень нас встревожила: она содержала разгромное определение «дегенеративного искусства». Над Германией навис рок. Мы узнали, что Музей Фолькванг в Эссене продал одному из коллекционеров картину Кандинского{174} его мюнхенского периода за девять тысяч рейхсмарок. Достойная цена — единственное, чем нас порадовала эта новость. Нас окрылила надежда: искусство Кандинского ценилось, как и прежде. Оберштурмфюрер СС граф Клаус фон Баудиссин, в то время директор музея, 18 августа опубликовал статью под названием «Музей Фолькванг в Эссене избавляется от инородного тела». Публикация сопровождалась репродукцией проданной работы Кандинского под названием «Импровизация».

Статья гласила: «Музей Фолькванг располагает обширным собранием произведений, которые в 1933 году были окончательно отправлены в помещения запасников. Здесь, в полутьме, они будут влачить призрачное существование, будоража своими дикими диссонансами деформированный мир… который они породили. Это мир масок, гримас, уродливых мутно-зеленых и ядовито-красных рож расфуфыренных трупов. Это слепок разлагающегося мира, где нет места счастью и радости.

Все это — свидетельства жизни плохо прожитой, но есть и свидетельства полного отказа от жизни. Я говорю о живописи, именующей себя „абсолютной“, отказавшейся от форм видимого мира, отринувшей предметную среду и вернувшейся вспять, к первоэлементам — к точке, линии и плоскости. Она воспроизводит, если можно так выразиться, рудиментарный мир — мир накануне Дня творения. Но ведь в нем царил хаос!

Музей Фолькванг продал из числа подобных вещей живопись под названием „Импровизация“, созданную в 1911 году. Она написана Василием Кандинским, русским, родившимся в 1866 году в Москве. Картина продана за 9000 рейхсмарок берлинской галерее Фердинанда Мёллера. Кандинский — изобретатель и заправила „абсолютной живописи“. Параллели его картинам, которые сам он именует „чистыми импровизациями“, можно искать в „хаотическом царстве плазмы, спермы и бактерий“ — так пояснил это „искусство“ один из его приверженцев.

Можно ли считать случайностью, что инициатором всех этих идей стал самоубийственный интеллект, лишенный корней, отвергнутый собственной нацией, — интеллект, который основывается на игре вне всякого смысла, полуобразованный, бескультурный и потому направленный против всего живого. Итог — что-то вроде азбуки Морзе нового художественного языка. Попытка распознать в красках и линиях этой „абсолютной живописи“ внятный посыл или „проявление души“ ни к чему не приведет. Ведь это не попытка интерпретации реалистического искусства — в данном случае она просто невозможна именно потому, что налицо отказ от каких-либо привычных мировоззренческих категорий, попытка обретения мира „абсолюта“. А попросту говоря — полная утрата связи с реальностью.

Музей Фолькванг хранит свидетельства подобного состояния искусства, сложившегося до нашего прихода к власти. Наша музейная практика отвечает принципу, основанному на положительном опыте: не продавать и не менять вещи из государственных собраний. Но в данном исключительном случае мы руководствовались доводами рассудка. Музей не обеднел от продажи, в запасе предостаточно таких образцов творчества, так что невелика потеря. Кроме того, прекрасная выручка с продажи позволит нам инвестировать в искусство, которое мы поддерживаем. И пусть тот факт, что на эту картину нашелся заинтересованный ценитель, выложивший за нее столь внушительную сумму, не введет вас в заблуждение. Как известно, синагоги тоже считаются храмами и строятся за большие деньги. И в них ходят те, кому положено. А мы — нет.

В память об этой попытке русификации немецкого искусства довольно будет и хорошей фоторепродукции»{175}.

Чуть позже газета Völkische Beobachter[16] потребовала, чтобы руководители всех немецких музеев современного искусства сообща обследовали свои собрания на предмет выбраковки подобных произведений искусства. При этом действовал договор, что какая-то часть «жутких образцов послужит отрицательным примером искусства в рамках просвещения немецкого народа». Остальные, более многочисленные произведения, подлежали «реализации на выгодных условиях с целью возврата хотя бы части потраченных денег из казны и поддержания подлинного и серьезного немецкого искусства».

Кроме двух цветных композиций из Музея Фолькванг были проданы или убраны в запасники также все произведения Кандинского из берлинской Национальной галереи (в частности — его композиции «Двойной красный» и «Покой»), из Государственных художественных собраний Дрездена («Несколько кругов» и «Синяя гора»), из музея провинции Ганновер{176} («Гористый пейзаж», живописная композиция и два графических произведения) и из Кунстхалле Мангейма («Праздник III» и еще три композиции).

Продажи из музейных собраний беспокоили нас не только потому, что касались работ самого Кандинского. Нас возмущало презрение, которое нацисты проявляли по отношению к целым направлениям в искусстве. «Кажется, начинается травля современного искусства, — не без оснований предположил Кандинский. — Надо надеяться, что у частных коллекционеров найдутся тайники, где они смогут спасти сокровища от конфискации». В происходящем он видел параллели с судьбой Баухауса.

Характерно, что национал-социалисты и коммунисты проявили одинаковое невежество в отношении абстрактного искусства. Национал-социалисты изгнали его из музеев, продав большинство абстрактных произведений. Гитлер обнаглел до того, что потребовал сжечь картины художников-абстракционистов. Коммунисты ушли недалеко, попрятав такие работы в музейные запасники. На этом фоне меня удивила позиция Муссолини: при его фашистском режиме положение художников было вполне свободным.

Несмотря на политическую напряженность, Кандинский все же подумывал о возвращении в Германию, но это был минутный порыв. Он попросил прислать ему из Германии краски и, чтобы оплатить заказ, попытался перечислить деньги со своего счета на счет немецкого банка, но это оказалось невозможным. Сдавшись, он писал своему другу, швейцарскому коллекционеру Герману Рупфу: «Тут уж действительно лопается всякое терпение. Вероятно, простейшим решением было бы отказаться от квартиры здесь, выписаться отсюда, заказать контейнер для перевозки мебели и со всем добром вернуться в Германию». Однако в том же письме он объясняет, почему его возвращение в Германию абсолютно немыслимо: «Мне постоянно кажется, что все страны медленно отсекают какую-либо возможность договориться между собой… В Германии уже невозможно быть спокойным»{177}.

Разумеется, мы остались в Париже.

Нам очень повезло с квартирой. После переезда сюда второго января мы узнали, что в нашем доме{178} живут и другие иностранцы. Кандинский называл его «космополитической коммуналкой». В подъезде слышалась немецкая, английская, итальянская, индийская, португальская, испанская речь. Но с жильцами мы редко сталкивались, разве что изредка случалось перемолвиться с кем-то парой слов. Жили довольно замкнуто в нашей уютной четырехкомнатной квартире, обстановка которой доставила нам немало хлопот. Особенно поволноваться заставили картины Кандинского, поскольку в сравнительно небольшой квартире разместить их было довольно трудно. Оставалась мастерская. Кандинский решил оборудовать ее в самой большой комнате, однако после того как все картины, полки, три мольберта и прочие принадлежности были перенесены туда, для него самого места практически не осталось.

Большую часть дня Кандинский проводил в мастерской. Его распорядок был четко размерен. В девять утра он завтракал и лишь после этого принимал ванну. В десять шел в мастерскую и работал до двенадцати тридцати. До обеда в половине второго он совершал привычную прогулку вдоль Сены к Булонскому лесу, который был «любимым местом вольного Парижа», как он любил говорить.

После обеда он обязательно отдыхал полчаса и потом появлялся к чаю. Без чая он жить не мог. К чашке чая полагалась долька лимона. Как-то раз поставка итальянских лимонов задержалась и купить можно было только французские. Кандинский, к моему удивлению, сразу почувствовал неудовлетворительное качество местных лимонов. В этой связи он рассказал мне историю, позже описанную им в письме к своему другу Рупфу: «Еще молодым человеком я впервые в конце ноября попал из зимней заснеженной Москвы в весеннее Рапалло, где к чаю получил целую ветку лимонов. Я больше насытил ими дух, чем тело. Их вид показался мне настолько прекрасным, что я повесил их у себя на стене»{179}.

После чая Кандинский снова шел в мастерскую и работал до темноты. Вся его живопись была создана при дневном свете. «Искусственный свет, — говорил он, — искажает краски». При свете лампы он делал только рисунки. Вечерами он обычно писал. Он шлифовал свои тексты, очень много читал и отвечал на письма. Днем он писал письма в исключительных случаях.

Живопись была для Кандинского священнодействием вдали от шумных будничных забот. Он начинал работу над произведением только тогда, когда оно с совершенной ясностью, во всех деталях, являлось перед мысленным взором. Он обладал редким даром представлять себе мир своих картин в красках и формах, какие он запечатлевал затем на холсте.

Образы возникали перед ним как моментальные снимки, они являлись ему, когда он находился в состоянии совершенного просветления. Уже на начальной стадии он точно знал расположение основных цветовых пятен. Из этих наметок получались рисунки, имевшие вполне самостоятельное значение, и уже на их основе он писал картины. Конечно, бывали и исключения, отступления от этого метода, но, как правило, он придерживался именно его.

Кандинский почти не использовал чистые цвета, а сам смешивал их на своей палитре, получая различные оттенки. Для порошковых красок он использовал ступку. Поскольку его палитра состояла из невероятно изысканных цветов, всяким имитаторам и изготовителям фальшаков приходится сталкиваться с большими трудностями при попытках подделать его картины. До сего момента никому так и не удалось раскрыть секрет его синего, зеленого и красного тонов. Краски меняются от картины к картине, а иногда даже в пределах одного произведения.

И все же подделки существуют, и в последнее время их число увеличилось. Например, недавно мне попались семь акварелей со штемпелем Лейпцигского музея на оборотной стороне, ходившие по Москве. Все семь были фальшивками, что сразу понял бы любой знаток искусства Кандинского. Я не имею права самостоятельно уничтожать или конфисковывать картины и рисунки, я просто хочу предупредить коллекционеров и покупателей. Они не имели никакой ценности и, кроме того, могли быть изъяты по суду, что уже случалось неоднократно.

Недавно это произошло с картиной, находившейся в одном североафриканском собрании и затем попавшей на парижский художественный рынок. Оригинал тогда находился у меня. Выяснилось, что коллекционер купил картину только потому, что она продавалась по гораздо более низкой цене сравнительно с реальными ценами на картины Кандинского. Чтобы дать по рукам изготовителям фальшивок, я всегда готова сделать бесплатную экспертизу. Мерзкие махинаторы не имеют права бросать тень на творчество Кандинского.

В Париже Кандинский был частым посетителем выставок. Он отличался редкой способностью тонко чувствовать произведения других людей и облекал в слова увиденное в их картинах. Я всегда радовалась, если мы шли смотреть какую-нибудь выставку, но, к сожалению, счастливая возможность увидеть что-нибудь действительно стоящее выпадала нечасто. В одном из писем Громану он жаловался: «Выставок полно, иногда десять или двадцать одновременно. Но действительно ценных мало, очень мало»{180}.

В письме Рупфу разочарованный Кандинский отозвался о парижском выставочном сезоне в весьма нелестных выражениях, что было для него нехарактерно: «Здесь много (очень много) выставок, на разные лады пытающихся подступиться к зрителю. Некоторые интересные, некоторые увлекательные, а иные — как рвотное средство». Вздохом облегчения звучат слова: «Сейчас в Cahiers{181} пришла очередь группы, которая мне интересна — Арп, госпожа Арп{182}, Гика, Элион»{183}. Кандинский был непримирим, если речь шла о деформации изображения. Однажды он писал Галке Шайер: «Честно говоря, мне непонятно, что двигало Вами, когда Вы во что бы то ни стало пытались навязать „Гернику“ своим соотечественникам в Калифорнии. Вы действительно думаете, что подобная картина даст людям ясное представление о современном искусстве? Конечно мое мнение, может быть, немного предвзято, но должен признаться, я ненавижу все деструктивное»{184}. Несложно догадаться, что критика касалась Пабло Пикассо.

Когда Кандинский был увлечен собственной живописью, он старался избегать всего, что могло бы прервать работу или отвлечь от нее, и никакая даже самая интересная выставка не в состоянии была выманить его из мастерской. Но чтобы все-таки получить представление о том или ином мероприятии, он просил меня побывать на нем, а затем подробно описать увиденное. Он ценил мое мнение и всегда внимательно слушал мой рассказ.

В первые годы в Париже мы часто навещали художников, это были «визиты вежливости», как называл их Кандинский. Первым в ряду коллег был Фернан Леже. Я смутно помню атмосферу его мастерской, помещение которой было полностью заставлено большими картинами. На полу лежало несколько рисунков и цветных листов, и все излучало энергию, всюду чувствовалась радость, с которой Леже создавал свои произведения. Но должна признаться, я так и не нашла ключ к его искусству. Я считаю его живопись несколько «плоской», что никак не касается ее качества. Леже был человеком приятным, привыкшим открыто общаться с людьми. Он был очень сердечен в обращении с коллегами, никогда не чувствовалось никакой фальши. Кандинский, не выносивший художников, которые искали повод покрасоваться, о Леже говорил так: «Он — настоящий. Все говорят, что с ним можно быть самим собой. Такие люди — редкость». Кандинскому часто приходилось сталкиваться с интриганами, и общения с ними он старался избегать.

Описывая своему другу Громану впечатления от нашего посещения Леже, всю свою симпатию к этому художнику он выразил в следующей фразе: «Я получил сильное впечатление. Он, безусловно, парень со здоровыми корнями, и эти корни питают его искусство». В его устах это был настоящий комплимент.

Словечко «парень» Кандинский употреблял в том случае, если художник вызывал в нем восхищение. Таким «парнем» был для него Таможенник Руссо, к которому он испытывал глубокое уважение. Когда в 1937 году Поль Розенберг устроил в Париже его большую выставку, мы, разумеется, пошли ее смотреть, и она того стоила. Не успели мы вернуться домой, как Кандинский уселся за письменный стол и дал волю своим впечатлениям в письме к Рупфу: «В сущности, нам не были известны лишь некоторые маленькие картинки. Но радость, которую они доставляют, велика. А большие, уже известные („Свадьба“, „Бричка“{185} и т. д.) радуют вновь и вновь, может быть даже сильнее… Вот это „парень“!»{186}

Мы с удовольствием пошли и к Соне и Роберу Делоне, нам было очень интересно, как они живут и над чем сейчас работают. Но воздержусь от собственных впечатлений, поскольку Кандинский замечательно описал наш визит в письме к Громану: «Сначала мы были у нее (в квартире), где нам показали очень красивые вещи — эскизы разных тканей, готовые ткани, готовые платья, занавесы и т. д. Она действительно творчески одарена. Но, к сожалению, ее идеи слишком часто опережают время — она опережает моду, на которую сама же и оказывает влияние. Пару лет назад она заработала очень много денег, а ее вещи попали даже в Австралию. Сейчас, конечно, кризис. У Делоне есть взрослый сын, он уже сам зарабатывает — эскизами для рекламы. Потом мы были в мастерской у Делоне-отца. Там мы видели живопись гигантских размеров приблизительно 1912 года, она действительно очень хороша. Он тут же поведал, что американцы предложили ему 300 000 фр. за эту картину, а он не согласился продавать. В ней — вся история развития его творчества вплоть до сегодняшнего дня. Изображены только поднимающиеся вверх спирали, вокруг которых размещены полукружия. Цвета — ярче некуда»{187}.

Последняя фраза объясняет, что послужило для Кандинского источником столь сильного впечатления: ему очень нравились краски в работах Делоне. Сегодня мне кажется, что сумма в 300 000 франков слегка завышена, но Делоне был склонен к преувеличениям.

Двойственное отношение Кандинский испытывал к произведениям Ман Рэя. Ему нравились фотографии этого американца, и однажды, когда мы были в его парижской студии, Кандинский даже позволил ему сделать свой портрет. Мне этот портрет кажется неудачным. Он считал, что объекты Ман Рэя, напрямую связанные с сюрреализом, уступают его фотографиям, и потому относился к ним критически, дав весьма нелицеприятную оценку: «Дамское седло — очень изысканный символ. Тот старый добрый дадаизм нравился мне гораздо, гораздо больше, в его жилах пульсировал юмор. А нынешний кажется мне стариковским. Нет, правда, только старикам нужна такая „щекотка“»{188}.

Кандинский никогда не стеснялся открыто высказывать свое мнение, охотно делился своими пристрастиями и, когда его просили обозначить позицию относительно творчества того или иного художника, делал это весьма откровенно. Он находил тонкие различия даже среди сюрреалистов. Оценивая их произведения, он старался отделить «зерна от плевел». Я помню, сколь высоко он ценил Макса Эрнста как личность, отдавая должное его творческим качествам, но я знаю также, что от Кандинского не ускользнули и слабые стороны его работ. Коллажи он считал «крайне интересными и невероятно остроумными». Когда Макс Эрнст в своей мастерской показал нам работы разных периодов, Кандинский подытожил: «С точки зрения рисунка великолепно, с точки зрения живописи чуть слабее. Но определенно — значительный художник».

Лишь немногих из числа сюрреалистов он считал значимыми художниками, но в целом был о них невысокого мнения, упрекая в том, что они занимаются «щекоткой», на которой сюрреалистическое искусство расцвело пышным цветом. Говоря словами Кандинского, «нынче развелось множество старческих душ, поэтому сюрреалисты имеют достаточно поклонников, считающих это искусство откровением».

Исключение составлял Сальвадор Дали. Мы с нетерпением ожидали открытия его выставки в галерее на Фобур-Сент-Оноре в 1934 году{189}, куда пошли вместе через пару дней после вернисажа. Кандинский с интересом и подолгу рассматривал картины и сказал, явно впечатленный оригинальным почерком мастера: «Вот это настоящий художник!»

Кандинский ценил и Ива Танги, и Джорджо Де Кирико, считая, что его картины заслуживают внимания. Лично они с Де Кирико никогда не встречались. Как-то на одной парижской выставке 1975 года мне на глаза попались его скульптуры раннего периода, о существовании которых я и не подозревала. Мне кажется, что ранние сюрреалистические произведения Де Кирико обеспечили ему надежное место в истории искусства нашего столетия.

Встретиться лично с Дали мне довелось только после смерти Кандинского. До этого я видела лишь репродукции его произведений. Это был фантастический персонаж, как мне казалось — сюрреалист чистой воды, обожавший свое искусство. Дали показал выставку в галерее Кнедлера{190}, пригласившей меня на вернисаж. За несколько дней до открытия художник передал мне через своего издателя мсье Аржийе альбом графики, к которому прилагался специально сделанный по этому случаю рисунок. Выставка была прекрасным поводом поблагодарить его за замечательный подарок. Однако еще на вернисаже начались проблемы. В этот день бастовали рабочие электростанции, из-за чего посетителям выставки пришлось рассматривать картины при свечах. Внезапно электричество зажглось, а через минуту галерея вновь погрузилась во тьму. Получилась сюрреалистическая картина, как будто рабочие электростанции подключились к режиссуре великого сюрреалиста: лампы зажглись ровно в тот момент, как Дали явился в галерею собственной персоной. За несколько минут до него объявилась худая, очень высокая, сильно накрашенная дама, принадлежавшая к бессменной свите художника. Я думала, что это женщина, пока не услышала низкий голос. Дама оказалась трансвеститом{191}.

Дали тотчас подошел ко мне и поздоровался:

— Добрый вечер, мадам Кандинская.

— Откуда Вы знаете, что я Кандинская? — удивилась я.

— Мне подсказал внутренний голос.

Дали держал в руке трость с драгоценным камнем в изогнутом набалдашнике.

— Сначала я хотел прийти с другой тростью в вашу честь — с бирюзовым камнем, — сказал он. — Я знаю, что бирюзовый — цвет Кандинского. Но, к сожалению, я нигде такой не нашел.

Поздно ночью в «Максиме» был дан грандиозный ужин, предварявшийся коктейлем. В течение всего вечера рядом с Дали сидел тот трансвестит, огромный, выше обыкновенного роста. Говорили, Дали очень любит подобное общество.

До ужина мы беседовали с Дали и его женой Галой за маленьким столиком в углу. Поскольку я знала, что Гала русского происхождения, я сказала ей несколько слов по-русски. Она с удивлением посмотрела на меня, но не ответила. Каково же было мое изумление, когда мне ответил сам Дали!

— Неужели Вы говорите по-русски? — спросила я его.

— Разумеется, я говорю по-русски.

— Откуда вы его знаете?

— Гала научила.

Для простоты мы продолжали общаться по-французски.

Как известно, до того как выйти замуж за Дали, Гала была женой французского поэта Поля Элюара, которого мы в 1933 году встретили на приеме у Тристана Тцара. Ее самой при этом не было. Элюар тогда испытывал симпатии к коммунизму. Мы разговорились с ним, и он высказался критически в адрес России. «Ничего такого вы бы не смогли открыто заявить в России», — попыталась я возразить, и это ему, очевидно, совсем не понравилось. Почувствовав, что мы не очень-то любим коммунизм, он был сильно разочарован в нас и резко прервал разговор.

Я не могу подтвердить свои догадки, но мне кажется, что все эти любители коммунизма в Париже тех лет были салонными коммунистами и абсолютно ничем не рисковали. Я терпеть не могу людей, заигрывающих с политической идеологией, которая на самом деле не отвечает их истинным убеждениям.

Парижский мир искусства не любил Кандинского. «Здесь, в Париже, — сказал он однажды, — сложился определенный кружок ценителей, состоящий в основном из снобствующих аристократов. Изысканное общество. „Le sexe“ — тема интернациональная, не случайно есть мексиканские и японские сюрреалисты. Английские должны признавать Фрейда и политику, иначе их не возьмут в друзья».

Кандинский был разочарован некоторыми молодыми художниками, с которыми ему пришлось схлестнуться, когда в 1937 году мы пошли смотреть выставку в Галерее изящных искусств. Это была выставка молодых французских художников. Он заметил: «Печальное зрелище эта так называемая золотая молодежь, очень нетипичная для нынешнего времени. Типичны скорее абстракционисты или сюрреалисты. Однако и эти два типа радуют крайне редко. Трудно, должно быть, современной молодежи. Она сетует, что все новое уже открыто. Может потому что, как сказал один молодой американец, мы слишком слабы? Или в силу „закона челнока“? Я говорил своим ученикам: сначала вверх, потом вниз — компенсация. Прямые линии есть только в абстрактном искусстве и больше нигде».

Как известно, среди художников распространен недостаток — отрицательно отзываться о коллегах, но при этом болезненно реагировать на критику собственных работ. Художники не любят критики. Кандинский был другим. Он спокойно воспринимал негативные высказывания в свой адрес и радовался хорошим отзывам, но ни то, ни другое не могло выбить его из колеи. Кандинский был уверен в том, что делает, и отдавал себе отчет в своей значимости. А он действительно был человеком значительным. Феликс Клее говорил, что Кандинский «излучал харизму».

Собственная художественная позиция казалась ему непререкаемой еще во времена Баухауса. «Он пропагандировал своего рода микс истории искусства и современности, — вспоминал Макс Билль. — Он объяснял современное искусство и помогал ученикам найти подход к его пониманию. Например, он выбрал „Стог сена“ Моне в качестве отправной точки и проследил от нее линию развития современного искусства, которая для Кандинского заканчивалась на нем самом»{192}.

Ханнес Нойнер высказался конкретнее: «Кандинский легко относился к критике. Он реагировал на нее как взрослый человек. Отвечал всегда терпеливо и бесстрастно. Даже на глупые вопросы он отвечал развернуто — до тех пор, пока спрашивающий не был удовлетворен. Конечно, никогда не доходило до того, чтобы ученик мог его опровергнуть, просто Кандинский хотел разговаривать с учениками. Клее, наоборот, старался воздерживаться от собраний вокруг себя. Кандинский представлял ученикам свои работы и обсуждал их. Он объяснял, почему в определенных местах употребил синий цвет или зеленый».

Кандинский понимал тонкую разницу между критикой и упрямством. Ему были противны суждения, порожденные глупостью. Мне он всегда показывал свои новые картины, лишь когда полностью заканчивал работу. Если он рисовал, я не задерживалась в мастерской, поскольку во время работы он хотел быть только наедине с собой. Каждый раз я снова удивлялась, с каким внутренним убеждением он создавал свои рисунки. Он всегда ждал от меня внимательного ознакомления с работой, а уже потом спокойно выслушивал все, что я о ней думаю. И всегда ждал этого с известным любопытством, потому что доверял моему мнению. Кроме самого Кандинского, ни один человек не был так тесно связан с его произведениями, как я. Он часто говорил мне, что я обладаю редким пониманием и хорошим глазом, что я тонко чувствую его живопись и в целом искусство.

Когда мы переехали в Нёйи, общественного транспорта было еще немного и он не отличался нынешним комфортом, но коллеги художники и друзья с радостью выбирались к нам. Мы не стремились к тому, чтобы нас осаждали толпы посетителей, потому что Кандинскому хотелось работать — работа прежде всего. Работать в свое удовольствие, без перерывов и помех, отнимающих время.

Он всегда тщательно выбирал посетителей из тех, кто хотел его навестить. При этом всегда радовался общению с молодыми художниками, и для многих из них двери его мастерской были гостеприимно открыты. В этом сказывалась его педагогическая ответственность. Интуиция помогала ему отличить тех, кто искренне интересуется искусством, от поверхностных и любопытствующих праздношатателей. «Я действительно обладаю счастливой способностью, — признался он мне однажды, — захлопнуть дверь у черта перед носом. Каждый раз черт обламывает зубы».

В парижский круг наших друзей входили художники почти всех направлений. Назову лишь несколько самых важных имен: Ханс Арп, Софи Тойбер-Арп, Альберто Маньелли, Антон Певзнер, Пит Мондриан, Марсель Дюшан, Хоан Миро и Андре Бретон. Больше всего Кандинский ценил в них честное отношение к собственному творчеству, поэтому общение доставляло удовольствие. Он всегда говорил, что художник должен быть «честен в своем произведении». А то, что они принадлежали к разным направлениям в искусстве, ему совершенно не мешало.

Всех подробностей наших многочисленных встреч с известными художниками я уже не помню. Незабываемым остается визит Пита Мондриана. Это был солнечный весенний день, перед нашим домом вовсю цвели каштаны, и Кандинский так поставил кофейный столик, что Мондриану с его места открывался великолепный вид. Мы беседовали за чаем после обеда, как вдруг посреди разговора Мондриан воскликнул:

— Какая мерзость!

— Что мерзость? — спросил Кандинский.

— Эти деревья.

— Деревья?

— Да.

— Я хотел сделать вам приятное… Но если хотите, можем поменяться местами.

Кандинский пересел на стул Мондриана, а Мондриан сел спиной к окну. Это было весьма для него характерно. У него был неуравновешенный характер, и вообще он отличался равнодушием. Потом он поведал нам, что недавно посетил оперу, но вынужден был покинуть представление уже после первого акта.

— Что же послужило причиной? — поинтересовался Кандинский.

— Ой, знаете, там вышел на сцену такой певец с бородой…

— Певец с бородой? А что же это за опера была?

— «Борис Годунов».

— Вообще в этом случае без бороды никак нельзя, — сказал Кандинский.

— Ну может быть. Просто я не мог вынести его вида и мне пришлось уйти.

Все это было очень типично для Мондриана.

Однажды мы навестили его в мастерской, находившейся рядом с вокзалом Монпарнас. Ее обстановка произвела на нас сильное впечатление: и мебель, и стены были тех же цветов, что и композиции Мондриана. Когда мы вышли, Кандинский озадаченно произнес: «Не понимаю, как он может существовать в таком цветовом однообразии».

Обстановка этой мастерской как нельзя лучше характеризовала личность Мондриана. Он отрицал любые идеи, не отвечавшие его концепции искусства, и в своем эгоцентризме походил на Малевича. Его ограниченность и зацикленность на себе раздражали Кандинского.

Эти качества были типичны для многих парижских художников. В письмах к Громану Кандинский высказывался о них несколько язвительно, но не без оснований: «Мы смотрели новые картины Брака. Впечатление — как всегда. Вначале казалось: „Тонкая живопись! прекрасная живопись!“ Через пару минут: „Скучновато, однако… опять то же самое…“ Между нами, это характерная парижская черта — всегда писать одно и то же. Я думаю, ни в одном другом городе художники не бывают так „последовательны“ в своем упорстве — годами писать одно и то же с небольшими вариациями, порой такими микроскопическими, что заметны лишь самому художнику. Молодые и совсем молодые художники делают так же. Одна из причин ажиотажа вокруг Пикассо в том, что у него каждый сезон — очередное „преображение“, и его встречают восторженным „А-а-ах!“»{193}.

Кандинский был хорошо знаком с творчеством Брака, а вот Брак, очевидно, ничего не знал о работах Кандинского. Вскоре после нашего переезда в Париж мы посетили его в его мастерской. Между художниками завязалась долгая беседа. Брак весьма лестно отзывался об искусстве Кандинского, но глубокого понимания его слова не обнаружили, из чего мы заключили, что он видел не много его произведений. После смерти Кандинского галерея Эме Мага{194} показала несколько его выставок, и Брак, так и не выбравшийся к нам в Нёйи, смог составить себе представление о его творчестве. Он видел эти выставки, но я, к сожалению, так и не узнала, что он все-таки думал об искусстве Кандинского.

Кандинский предпочитал картины Брака кубистического периода, а также серию его натюрмортов. Кстати, почти такой же была и его оценка Пикассо. Его кубистическую живопись он явно выделяет в своей книге «О духовном в искусстве». Весьма значительными он считал и некоторые работы его голубого и розового периодов.

Брака можно назвать более рафинированным художником в сравнении с Пикассо. Зато в коллажах Пикассо, напротив, кажется сильнее. Кандинский никогда не сомневался в значимости обоих, об этом и речи не было. Впрочем, по моему мнению, следует качественно различать вещи, созданные до и после 1920 года, это очень важно.

Нам неоднократно представлялась возможность лично познакомиться с Пикассо, но Кандинский ею так и не воспользовался — у него не было потребности встречаться с ним ни у нас, ни у него в мастерской. Его интерес к эволюции творчества Пикассо заметно истощился за годы, проведенные в Париже. Вероятно, это было связано с разочарованием в его творчестве посткубистического периода. Кандинский видел в нем фальшь.

В 1950-е годы случай свел меня с Пикассо. Это было в галерее Мага на выставке Брака, который из-за болезни не смог участвовать в вернисаже. Пикассо, однако, пришел, что всех удивило, потому что обычно он не появлялся на открытиях выставок.

Я стояла с Пьером Роше, мы близко дружили. Роше был великолепным знатоком искусства и собрал прекрасную коллекцию. С Пикассо он тоже был дружен. Наш разговор прервал Луи Клайо, в то время директор галереи Мага.

— Нина, — прошептал он мне на ухо. — Тут Пикассо. Хотите с ним познакомиться?

Я согласилась. Клайо представил нас друг другу, и мы пожали руки.

— Добрый вечер, — сказал Пикассо.

— Добрый вечер.

Внезапно все стихли и воззрились на нас. Пикассо казался смущенным, и больше мы не проронили ни слова. Молчание прервал Пьер Роше:

— Пабло, я сейчас вернусь. Мне надо кое-что обсудить с Ниной.

— До свидания, — сказал Пикассо.

— До свидания.

Вот и все.

Пикассо всегда хотел властвовать безраздельно, и я думаю, он не был особенно рад, что Кандинский приехал в Париж. В художественном мире Парижа кое-что изменилось с его появлением.

К сожалению, Кандинскому не удалось лично познакомиться с Анри Матиссом, одним из важнейших художников нашего века. В то время, когда мы перебрались в Париж, он жил уже на юге Франции. Обоюдных попыток познакомиться было предостаточно, но каждый раз, когда казалось, что вот-вот все получится, что-то становилось помехой нашей встрече. Мне очень жаль, что два великих представителя современного искусства так и не встретились.

Кандинский поддерживал постоянные контакты с Арпом, Миро, Бретоном и Маньелли. Бретона и Кандинского связывала духовная близость. Андре Бретон, умнейшая голова и великий поэт-сюрреалист, прекрасно сознавал эпохальное значение Кандинского. Во время одного из визитов к нам в Нёйи Бретон сказал: «Нельзя отрицать, что вы повлияли на сюрреалистов». Он имел в виду сценические декорации{195}, созданные Кандинским между 1909 и 1913 годами и предвосхитившие начало сюрреализма.

Сказать наверняка, были ли известны эти работы всем сюрреалистам, я не могу. Можно предположить, что в Швейцарии о них знали Тристан Тцара и Ханс Арп. Совершенно очевидно, что Хансу Арпу был знаком «Желтый звук», поскольку, как мне рассказывал Кандинский, они говорили об осуществлении его сценической постановки во время мюнхенской встречи в 1912 году.

Кандинский оказал влияние и на раннее творчество Хоана Миро. Несколько лет назад Миро признался, что с самого начала был вдохновлен творчеством Кандинского, и, если внимательно присмотреться к его ранним работам, это влияние довольно очевидно.

Ключевой фигурой в парижских знакомствах Кандинского можно назвать Сан Ладзаро, для которого наш дом всегда был открыт. Он в числе первых в Париже знал о революции, совершенной Кандинским в искусстве, и всячески способствовал ее популяризации. «Он был революционером не того рода, что кубисты, — как-то сказал он о Кандинском. — Очевидно, что он хотел создать для искусства прочную основу и этой цели добился. Он писал картины, используя скромные средства, но они были полны фантазии и вдохновения. Это математически рассчитанная музыка. Он полностью изменил искусство»{196}.

Лишь намного позже к мнению Сан Ладзаро присоединились другие влиятельные представители парижского художественного мира. Благодаря неустанным трудам Ладзаро, его постоянным усилиям по организации выставок, настойчивой пропаганде абстрактного искусства среди ответственных лиц в этой сфере, наконец, обозначился прорыв.

За одиннадцать парижских лет Кандинский создал 144 картины и 208 акварелей и гуашей. Помимо этого было сделано большое количество рисунков. В 1934 и 1935 годах в галерее Cahiers d’Art{197} Кандинский с успехом представил парижской публике свои старые и новые работы. Выставка была успешной и снискала широкий отклик.

Тем не менее, все протекало очень медленно. В 1937-м казалось, что барьеры окончательно сломаны. Тогда именно Кристиан Зервос, издатель Cahiers d’Art, активно выступал в пользу абстрактного искусства. Чашу его терпения переполнила международная выставка в парижском Пти Пале, на которой ни кубисты, ни абстракционисты не были даже упомянуты{198}. Тогда он срочно решил организовать альтернативную выставку и представить на ней только произведения кубистов и абстракционистов.

Зервос поделился с Кандинским своими планами, и тот сразу подключился к подготовке выставки. Он верил, что проект в надежных руках, к тому же в Cahiers d’Art Зервоса в 1930 году была опубликована монография о нем, написанная Биллом Громаном{199}. А в 1931-м Кандинский опубликовал в одном из номеров журнала{200} статью «Размышления об абстрактном искусстве».

Привлечение абстракционистов к участию в выставке шло полным ходом, когда запланированное широкомасштабное мероприятие сорвалось. Зервос заявил: «Выставка мне больше не нужна».

Что случилось?

Кандинский узнал причину отказа Зервоса от Маньелли и Гонсалеса. Они посетили его в Нёйи и рассказали, что после долгих проволочек кубистам все-таки удалось пробиться на международную выставку. Зервос, в первую очередь защищавший интересы кубистов, снова помирился с организаторами и отказался от идеи альтернативной выставки.

После того, как он предал их, Маньелли, Гонсалес и Кандинский решили самостоятельно отстаивать свои интересы. У них было твердое намерение любой ценой организовать свою выставку. Чтобы придать проекту больший вес и представить абстрактное искусство на официальной площадке, выставку следовало, по возможности, показать в одном из музеев.

Во время своей выставки у Жанны Бюше в 1936 году{201} Кандинский познакомился с директором музея Же де Пом Андре Дезарруа, которого в тот момент считал наиболее подходящим партнером. Он пошел к Дезарруа и изложил ему коллективную просьбу, отметив при этом, что Париж, именуемый мировой столицей искусства, не может позволить себе изоляцию художественного течения, уже завоевавшего реноме на мировой художественной сцене.

Дезарруа полностью согласился с доводами Кандинского, однако не был готов осуществить подобную выставку. Я должна сказать, что в его музее было широко представлено современное неевропейское искусство, и поэтому часть ответственности за парижскую художественную политику (ее можно назвать узколобой) лежала на нем. Разумеется, он был осведомлен об абстрактном искусстве, но не особенно старался открыто его поддерживать. Дезарруа понимал, что ему выпал шанс помочь абстракционистам прорваться, но опасался решительных шагов в этом направлении. «План нашего музея расписан надолго вперед», — заявил он, и тогда Кандинский поинтересовался, что именно включено в выставочную программу музея.

— На то время, когда вы хотите показать у меня свою выставку, запланирована выставка из собрания нью-йоркского Музея Гуггенхайма, — ответил Дезарруа.

Кандинский парировал:

— Эту выставку можно и перенести, потому что собрание Музея Гуггенхайма еще в пеленках, и чем позже вы привезете его в Париж, тем более целостным будет впечатление. А пока это собрание избирательно.

— Такова природа любого собрания, — возразил Дезарруа.

— Разумеется, однако собрание Гуггенхайма обещает в скором времени стать законченным целым. Вот тогда-то и покажите его в Париже.

Приблизительно в таком духе продолжался этот разговор, как потом рассказывал мне Кандинский, вышедший победителем. Условием было его сотрудничество в подготовке и проведении выставки абстракционистов. Однако тогда он еще не получил французского гражданства, а выставка, которая планировалась в Национальной галерее Же де Пом, носила официальный характер. Поэтому Кандинский как иностранец отказался взять на себя полную ответственность (это могло бы задеть чувства других художников).

Он посоветовал Дезарруа поговорить с Жанной Бюше, после чего Дезарруа обратился к Маркусси. Кандинский ценил Маркусси за объективность суждений, поэтому согласился с этой кандидатурой, тем более что тот был знатоком парижской художественной жизни, и можно было ожидать, что действовать он будет беспристрастно.

Маркусси замечательно справился с порученным ему делом. В начале августа 1937 года выставка «Истоки и развитие мирового независимого искусства»{202} открылась в музее Же де Пом. Для Парижа это был поистине революционный шаг: развитие модернистского искусства от импрессионизма до абстракции было впервые показано в стенах государственного музея.

Кандинский считал Андре Дезарруа человеком смелым, что сегодня вызывает улыбку, однако в 1937 году во Франции надо было обладать немалым мужеством, чтобы организовать подобную выставку вопреки протестам академистов. Враждебно ее встретили и некоторые художники, не попавшие ни в Же де Пом, ни в Пти Пале. Они даже подали петицию министру, чтобы вынудить его закрыть выставку.

Кандинский переживал все эти неприятности, но и радовался необычайному резонансу, который она вызвала у публики. Весь Париж только и говорил об этом. С нескрываемым удовольствием Кандинский сказал: «Лично я впервые получил такое хорошее место на официальной парижской выставке. Есть несколько ошибок, но в целом она удалась и оставляет свежее и убедительное впечатление». Недочеты выставки и немного высокомерное поведение не участвовавших в ней художников Кандинский ассоциировал с действиями Кристиана Зервоса. Его беспринципность и расчетливость стали причиной замешательства в самом начале проекта. Кандинский глубоко разочаровался в нем. Своему другу Рупфу он писал: «Жаль и еще раз жаль, что даже на ниве искусства постоянно сталкиваешься с грязными интригами. В этом отношении Париж побил все мировые рекорды». В данном случае он намекал и на параллельную выставку в Пти Пале. «В выставочном комитете, — продолжал он, — заседали почти без исключения галеристы-толстосумы, озабоченные содержимым своих кошельков больше, чем искусством. Так возникла идея „аукциона“, как они это называют. Я все же должен решиться разок пойти туда. При всех неурядицах, сами шедевры великолепны»{203}.

Пти Пале Кандинский счел совершенно неподходящим для художественных выставок. Осмотрев экспозицию в его залах, он искренне обрадовался, что показал свои работы не там, а в музее Же де Пом. Архитектурой Пти Пале он все время возмущался и называл этот дворец «образцовым антимузеем». Свое недовольство он подробно изложил Рупфу: «Что за несуразное здание? Его назначение — быть постоянным музеем, а что там с освещением? В некоторых залах свет так слепит, что произведения не разглядеть, а в некоторых, наоборот, масса темных закоулков и т. п. Уму непостижимо, если задуматься, что такое сумрачное здание построено в Париже в 1937 году». Выставка в Же де Пом вселила в Кандинского оптимизм: «Может быть, в парижской „культурной политике“ наконец произойдет сдвиг, ведь до сих пор она последовательно стремилась отодвинуть на задний план все независимое и подлинно новаторское. И очень в этом преуспела!»{204}

Одного человека этот упрек точно не касался: Жанны Бюше. О ее галерее Кандинский сказал, что это «единственная художественная галерея, не принимавшая участия в грязной политике».

Бюше организовала персональную выставку Кандинского в 1936-м, а затем в 1939 и 1942 годах, тем самым открыто выступив за его признание во Франции. Последнюю выставку из-за нацистов пришлось проводить тайно. Нам казалось чудом, что музей Же де Пом приобрел для своего собрания с выставки 1939 года «Композицию IX», датированную 1936 годом, а также гуашь парижского периода. Несомненно, это тоже была заслуга Бюше, которой удалось убедить Дезарруа купить работы Кандинского. Это были первые произведения абстрактного искусства, попавшие во французские музеи.

Неисправимая идеалистка Жанна Бюше была прирожденным галеристом и заслужила свой успех. Кандинский сказал о ней: «Это белая ворона, она воплощает „дух свободный и бесстрашный“». Он ценил ее новаторское чутье: она всегда показывала молодых художников, умела разгадать ценность их работ, будь то искусство «узаконенное», признанное «большими галеристами» или нет.

Если кто и поддерживал в Париже абстрактное искусство, так это Жанна Бюше. Она внесла большой вклад в его популяризацию, что «для Парижа было совершенно необходимо», по мнению Кандинского. В 1939-м, то есть в год начала войны, она устроила в своей галерее выставку по случаю 50-летия немецкого художника Вилли Баумайстера. Это был смелый поступок, тем более что пресса не могла откликнуться на такое событие, не навредив художнику в Германии, где ему как представителю «дегенеративного искусства» было запрещено показывать свои работы.

Кандинский ценил Баумайстера. Еще в 1931 году он писал ему: «Почти год назад я ненадолго оказался в Париже и заметил, что французы очень Вами интересуются. Всерьез там воспринимают немногих немецких художников, что (между нами говоря) неудивительно. И поэтому: что легко для француза, то трудно для немецкого художника — преодолеть границы. Это изначально считается невозможным…»

Процитирую еще одно письмо Кандинского Баумайстеру, написанное в апреле 1933 года и подтверждающее мои мысли: «Многое из того, что сегодня происходит, объясняется совершенным отсутствием в определенных кругах каких-либо представлений о новых художественных движениях и о том смысле, который они в себе заключают. Большая вина за это положение вещей лежит на прессе… Хуже всего то, что искусство силой пытались затащить в политику, пытались придать ему политическую окраску, а адепты разных партий присоединялись к тем или иным художественным направлениям и считали своим долгом рекомендовать публике это неестественным образом окрашенное искусство. Так и возникали подобные шутки, когда одно и то же искусство слева выставлялось как чисто буржуазное, а справа — как коммунистическое. Туман так сгустился, что дальше некуда…»{205}

Кандинский заботился о своих друзьях художниках, оставшихся в Германии, что очевидно уже из вступительной статьи, опубликованной им в каталоге выставки Баумайстера, проходившей в Милане в 1935 году{206}. Он противопоставлял его искусство отвратительным нездоровым явлениям, свойственным тому времени и угнетавшим все лучшее, и выразил уверенность в том, что искусство Баумайстера одержит верх.

Кандинский радел о молодых художниках. Симон Лиссим вспоминает: «В 1931 году в „Талери де Франс“ на рю де л’Аббэ недалеко от Сен-Жермен проходила моя персональная выставка, где я показывал свои театральные эскизы. Было большим удовольствием встретить на ней Кандинского. Он довольно долго говорил со мной и даже пришел на выставку во второй раз. Я помню, каким он был вежливым и отзывчивым, так что можно было рассчитывать на его поддержку. Внимание ко мне всемирно известного художника так меня вдохновило, что словами не передать. Встреча с Кандинским был живительной, особенно если сравнить ее с другими встречами. Художники, убежденные в своей исключительности, бывают крайне заносчивы. Я никогда не забуду этой встречи с Кандинским. Вот с кого следует брать пример современным молодым художникам, наверняка гораздо менее одаренным и известным, но ведущим себя так, словно они наделены особыми правами, и мнящими себя выше других».

Слова признания по поводу собственных выставок Кандинский получал из Америки, Англии, Голландии. Менее приятными были отзывы с германской стороны. Кандинский с совершенной невозмутимостью принимал нарочито бодрые донесения об очистке немецких музеев от «дегенеративного» искусства, то есть и его собственного включительно. Его утешали известия о картинах, попавших в то или иное собрание за пределами Германии. Например, композиция «Несколько кругов» переехала из Дрезденской картинной галереи в нью-йоркский Музей Гуггенхайма. Кандинский очень любил эту картину и был крайне обеспокоен ее судьбой.

Несмотря на то что политическая ситуация становилась угрожающей и все предчувствовали роковые события, в годы тотально распространившейся тревоги Кандинский с еще большей страстью отдался работе, сосредоточившись на художественных проблемах и доказав свою непоколебимую веру в искусство. Как в России и Германии, так и в Париже я продолжала защищать его от всех неприятностей и радовалась, когда он сидел и работал в своей мастерской, мало реагируя на окружающее политическое безумие.

Разумеется, Кандинский не был глух и слеп к тому, что творилось в Германии. В одном из писем Рупфу весь гнев, накопившийся в его душе, вылился в слова: «Демократические страны проявили достаточно терпения, однако теперь каждому очевидно, что с национал-социализмом надо покончить раз и навсегда. Я не думаю, что стоит затягивать. С каким облегчением вздохнет весь мир!»

Такая реакция совершенно необычна для Кандинского. Испугавшись этого своего взрыва и тут же смягчившись, он добавил: «Только художники имеют право „торопиться медленно“, они в некотором смысле научены долго ждать. Как же быть людям, которые привыкли к спешке? Но как мускулы становятся сильней и выносливей от тренировок, так и терпение. Хотя пределы есть и у мускулов, не говоря уже о терпении»{207}.

Терпение. Благоразумие. Ясная голова. В августе 1938-го наши немецкие паспорта оказались недействительны — как раз к тому времени, когда положение немцев за границей стало крайне шатким и опасным. Беспокойства добавляли друзья, которые никак не могли понять, почему во избежание угрозы мы до сих пор не осели в Америке.

По поводу продления паспортов мы обратились в Париже в немецкое посольство. Ответ привел нас в замешательство: ответственный служащий потребовал от нас доказательств арийского происхождения. Он грозился, что ему придется выдать нам временный паспорт сроком на три месяца в случае, если мы не принесем арийских свидетельств. Кандинский предоставил свидетельство о крещении, в котором его родители значились христианами. Но этого было недостаточно. Сотрудник хотел узнать что-нибудь и о бабушке и дедушке Кандинского. Кандинский жаловался: «Вот родились двое из них в Восточной Сибири — в каких городах, в какие годы — я знаю только приблизительно. И как мне получить оттуда церковные метрики?»

Добиваться выдачи документов от немцев было бесполезно, и Кандинский решил, что нам остается одно: перестать быть немцами. Утром мы пошли в консульство и попросили об освобождении.

«В консульстве служащие такие человечные, — говорил Кандинский. — Мы были просто очарованы». Новые паспорта на пять лет мы получили в кратчайшие сроки. В этот день в Мюнхене встречались те самые четыре государственных деятеля, и мы решили подождать, что будет{208}. Последствия оказались крайне тяжелыми для Европы и всего мира.

В июле 1939 года мы подали заявку на натурализацию во Франции. Так исполнилось заветное желание: мы стали французами. О французском гражданстве мы мечтали уже с 1934 года. С позиций сегодняшнего дня я могу сказать, что судьба была к нам благосклонна.

Кандинский захлопнул за собой двери в Германию — Германию, о которой однажды сказал, что корнями врос в ее землю. «Из всех больших городов, что я знаю, назову лишь Москву и Париж, с которыми чувствую органическое срастание». Мюнхена нет. Вот как глубоко был разочарован Кандинский политическими событиями в Германии.

Чтобы избежать опасности или неприятностей, мы перед входом немецких войск в Париж уехали в Котрé в Верхних Пиренеях. Картины оставили на хранение у знакомых в Центральной Франции. Большинство акварелей и рисунков поместили в сейф одного из французских банков. По возвращении из Котрé мы принесли оставшиеся картины в квартиру нашего семейного врача, доктора Сержа Вербова, чей дом на рю де ла Фэзандери казался лучшим убежищем во время бомбежек, чем наш дом в Нёйи.

Три месяца, а точнее период с конца мая до конца августа 1940 года, мы провели в Котрé. Наше мирное существование было прервано телеграммой, полученной из Парижа: консьержка настоятельно рекомендовала срочно вернуться — квартира в Нёйи могла быть конфискована немцами. Мы спешно упаковали чемоданы и выехали в Париж. Мы проезжали Виши, где должны были пересесть на другой поезд, и, оставшись там на пару дней, совершенно случайно встретили Фернана Леже. Он был удивлен нашему добровольному возвращению в логово зверя. Леже уже все решил для себя и собирался покинуть Францию — уехать в Америку.

Прибыв в Париж, мы нашли квартиру нетронутой и, как и другие наши коллеги художники, начали обдумывать возможность переезда в Америку. К нам приходили два представителя американского консульства. Они попытались убедить Кандинского «переехать на жительство» в Америку вместе со всеми картинами и имуществом. Предложение было заманчивым во всех отношениях, и мы целыми днями размышляли, не покинуть ли нам Европу. Кандинский все же считал этот разрыв болезненным. Он не хотел отказываться от «воздуха Парижа», которому принадлежало его сердце. Эта атмосфера была необходима ему для работы, он должен был дышать этим воздухом, чтобы продолжать творить.

И мы отклонили предложение американцев. Напоследок Кандинский все же обнадежил американских представителей: «Когда закончится война, я как-нибудь с удовольствием приеду в Америку в гости. Будем надеяться, что это скоро случится!»

В памяти до сих звучат слова берлинских нацистов: «Духовное влияние Кандинского представляет для нас опасность». Было ли оно опасно и для Парижа?

Нас изводили нападками. Кандинского снова называли «дегенеративным художником». Как поведут себя нацисты, если обратят на нас внимание? Однако ничего не случилось. Нас не прижали. Кандинский избегал общества и замкнулся в святая святых своей мастерской, чтобы писать. Он писал картины потрясающей красоты.

Однажды рано утром раздался резкий телефонный звонок. Я подошла к аппарату и на другом конце провода услышала взволнованный голос нашего семейного врача: «Срочно приходите сюда и заберите чемоданы с акварелями из квартиры. Немцы только что арестовали и увезли мою жену. Боюсь, что они придут и за мной и начнут обыскивать квартиру». Секунду помедлив, я ответила, что сейчас же приду.

Кандинский не хотел отпускать меня одну и собирался сам забрать чемодан. Но я, в свою очередь, не могла этого допустить. Пришлось какое-то время убеждать его, что для него это мероприятие будет гораздо опасней, а уж я найду способ перехитрить нацистов в случае, если они следят за квартирой доктора. Почему жена врача попала в жернова нацистского террора, мы поначалу не поняли. Они принадлежали к русской православной церкви и носили типично русскую фамилию, не вызывавшую подозрений. Но оказалось, что семья врача опрометчиво призналась немцам в еврейском происхождении обоих родителей.

Я забрала чемоданы с акварелями в Нёйи. Потом мы переждали три дня в надежде, что супругу доктора отпустят. Но ждали мы напрасно. Теперь надо было помочь самому доктору, решил Кандинский.

В нашем доме была пустая квартира — ее владельцы скрывались от немцев. Я поговорила с консьержкой, попросив ее предоставить нам одну из комнат в этой квартире для доктора Вербова, которого она хорошо знала. Она тотчас согласилась.

Доктор медлил с решением, он боялся уходить в подполье, чтобы тем самым не навредить жене, а я пыталась его переубедить. Наконец мне это удалось, и доктор переехал в наш дом. Днем он жил в квартире под нами на пятом этаже, вечером делил с нами трапезу. Эта игра в прятки и существование в роли узника были невыносимы. Найти выход из ситуации оказалось сложно и рискованно.

В префектуре у нас был хороший знакомый, который помог нам в том числе и с перевозкой картин в Центральную Францию. Я разыскала его и попросила совета. Самую большую опасность я видела в том, что доктор Вербов говорил по-французски с акцентом и легко мог вызвать подозрение у неприятеля. Лучшим решением нам показалось снабдить его подложным паспортом. Нам удался простой трюк: на вопросы сотрудников паспортной службы он отвечал тихим, нарочито осипшим голосом. Все получилось как нельзя лучше, хотя поначалу казалось безнадежным. Доктор до конца войны жил под нами. Супругу он больше не видел. Ее судьба на совести нацистов.

Здесь самое время развеять сплетни о нас. В свое время Альма Малер-Верфель распустила слух, что мы с Кандинским антисемиты. В своих воспоминаниях она имела наглость утверждать следующее: «Кандинский со своей женой, в принципе разумные люди, самым непристойным образом обругали меня за мою „любовь к евреям“. Они называли меня „еврейской приспешницей“ и тому подобное. Их примитивные выпады против еврейства, якобы представляющего опасность, были так банальны! А Вальтер Гропиус слишком умен, чтобы быть антисемитом. Он переживал за Верфеля и имел на то все основания. Кандинские провели ужасные годы в России и убежали через границу, бросив все имущество. При виде красного знамени госпожа Кандинская от страха была близка к обмороку»{209}.

Для начала — мы не были беженцами, а покинули Россию официально и могли в любое время вернуться обратно. Все небылицы и пошлости Альмы Малер-Верфель — это желаемое, выдаваемое за действительное. У нее на прицеле были не только мы, но и другие люди, которым она вменяла в вину совершенный вздор. Она не пощадила даже Гропиуса, который любил ее.

Почему Малер-Верфель писала все это, я могу только догадываться. Но точно не из зависти или желания привлечь к себе внимание: она и так была привлекательна, и я тоже готова это подтвердить. Кокошка, Гропиус и Верфель испытали творческий взлет, когда Альма жила рядом с ними. Для них для всех она была благодатной музой. И она была красивой женщиной.

С другой стороны, она была очень властной, я почувствовала это, еще когда мы впервые встретились в Берлине, — она посетила нас вместе с Гропиусом. Альма производила впечатление обаятельной женщины, но за этим шармом чувствовалась мертвая хватка. И она это знала: «Железными когтями вцепилась я в мое гнездо… Каждый гений был для меня той самой соломинкой»{210}. Довольно любопытная характеристика самой себя.

Когда мы отправились из Берлина в Веймар с целью посетить Баухаус, Гропиус устроил в честь Кандинского прием. И мне вновь бросилось в глаза, как она пыталась одурманить людей, пуская в ход свои чары. Она старалась изо всех сил произвести впечатление и на Кандинского, он же был с ней вежлив, но не более того. Кандинский слишком любил меня, чтобы интересоваться другими женщинами, даже такими как она. Поскольку она нечасто бывала в Веймаре, живя в Вене, несмотря на брак с Гропиусом, я без всякой задней мысли осведомилась, когда она снова вернется в Веймар. «Это зависит от вас», — ответила она.

Сначала я не поняла, что имелось в виду. Но тут меня осенило: Альма Малер заинтересовалась Кандинским! Она любезно пригласила нас к себе в Вену, но мы не воспользовались этим приглашением. Поскольку Кандинский отказался ухаживать за ней, она решила отомстить. Судя по всему Малер была в такой ярости, что спровоцировала интригу между Шёнбергом и Кандинским, имевшую роковые последствия. Зная, что они были хорошими друзьями, она однажды подошла к Шёнбергу и сказала: «Кандинский — антисемит».

К сожалению, в его лице Альма обрела «благодарного слушателя», ведь Шёнбергу всегда казалось, что он обречен на неудачу в силу своего еврейского происхождения. Он считал, что именно еврейство мешало его карьере успешного композитора, и, вероятно, был глубоко ранен сообщением, что его ближайший друг стал антисемитом.

Разумеется, Кандинский не ведал об интригах, которые Альма плела за его спиной, и узнал о них случайно. Ничего не подозревая, он пригласил Шёнберга приехать в Веймар, чтобы занять освободившийся пост директора консерватории. Уговорить Шёнберга принять эту должность Гропиус попросил Кандинского. Он с радостью ухватился за это предложение, потому что работать рука об руку со своим другом над созданием в Веймаре духовного и художественного центра было для него счастьем. Ответ Шёнберга ранил Кандинского в самое сердце. Письмо из Мёдлинга, датированное 20 апреля 1923 года, содержало отказ. Шёнберг больше не писал как прежде: «Дорогому другу Кандинскому», а обращался к нему «Дорогой господин Кандинский». Он писал: «Я обнаружил, что тот, с кем мы, казалось, были равны, присоединился к мнению большинства. Я слышал, что и Кандинский во всех поступках евреев видит лишь плохое и во всех плохих поступках видит только еврейский след, и тут я оставляю всякую надежду на понимание. Это был лишь сон. Мы два разных человека. Однозначно!.. Мои сердечные приветы и уверения в глубоком почтении пусть поделят между собой Кандинский прошлый и Кандинский нынешний»{211}.

Кандинский был потрясен. Он не мог понять, на чем основывались обвинения Шёнберга, и опасался, что у него развилась мания преследования. Он пошел к Гропиусу и показал ему письмо. Тот побледнел и выпалил: «Это Альма». Он сразу понял, что всю эту историю разыграла его жена. И его подозрения оправдались, когда Шёнберг в мае 1923-го написал своему «информатору» Альме о том, что он и без нее, вероятно, узнал бы, о чем думают в Веймаре.

Сначала Кандинский пытался игнорировать этот инцидент, ведь он никогда не был расистом и никогда не имел ничего против евреев. Он придавал значение только личности, а не цвету кожи. Альма Малер-Верфель интуитивно нащупала больное место Шёнберга и преуспела в своей мести Кандинскому, разрушив их дружбу.

После долгих сомнений Кандинский все же ответил Шёнбергу, выразив в письме свое удивление и попытавшись объяснить ему, что он стал жертвой злого умысла. 4 мая 1923 года он получил от Шёнберга письмо на нескольких страницах, в котором тот подчеркнуто формально обращался к нему «господин Кандинский». Он клеймил антисемитизм и выражал глубокое разочарование художником, переметнувшимся в лагерь антисемитов, что было совершенной ерундой. Это страстное письмо ясно свидетельствовало, как сильно Шёнберг переживал разрыв. Оно заканчивалось словами: «Я отвечаю Вам, чтобы показать, что даже в новом обличий Кандинский не перестал для меня существовать, что я не утратил уважения, которое испытывал когда-то. И если Вы пожелаете передать приветы моему бывшему другу Кандинскому, я бы с радостью попросил Вас передать самые теплые и не удержался бы сказать ему: „Мы долго не виделись, кто знает, увидимся ли снова“. А если случится снова встретиться, было бы грустно делать вид, что мы друг друга не заметили»{212}. Кандинский понял намек и был уверен, что дружбу удастся склеить.

Но до того как это произошло, Альма Малер-Верфель наделала новых неприятностей. Когда в 1924 году мы оказались в Вене, где Кандинский должен был читать доклад, директор одного банка предложил нам пожить у него. На вокзале нас ждала любимая подруга Фаннина Халле, известный историк искусства. Она обескуражила нас сообщением: «Вы остановитесь у меня, а не у банкира».

Кандинский был рад, что первоначальный план изменился. «Но почему?» — спросил он. — «Ах, знаете ли, госпожа Малер всем тут рассказывает, что Кандинский — враг евреев. Поэтому еврей не может пригласить вас на ночлег как антисемита».

Услышав все это из уст директора банка, Фаннина рассмеялась. «Я объяснила ему, — сказала она, — что это чушь. Я сама еврейка и близко дружу с Кандинскими. Кто-то распространяет о них небылицы».

Жена директора банка пошла мужу наперекор и предложила хотя бы организовать ужин в нашу честь, если уж мы не будем гостить у них. Перед ужином у Фаннины зазвонил телефон. На проводе была банкирша, с которой она долго говорила, и та сообщила:

— Представьте себе, за ужином Альма во что бы то ни стало хочет сидеть рядом с Кандинским.

— Совершенно исключено, возразил Кандинский. — Она интриганка и наделала много бед. Я не хочу, чтобы она сидела рядом.

Придя на ужин, в гостиной директора мы встретили Альму и Франца Верфеля. Она подошла ко мне со словами:

— Я простужена и несмотря на это пришла специально, чтобы увидеть Кандинского и вас. Впрочем, я слышала, что Кандинский не хочет сидеть со мной рядом.

— Меня это не касается, — ответила я. — Это личное дело Кандинского.

Альма сидела за столом рядом с Францем Верфелем, Кандинский — между хозяйкой дома и Фаннинои. Моим соседом по левую руку был Артур Шницлер, чьи произведения я еще девочкой читала в русских переводах. Я была рада лично познакомиться с писателем, которого очень ценила. Верфель был огромным и произвел на меня отталкивающее впечатление, он казался высокомерным и был похож на самодовольного кота.

Отпуск летом 1927 года мы проводили в Пёртшахе{213}. Однажды после обеда гуляя по берегу моря, мы вдруг услышали: «Кандинский! Кандинский!»

Это был Шёнберг. Он приехал на летние каникулы со своей молодой женой Гертрудой. Она была страстной любительницей тенниса, и Шёнберг целыми днями сидел на краю корта, наблюдая за ее игрой.

Друзья, чья дружба завязалась еще в Мюнхене, увиделись снова. Ни словом они не обмолвились о мерзкой интриге и забыли обо всем, что натворила Альма. Шёнберг убедился в том, что дурной славой Альма обязана своим интригам.

Друг Пауль Клее

Насколько мне помнится, среди друзей Кандинского был единственный человек, с которым он был на «ты». Это был русский композитор Фома Гартман. Даже с самым близким другом художником Паулем Клее Кандинский, избегавший излишней доверительности в отношениях, придерживался формального «вы», хотя их связывала дружба, длившаяся не одно десятилетие.

Кандинский и Клее познакомились благодаря Луи Муайе еще осенью 1911 года в Мюнхене. Из дневника Клее следует, что оба поначалу несколько скептически отнеслись друг к другу. Когда Клее впервые увидел картины Кандинского, показанные ему Муайе, они показались ему странными, хотя он не мог отказать художнику в смелости. Это были произведения беспредметного искусства. Позже художников свел случай.

«Сначала мы встретились в городском кафе. В городе проездом были и Амье с женой, — сообщает Клее в своем дневнике. — Потом, уже в трамвае по пути домой, мы договорились продолжить общение. Зимой я присоединился к его „Синему всаднику“».

Художники сблизились, когда Клее вошел в состав «Синего всадника». В своем дневнике он сказал о Кандинском (запись относится к 1911 году): «При личном знакомстве я почувствовал к нему глубокое доверие… У него исключительно замечательная ясная голова». Однако лишь в Веймаре и затем в Дессау их творческие отношения развились в настоящую дружбу. Несмотря на различия в мировоззрениях между ними не было соперничества: «Оба были действительно великими художниками, — сказал Феликс Клее, — в сущности совершенно разные, они иногда даже вдохновляли друг друга. В некоторых акварелях Кандинского чувствуется что-то от Клее и в некоторых картинах Клее чувствуется родство с Кандинским. Эти импульсы были неосознанными»{214}.

Кандинский всегда концентрировал внимание на одном произведении и никогда не начинал новой картины, не закончив уже начатую. Клее, напротив, охотно работал одновременно над несколькими произведениями. Ре Супо рассказывает об одном визите в его мастерскую. «На протяжении какого-то времени мастерские преподавателей были по воскресеньям открыты для учеников, чтобы те могли видеть процесс работы художников. Однажды ко мне пришла моя соученица и сказала: „Пойдем сегодня вместе к Клее. Он устраивает что-то вроде конвейера картин — пишет одновременно десять или двадцать“. Меня это шокировало, каждая картина была для меня отдельным миром, я думала, что быть одновременно в нескольких мирах невозможно. Позднее я лучше поняла Клее. Для того чтобы абстрагироваться от одного мира, ему был необходим другой. Он брал сразу много холстов, на которых одновременно создавал свои разные миры»{215}.

Я никогда не слышала, чтобы Кандинский и Клее спорили об искусстве. Искусство было темой, о которой говорили только между собой или в Баухаусе. Если мы встречались семьями, то говорили о будничных семейных делах и только. Клее и Кандинский жили для искусства и в той же мере они жили для своих семей.

Когда Кандинский узнал о болезни Клее, неизлечимой склеродермии, он предпринял все возможное, чтобы ему помочь. Герман Рупф писал нам в Париж, что Клее сильно похудел и, скорее всего, ему недолго осталось. Кандинский попытался уговорить своего друга приехать в Париж, чтобы лечиться у известного врача, практиковавшего акупунктуру. Рупф выступил посредником и сначала постарался убедить жену Клее в том, что врач обладает исключительными способностями.

В первое время Кандинский неважно чувствовал себя в Париже. Волнения, связанные с нашим переездом во Францию, расшатали его нервы, он плохо спал и не находил средств, которые могли бы помочь. Фома Гартман тогда посоветовал ему проконсультироваться у опытного акупунктурщика: «Я знаю в Нёйи человека, 25 лет прожившего в Китае и тщательно изучившего там методы акупунктуры. Я с ним дружен и познакомлю тебя с ним, чтобы ты тоже мог у него лечиться».

Сулье де Моран — так звали этого человека. Он не имел права на официальную практику в Париже, поскольку не имел врачебного диплома. Он принимал пациентов в приемной своей подруги врача.

Я с раннего детства страдала от мигрени, по всей вероятности, передавшейся по наследству. Врачи не знали, что делать. В Париже боли снова усилились, и я решилась пойти вместе с Кандинским на прием к Морану, который лечил золотыми и серебряными иглами. Серебряные он применял, насколько я помню, в случае ревматизма и подобных болезней. Кандинский лечился золотыми иглами. Успех не заставил себя долго ждать, после первого же визита к врачу он смог нормально заснуть.

У меня Моран обнаружил печеночную недостаточность. Когда он вколол мне иголки с обеих сторон коленной чашечки и в сустав руки, я не почувствовала никакой боли. «Эту неделю можете есть все что хотите, даже то, что обычно не переносите». Я сразу подумала о сыре, шоколаде и красном вине. «Через восемь дней позвоните мне и сообщите, как вы себя чувствуете».

Мое лечение тоже оказалось успешным. Стоило лишь возникнуть легкой мигрени, я сразу шла к Сулье де Морану. Он проводил акупунктуру в тех же местах, что и в первый раз. «Теперь вы навсегда излечились от своих мигреней», — уверил он меня и не ошибся. С тех пор я всегда верила в акупунктуру.

Сулье де Моран помогал еще и Арпу, и Кокто. Но вскоре его не стало. К счастью, нашелся другой человек — китаец, живший в Париже. Он и сейчас время от времени навещает меня, практикуя тот же успешный метод целительства.

Вскоре после того как мы попросили Рупфа о посредничестве, он сообщил, что Клее слишком слаб для поездки в Париж и его состояние быстро ухудшается. Поскольку Сулье де Моран был известен и в Швейцарии, Кандинский наседал на Рупфа: «Я подумал, может быть, Вы могли бы поговорить с врачом Клее и спросить его мнение. Он мог бы, со своей стороны, написать Сулье де Морану и все объяснить. Если он сочтет, что стоит попытаться, может быть, пригласить его в Берн…»

Старания были напрасны. В декабре из Берна приходили только печальные новости. Кандинский был подавлен. «Думаем о наших друзьях и не знаем, для кого этот неизбежный конец будет страшнее — для него или его жены»{216}, — писал он Рупфу.

Кандинский предпринял последнюю попытку. Он позвонил Сулье де Морану и попытался еще раз уговорить его помочь Клее, но в конце концов вынужден был признать, что уже слишком поздно. «Он отнял у меня и эту надежду, сказав только: „aucune chance“[17]. Я спросил его, не согласится ли он поехать в Берн, чтобы все-таки попытаться. Он ответил, что в данном случае совершенно бессилен и нет такого средства, которое могло бы помочь». Кандинский надеялся, что приступы удушья, которыми страдал Клее, облегчит так называемая «маска Куна». Один берлинский врач прописал ему самому такую кислородную маску, когда после тяжелого гриппа в 1933 году у него было затруднено дыхание. Кандинский посоветовал Клее достать такую маску. Не знаю, последовал ли тот его совету.

В 1937 году в Берне проходила большая выставка Кандинского, и мы приехали на ее открытие. Вид Клее довел меня до слез. Он настоял на том, чтобы прийти в Кунстхалле, невзирая на удручающее состояние, и директор Кунстхалле организовал все так, чтобы он смог посмотреть выставку в день, когда не было публики. Клее был уже настолько слаб, что еле шел сквозь залы, опираясь на руку жены, а картины рассматривал сидя. Но картины Кандинского придали ему столько сил, что он самостоятельно продолжил осмотр.

Через пару дней, когда мы прощались, я сказала, едва сдерживая слезы: «Надеюсь скоро увидеть вас в Париже». — «Этого уже не будет», — ответил Клее. Он чувствовал, что конец близок.

Мы знали, что Клее осталось недолго, но болезнь тянулась еще три мучительных года, и известие о его смерти застало нас врасплох. Страшная телеграмма пришла в Котре 29 июня 1940 года. Пауль Клее умер от остановки сердца утром в половине восьмого в Муральто, недалеко от Локарно, в больнице Сант-Аньезе, где лежал с восьмого июня.

Клее был потрясающей личностью. Он производил очень скромное впечатление, потому что всегда оставался незаметным, хотя на самом деле не был робким. Мы ценили в нем внимательного и терпеливого слушателя, он был необычайно щедрый и отзывчивый человек.

Всякий раз, когда случался повод, на Рождество и День рождения Кандинского Клее дарил своему другу акварель, картину или гравюру. У меня до сих пор хранится его акварель, сделанная во время поездки в Тунис, я сама выбрала ее по настоятельной просьбе автора. Я люблю все его работы этого периода. Разумеется, Кандинский не оставался в долгу и дарил Клее свои работы. Думаю, что картина — самый дорогой и личный подарок художника художнику.

После смерти Клее в жизни Кандинского образовалась невосполнимая пустота.

Поездки

Самому заветному желанию Кандинского — оказаться в Китае — не суждено было сбыться. Китай питал его фантазию, но путешествовать по стране мечты приходилось читая книги в четырех стенах квартиры. То же самое относится и к Нью-Йорку, городу, который он никогда не видел и который преследовал его в мечтах. «В моем воображении Нью-Йорк приобрел почти комические пропорции, — говорил он мне. — Ничего гигантского, ничего свидетельствующего о неограниченных возможностях. Он являлся мне милым, маленьким, утопающим в садах городишком… Странное явление». Ему так и не удалось разгадать смысл этого странного видения.

Задолго до того как Кандинского посетили представители американского консульства в Париже с целью обеспечить ему безопасность перед вступлением в город немецких войск, Йозеф Альберс прислал нам письмо. Это было в 1934 году. Он писал из Штатов, что мы должны приехать туда, чтобы начать все сначала. Альберс хотел работать с Кандинским в одной школе. Кандинский оба раза отказался. Мысль о том, чтобы снова преподавать в школе, больше не увлекала его. Поскольку выше всего он ставил возможность свободно предаваться живописи, Альберсу пришлось смириться с отказом. Намного раньше заманчивое предложение поступило от японцев. В июле 1922 года в Веймар приехали три господина из Японии, они пришли к нам домой и предложили Кандинскому возглавить только что созданную художественную академию в Токио{217}. Он был в восторге от самой идеи преподавания в Японии. Но совсем незадолго до этого мы приехали в Германию, где рассчитывали остаться надолго.

— Я приеду, — сказал Кандинский, и японцы подумали, что уже достигли цели. — Через два года, — продолжил он.

— Мы бы хотели, чтобы вы поехали прямо сейчас. Что Вам мешает? — спросил один из пришедших.

— Я обязался преподавать в Баухаусе и сдержу слово.

Японцы удалились, заметно разочарованные.

До нашего знакомства с Кандинским в Москве он уже много путешествовал по миру. Его страсть к путешествиям не угасла и когда мы поженились. Но если раньше это были поиски впечатлений и опыта, то теперь он просто хотел отдохнуть, пытаясь расслабиться после тяжелого рабочего напряжения.

В годы Баухауса он в основном пытался совместить приятное с полезным и соглашался на многочисленные приглашения читать лекции в Германии и за ее пределами. При этом он встречался с друзьями, знакомился с выдающимися личностями и наслаждался покоем, осматривая города. Кандинскому было крайне важно, чтобы я сопровождала его, и собираясь в поездку с докладом, он всегда брал меня с собой — в Висбаден, Брауншвейг, Ганновер, Саарбрюккен, Штутгарт, Эрфурт, Нюрнберг, Вену — куда бы его ни пригласили. Он одинаково любил море и горы, но зная, что я предпочитаю море, старался держать равновесие: если летний отпуск мы проводили на море, то зимний — в горах. В 1927 году мы ездили в Австрию и Швейцарию. Получив в Дессау немецкие паспорта, мы, наконец, смогли путешествовать за границей. В 1928-м мы поехали на Лазурный берег. Я впервые увидела Францию своими глазами. Это было такое счастье!

На обратном пути мы заехали в Париж, который произвел на меня неизгладимое впечатление. Волшебный город очаровал меня. Здесь сбылась давняя мечта: я посетила парк Монсо. Ребенком я получила в подарок от кузена книжку «О маленькой Сюзанне», в которой рассказывалось о девочке, жившей в парке. Автор описывал его как маленький укромный мир, да так убедительно, что я с детства мечтала пробежаться по такому парку, как маленькая Сюзанна. И вот теперь я сама гуляла по прекрасному парку Монсо. Он и сейчас, почти полвека спустя, кажется мне одним из самых притягательных уголков Парижа. Как только позволяет время, я сразу направляюсь туда, ноги сами несут меня в это дивное место.

В 1929 году Кандинский впервые выставил в Париже свои акварели и гуаши{218}. После выставки в «Галери Зак» мы отправились в Бельгию, где предстояла встреча с Джеймсом Энсором. Георг Мухе в книге своих воспоминаний{219} передает рассказ Кандинского о визите к этому художнику: «На открытии одной выставки в Антверпене Кандинский познакомился с бельгийским экспрессионистом Пермеке и спросил его, как повидаться с Джеймсом Энсором, если он поедет в Остенде. Пермеке ответил: „Очень просто. Если на пляже или во время прогулки вы увидите седобородого старика, а рядом молодую девушку, значит вы нашли Энсора“.

Приехав в Остенде, Кандинский поинтересовался у гостиничного портье, где может находиться квартира Энсора. Тот впервые слышал это имя и ничего не мог ответить даже после того, как Кандинский произнес его по слогам на французском, английском и немецком. А чуть позжа портье окликнул его на улице: „Вы наверно имели в виду шурина того китайца?!“ — „Нет, — ответил Кандинский, — я имел в виду вашего художника, известного всему миру, а не какого-то шурина китайца“. Но портье не унимался. Он подбежал, вспотевший, и начал описывать дом с витриной, где выставлены ракушки, сувениры и всякие китайские штуки, потому что хозяйка магазина замужем за китайцем, и, стало быть, именно там живет господин Энсор.

Кандинский и госпожа Нина направились к дому, где была эта витрина. Они вошли в магазин и спросили пожилую даму о Джеймсе Энсоре. Та вела себя очень сдержанно и ничего толком не ответила. Кандинский сказал: „Меня зовут Кандинский. Я специально приехал в Остенде ради Джеймса Энсора. Я тоже художник и очень ценю Джеймса Энсора и буду крайне огорчен, если придется уехать, так и не повидавшись с ним. Передайте, пожалуйста, мсье Энсору мое имя — он знает, кто я. Знай он, что я здесь стою, он бы непременно встретился со мной“. Пожилая дама помолчала в нерешительности и наконец сказала: „Он живет здесь, но поговорить с ним нельзя, его сейчас нет дома, и вообще он никого не принимает. В это время и в такую хорошую погоду моего брата можно встретить разве что на набережной“.

Кандинский отправился на поиски и стал приглядываться ко всем попадавшимся навстречу парам, но Энсора не нашел. Он предположил, что во время разговора тот уже находился в своей мастерской, и действительно, когда вернулся в магазин, пожилая дама, не дожидаясь расспросов, сказала: „Брат ждет Вас“.

После приветствий Кандинский стал рассказывать художнику, что портье в гостинице не знал, где живет он, Энсор, мировая знаменитость, и кто он такой. Энсор ответил, что жители Остенде не имеют никакого представления также и о великом художнике Кандинском, но лично он очень рад этому визиту. Кандинский ответил на комплимент словами признания, и тут Энсор раскрыл ему свою тайну: „Жители Остенде этого не знают, но скоро узнают. Они удивятся и поймут, насколько были глупы. Шурин китайца!.. Скоро все это прекратится. Они устыдятся, когда узнают то, чего никто, кроме меня, не знает в Остенде… Эти люди больше не скажут: „Энсор рисовать не умеет!“ Такого они больше не скажут. Они, господин Кандинский, засвидетельствуют, что я умею рисовать — уж я их попрошу об этом… Только прежде позвольте мне исполнить для вас мое сочинение на фисгармонии. Я так нервничаю, когда вспоминаю все эти оскорбления. Но когда-нибудь все это кончится… Видите там картину „Въезд Христа в Брюссель“? Один историк искусства сказал, что здесь сплошные ошибки. „Энсор не умеет рисовать“… Скажут тоже!..

Тут Энсор заиграл на фисгармонии с видом профессионала. Кандинский похвалил исполнение и сочиненную им композицию. Тот встал, потянулся и зашагал по мастерской, засунув указательный палец правой руки между пуговицами жилетки. „Господин Кандинский, — сказал он, вы должны узнать это первым. Вы оказались здесь в нужный момент, как будто знали, что произошло нечто важное“. Он взял со стола письмо, перечитал его и передал Кандинскому. Бельгийский король пожаловал художнику Джеймсу Энсору титул барона. „Барон Джеймс Энсор!“ — произнес он вслух несколько раз.

С этого момента Энсор переключился на госпожу Кандинскую. Он восхищался ее красотой и обаянием и в соседней комнате показал ей множество маленьких картинок, повернутых лицом к стене (как оказалось, там были изображены любовные сцены рискованного содержания). Он показал ей кучу безделушек, сделанных кем-то и не имевших никакого к нему отношения, — просто обаятельному барону нравились некоторые темы и нравился заливистый смех госпожи Кандинской.

Когда Кандинский начал было прощаться, Энсор вдруг прервал его, сел за рабочий стол, взял лист бумаги, карандаш и ракушку и нарисовал эту ракушку. Кандинский взглянул и сказал: „Искусно нарисовано, мастерски!“ Энсор встал, проводил гостей до лестницы, и пока Кандинский спускался, до него доносилось бормотание: „Мастерски, — он сказал… а уж он-то понимает… мастерски… мастерски“»{220}.

Потом мы поехали на баскское побережье. Мы провели отпуск на Атлантике, отдыхая на пляже в Андае недалеко от Сан-Себастьяна{221}. Семья Клее жила тогда в нескольких километрах от этого места, в Бидарте{222}. В Сан-Себастьяне в это время устраивали бои быков, но поначалу Кандинского невозможно было затащить туда. И все-таки я заставила его, будучи страстной поклонницей этой игры со смертью. Он нехотя согласился, и, выбрав день, мы поехали на корриду. Кандинский испытал шок. Зрелище вызвало у него отвращение. «Бойня!» — воскликнул он возмущенно, не понимая, что для меня кровавый спектакль был сродни чудесному балету, никак не связанному с жизнью и смертью. Движения человека и животного на арене казались неповторимым и бесконечным furioso[18], исполненным драматизма и грации. Удивительное действо! Оно заставило мое сердце биться быстрее. А Кандинский, напротив, был счастлив избежать отвратительного зрелища.

Пасхальными каникулами 1930 года мы воспользовались для очередной поездки в Париж, во время которой побывали на выставке камерных произведений Кандинского в «Галери де Франс». Здесь мы впервые встретились с Сан Ладзаро. Тогда же Кандинский принял участие в парижской выставке «Круг и квадрат». Летом мы уехали в Геную и дальше через Болонью в Католику{223}. Однажды мы отправились на экскурсию в Равенну, где Кандинскому еще раз хотелось посмотреть уникальные мозаики.

Это был незабываемый день. Кандинский казался взволнованным и, пока осматривал мозаики, не произнес ни слова. Не торопясь он обошел церковь и, когда мы вышли, произнес, обращаясь как бы к самому себе: «Если существует искусство, сравнимое с живописью русских икон, то это вот эти мозаики!»

Развлекательным и вместе с тем познавательным был 27-дневный круиз, совершенный нами на французском пассажирском лайнере по Средиземному морю. Путешествие в фантастический мир экзотических сказок начиналось в Марселе. Мы видели Александрию, Каир и Суэц. В программу было включено посещение Археологического музея в Каире со знаменитой гробницей{224} Тутанхамона. Предполагалась и вечерняя поездка к пирамидам, которые мы увидели в свете луны, сидя на верблюдах. При виде пирамид, конусы которых были окрашены серебряным светом луны, Кандинский впал в транс. «Они вдохновляют меня, — восхищенно воскликнул он. — Великолепно! Великолепно! Что за мистерия в камне!» Редко мне доводилось видеть его в состоянии такого необузданного восторга, обычно чувства его никак внешне не проявлялись. Но красота пирамид завладела им. Он схватил меня за руку и потащил к этим конусам. Подойдя почти вплотную, он зачарованно смотрел на колоссальные сооружения. Довольно долго он молча стоял и восхищенно разглядывал это чудо человеческой фантазии и созидания. Искал ли он сравнения со своим искусством? Пирамиды, абстрактная геометрия архитектуры… Кто знает?

Похожие чувства пробудили в нас и руины храма в Бааль-беке. На пути из Суэца наш корабль причалил к Яффе, где мы снова ступили на землю. Легковушка отвезла нас в Тель-Авив, который тогда только строился, и в Иерусалим, а оттуда ненадолго в близлежащий Назарет и древний Вифлеем, в Дамаск и дальше через Баальбек в Бейрут. Иерусалим потряс нас своей библейской историей. Баальбек оставил одно из самых сильных впечатлений. Не могу описать, что я испытала, оказавшись там, только знаю, что созерцала красоту в ее нетронутом виде.

На машине мы приехали из Баальбека в Бейрут, где нас уже ждал корабль. Через Смирну добрались до Константинополя, до этого чуждого мира, где я ориентировалась с трудом. Когда зашли в Голубую мечеть, мне показалось, что я видела перед собой живопись Кандинского. Гигантское сооружение голубого цвета{225} — такого, какой он любил. Мечеть была из драгоценных жемчужин, которые мы нанизывали одну за одной всюду, где бы ни оказались. Драгоценными жемчужинами были и Айя-София, и гарем Топкапы, они и сейчас стоят у меня перед глазами, будто я видела их еще вчера.

Сегодня и вчера: слова, которые мало для меня значат, потому что у меня нет чувства времени. Я никогда не задумывалась о возрасте, разве что один раз, когда мне было двадцать. Тогда мне хотелось навсегда остаться двадцатилетней. С тех пор я никогда не справляла свой день рождения.

В Веймаре в 1923 году к нам в гости однажды пришел Феликс Клее. Я играла с ним в какую-то настольную игру, и вдруг он смущенно посмотрел на меня и сказал: «Я знаю мастерские всех мастеров Баухауса. Но я не знаю, сколько вам лет. И сколько же?»

— Феликс, неужели это важно?

— Да, я хотел бы знать.

— Хорошо, мне восемьдесят.

— Восемьдесят? — испуганно переспросил он.

Когда мы прощались, изумление так и не сошло с лица Феликса.

Придя домой, он рассказал об этом отцу. На следующий день мы встретили Пауля Клее.

— Госпожа Кандинская, вы сказали Феликсу, что вам восемьдесят. Он совершенно не хочет в это верить. Я попытался ему объяснить, что в России совершенно не такой счет, как в Германии.

— И он вам поверил? — спросила я.

— Нет, конечно. Отчаявшись, я дал ему понять, что, если госпожа Кандинская говорит, что ей восемьдесят, значит так и есть. Больше он не решился спрашивать.

Я пыталась вспоминать, не раздумывая о времени. Когда мы снова вступили на корабль в Константинополе, к Кандинскому подошел стюард и прошептал:

— Мсье Кандинский, на корабле находится министр из России.

— Как его зовут? Вы знаете его имя? — спросил Кандинский.

— Я забыл его имя, но его сопровождает очаровательная молодая жена.

— А, — пробормотал Кандинский, — это Луначарский…

— Да, точно. Луначарский.

В этот вечер мы с ним не встретились, но на следующий день после завтрака, когда Кандинский поднялся на верхнюю палубу размять ноги, он повстречал Луначарского.

— Кандинский, какими судьбами?!

— Такими же, что и вы. Мы с женой отправились в круиз.

Эта первая встреча после нашего отъезда из Советского Союза прошла прохладно. «Я встретил Луначарского. Кажется, он не очень обрадовался», — сказал мне Кандинский, когда вернулся в каюту. Потом мы вместе вышли на палубу. Луначарский поздоровался со мной подчеркнуто официально. Его жена, актриса{226}, попросила представить ее нам, что явно стоило Луначарскому больших усилий, но он не мог помешать знакомству.

Когда корабль отплыл, Луначарский настоятельно попросил свою очаровательную супругу спуститься на нижнюю палубу и поприсутствовать на демонстрации применения спасательных кругов. Но она отклонила эту унизительную просьбу, не желая отказывать себе в нашем обществе.

Луначарский смутился. Он испытывал дискомфорт, общаясь с нами. Возможно, он опасался, что в России у него возникнут неприятности из-за нашего немецкого гражданства. Вечер мы провели с госпожой Луначарской в салоне за бокалом вина. Сам Луначарский не показывался. Когда они сходили с корабля в Пирее, госпожа Луначарская на прощание пообещала передать привет моей матери и сдержала слово.

Из Пирея мы на машине поехали в Афины. Восхождение на Акрополь Кандинский счел утомительным, и мы довольствовались зрелищем монументального храмового комплекса, сидя в одном из ресторанов старого города. Удивительным образом Афины произвели на Кандинского меньшее впечатление, чем Каир и Баальбек. Мне даже показалось, что классические памятники греческой античности были гораздо дальше от него во времени, чем более древние пирамиды Египта или храмы Баальбека.

Мы предпочитали ездить на курорты французского побережья. Это были Ла Напуль[19] под Каннами, Экс-ле-Бен, Сен-Жан-Кап-Ферра, Ле Саблетт или Кальвадос (там мы останавливались в небольшом местечке Сент-Мари). Окрестности Кальвадоса словно были созданы для художника. Мы любовались ими в лучах августовского солнца, во время шторма и в любую непогоду. Кандинского пьянила игра света. «Столько фантастических, невыразимых красок в небе и особенно в воде! — восторгался он. — Ни минуты покоя, часто в одно мгновение на поверхности океана видишь чистый белый, изумрудно-зеленый, глубокий фиолетовый. Еще сухой песок нежно-желтого цвета и влажный — с разными оттенками коричневого, розового, зеленого… и еще нежно-голубое небо, по которому ветер гонит разноцветные облака. В следующее мгновение вся картина полностью менялась. Мне совершенно не хотелось писать марины, но я жадно впитывал впечатления. А сама земля! Нормандия — Le jardin de la France[20]».

В Кальвадосе мы всегда отдыхали прекрасно. Пляж принадлежал почти только нам одним, еда была по вкусу — сытная кухня, но с элементом гурманства. Это тихое место Кандинский особенно ценил за то, что здесь не разносились звуки джаза и другой модной шумной музыки. Когда в сентябре 1937 года мы проводили отпуск в бретонском Карнаке, Кандинский писал нашему другу Рупфу в Швейцарию: «Мы ничего не делали, только купались, ели, гуляли и спали. И все это делали сознательно и с большим удовольствием»{227}. В самом деле, мы искали совершенного спокойствия и красоты пейзажа — то есть такое место, где могли по-настоящему расслабиться.

Все наши поездки мы совершали либо на поезде, либо на пароходе. Но однажды в Дессау нам представилась возможность за небольшие деньги облететь город на самолете. Мы встретились с друзьями на летном поле, чтобы понаблюдать с земли за тем, что будет происходить в небе, как я поняла со слов Кандинского. Но он втихомолку спланировал маленькое преступление. Едва мы ступили на летное поле, он выложил все начистоту. «Я прокомпостирую билеты», — сказал он. — «Нет, ни за что». Я стала хватать ртом воздух. Но наши друзья вселили в меня уверенность, я преодолела страх и вместе с Кандинским впервые поднялась на борт самолета. Он казался спокойным, что немного меня успокоило.

Полет вокруг города длился около получаса. Пилот показал нам мир с высоты, почтя за благо заодно проверить нашу выдержку с помощью нескольких «кунстштюков». Тем не менее, полет был для нас обоих замечательным событием. Когда мы вновь ступили на землю, друзья приветствовали нас громким смехом и поздравили с приключением. С земли все это не казалось нам теперь таким уж необычным.

На протяжении всей жизни мне удавалось предотвратить получение Кандинским водительских прав. Собственно, только в Париже мы стали достаточно обеспечены материально, чтобы содержать автомобиль, но я боялась убийственного движения на парижских улицах и пыталась всеми силами удержать Кандинского от этого опасного водоворота. Сама я получила водительские права еще двадцать лет назад, но так и не решилась сесть за руль. Однажды я была близка к тому, чтобы купить элегантное авто, и пошла со знакомым врачом, Пьером Чеховым, на парижский автосалон поинтересоваться новейшими моделями. Доктор Чехов посоветовал приобрести модель, которая необычайно мне понравилась. Но днем позже он позвонил мне и сказал:

— Умоляю, не покупайте машину.

— Почему?

— Сегодня я видел сон… страшный сон… не хочу вам рассказывать. Просто не покупайте машину.

— Ну давайте пока отложим.

Несколько дней спустя он снова позвонил мне и сказал:

— Надеюсь, вы окончательно отказались от своего плана… сегодня ночью во сне…

— Успокойтесь же, я еще ничего не решила…

Он каждый раз отравлял мне мечту о собственном автомобиле, и я до сих пор езжу на общественном транспорте.

Из путешествий мы принципиально не привозили никаких сувениров. Кандинский частенько потешался над дурновкусием людей, которые «отмеривали» туристам их воспоминания. Впрочем, китч его не раздражал, он считал, что туристический китч тоже имеет право на существование, потому что удовлетворяет потребности людей на уровне подсознания. Но мы всегда покупали на память пачку открыток с видами тех мест, где бывали. Кроме того, мы оба страстно любили фотографировать.

В отличие от сувенирных лавок, особой притягательностью обладали для нас магазины деликатесов и рестораны национальной кухни. «Культура питания народа — ключ ко всей его культуре», — утверждал Кандинский. Я не стану судить, справедливо это или нет, но полностью соглашусь с его мнением о взаимосвязи между искусством и кухней: «Хороший художник должен хорошо разбираться в еде».

Он никогда не боялся отведать незнакомое блюдо. Чем загадочнее выглядела еда, тем решительнее он выбирал именно ее. Он никогда не упускал возможности разделить со мной кулинарное приключение, но признаюсь, что в самых разных ресторанах мы часто ели просто из любопытства, соблазненные видом яств, и ели так много, что порой у нас чуть не случался заворот кишок. Скажу также, что гурман Кандинский никогда не скупился на хорошую еду, благодаря чему сделал множество радостных открытий в кулинарных меню по всему миру.

На тот случай, если его вдруг охватит неодолимая жажда творчества, в дорожном багаже Кандинский, всегда имел при себе упакованные принадлежности для живописи, альбом для рисования, графитные и цветные карандаши, которые были упрятаны так глубоко, что во время отпуска стоило больших усилий извлечь их (естественная мера предосторожности, чтобы лучше сопротивляться собственным поползновениям работать на отдыхе). И все же во время поездок он иногда делал зарисовки, а порой возникали наброски будущих картин.

Позднее творчество и последние годы жизни

Отторжение, возмущение — все это обрушивалось на Кандинского, как только в его творчестве заканчивался очередной период и начинался новый. Чудовищное сопротивление общественности его новым работам стало чем-то вроде традиции. Совсем немногие готовы были принять его новый способ видения, признать его неустанные усилия в преодолении монотонных самоповторов. «Если художник долгое время повторяется, его искусство неизбежно превращается в декоративное, а то и мертворожденное». Кандинский верил в собственные слова.

Три вещи он особо выделял в абстрактной живописи: «Абстрактная живопись очень сложное искусство само по себе. Это и умение хорошо рисовать, и тонкое чувство композиции и цвета, и, самое главное, принадлежность к настоящим поэтам».

Своим ученикам в Баухаусе и молодым художникам, которые приходили к нему в Париже, он советовал: «Если ваша фантазия недостаточно сильна, чтобы развивать собственное видение, которое могло бы воплотиться в картину, тогда возвращайтесь к штудированию натуры. Она богата импульсами и позволит вашему искусству раскрыться».

Ознакомившись с несметным числом произведений значительных художников, мне пришлось убедиться, что и скульпторы, и художники, и графики в возрасте до шестидесяти лет выдают почти всегда массу новых и интересных идей. А потом, как я заметила, внезапно и резко источник творчества иссякает, и далее художник либо поставляет одни только воспоминания о годах блистательного успеха — работы, созданные не без сноровки и безупречные на вид, — либо топчется на месте, варьируя убогие, вымученные, душещипательные фантазии. Этим великовозрастным детям редко удается произведение высокого уровня. Само собой, случаются исключения, и они известны.

Таким исключением был Кандинский. Это еще одна причина, по которой я им так восхищаюсь. Он был великим новатором и не мог позволить себе в поздний период копировать созданное ранее. Каждый, кто знаком с его произведениями, немедля согласится с моим мнением, что до самого конца Кандинский не переставал удивлять необычайной силой творчества. Работы, созданные им в период между 1934 и 1944 годами, отличаются особой рафинированностью цвета, тематическим многообразием, цельностью композиции. В этом он превзошел большинство художников нашего столетия. Конечно, величайшее его революционное достижение пришлось на 1910 год{228}, тем не менее я считаю, что работы парижского периода во всех отношениях превосходят созданное им до этого. Поздний период — это зенит его творчества.

До конца июля 1944 года он продолжал каждый день заниматься живописью, хотя симптомы болезни проявились уже в марте 1944-го. Он испытывал боль при ходьбе, дыхание было затруднено. Это явилось для меня полной неожиданностью. Я чувствовала, что что-то не так, и беспокоилась, но старалась не выдавать своего волнения. Врач диагностировал атеросклероз и выписал лекарства. Кандинский не знал о своем недуге, течение которого было, слава богу, безболезненным. Только слабость все развивалась, но ясность ума сохранялась до последнего.

4 декабря 1944 года, в его семьдесят восьмой день рождения, мы еще весело пели русскую песню и оба твердо верили, что болезнь отступит до Рождества. Но оптимизм был беспочвенным. 13 декабря состояние Кандинского ухудшилось. Вечером в семь тридцать его жизнь оборвалась. Незадолго до этого я вызвала врача, который все время был поблизости. Помочь он уже ничем не мог.

Кандинский всю жизнь был суеверным. Цифра тринадцать была его магическим числом, приносившим ему удачу. И тринадцать принесло ему счастье и в смерти: он умер не мучаясь.

Подарки Кандинского

Стоит ли повторять, что я всем сердцем люблю все творчество Кандинского. Но в числе других произведений есть те, что были созданы специально для меня. Например, в спальне моего шале в Гштаде{229} висит «Эсмеральда», акварель 1923 года, названная «Нина на Рождество». В год, когда он создал ее, мы жили в нашей маленькой меблированной квартире в Веймаре и были очень ограничены в средствах.

Живопись «Маленькая мечта в красном» 1925 года тоже была подарком. К сожалению, я не могу сказать, почему он так назвал эту картину и что побудило его подарить ее мне. Никакого особого повода не было, когда он подарил ее мне.

Кандинский особенно любил свою картину «Маленькие радости». Она находилась в собрании Джерома Эдди в Чикаго, а сегодня, если меня правильно информировали, — в музее в Чикаго{230}. Однажды в Веймаре он рассказал мне об этой работе: «„Маленькие радости“ я люблю особенно. Жаль, что она больше не моя. Особенно грустно, что ты ее так и не увидела». На следующий день в своей мастерской в Баухаусе он сделал рисунок и на его основе создал живописную реплику этой композиции. Я окрестила ее так: «Младшая сестра „Маленьких радостей“», Кандинский же назвал картину 1924 года «Воспоминание».

В Дессау была написана картина овальной формы «Пасхальное яйцо для Нины», которую он подарил мне на Пасху 1926-го. Название — на обороте. Большую одноименную картину прямоугольного формата он преподнес мне на Пасху в Париже в 1938 году. Это волшебное море красок, разлившееся по холсту тысячами оттенков. Ни у одного художника нет таких красивых цветов! Я всякий раз нахожу их новые сочетания.

Также в 1938-м Кандинский подарил мне живописное произведение «Малое движение». Название обусловлено изображением многочисленных вибрирующих линий. Эта картина недавно было украдена из моей парижской квартиры. В 1974 году я заказала ее графическую копию в печатном виде, чтобы заменить оригинал хотя бы таким образом. К счастью, графика, которую я собственноручно подписала на обороте, до деталей соответствует утраченному оригиналу.

Жемчужиной среди подарков Кандинского была знаменитая акварель «Посвящение незнакомому голосу»[21] 1916 года. Я повесила ее на стене в столовой, и она пробуждает во мне самые прекрасные воспоминания.

Воспоминания о Кандинском вызывают и другие картины на стенах, мебель и разные предметы обстановки или вещи, находящиеся в шкафах. Все это до сих пор неразрывно связывает меня с ним.

Со времени смерти Кандинского я почти ничего не изменила в парижской квартире. И по сей день на книжных полках в гостиной стоит пестрая вереница фарфоровых китайских статуэток в том порядке, в котором их расставил Кандинский. И старые иконы еще висят в мастерской так же, как он их развесил. Кроме них он ничего не хотел видеть на стенах своей мастерской — даже собственные картины. Ничто не должно было отвлекать его от работы, свободные стены не мешали его концентрации. После смерти Кандинского я позволила себе окантовать его палитру и несколько его портретов и повесить их в рамках на стены, а свой портрет над его рабочим столом, наоборот, убрать. В остальном мастерская выглядит такой же, какой он оставил ее.

Разумеется, время от времени я меняю картины в гостиной и столовой, потому что живу среди них и у меня есть из чего выбирать. Однако я противник перегрузки стен. Когда картин много, они нивелируют впечатление от отдельного произведения.

За долгие годы я не убрала живопись на стекле под названием «Потоп» 1911 года, которая так и висит в гостиной. Она излучает столько радости, настраивая меня на оптимистический лад!

В конце 1950-х я заказала в одном ателье Обюссона{231} сделать большой гобелен по акварели 1923 года, чтобы понять, выдержит ли маленькая композиция такое увеличение. И она выдержала. Теперь гобелен висит над диваном, рядом с совсем ранним деревенским пейзажем Таможенника Руссо. Кандинский собственнолично купил этот пейзаж у художника, которым не уставал восхищаться. Два других произведения в гостиной отмечают важные вехи в жизни Кандинского. Композиция под названием «Мягкое давление» 1933 года была создана в Берлине незадолго до нашего прощания с Германией. «Маленький красный круг» 1944-го — одна из последних картин, написанных им. Композицию 1931 года «Замедленное вращение» я повесила в гостиной, люблю симфоническое звучание ее свежей зеленой палитры. Это произведение возникло сразу после нашего круиза по Средиземному морю и навеяно ошеломляющим зрелищем зеленой долины Иордана. В течение долгого времени перед нами простиралась лишь безрадостная пустыня, и вдруг мы оказались в райских кущах живительной природы.

Работа «Интимное послание» 1925 года висит в столовой и предназначена для меня одной. Кандинский написал ее для меня, он говорит со мной, а я с ним. Это разговор, касающийся только нас двоих, и он продлится вечно.

Недавно я выбрала для столовой также его картину, написанную в 1904 году в Тунисе. Она являет контраст его беспредметным произведениям. Кандинский структурирует фасады домов и булыжники мостовой, что кажется мне очень важным в ней. Он применяет прямоугольные элементы, предвестники будущей абстракции. Здесь заявлен весь спектр приемов, встречающихся в творчестве Кандинского. Мы видим его в таких произведениях, как «Старый город» 1902 года и «Парк Сен-Клу со всадником» 1906-го или «Пестрое созвучие» 1928-го. Чудесно начинать день в окружении таких произведений.

VI. Прошлое и настоящее

Аня Чемякина и Габриэла Мюнтер

Хочу еще раз вернуться к разговору о двух женщинах, которые, не беря меня в расчет, сыграли более или менее важную роль в жизни Кандинского.

Со своей первой женой Аней Чемякиной он и после развода общался доверительно, по-дружески до самой смерти. Думаю, что Аня заслужила с его стороны уважительное отношение. Габриэлу Мюнтер, с которой Кандинский прожил много лет, он старался вычеркнуть из памяти, и мне это понятно.

С Аней я познакомилась в 1917 году в доме Абрикосовых, госпожа Абрикосова была ее сестрой. Аня была симпатичной, искренней и сердечной женщиной. Позднее, когда мы жили в Париже, я считала приятной обязанностью материально поддерживать ее в трудные годы. Она жила в Москве, и мы посылали ей продукты, которых в России нельзя было достать.

Ее сестра Маня Абрикосова с 1932 года тоже жила в Париже, и мы дружили с ней. Она часто и не из лести повторяла: «Кандинский не смог бы найти жену лучше Нины».

О дружбе с Габриэлой Мюнтер не могло быть и речи. Причина крылась в ее трудном характере. Впервые узнать этот характер мне довелось, когда Кандинский пытался получить свои картины со склада в Мюнхене. Еще в 1916 году он хотел окончательно прояснить с ней ситуацию. В Стокгольме он предложил ей составить перечень его картин, на что она не согласилась. Находясь в Веймаре, он пытался добиться выдачи мебели и картин — снова безуспешно. У Кандинского не было никаких рычагов давления на Мюнтер. Она упорно отвергала любое разумное решение, засыпая Кандинского письмами, написанными в агрессивном тоне.

Лишь когда подключились друзья Кандинского, она, наконец, сдалась. Осенью 1926 года мебель прибыла из Мюнхена. Мюнтер присовокупила к мебели и другим предметам обихода четырнадцать картин и несколько этюдов. При распаковке одного из чемоданов с бельем мы обнаружили папку с акварелями, запрятанную глубоко на дне чемодана. Кандинский открыл папку и нашел — о, чудо! — свою первую абстрактную акварель, датированную 1910 годом. Он сиял от счастья. Этот лист бесценен, он является первым свидетельством абстрактного искусства. Я уверена: Мюнтер отправила нам этот чемодан вместе с остальными по ошибке.

Сотни работ — картины, акварели и графические произведения — остались у нее. Кандинский старался получить обратно хотя бы часть из них, но Мюнтер не уступала и даже не составила списка оставшихся у нее произведений, о котором Кандинский так просил ее. То же случилось и со всей перепиской его с друзьями, знакомыми и великими современниками.

Думаю, каждый поймет, почему к воспоминаниям Кандинского о Габриэле Мюнтер примешивалась горечь. Лично я никогда не вмешивалась в их отношения. Являясь единственной наследницей Кандинского, я была вправе заявить свои претензии по поводу удерживаемых ею произведений, но так и не сделала этого. Я согласилась с тем, что они как часть Фонда Габриэлы Мюнтер будут находиться в собрании мюнхенской галереи Ленбаххаус. Картины и сейчас висят там на почетном месте.

Живя в Дессау, мы с Кандинским дважды бывали в Мюнхене, и оба чувствовали себя несколько подавленно. Мечтая показать мне Мурнау, он ни за что не хотел встречаться с Мюнтер, и она была препятствием. Мне довелось побывать в Мурнау лишь в конце 1973 года по случаю большой выставки Кандинского. Увидев этот прекрасный клочок земли своими глазами, я поняла, почему он так любил его.

С Габриэлой Мюнтер мы встретились только в 1949-м. Людвиг Гроте организовал в мюнхенском Доме искусств выставку, посвященную «Синему всаднику». Когда я приехала в Мюнхен на открытие, мне представили Мюнтер. Гроте перед этим спросил: «Вы не против, если я приглашу Мюнтер?» И я ответила, что очень хочу познакомиться с ней, мы должны думать об искусстве и не примешивать к этому личные дела. Не знаю, было ли это случайностью или задумкой организаторов, но на церемонии открытия мы сидели вместе с Мюнтер. В короткой беседе я дала ей понять, что подвела черту под всем, что было в прошлом, и сказала: «Если окажетесь в Париже, буду рада видеть вас у себя в гостях. Вам наверняка интересно увидеть картины Кандинского парижского периода».

Зная, что она живет с Йоханнесом Айхнером, я пригласила их обоих. Но Мюнтер не изменила своему упрямому характеру. «Я никуда не выезжаю», — неприветливо ответила она. Господин Айхнер вежливо поблагодарил за приглашение: «Мне было бы очень интересно. Как только получится, я с радостью к вам загляну». Мюнтер оставалась безучастной и во время приема, когда я попыталась с ней заговорить. Я чувствовала, что она избегает меня. Ревновала ли она ко мне? Не знаю.

Организовав в 1962 году в галерее Мага выставку под названием «Синий всадник», я показала в числе других работ картину, которую Мюнтер представила на первой выставке «Синего всадника». Я сделала это из соображений целостности впечатления. Это был «Натюрморт» 1911 года, который сейчас находится в городской галерее Ленбаххаус.

Рудольф Бауэр

В конце 1960-х годов одна из немецких ежедневных газет разместила данное мной интервью. Оно содержало цитату, смысл которой был полностью искажен, что едва не стоило мне судебного процесса с вдовой Рудольфа Бауэра, Луизой Бауэр, живущей в Америке. Я бы никогда не позволила себе, хотя бы из этических соображений, публично заявить: «Бауэр? Это всего лишь плохой художник, подражавший Кандинскому». Я считаю своим долгом представить этот сюжет в правильном свете. Бауэра Кандинский видел в своей жизни трижды, и все три раза я при этом присутствовала.

Первую встречу устроил Георг Мухе. Кандинский тогда работал в Баухаусе в Дессау. В 1928 году Мухе как-то позвонил ему и сказал: «Недавно я разговаривал с Рудольфом Бауэром. Он просил передать вам, что очень хочет познакомиться с вами лично. Он с радостью примет вас у себя, если вы приедете в Берлин».

В 1928 году мы отправились в гости. Кандинский позвонил Бауэру, и они договорились встретиться у него дома. В условленный час мы стояли перед зданием, похожим на дворец, оно располагалось посреди дивного парка. На табличке мы прочли «Империя духа». Это показалось нам странным. Кандинскому сразу вспомнилось название его книги «О духовном в искусстве».

Мы зашли в дом, где нас встретили дворецкий и служанка. Элегантно одетый дворецкий, казалось, сошел с обложки модного журнала. Как только мы сняли верхнюю одежду, появился Бауэр собственной персоной. На его пальце сияло массивное бриллиантовое кольцо, бриллиантовая булавка украшала галстук. Он был чересчур щегольски одет.

Бауэр был сама любезность. Он повел нас в гостиную со стенами, задрапированными бархатом. На этом фоне висели большие картины. Кандинский бросил взгляд на меня, и я поняла, о чем он думал. При взгляде на эти картины сразу чувствовалось, сколь мощным источником вдохновения были для него произведения Кандинского.

Потом он показал свою спальню, где стояли две кровати. Удивившись, я простодушно сказала: «Как? Я не знала, что вы женаты». — «Нет-нет. Я никогда не женюсь, — возразил Бауэр, — просто считаю, что две кровати в спальне — это удобно. Да и выглядит лучше».

Расспрашивать я больше ничего не стала.

В спальне висели картины его раннего периода, реалистическая живопись, как мне показалось, с легким налетом садизма. Затем мы оказались в библиотеке Бауэра. Полки, сверху донизу заполненные книгами, закрывали стены. Я не переставала удивляться. «Боже мой, — вырвалось у меня, — сколько же надо времени, чтобы все это прочитать?» Бауэр парировал: «Мне не надо читать. Я все знаю».

Мой взгляд упал на часы, и он сказал: «Не удивляйтесь, часы показывают мадридское время». Это мало что объясняло, но я предпочла не спрашивать.

Снова вернувшись в гостиную, обставленную китайской мебелью, мы расположились в удобных креслах. Нам подали чай. Я снова обратила внимание на часы. Бауэр, наблюдавший за мной, сказал: «Это не берлинское, а пекинское время». Едва он закончил фразу, сквозь открытую дверь ворвался немецкий дог и улегся на ковре, прямо у меня под ногами.

— О, какой у вас замечательный пес! — сказала я.

— Да, только слишком темпераментный. Вчера едва не откусил руку садовнику.

Меня прошиб холодный пот. Кандинский, до тех пор в основном молчавший, возмутился:

— Я бы попросил вас вывести собаку из комнаты, пока она не поступила с нами, как с вашим садовником.

Бауэр изменился в лице, но пошел к двери на террасу и запер пса снаружи.

После чая он повел нас дальше по своему помпезному дому. Он даже открывал шкафы, вероятно чтобы произвести на нас впечатление своим достатком. В одном из шкафов размещалась необъятная коллекция дорогих костюмов и брюк. «В сущности, ничего особенного, всего лишь тридцать пар брюк», — сказал он нарочито небрежно.

Под конец нам пришлось заглянуть и в ванную комнату, где была представлена почти вся линейка продукции Элизабет Арден. Она соответствовала стилю жизни Бауэра — жизни роскошной и расточительной. На его автомобиле, одном из самых изысканных, какие можно было тогда купить, нас доставили в отель.

Мы пригласили Бауэра с ответным визитом в Дессау. Он приехал в 1929 году, и мы провели тогда приятный вечер. Во время этой встречи он сообщил о приезде Соломона Гуггенхайма.

Прошло четыре года, прежде чем мы снова увиделись. В 1933 году в Берлине нас навестила Галка Шайер, и по ее просьбе Кандинский устроил общую встречу. Бауэр пригласил нас вместе с ней. После мы никогда не виделись с ним и ни разу не обменялись ни единой строчкой.

Бауэр хлопотал у Соломона Гуггенхайма за Кандинского, но эти хлопоты не были лишены корыстных соображений. В конце 1920-х годов, когда создавалось собрание нью-йоркского музея Гуггенхайма, его директором стала Хилла Рибей, близкая подруга Бауэра. Она приобрела целый ряд его работ для музея, специализировавшегося на абстрактном искусстве. А теперь представьте себе закупочную политику, которая бы игнорировала самого основателя абстрактной живописи. Бауэру это тоже было невыгодно.

Рибей представляла себе творчество Кандинского ничуть не хуже Бауэра. Оба имели связи с Хервартом Вальденом, в галерее которого она впервые увидела «Красное пятно I» 1914 года. Стоя перед этой картиной, она познакомилась с Бауэром, как сама мне однажды рассказывала. Мы же впервые познакомились с произведениями Бауэра лишь у него в гостях в 1928 году. До этого Кандинский не имел возможности что-либо вообще знать о его творчестве. Позже, в 1929 году, Соломон Гуггенхайм появился у нас в Дессау со своей женой Хиллой Рибей, чтобы выбрать в мастерской Кандинского несколько картин для своего собрания. Гуггенхайм производил импозантное впечатление, это был культурный и скромный человек, и Кандинскому он сразу пришелся по нраву. Гуггенхайм пригласил его в Нью-Йорк сделать доклад об абстрактной живописи. Хилла почувствовала угрозу для Бауэра. «Наверно вы не сможете принять приглашение, если не знаете английского», — сказала она. Кандинский сразу понял, к чему она клонит: «Я понимаю, в чем проблема, — ответил он. — Тем не менее, я рад, что господин Гуггенхайм предоставил мне эту возможность. Наверное мне стоит заняться английским». Он не раз собирался взяться за дело, но всегда что-то мешало.

В Дессау Гуггенхайм купил «Композицию VIII» и две другие небольшие работы. За год до этого он уже приобрел две его картины на берлинской выставке «Ноябрьской группы»{232}.

Широко распространено заблуждение, что с помощью Гуггенхайма мы обогатились. Помимо трех работ в Дессау и двух в Берлине Гуггенхайм приобрел еще одно произведение на Весенней выставке, проходившей у Кристиана Зервоса, — работу 1934 года. Разумеется, это принесло нам материальную выгоду, однако обширная коллекция Кандинского, которой располагает Музей Гуггенхайма, пополнялась из каких угодно источников, кроме мастерской Кандинского. Подавляющее большинство работ происходило из немецких музеев и собраний, избавлявшихся от своих сокровищ, когда он был дискриминирован при нацистах и причислен к «дегенеративным» художникам.

Заблуждаются и те, кто считает, что Гуггенхайм или Хилла Рибей открыли Кандинского Америке. Задолго до них, еще до того как Кандинский покинул Германию, в 1914 году один из его больших холстов{233} был куплен нью-йоркским Музеем Метрополитен. Кроме того, еще до Первой мировой войны произведения Кандинского включили в свои собрания американские коллекционеры Эдвин Р. Кэмпбелл{234} и Джером Эдди{235}. Не стоит забывать и о Катерине Дрейер, которая в 1923-м приобрела его композицию «Синий круг».

Случай с Буххаймом

Занимаясь наследием Кандинского после его смерти, я обрела печальный опыт. Самой ужасной была тяжба с мюнхенским издателем Лотаром Гюнтером Буххаймом, в процессе которой меня поочередно обвиняли в несговорчивости, ревности и наконец — даже в жажде наживы. Хроника этого процесса в немецкой прессе, которая практически вся была на стороне моих оппонентов, сопровождалась, как дешевый роман, прискорбными подробностями. Поскольку до сих пор я не имела возможности публично изложить свою точку зрения на разногласия с Буххаймом, рада сделать это здесь и сейчас.

Повод к процессу, который я называю своей «тринадцатилетней войной», был следующим: в январе 1957 года меня в моей парижской квартире посетил господин из Мюнхена, представившийся Лотаром Гюнтером Буххаймом. Он хотел, чтобы я поддержала его издательский проект, посвященный «Синему всаднику». Я сочла идею стоящей, но не могла сразу поддержать ее, так как в то же самое время Людвиг Гроте, ныне покойный директор Германского музея в Нюрнберге, сообщил мне, что интересуется этой темой. Поскольку Гроте уже получил мое согласие на воспроизведение картин Кандинского, необходимых для задуманной книги, я посоветовала Буххайму связаться с Гроте и выяснить, не откажется ли он от своего замысла в его пользу. Я знала, что Гроте перегружен работой и планировал заняться книгой о «Синем всаднике» через несколько лет. Также я поставила условие перед сдачей книги в набор предоставить мне часть текста, касающуюся исторических моментов, разумеется, если Буххайм заинтересован в проекте. Тем самым я хотела добиться, чтобы в текст не закрались ошибки и неточности, которые столь часты в других публикациях о «Синем всаднике». Меня интересовали только исторические факты, разумеется я никак не собиралась влиять на авторские оценки.

Я ясно дала Буххайму понять, что в случае, если он нарушит эти два условия, книгу придется издать без репродукций работ Кандинского. Также я поставила его в известность, что являюсь единственной наследницей Кандинского и обладаю всеми авторскими правами на его произведения в моем собрании, во всех французских и зарубежных собраниях, а также в Фонде Габриэлы Мюнтер.

С моими условиями Буххайм согласился. Он обещал связаться с Людвигом Гроте, договориться с ним, а потом снова приехать ко мне в Париж для дальнейшего обсуждения проекта.

Очевидно с целью завоевать мое доверие он рассказал мне об уже опубликованных им книгах по искусству, которые сам он называл лучшими в Германии. По возвращении в Мюнхен он собирался прислать мне книгу о группе «Мост», чтобы окончательно убедить меня в целесообразности издания книги о «Синем всаднике». Но потом я долгое время ничего не слышала о Буххайме и даже решила, что он забросил свои планы. Однако из письма 1957 года, полученного осенью, следовало обратное. «Рад сообщить, — писал он мне, — что вскоре вышлю Вам книгу о „Синем всаднике“».

Я пришла в ужас. Что мне было делать? Я сразу написала Буххайму и попросила его приехать в Париж, чтобы прояснить ситуацию. Он ответил, что не сможет, так как работа над книгой отнимает много времени. Он заявил, что издание почти готово и я смогу увидеть его в ближайшее время. А чтобы я не волновалась, он пришлет мне через пару дней рукопись со всеми упоминаниями о Кандинском. Что за фарс? Книга уже в печати. Что бы я могла изменить в ней?

Действительно, я получила рукопись по почте. Но какая гадость! Кандинский вскипел бы от гнева, прочтя этот текст. Автор описывал его личную жизнь, воспроизводя сплошные небылицы. Факты его творческой биографии также не всегда соответствовали истине.

Я проконсультировалась с адвокатом из Общества авторских прав. После проверки правового статуса мы решили потребовать от Буххайма незамедлительно явиться в Париж. Он приехал и во время переговоров признался моему адвокату, что ничего не сможет изменить, поскольку книга уже напечатана, но выразил готовность исправить допущенные ошибки во втором издании.

Книга вышла в 1959 году с 69-ю репродукциями произведений Кандинского, большинство из которых я не считаю показательными. Принципиально и то, что многие из них вообще не относились ко времени «Синего всадника» или никак не соответствовали тексту. Буххайм воспроизвел также 58 картин Франца Марка — и тоже без разрешения наследников.

Тогда я и наследники Франца Марка решили предъявить Буххаиму совместный иск. Он начал мне угрожать: «Если вы начнете процесс против меня, я выставлю вас не в лучшем свете в немецкой прессе». К сожалению, он свое слово сдержал. Немецкая пресса поверила ему и, не разбираясь, напечатала все, что он решил сделать достоянием публики. Странным образом Буххайм не решился поступить так же с наследниками Марка.

Начался процесс. В первой сессии он проиграл. Согласно решению суда книги подлежали изъятию, а клише уничтожению. В деле против наследников Марка Буххайм признал поражение, о чем нигде не упоминал впоследствии. Со мной же он продолжил судиться, обвиняя меня во всех грехах и распространяя слухи, что я неправа. Это было легко, поскольку, находясь в Париже, я не имела возможности опровергнуть его обвинения.

Во второй сессии победил Буххайм. Я подала апелляцию. К счастью, мне удалось привлечь свидетелей, знакомых с ситуацией, и в суде они все объяснили.

Процесс затягивался. В 1973 году Федеральный суд, заседающий в Карлсруэ, вынес окончательное решение в мою пользу. Это была заслуга профессора Филиппа Мёринга, успешно представлявшего мои интересы. Буххайм должен был уничтожить все клише, все сброшюрованные и не сброшюрованные в книжный блок репродукции произведений Кандинского. Затем он должен был возместить мне судебные издержки и предоставить сведения о производстве и реализации книги. На следующем судебном разбирательстве мой мюнхенский адвокат Георг Отт добился отказа Буххайма от прибыли, заработанной на книге, в мою пользу. Деньги я перечислю в детский дом.

В завершение хочу отметить, что наша крепкая выдержка в этом отвратительном судебном процессе сослужила службу всем художникам. Нельзя допустить, чтобы произведения искусства выдавались кому угодно и для каких угодно целей.

В защиту вдов художников

Вдов художников любят, почитают, ненавидят, окружают лестью, мучают и ищут их расположения. Их обвиняют в том, что они трудные, тщеславные, высокомерные, капризные, требовательные, ревнивые, властолюбивые, алчные и эгоцентричные.

Откуда взялись эти штампы, я не знаю. Вдовы несут большую ответственность, особенно если их мужья были признанными художниками. Они — стражи и управляющие завещанного им творческого наследия. Я считаю, что супруга должна обладать большим мужеством, уверенностью в себе, силой и стойкостью, чтобы упрочиться с наследием своего мужа в художественном процессе и на художественном рынке. Порой приходится выбирать одиночество во избежание лицемерного общества и расчетливой лести. При этом легко впасть в немилость тех, чьи интересы каким-либо образом пострадали. Так начинаются сплетни, ложь и травля. Вдова художника оказывается под перекрестным огнем прессы лишь потому, что всерьез защищает его наследие.

Про меня распространяют множество невыносимых сплетен. Рассказывали, например, что я, якобы, очень тяжелый человек, неспособный на сотрудничество. Буххайм не побоялся полемизировать на тему «сожжения вдов». На это могу сказать только, что для меня большая радость работать с серьезными музейными сотрудниками, издателями и галеристами. Решусь даже утверждать, что делаю это с восторгом и в отношениях проявляю великодушие. Я не люблю выпячивать себя, мне это не нужно для самоутверждения.

В любой жизненной ситуации я руководствовалась основным принципом Кандинского: принципом скромности. Единственное, что имеет значение, это творчество Кандинского. Я забочусь о нем и не готова выдать его противникам. Все то время, что длился процесс с Буххаймом, я не выдала ни одной картины Кандинского для показа в Германии без разрешения. А почему, собственно, я должна была это делать, если атмосфера там была настолько отравлена? Сейчас, когда справедливость восторжествовала, я поддерживаю прекрасные отношения с музеями, галереями и издательствами в Германии, и у этого сотрудничества прекрасный климат.

Проблемы с галеристами

Кандинский не раз обжегся, общаясь с множеством галеристов. Некоторые его попросту обокрали. Неприятности были у него, в частности, с Хервартом Вальденом. Когда в 1914 году началась война, целый ряд его картин остался у него в Берлине. Тогда же Кандинский отослал ему письмо из Швейцарии с просьбой не продавать ни одной из этих работ, но Вальден не придал этому значения. В конце 1921 года мы приехали в Берлин из России, и Кандинский сразу же разыскал его с целью убедиться в сохранности своих произведений. Вальден ошарашил его ужасным известием: «Я все продал. Но денег вы не получите. Я банкрот».

Кандинскому ничего другого не оставалось как подать на Вальдена в суд. С ним судился и Марк Шагал, с которым он поступил так же. Мы должны были довольствоваться мизерной компенсацией. В конце концов мы получили обратно три картины, которые Вальден раздобыл в каких-то подозрительных местах. Дополнительно он выплатил нам 40 тысяч марок. Это были совершенно обесценившиеся бумажки, которыми мы, в лучшем случае, могли оклеить у себя стены. Купюры до сих пор хранятся у меня — на память о предприимчивом торговце картинами. Кандинский оценивал ущерб, составивший 140 тысяч золотых марок.

Даже в 1936 году этот скандальный инцидент все еще не давал ему покоя. В письме он рассказал своему другу Рупфу, как лишился денег: «Постепенно привыкаешь к потерям. В России непосредственно перед революцией мне удалось так устроить свои дела, что я должен был стать человеком, обеспеченным „до конца жизни“. Но потом остался буквально без гроша. В Германии я узнал, что с продажи более 70-ти моих картин я не получу ничего, потому что мой галерист истратил деньги и не имеет гроша за душой, поэтому возместить ущерб не сможет. Иначе бы я сейчас был французским миллионером. Впрочем, я наверняка лишился бы этих денег во время немецкой инфляции. Недавно еще мою супругу начала беспокоить сберкасса. Надеюсь, ничего плохого там не случится. Я всегда говорю, что у нас нет оснований для жалоб, если сравнивать нас с другими людьми и многими художниками. Буду надеяться, что французское и швейцарское правительства научатся у американцев, англичан и бельгийцев, как сделать жизнь дешевле даже после потрясений. Здесь же мешает очень неспокойная политическая ситуация»{236}.

В том, что сотрудничество с Галкой Шайер протекало не так, как нам всем бы хотелось, нет ее вины. В 1924 году Шайер организовала выставку группы «Синяя четверка», основанной в том же году. Эта выставка путешествовала по Америке, в ней участвовали работы Кандинского, Клее, Явленского и Файнингера. Я уверена, что Шайер — кристально честный человек. Но так случилось, что картины пропали, и среди них — несколько очень важных произведений Кандинского. Когда она умерла, я постаралась найти и получить обратно пропавшие картины. Часть мне удалось вернуть, другую, пропавшую из собрания самой Шайер, нет.

С Нирендорфом у меня тоже возникла проблема. Он должен был Кандинскому большую сумму, и когда он умер в Америке в 1940-х годах, у меня на руках не осталось ничего кроме его долговой расписки на много тысяч долларов. Мне пришлось подключить адвоката, который взял на себя хлопоты по возвращению картин. Вскоре выяснилось, что какие-то из их числа исчезли. Кроме того, Нирендорф продал несколько работ без моего ведома. Несколько картин забрал у него нью-йоркский галерист И.-Б. Нойман с целью показать их на выставке, но позволил себе распоряжаться ими по своему усмотрению. Он просто продал их, не перечислив мне ни пенни.

Кандинский благоразумно избегал подобных связей и не обременял себя договорными обязательствами с какими-либо конкретными галеристами, опасаясь, что рано или поздно окажется под давлением и утратит свободу действий. Полностью он доверял лишь галеристке Жанне Бюше, у которой трижды выставлялся. Бюше, со своей стороны, насколько я помню, тоже не составляла договоров с художниками. Она трогательно заботилась обо мне, но потом внезапно и серьезно заболела и вскоре умерла.

После смерти Кандинского стало очевидно, что мне необходим галерист, который бы представлял мои интересы. Рене Друан сам предложил помощь и стал всячески меня поддерживать. К сожалению, он был не очень успешным предпринимателем, как это часто бывает с замечательными знатоками и любителями искусства. Дружбу с Рене Друаном и его чудесной женой Ольгой я никогда не забуду. Я очень благодарна им обоим.

Вскоре я поняла, что надо отказаться от услуг Друана и найти специалиста, более сведущего в делах. Мои намерения стали известны в кругу галеристов, и они один за другим стали осаждать меня. Пришлось выбирать. К тому моменту я познакомилась с Луи Клайо, ранее руководившим «Галери Карре»{237}, а тогда возглавлявшим «Галери Маг». Я была уверена, что могу доверить ему работы Кандинского. Так в 1952 году возник договор с «Галери Маг» сроком на пять лет.

После окончания срока действия договора я оставалась с этой галереей, в общей сложности наше сотрудничество длилось 18 лет — долгое время, возможно даже слишком долгое. Когда Клайо ушел из «Галери Маг», она перестала уделять особое внимание работам Кандинского, которые, на мой взгляд, были представлены там недостаточно хорошо. Сотрудничество становилось все труднее не в последнюю очередь и потому, что я — одинокая женщина.

Я отказалась от «Галери Маг» и в 1971 году перешла к базельскому галеристу Эрнсту Баиелеру, чья галерея считается лучшей в Европе. Я по сей день готова петь Баиелеру «песнь песней». Его радение о Кандинском — образец для подражания. По-человечески мы тоже ладим с ним как нельзя лучше.

Эксклюзивный договор с Байелером распространяется на живопись, акварели и гуаши, но не на графику и рисунки. Ими я владею единолично. Байелер несказанно облегчает мне заботу о наследии Кандинского. Он ведет трудные переговоры и берет на себя мучительные и отнимающие время формальности, связанные с многочисленными выставками Кандинского.

Кандинский за всю жизнь не заработал больших денег с помощью своих галеристов. Если и получал какие-то деньги, сразу щедро их тратил. Он не был скрягой, хотя и старался рассчитывать средства с учетом дальних планов. В отличие от многих коллег художников, он почти всегда имел счастливую возможность продавать свои картины. Впрочем, я вспоминаю, с каким трудом продавались поначалу его картины с изображением архитектуры. В 1926 году этот барьер был преодолен. С этого времени продавцы стали интересоваться в равной мере и более ранними, и последними работами Кандинского.

Отмечу также, что Кандинскому как преподавателю Баухауса была положена пенсия, которую до начала войны переводили на его счет из Германии во Францию. Каждый месяц мы получали эти «деньги на черный день». Всеми средствами управляла я, поскольку Кандинский не хотел загружать себя финансовыми или организационными вопросами. Это он доверил мне. Друзьям он говорил: «Нина — мой министр внутренних дел».

Часто мне приходится слышать, что цены на произведения Кандинского сильно завышены. Я спрашиваю себя: на чем основывается оценка стоимости его произведений? Следует учитывать, что творческое наследие Кандинского небезгранично. Он создал не так много произведений, как некоторые художники, но цены на их работы не ниже сегодняшних цен на Кандинского. Он создал 738 живописных произведений (они перечислены в его домашнем каталоге), 730 акварелей (все они без исключения внесены в его домашний каталог после 1922 года) и определенное число этюдов, рисунков и графических работ. Любой человек, разбирающийся в искусстве и имеющий представление о том, что такое качество, должен признать, что каждая его работа — это безупречное произведение искусства, соответствующее — в этом у меня нет никаких сомнений — своей оцененной стоимости.

Кандинский одинаково владел всеми техниками. Его картины, гуаши и акварели имели для него такую же ценность, как графика и рисунки. Все они были частью его самого. Разумеется, некоторые рисунки рассматриваются как подготовительные к картинам, но это вовсе не означает, что он ценил их меньше. В конце концов их тоже можно считать самостоятельными произведениями.

Цены на свои работы Кандинский назначал не «согласно прейскуранту», он действовал чисто субъективно. Если какая-то картина была особо близка его сердцу, он ставил высокую цену. Размер произведения, конечно, тоже имел значение.

Сейчас на художественном рынке очень мало картин Кандинского. Большинство из них уже заняли окончательное место в музеях по всему миру. Однако спрос на него, как и прежде, высок. Я совершенно уверена, что ограниченное предложение и высокий спрос еще выше поднимут цены. Кого-то, может быть, тревожит эта эскалация цен, меня эта тенденция не беспокоит, она лишь показывает, что творческое наследие Кандинского ценится все выше.

Великий художник, выдающаяся личность

Как я могла убедиться, русские — самые верные мужья. Французские мужья эгоцентричны, немецкие всегда демонстрируют свою маскулинность.

Я вышла замуж за русского человека редкого благородства, великого художника и выдающуюся личность. Если женщина действительно любит мужчину, она должна ответственно вести его хозяйство и уметь хорошо готовить. Она должна быть в тени своего мужа и пожертвовать многим, чтобы он смог состояться и работать, не обременяя себя заботами. Я это сделала, поэтому наш брак был таким счастливым, поэтому ни дня нашей жизни мы не провели врозь.

Было много препятствий, которые надо было преодолеть. Я пыталась всеми силами облегчить Кандинскому жизнь. Он обладал сильным характером, который очевиден в его искусстве. На уступки он шел лишь в том случае, если это не вредило его творчеству. Произведения Кандинского несут в себе особую мораль, очень ясную, передающуюся зрителю. Я часто слышала от посетителей выставок Кандинского: «Эти картины вдохновили и укрепили меня. Они придали мне сил».

Но уж моралистом Кандинский никогда не был. Морализаторство казалось скучным нам обоим. Он был верующим человеком, при этом нечасто посещал церковь. Мы ходили на службу только по случаю больших русских православных праздников, но и тут бывали исключения. Например, я помню, как в ночь на Пасху 1936 года мы слушали пасхальную службу по радио. Кандинский рассказал об этом в письме своему другу Рупфу, не умолчав о том, как скучает по московским пасхальным праздникам: «Утром мы мысленно отправимся в старую Москву, где в свое время так прекрасно и волнительно до глубины души праздновалась Пасха»{238}.

Кандинский был верным мужем. Поскольку он был красив, образован, элегантен, умен, имел представительную фигуру, он пользовался большим успехом у женского пола. Но в окружении женщин оставался почти равнодушен. Между нами царило полное доверие, и я никогда не ревновала, если женщины крутились вокруг него.

Ему было важно видеть меня хорошо и элегантно одетой. Ему доставляло удовольствие, когда его женой восхищались. Помню, как на первую зарплату в Баухаусе он купил в одном из ювелирных магазинов сережки с черным и белым жемчугом, пришел с ними домой и, сияя от счастья, подарил мне. В частной жизни он был прирожденным щедрым кавалером.

Он рассказывал мне, что в юности отличался импульсивностью и порой неожиданно впадал в неконтролируемую ярость. Ему стоило больших усилий приучить себя к самодисциплине. Уже зрелым мужчиной он олицетворял самообладание, независимость и уравновешенность. Не скрою, что случались и такие дни, когда он казался мрачным и подавленным — в основном из-за творческих проблем. Но я не припомню случая, чтобы Кандинский утратил самообладание из-за каких-то внешних обстоятельств, ему было свойственно исключительное внутреннее равновесие.

Он был, в сущности, тихим человеком, не знавшим тщеславия. Как многих великих людей, его характеризовала скромность. Я считаю, что нескромные люди не могут стать большими художниками. Свою посредственность они стараются преодолеть дурными выходками.

Из уважения к правде Кандинский всегда признавался друзьям в своих ошибках и заблуждениях. Он обладал выраженным стремлением к чистоте и порядку. Эта черта характера особенно проявлялась в его мастерской. «Если художник терпит в своей мастерской грязь, это свидетельство дурного вкуса. Я могу заниматься живописью и в смокинге».

Во время работы он всегда надевал домашнюю куртку. С красками обращался бережно. Он ненавидел пятна краски на мебели или цветные кляксы на полу. К своей мастерской он относился как к святая святых. После работы он отдыхал, слушая музыку, читал или ходил в кино. В его библиотеке стояли книги Чарлза Диккенса, которого он читал в русских переводах, Гоголя, Достоевского и Толстого — это лишь основные имена. Во время отпуска он с удовольствием читал детективные романы.

Долгое время он увлекался астрологией и астрономией. Я, кстати, тоже. Интерес к этим вещам возник у нас еще в Баухаусе. Некоторые баухаусцы были восторженными приверженцами гороскопов и вели долгие дискуссии на эту тему. Гороскопы нам составлял Йост Шмидт. Я верю, что в гороскопах таится правда. Мы все — часть природы, а у природы свои законы. Гороскопы — итог глубокого изучения этих законов, и они находятся во взаимосвязи с людьми. Разумеется, было бы неправильно стать рабом гороскопов. Я интересуюсь ими, однако они не влияют на принятие мною решений. Кандинский тоже не ставил себя в зависимость от них.

Газеты Кандинский считал абсолютно никчемным изобретением, лишь отнимающим у людей время. Поэтому газет он принципиально не покупал. Зато с удовольствием слушал классическую музыку. В последние годы наше собрание грампластинок не включало записей Вагнера. Энтузиазм ранних лет по поводу «Лоэнгрина» давно прошел. Ему не нравились ни пафос, ни длительность опер Вагнера. Помню, как однажды в парижские годы мы пошли на оперу Вагнера, и это стоило Кандинскому больших сил. Он выдержал представление до конца только потому, что дирижировал наш друг Франц фон Хёсслин. Он очень просил нас прийти.

Абсурдно утверждать, что Кандинский был антропософом. Он сердился, когда кто-то называл его так. Он был открыт для антропософии, но не сделал ее основой своего мировоззрения. В его мюнхенском живописном классе училась девушка, принадлежавшая к Антропософскому обществу{239}. Рудольф Штайнер однажды просил Кандинского присоединиться к ним, но он отклонил предложение.

Родина творчества Кандинского

Какая страна претендует на Кандинского? Будь он сейчас жив, ему бы в голову не пришло назвать себя исключительно русским человеком. Да, он родился в России, но у нее мало оснований претендовать на его наследие. Произведения художника лежат в запасниках русских музеев, и этого достаточно для понимания того, какое место отводится там его творчеству.

Германия рано стала для Кандинского вторым домом, второй родиной. Именно здесь он пользовался большим уважением, что говорит о художественном чутье немцев. Франции, которой он был благодарен за гостеприимство, понадобилось слишком много времени, чтобы признать Кандинского как художника. И все же Франция стала его третьей родиной. Он умер в Париже французским гражданином. Похоронен на кладбище в Нёйи.

Так кто же может претендовать на Кандинского? Россия, Германия и Франция — главные этапы его насыщенной жизни. Во всех этих странах находятся его эпохальные произведения. Кому же достанется его наследие?

Поскольку я считаю, что ряду известных музеев мира не хватает отдельных произведений Кандинского для комплектации соответствующего раздела, я буду всерьез рассматривать вопрос, которому из них я передам в собственность ту или иную его работу. Мне важно, чтобы Кандинский был представлен в ведущих собраниях и занимал там достойное место. Наследие должно сохраняться в нынешнем виде и не распадаться на части. Я еще не приняла окончательного решения, где оно будет находиться. Я не буду ставить условие, требуя строительства специального музея для наследия Кандинского, потому что он, как и все гении, принадлежит человечеству и его произведения должны находиться среди работ других известнейших художников.

В начале 1976 года я приняла решение пожертвовать пятнадцать картин и пятнадцать акварелей Музею современного искусства Центра Бобур, которым руководит Понтус Хюльтен. Я выбрала произведения, наиболее характерные для каждого периода творчества Кандинского. Самая ранняя картина датирована 1908 годом, самая ранняя акварель — речь идет о его знаменитой первой абстрактной акварели — 1910-м. Кому передать другие произведения, предстоит подумать.

Служение наследию

Мне бы хотелось, чтобы выставку Кандинского показали наконец в России. Кажется абсурдом скрывать от общественности одного из самых выдающихся русских художников. Россия — обладательница важнейших и прекрасных его работ. Bceгo в запасниках русских музеев находится 43 картины и неопределенное число акварелей Кандинского. Условия их хранения оставляют желать лучшего, и я испытываю на этот счет серьезные опасения.

Во время визитов в Москву и Ленинград в 1958 году я получила разрешение увидеть эти работы. Они показались мне технически безупречными. Приняв во внимание их материальную и художественную ценность, пора понять, что их место на стенах, а не в подвалах музеев, тем более что интерес к Кандинскому в Советском Союзе растет. Россия должна гордиться перед всем миром, что обладает такими сокровищами.

Искусство Кандинского — чистая живопись без полемических аллюзий, идеологических предпосылок и намека на агитацию. Люди в России ждут, когда же им представится возможность увидеть это чистое искусство собственными глазами. Советское правительство не должно бояться пустить эти картины в музеи.

Произведения Кандинского, находящиеся в России, относятся к экспрессионистическому и абстрактному периодам его творчества. Среди них и моя любимая «Композиция VI». Уверена, что на основе сорока трех работ можно сделать впечатляющую выставку, но в этом направлении ничего не предпринимается. Вместо этого люди в России посвящают себя культу личности или военной тематике — сюжетам, одобренным наверху. Вся эта живопись — гипертрофированного размера, совершенно низкопробная и никак не соответствующая планке, заданной Кандинским. Это плохо намалеванная фотография, а не «отражение нашей эпохи», как того требовал Кандинский от любого вида искусства.

Я стараюсь всеми силами сделать так, чтобы Кандинский занял в России свое место. Это сложная задача, с которой я не справлюсь в одиночку. К счастью, я многое могу сделать для его произведений в Европе и за океаном.

Когда Кандинский умер, я подумала: «Это конец всему». Я чувствовала себя одинокой и покинутой. О втором браке не могло быть и речи, хотя никто этого не понимал. Ни один мужчина не выдерживал сравнения с Кандинским в моих глазах. Поэтому я сконцентрировала всю энергию на работе с его наследием, и это дало мне новые силы, а моей жизни — новый чудесный смысл.

Мне пришлось столкнуться с множеством трудностей. На поддержку со стороны его коллег я совсем не рассчитывала. Помогать укреплению славы художника Кандинского — не в их интересах. Но случались и исключения. Несколько хороших друзей и почитателей хранили ему верность и после его смерти. К ним относятся Арп, Маньелли, Сан Ладзаро, Громан и Миро. Стремясь облегчить мне боль утраты, фон Хёсслин предоставил в мое распоряжение свой летний дом в горах. Я оценила это щедрое дружеское предложение, хотя и не воспользовалась им. Особую поддержку в тяжелое время оказал мне Александр Кожев, живший в Париже и во время войны участвовавший в Движении Сопротивления.

Я чрезвычайно благодарна Герману и Маргарете Рупф, чью поддержку сложно переоценить. В бернском доме супругов-коллекционеров, — с которыми Кандинский на протяжении многих лет вел постоянную переписку, я познакомилась с Эмилио Альбизетти. Он и по сей день помогает мне надежными советами по всем вопросам, касающимся материальной части.

К старинным друзьям принадлежат Дина Верни и Карл Флинкер. Оба руководят известными парижскими галереями, и я всегда могу рассчитывать на их помощь. Они помогают мне абсолютно бескорыстно и совершенно незаменимы, ведь вдове художника постоянно приходится иметь дело с художественным рынком.

Особую благодарность я хотела бы высказать музейщику Жаку Лассеню, который всеми силами помогал Кандинскому в организации ряда его выставок за границей и много писал о нем. С этим другом, возглавляющим Музей города Парижа{240}, мне довелось сопровождать выставки Кандинского в Сан-Паулу (1974) и Токио (1976) и там популяризировать его творчество.

Оглядываясь назад, могу сказать, что работа с сотрудниками французских музеев была вполне гармоничной. Например — с Жаном Кассу, в 1958 году показавшим произведения Кандинского из нью-йоркского собрания Гуггенхайма в Музее современного искусства. Это была первая официальная выставка Кандинского во Франции. Также — с Бернаном Доривалем: в 1966 году он организовал первый ретроспективный показ его произведений{241}. С этим исключительно успешным периодом у меня связано много прекрасных воспоминаний.

Время от времени в процессе подготовки и проведения выставок возникали организационные проблемы, которые можно было разрешить лишь на правительственном уровне. Надежной опорой в подобных случаях для меня уже давно стал… Бернар Антониоз, генеральный секретарь по вопросам искусства в Министерстве культуры Франции. Он всегда находит выход из сложнейших ситуаций.

В 1967 году на вернисаже выставки Кандинского в бернском Кунстхалле я познакомилась с Карлом Гутбродом, возглавлявшим тогда отдел книг по искусству в кёльнском издательстве «Дюмон-Шауберг». Доверившись интуиции, я сразу почувствовала к нему симпатию, и он ни разу меня не разочаровал. Гутброд договорился с Биллом Громаном выпустить о Кандинском книгу в его издательстве, но сначала необходимо было обсудить множество деталей со мной, поэтому ему пришлось часто приезжать в Париж. С его визита ко мне в 1957-м началась наша близкая дружба. За время многолетнего сотрудничества с Гутбродом я приобрела ценный издательский опыт. Все возникавшие проблемы он старался решать в пользу искусства и художника. Он относится к людям чести, постепенно вымирающим в этой профессии.

Тем временем, книги о Кандинском появились во всем мире. Мне думается, Пьер Вольбу точнее других исследователей толковал произведения художника, он обладал тонким пониманием его творчества. Хотя им написаны лишь краткие статьи, они гораздо насыщеннее и понятнее иных пространных книг. Его тексты отличаются философской глубиной и многослойной интерпретацией. Издание Вольбу о рисунках Кандинского{242} — в своем роде первая публикация об этой части его графического наследия. Кроме того, он перевел на французский язык «Желтый звук» и «О духовном в искусстве».

Кропотливо работая над наследием Кандинского, я стремлюсь к поставленной цели: сообщить всему миру о величии этого художника. Мой вклад в популяризацию его наследия — это продуманные консультации и планирование выставок, которые сменяют одна другую и получают широкий общественный резонанс. Разумеется, это также подготовка изобразительного материала, находящегося в архиве, для показа и репродуцирования.

Даже если бы я не пережила Кандинского, его искусство не было бы предано забвению. Стоит ли говорить, что я обязана представлять его интересы, потому что он был моим мужем. Но что я смогла бы сделать для него, будь его искусство поверхностным и заурядным? Практически ничего. Кандинский занял место, принадлежащее ему по праву.

Возьмем Поля Сезанна, которому в жизни пришлось куда труднее, чем Кандинскому. Он почти ничего не мог продать, в то время как моему супругу это не стоило больших усилий. Количество продаж многие считают мерилом успеха, и прежде всего знаком качества. В этом смысле ни Сезанн, ни Кандинский при жизни не были особенно успешны, как иные художники, намного менее гениальные и ныне почти забытые.

Я думаю, что искусство, признаваемое публикой априори и жадно скупаемое, что называется, «с мольберта» художника, — искусство по большей части некачественное. Оно услужливо, поверхностно, не отягощено проблемами, и понять его не составляет труда. Толпа аплодирует.

Среди людей много снобов, утверждающих, что они разбираются в искусстве. Они хвалят и покупают сиюминутное. В наши дни вошло в моду заниматься искусством, коллекционировать и заново продавать. Я об этом невысокого мнения. Это дело слишком серьезное, чтобы полагаться на случай. Настоящее искусство создается художниками из внутренней необходимости, ему не по пути с модными клевретами.

При жизни Кандинского я почти не вмешивалась в его творческие дела — только если он сам просил меня выбрать вместе с ним картины для выставки. Сегодня я несу ответственность за его наследие. Эта ответственность заставляет меня крепко держать в руках бразды правления, и я решительно не собираюсь уступать их каким-то втирушам.

Премия Кандинского

Природа для художника-абстракциониста не является предметом изучения, она не дает, как говорил Кандинский, никаких образцов. Это затрудняет работу художника, полагающегося лишь на свою фантазию и следующего творческим импульсам. В отсутствие воображения и творческой силы нет и предпосылок для абстрактного искусства, речь лишь об искусстве декоративном, скучном и мертвом. Если неутомимые в своем усердии художники-абстракционисты будут создавать картины, руководствуясь одной-единственной идеей, они исчерпают интерес публики.

Я считаю, что молодых художников, обладающих выдающимися талантами, необходимо поддерживать. Эту обязанность я возложила на себя, основав в 1946 году Премию Кандинского. Ее вручают исключительно художникам и скульпторам-абстракционистам в возрасте между тридцатью и сорока годами. Выбор художников и вручение премии берет на себя комитет, состоящий из искусствоведов и художественных критиков. Члены комитета должны посещать мастерские, выставки и, самое важное, — наблюдать за эволюцией творчества возможных кандидатов.

Премия обеспечена денежным эквивалентом, выдается она нерегулярно. Последний лауреат получил 300 тысяч франков. Привлекательной премию делает не только денежная составляющая, но и творческое признание, которое она обеспечивает. Музеи и галеристы высоко ее ценят.

Однако уже семнадцать лет премия не присуждалась. Даже интенсивные поиски не дали результата: нам не удалось найти художников, достойных ее, что печально характеризует современное искусство. Просматривая список лауреатов, я ловлю себя на мысли, что в нем нет громких имен. Думаю, уместно привести здесь весь список. Перечислю лауреатов в хронологическом порядке{243}:

1946 Жан Дейроль, Париж

1946 Жан Деван, Париж

1947 Серж Поляков, Париж

1948 Макс Билль, Цюрих

1949 Жан Шаповаль (Париж, к сожалению, он умер очень рано, в 33 года)

1950 Рихард Мортенсен, Копенгаген

1951 Жан Деготекс, Париж

1952 Мари Раймон, Париж

1953 Александр Истрати, Париж

1954 Пабло Палазуэло, Мадрид

1955 Наталия Думитреску, Париж

1956 Эдуардо Чиллида, Сан-Себастьян

1957 Пьеро Дорацио, Италия.

В конце 1975 года галерея Дениз Рене показала работы всех лауреатов Премии Кандинского, собрав их в одну замечательную выставку. Мы, проводившие отбор так много лет назад, можем гордиться, что не утратили способность к критической оценке, художники же со своей стороны исполнили обещанное.

Иллюстрации

Репродукции

Синий всадник. 1903. Холст, масло. Частное собрание, Цюрих.

Без названия. 1910 (1913?). Бумага, карандаш, акварель, туш, кисть, перо. Центр Жоржа Помпиду.

Композиция V. 1911. Холст, масло. Новая галерея, Нью-Йорк.

Импровизация 28 (вторая версия). 1912. Холст, масло. Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк.

Композиция VI. 1913. Холст, масло. Государственный Эрмитаж.

Москва I. Красная площадь. 1916. Холст, масло. ГТГ.

Иматра. 1917. Бумага, акварель, чернила, кисть, перо. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Одному голосу. 1916. Бумага на картоне, тушь, акварель, перо, кисть. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. Прогулка. По рисунку В. Кандинского. 1917. Стекло, масло, фольга. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. Спящая женщина. По рисунку В. Кандинского. 1918. Стекло, масло, фольга. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. Три идола. Бумага, масло. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. На собаке. Бумага, фольга, темпера. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Эскизы настенных панно для «Свободной художественной выставки» в Берлине. 1922. Черная бумага на картоне, гуашь, белила. Центр Жоржа Помпиду.

Студенты Баухауса исполняют панно в натуральную величину. Веймар, 1922.

Воспоминание. 1924. Холст, масло. Художественный музей, Берн.

Маленькая мечта в красном. 1925. Картон, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Композиция VIII. 1923. Холст, масло. Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк.

Праздник III. 1925. Бумага, гуашь, акварель, тушь. Частное собрание.

Несколько кругов. 1926. Холст, масло. Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк.

Интимное послание. 1925. Картон, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Пасхальное яйцо. 1926. Холст, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Замедленное вращение. 1931. Картон, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Маленький красный круг. 1944. Картон, смешанная техника. Центр Жоржа Помпиду.

Документы и фотографии

Нина Андреевская. Москва, 1908.

Нина Андреевская в детстве.

Мать Кандинского Лидия Ивановна Тихеева. 1866.

Отец Кандинского Василий Сильвестрович Кандинский. 1866.

Василий Кандинский. 1871 (1872?).

Василий Кандинский в форме гимназиста. Одесса, 1885.

Антон Ашбе. 1904.

Франц фон Штук. 1896.

Антон Ашбе с учениками. Мюнхен, конец 1890-х.

В. Кандинский. Афиша первой выставки группы художников «Фаланга». 1901.

В. Кандинский с учениками школы «Фаланга» на прогулке в Кохеле. 1902.

Дом Габриэлы Мюнтер. Мурнау. Современное фото.

Габриэла Мюнтер в доме на Айнмиллерштрассе, 36. Мюнхен, 1912.

Василий Кандинский на фоне картины «Маленькие радости». Фото Г. Мюнтер. Мюнхен, 1913.

Франц Марк. 1910.

Письмо Франца Марка Василию Кандинскому. 1913.

Мария и Франц Марк в баварских национальных костюмах. Фото И. Пёльманна. Мюнхен, 1910.

Первая выставка «Синего всадника» в галерее Генриха Таннхаузера. Мюнхен, 1911.

Рисунок для обложки альманаха «Синий всадник». Последний вариант. 1911.

Друзья и участники «Синего всадника». Слева направо: Г. Мюнтер, М. Марк, Б. Кёлер, Ф. Гартман, Г. Кампендонк; сидит: Ф. Марк. Мюнхен, 1912.

Кандинские в своей квартире в Долгом переулке. Москва, 1917.

Бывший доходный дом В. Кандинского в Долгом переулке. Москва. Фото конца 1970-х.

Кандинский В. Портрет Нины Кандинской. 1917. Холст, масло. Частное собрание, Москва.

Фотография В. Кандинского в русском паспорте. Москва, декабрь, 1921.

Фотография Н. Кандинской в русском паспорте (?). 1921.

Нина и Василий Кандинские. Начало 1920-х.

Сотрудники РАХН. В. Кандинский — второй справа. Москва, 1921.

Зал В. Кандинского на XIX выставке Всероссийского центрального выставочного бюро ИЗО Наркомпроса. Москва, 1920.

Сотрудники Баухауса в мастерской П. Клее. Слева направо: Л. Файнингер, В. Кандинский, О. Шлеммер, Г. Мухе, П. Клее. Веймар, 1925.

В. Кандинский, В. Гропиус, Я.-Й. Ауд. Веймар, 1923.

Нина Кандинская. Фото Х. Эрфурта, 1924.

Василий Кандинский. 1922.

Пауль Клее с сыном Феликсом и сестрой Матильдой. Веймар, 1922.

Кандинские и Клее на прогулке в окрестностях Дессау. 1926.

Кандинские на Балтийском море. Остров Рюген, 1925.

Кандинские и Арнольд Шёнберг с супругой Гертрудой. Пёртшах-ам-Вёртерзее, Австрия, 1927.

Главное здание Баухауса по проекту В. Гропиуса. Дессау, 1926.

Удостоверение личности Василия Кандинского. Баухаус, Дессау.

Гунта Штёльцль в своей мастерской в Баухаусе. Дессау, 1928-1929.

Мастера Баухауса на крыше здания школы в Дессау. Слева направо: Й. Альберс, Х. Шепер, Г. Мухе, Л. Мохой-Надь, Х. Байер, Й. Шмидт, В. Гропиус, М. Брёйер, В. Кандинский, П. Клее, Л. Файнингер, Г. Штёльцль, О. Шлеммер. 4 декабря 1926.

Класс В. Кандинского. Дессау, 1931.

Дом В. Кандинского и П. Клее. Фото Л. Мохой. Дессау, 1926.

П. Клее и В. Кандинский перед своим домом в Дессау. 1926.

Кандинские в столовой своего дома. Фото Л. Мохой. Дессау, 1927.

Кабинет В. Кандинского с мебелью М. Брёйера.

Костюмированный праздник в доме Кандинских. Дессау, 1928.

Кандинские в Дессау. 1931.

Кандинские в «Музыкальном салоне» на фоне керамической стены по рисунку художника. Германская строительная выставка. Берлин, 1931.

Интерьер «Музыкального салона» по рисункам В. Кандинского с мебелью Л. Мис ван дер Роэ. Германская строительная выставка. Берлин, 1931.

Йожеф Сигети. 1920-е.

Франц фон Хёсслин на репетиции. Дессау, 1929.

Пит Мондриан в своей мастерской. Фото Р. Кляйн. Париж, 1937.

Хоан Миро. Барселона, 1935.

Ирен Гуггенхайм, Василий Кандинский, Хилла фон Рибей, Соломон Гуггенхайм. Дессау, 1930.

Рудольф Бауэр в своем доме. Берлин, 1930.

На открытии первой выставки объединения «Круг и квадрат». Крайние справа – Н. и В. Кандинские. Париж, 1930.

Герман и Маргрит Рупф с Василием Кандинским. Фото Н. Кандинской. Мюррен, Швейцария, 1937.

Вилл Громан. Фото Х. Хеккель. Дрезден, 1947.

Жан Кассу в своем кабинете. Париж, 1954.

Эрнст Байелер. Базель, 1970.

Гуальтьери ди Сан Ладзаро. 1960-е.

Жанна Бюше. Фото Ман Рэя, 1937.

Галерея «Cahiers D’Art» и ее секретарь М. де Фонтбрюн. Париж, 1957.

Мастерская В. Кандинского. Нёйи-сюр-Сен, после 1944.

Дом в Нёйи-сюр-Сен, где жили Кандинские. 1938.

В. Кандинский в своей мастерской. Нёйи-сюр-Сен, около 1937. Фото Б. Липницки.

Нина Кандинская в своей квартире в Нёйи-сюр-Сен. На стене — картина «Воспоминание» (1924 г.). 1960.

Елена Халь-Фонтен. Мои встречи с Ниной Кандинской

Меня очень радует публикация книги Нины Кандинской в России. Dorogaja Нина от всей души поддерживала мои проекты, связанные с именем Кандинского, начиная с 1968 года и до самой своей смерти в 1980-м, что позволило мне довольно хорошо с ней познакомиться. С тех пор как она подарила мне экземпляр воспоминаний на немецком языке с автографом, прошло уже сорок лет. Думаю, в этой книге ценны не только ее живые и по большей части правдивые воспоминания, но и цитаты, найденные ее сотрудником, сдержанный и осторожный стиль которого заметно отличается от ее манеры повествования — непосредственной, темпераментной и иногда резкой.

Я полностью согласна с самооценкой Нины: художнику она была хорошей женой и соратником, она действительно понимала его и научилась у него разбираться в искусстве. Их связывала большая взаимная любовь. Кажется, что эта хорошенькая, как с картинки, devica специально дожидалась своего 24-летия (по тем временам довольно поздний возраст для брака), пока не появился тот самый суженый. Так и осталось загадкой, почему она всю жизнь тщательно скрывала свой настоящий возраст.

Своим знакомством с Ниной я обязана директору мюнхенского Музея Ленбаххаус Хансу Конраду Рётелю. После защиты диссертации по славистике и истории искусства я работала под его началом, занимаясь архивированием и переводом текстов Кандинского. Поскольку Рётель был тесно связан с Габриэлой Мюнтер, Нина ему не доверяла, и он решил отправить меня к ней в Швейцарию. Она жила в своей летней резиденции в Гштаде. Рётель надеялся, что две женщины, общаясь по-русски, быстрее найдут общий язык. Его расчет оказался верным. Нина сразу прониклась ко мне симпатией, очевидно чувствуя мое глубокое уважение к Кандинскому. А я рассталась со своим предвзятым мнением, которым была обязана ее заклятому врагу Лотару-Гюнтеру Буххайму и тем, кто считал ее заносчивой и упрямой. Правда, я всегда считала безвкусным ее желание иметь платья по рисункам Кандинского, а также огромный ковер по мотивам его произведений. Но это все мелочи в сравнении с ее самоотверженной преданностью искусству Кандинского.

А вот когда я познакомилась с Лотаром Гюнтером Буххаймом, он показался мне человеком несдержанным и вспыльчивым. Он даже опубликовал свои полные ненависти измышления о Нине{244}.

Что касается еще большей проблемы с давней подругой и ученицей Кандинского Габриэлой Мюнтер, которая была очень хорошей художницей (правда, после расставания с Кандинским она утратила вдохновение), то, изучив всю их обширную переписку, я полностью согласилась с мнением Нины, изложенным в ее книге. В 1961 году, незадолго до смерти Мюнтер, я, опять же по просьбе Рётеля, отправилась к ней с визитом. Мне запомнилась только ее любознательность: она попросила подробно рассказать о новом Музее Гуггенхайма, который ей так хотелось посетить. Сотни писем Кандинского — он писал ей каждый (!) день во время своих поездок в Россию — обнаруживают его большую любовь и новые грани его удивительной личности. В более редких ответных письмах Мюнтер любви меньше, зато мы видим постоянные упреки, непонимание, признаки депрессии и накапливающегося разочарования ввиду того, что Кандинский все время откладывал оформление их отношений. Многочисленные автопортреты и фотографии Мюнтер того времени подтверждают это впечатление от ее образа. В сущности, отношения, едва начавшись, уже подверглись испытанию из-за несовпадения темпераментов. Был ли Кандинский способен на большую любовь? Об этом говорят его письма. Могла ли Габриэла стать счастливее с другим мужчиной? В этом я сомневаюсь.

Те письма, в которых речь шла об искусстве, я включила в свою монографию «Kandinsky» (Brüssel, Stuttgart, London, New York, 1993). Еще часть писем, в том числе личных, опубликована в книге Гизелы Кляйне «Gabriele Munter und Kandinsky» (Frankfurt, 1990) — Однако будучи радикальной феминисткой, эта журналистка, к сожалению, представила Кандинского превратно, в искаженном свете, чтобы как-то приукрасить образ Мюнтер. На вопросы, почему эта важнейшая переписка до сих пор не опубликована полностью, представители Фонда Мюнтер дали ответ, изобличивший их самих: «Потому что эта публикация создала бы нелицеприятный образ Мюнтер». Да, но зато подтвердился бы позитивный образ Кандинского!

Я никогда не забуду нашей первой встречи с Ниной в 1968 году. Это был день моего 30-летия, о чем она, конечно, не могла знать. Моя мама родом из Западной России, а отец — из Прибалтики, и у меня нордическая внешность. Я выглядела максимум на 23 года, и, хотя уже была доцентом университета, меня постоянно принимали за студентку.

Итак, я возникла на пороге дома, и она, не успев поздороваться, воскликнула: «Вам 30 лет!» Вот это интуиция!.. Подобные внезапные прозрения случались у моей матери, которая часто предвидела будущее, и я отчасти унаследовала эти способности. Так что свидетельства Нины о ее «шестом чувстве» и «силе судьбы» тоже правдивы, примером чему могут служить эпизоды с Сигети и Миро[22]. Поэтому не стоит смеяться над ее верой в ясновидение. А вот ее утверждение о суеверности Кандинского можно поставить под сомнение, потому что такой разумный, наделенный особой интуицией человек вряд ли мог относиться всерьез к числу «13». В конце книги Нина признается, что Кандинский не верил гороскопам и даже отказался от приглашения Штайнера стать членом Антропософского общества.

Нина славилась своей отзывчивостью и готовностью к сотрудничеству. Всем исследователям она предоставляла для изучения документы и доступ к картинам и библиотеке Кандинского. Мы часто встречались с ней в галерее Карла Флинкера или в ее квартире в Нёйи, где однажды, когда мне пришлось задержаться на обед, она сама приготовила мне баранью вырезку, даже не позволив помочь ей. Она с готовностью согласилась на публикацию очень важной переписки Василия Кандинского и Арнольда Шёнберга, которая, кстати, вскоре должна выйти и в России в московском издательстве «Grundrisse».

Не раз Нина рассказывала, как во время посещения родственников в Москве она снова увидела свой портрет, написанный Кандинским в 1917 году. Этот портрет ей никогда не нравился. Действительно, Кандинский не столько льстит миловидной молодой женщине, сколько передает ее подвижность. Поскольку мы с Наталией Автономовой описали этот портрет, он, наконец, вошел в последний том приложения к реестру произведений Кандинского (Kandinsky-Forum I. Ed. J. Hahl-Fontaine. Fernelmont 2006, S. 15–21).

Некоторые события Нина всю жизнь замалчивала. И для нее и для Кандинского частная жизнь была частной (в наше время это редко кто понимает). Страшный удар судьбы — смерть трехлетнего сына в голодной Москве — она в своих воспоминаниях обходит молчанием. Я знала об этом, но не от Нины. Она доверилась своему близкому другу, руководителю издательства «Dumon»[23] Карлу Гутброду. Чтобы сохранить память об этом событии, он сообщил об этом Рётелю, а тот — мне, однако мы всегда уважали ее право хранить тайну.

О том, как отчаянно Кандинский пытался спасти сына, свидетельствовала его внучатая племянница по материнской линии художница Елена Прейс (Kandinsky-Forum IV, Ed. J. Hahl-Fontaine, 2012, S. 31–32). И то, что у Кандинского был сын от первой жены Ани, проживший всего один день, тоже стало известно лишь два года назад благодаря исследованиям в мюнхенском архиве.

Еще в начале нашего знакомства Нина просила у меня совета, как лучше выполнить последнюю волю мужа — передать в дар «русскому народу» наследие, включающее значительную коллекцию его произведений. Эта «последняя воля» Кандинского нигде письменно не была зафиксирована, но знали об этом все, действительно все. Несмотря на политические осложнения того времени, Нина с большим рвением пыталась исполнить волю Кандинского. Она связалась с российским послом в Париже, поехала в Москву и там встретилась для переговоров с ответственными лицами. У меня и моих коллег были сомнения по этому поводу, поскольку все знали, что картины Кандинского, равно как и Малевича и других представителей русского авангарда, хранятся в подвалах российских музеев и совершенно недоступны для обозрения. Кандинский и сам это знал, но он был мудрее других и понимал, что так не может продолжаться вечно.

Во время визита в СССР Нине показали произведения супруга в одном из музейных хранилищ, и условия хранения показались ей неудовлетворительными. Однако в 1972 году, когда создавался полный список произведений Кандинского, я вместе с господином Рётелем побывала в четырех хранилищах государственных музеев, и впечатление от условий хранения осталось у меня самое положительное. Рётель сказал по этому поводу: «Даже Советы понимают, какие сокровища у них хранятся».

Нине я обязана знакомством с ее ближайшей подругой, энергичной Диной Верни, моделью Аристида Майоля, женой его сына, а также галеристкой и основательницей уникального Музея Майоля. Своей душевностью и непосредственностью Дина напоминала мне Нину. Мы симпатизировали друг другу, и она многое рассказала мне о жизни Нины, что было особенно важно после ее страшного убийства. Многое я узнала от галериста и доверенного лица Нины Карла Флинкера. Например, он поведал мне о признании, сделанном Ниной с усмешкой, что она, пожалуй, уже старовата для романтических пикников с юношами в Альпах. Флинкер считал эти отношения легким и безобидным флиртом и не видел в них ничего страшного. Однако Дина Верни находила ее излишнее великодушие и щедрость по отношению к молодым мужчинам опасными. Она полагала, что именно это в конце концов и довело Нину до несчастья. К моему удивлению, Нина делила мужчин на две категории — внимательный и невнимательный, подразумевая под этим наличие хороших манер, образованность и, конечно же, восхищение ее персоной, Нина была необыкновенно красивой женщиной и пользовалась неизменным успехом. Много раз упомянутый ею в книге скульптор Ханнес Нойнер тоже относился к числу ее поклонников, в чем однажды сам мне признался.

В последние годы жизни, когда Нине было уже за восемьдесят, у окружающих ее «поклонников» появились иные цели. Среди этих молодых людей были как французы, так и «подосланные» Рётелем немцы. Один из них, известный мюнхенский коллекционер и ювелир, красавец Макс Поллингер, с которым я была знакома также через Рётеля, много мне рассказывал о встречах с Ниной. Я знала ее общительной, душевной, непосредственной и очень энергичной, однако о том, что она славилась способностью «перепить» любого мужчину, я ничего не знаю. Макс Поллингер рассказывал мне, как Нина любила бывать в кабаре и варьете (что было невозможно при жизни Кандинского), и он, а также другие немцы сопровождали ее туда. Целью этой «дружбы» было подвигнуть Нину передать как можно больше картин (или даже все наследие) Германии. По инициативе Рётеля Нине был вручен немецкий орден за заслуги перед Отечеством. На церемонию награждения, которая проходила в Париже, он поехать не смог или не захотел и отправил меня. Нина была очень разочарована, что награду ей передал «всего лишь посол», а не лично премьер-министр Йозеф Штраус. Франция проявляла к Нине больше внимания. С особой гордостью она упоминала о том, что супруга президента мадам Помпиду стала ее новой «лучшей подругой».

Находясь под сильным влиянием французской стороны, окруженная «добрыми друзьями», Нина решила не предпринимать новых усилий для исполнения воли Кандинского и не передавать его наследие России. Завещание было составлено в пользу Франции. Вскоре после этого она была убита на вилле в Гштаде, ее нашли задушенной в ванне. Трагический конец для женщины, полной жизни, несмотря на свои 87 лет! Ни одна картина не пропала, украдены были только украшения. Это преступление так и не было раскрыто, что, конечно, послужило причиной слухов о политическом заказном убийстве с целью не дать Нине изменить завещание. Вдова Оскара Шлеммера Тут[24] рассказала мне, как ей пришлось, несмотря на договоренность, стоять в тот день перед закрытой дверью, а потом вызывать полицию. Нина, беспокоясь о собственной безопасности, вела дневник посещений и никогда не открывала дверь незнакомцам, а вот «хорошему другу» вполне могла бы открыть…

Перед визитом Тут Шлеммер записи о других посещениях в тетради не было. Крайне странной показалась мне настойчивость одного из близких друзей мадам Помпиду, пытавшегося распространить лживую версию о том, что убийца был якобы дальним родственником из России, ничего не получавшим по завещанию. Более того, его задержали при попытке продажи ювелирных украшений, украденных у Нины, и он уже посажен в тюрьму. При этом он просил держать в тайне эту информацию и не делать ее достоянием общественности.

Никакого родственника не было. Полиция признала, что убийство раскрыть не удалось. Одна журналистка в процессе своего расследования, получив такую же информацию, опубликовала ее в газете под заголовком «Кто убил Нину К.?». Несмотря на предостережения доброжелателей, я упомянула эти факты в своей книге «Kandinsky» (Brüssel, Stuttgart, London, New York, 1993) и лишь недавно случайно заметила, что именно этот фрагмент не вошел во французское издание: очевидно, таким было тайное решение брюссельского издателя.

Елена Халь-Фонтен

О Нине Кандинской

С момента бракосочетания в 1917 году Нина Кандинская являлась бессменным свидетелем жизни великого художника, которому она неустанно помогала, посвящая всю себя. Она была свидетелем развития его мышления и рождения его работ. Принимала участие во всех событиях его жизни — в общении и конфронтациях, в сомнениях и становлении, что делает особенно ценными ее свидетельства, проливающие свет на историю современного искусства. Речь о важнейшем его отрезке — не только о самих фактах, но причинах возникновения тех или иных процессов, о движении мысли и фундаментальных законах, обусловленных этими процессами.

Начало воспоминаний касается русского авангарда первых революционных лет. Особое место отводится Баухаусу, развитию учения Кандинского и его преподаванию — самореализации во всех сферах творчества в Веймаре, Дессау и Берлине. Затем Париж. Париж разных периодов сюрреализма, контакты с Cahiers d’Art, Cerle et Carré, Abstraction-Création. Рассказ касается ключевых фигур в литературе и искусстве и дает нам понять, как и почему возникает абстракция.

Почти тридцать лет Нина Кандинская неустанно занимается популяризацией творчества супруга. Выставки, организованные при ее участии по всему миру, знакомят с живописью, акварелями и рисунками Кандинского. Его тексты переводятся на многие языки и публикуются в разных странах, а задуманные им проекты реализуются. Но чтобы показать значение этого творца и первооткрывателя, требуются новые усилия. В воспоминаниях Нины Кандинской мы находим новые штрихи к портрету художника — доказательство того, что любовь это лучшее средство изучения и глубокого познания.

Жак Лассень

Указатель имен

Абрикосовы — семья русских купцов, общественных деятелей, благотворителей; владельцы «Товарищества А.И. Абрикосова Сыновей».

Автономова Наталия Борисовна — искусствовед, куратор, музейный работник, исследователь творчества В.В. Кандинского.

Адамс-Тельчер (Adams-Teltscher) Георг (1904–1983) — австрийский живописец, график, дизайнер; выпускник Баухауса.

Айхнер (Eichner) Йоханнес (1886–1958) — немецкий философ, искусствовед, близкий друг Г. Мюнтер.

Аллар (Allard) Роже Шарль Феликс (1885–1961) — французский поэт, писатель, художественный критик; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Альберс (Albers) Йозеф (1888–1976) — немецкий и американский художник, дизайнер, теоретик искусства; одна из ключевых фигур Баухауса.

Альбизетти (Albisetti) Эмилио (1909-?) — швейцарский юрист, банкир.

Амье (Amiet) Куно (1868–1961) — швейцарский живописец, скульптор.

Андреевский Николай (?-1904) — отец Н.Н. Кандинской.

Антониоз (Anthonioz) Бернар (1921–1994) — французский издатель, деятель культуры.

Арден (Arden) Элизабет (собств. Флоренс Грэм, 1884–1966) — канадская предпринимательница; учредитель косметической компании Elizabeth Arden, Inc., США.

Аржийе (Argillet) Жан-Кристоф — французский издатель, коллекционер.

Армангó (Armengaud) Жан-Пьер (р. 1943) — французский музыковед, пианист, педагог.

Арп (Аrp) Ханс, Жан (1886–1966) — французский (эльзасский) живописец, скульптор, поэт; один из крупнейших представителей абстракционизма.

Архипенко Александр Порфирьевич (1862–1905) — скульптор, график, живописец; один из основоположников кубизма в скульптуре; с 1908 жил и работал за границей.

Ауд (Oud) Якобус Йоханнес (1862–1905) — нидерландский архитектор, теоретик архитектуры, представитель функционализма и интернационального стиля; член-соучредитель объединения De Stijl.

Ашбе, Ажбе (Аžbе) Антон (1862–1905) — словенский живописец, основатель частной художественной школы в Мюнхене.

Байелер, Бейелер (Beyeler) Эрнст (1921–2010) — швейцарский арт-дилер, коллекционер, учредитель Fondation Beyeler близ Базеля.

Байер (Bayer) Герберт (1900–1985) — австрийский живописец, график, дизайнер, фотограф; одна из ключевых фигур Баухауса.

Балль (Ball) Хуго (1886–1927) — немецкий поэт, драматург, эссеист; основатель кабаре дадаистов (Cabaret Voltaire) в Цюрихе.

Барнетт (Barnett) Вивьен Эндикот — американская исследовательница творчества Кандинского, руководитель отдела Archives Roethel-Benjamin в Музее Соломона Р. Гуггенхайма (Нью-Йорк), член Общества Кандинского.

Баррера-Босси (Barrera-Bossi) Эрма (собств. Босси, 1875–1952) — итальянская художница; член НМОХ.

Бартóк (Bartok) Бела (1881–1945) — венгерский композитор, пианист, музыковед-фольклорист.

Баудиссин (Baudissin) Клаус фон, граф (1891–1961) — немецкий искусствовед, в 1933–1938 — директор Музея Фолькванг в Эссене; один из организаторов выставки «Дегенеративное искусство» в Берлине (1937).

Баум (Baum) Пауль (1859–1932) — немецкий живописец, график, представитель постимпрессионизма; член НМОХ.

Баумайстер (Baumeister) Вилли (1889–1955) — немецкий живописец, график, дизайнер, теоретик искусства.

БАУЭР (Bauer) Луиза (урожд. Хюбер) — супруга Р. Бауэра.

Бауэр (Bauer) Рудольф (1889–1953) — немецкий художник, представитель абстракционизма.

Беккерель (Becquerel) Антуан Анри (1852–1908) — французский физик; лауреат Нобелевской премии (1903, совместно с Пьером и Мари Кюри) за открытие самопроизвольной радиоактивности.

Берг (Berg) Альбан (1885–1935) — австрийский композитор, музыкальный критик, один из основателей Новой венской школы.

Бехтеев Владимир Георгиевич (1878–1971) — живописец, график, художник-декоратор; член-соучредитель НМОХ.

Бёклин (Böcklin) Арнольд (1827–1901) — швейцарский живописец, график, скульптор, один из крупнейших представителей символизма.

Билль (Bill) Макс (1908–1994) — швейцарский скульптор-абстракционист, дизайнер; выпускник Баухауса, основатель Школы дизайна в Ульме (Ulmer Hochschule für Gestaltung).

Бинерт (Bienert) Ида (1870–1965) — немецкая художница, меценат; супруга В. Громана.

Блох (Bloch) Альберт (1882–1961) — американский живописец, представитель модернизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Брак (Braque) Жорж (1882–1963) — французский живописец, график, художник театра, один из основоположников кубизма.

Браун (Braun) Сигизмунд фон (1911–1998) — немецкий дипломат, политический деятель; в 1968–1970,1972-1976 — посол Германии во Франции.

Бретон (Breton) Андре (1896–1966) — французский писатель и поэт, один из основоположников сюрреализма.

Брёйер (Breuer) Марсель Лайош (1902–1981) — немецкий и американский архитектор и дизайнер мебели; одна из ключевых фигур Баухауса.

Бузони (Busoni) Ферруччо (1866–1924) — итальянский композитор, пианист, дирижер.

Бурлюк Владимир Давидович (1886–1917) — художник, представитель футуризма; брат Д. и Н. Бурлюков.

Бурлюк Давид Давидович (1882–1967) — художник, поэт, публицист, один из лидеров авангарда («отец русского футуризма»); с 1920 жил и работал за границей.

Буссе (Busse) Эрвин Риттер фон (1885–1939) — немецкий художник, театральный режиссер.

Буххайм (Buchheim) Лотар Гюнтер (1918–2007) — немецкий писатель, коллекционер.

Буш (Busch) Адольф (1891–1952) — немецкий скрипач, педагог.

Бюшé (Bucher) Жанна (1872–1946) — французская галеристка, коллекционер, популяризатор художественного авангарда.

Вайнфельд (Weinfeld) Жан (1905–1992) — польский и французский архитектор, краснодеревщик, дизайнер музыкальных инструментов; выпускник Баухауса.

Валентино (Valentino) Рудольф, псевд. Руди Валь (1895–1926) — американский киноактер.

Валлерштайн (Wallerstein) Виктор (1878–1944) — немецкий искусствовед; соучредитель Galerie Goldschmidt und Wallerstein в Берлине (1919).

Вальден (Walden) Херварт (собств. Георг Левин, 1878–1941) — немецкий писатель, художественный критик, музыкант; издатель журнала «Штурм» (Der Sturm) и основатель одноименной галереи в Берлине.

Ван де Велде (Van de Velde) Хенри, Анри (1863–1957) — бельгийский архитектор, дизайнер, художник; один из крупнейших представителей бельгийской ветви стиля ар нуво.

Ван Донген (Van Dongen) Keec (1877–1968) — нидерландский живописец, один из основоположников фовизма.

Вантонгерло (Vantongerloo) Жорж (1886–1965) — бельгийский художник, архитектор; член-соучредитель объединения De Stijl.

Веберн (Webern) Антон фон (1883–1945) — австрийский композитор и дирижер; один из основателей Новой венской школы.

Вейль (Veil) Симона (урожд. Жакоб, 1927–1996) — французский юрист, политик; в 1974–1979, 1993–1995 — министр здравоохранения Франции.

Вербов Сергей Федорович (собств. Самуил Фриделевич, 1883–1976) — земский врач, военный; с 1920 в эмиграции; член Общества русских врачей им. И.И. Мечникова.

Веревкина Марианна (Мариамна) Владимировна (1860–1938) — художница, литератор; член-соучредитель НМОХ.

Верни (Vierny) Дина (собств. Айбиндер, 1919–2009) — французская галеристка, натурщица и муза скульптора Аристида Майоля.

Верфель (Werfel) Франц (1890–1945) — австрийский поэт, романист и драматург.

Вестхайм (Westheim) Пауль (1886–1963) — немецкий искусствовед, критик, коллекционер.

Виденфельд (Wiedenfeld) Курт, граф (1871–1955) — немецкий экономист, дипломат; в 1921–1922 — представитель Германии в Москве.

Вламинк (Vlaminck) Морис де (1876–1958) — французский живописец, график, представитель фовизма.

Вольбу (Volboudt) Пьер (1906–1987) — французский искусствовед, критик.

Воррингер (Worringer) Эмили (1878–1961) — художница; соучредитель кёльнского художественного объединения Der Gereonsklub.

Габо Наум (собств. Неемия Беркович Певзнер, 1890–1977) — скульптор, дизайнер, архитектор, теоретик искусства; один из основоположников конструктивизма в скульптуре и кинетического искусства. Младший брат А. Певзнера. С 1922 жил и работал за границей.

Гарсиа (Garcia) Хоакин Торрес (1874–1949) — уругвайский живописец-монументалист, скульптор, теоретик искусства; при поддержке М. Сефора основал в Париже художественное объединение Cercle et Carré (1930).

Гартман Виктор Александрович (1834–1873) — архитектор, художник, один из основоположников псевдорусского стиля в архитектуре.

Гартман Фома Александрович, Томас фон (1885–1956) — композитор, пианист, педагог; с 1921 жил и работал за границей; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Гидеон (Giedeon) Зигфрид (1888–1968) — швейцарский историк архитектуры.

Гика, Гикас (Ghikas, Hadjikyriakos-Ghikas) Никос (1906–1994) — греческий художник, архитектор, писатель.

Гимми (Gimmi) Вильгельм (1886–1965) — швейцарский художник.

Глез (Gleizes) Альбер (1881–1953) — французский живописец, график, теоретик кубизма.

Гольдшмидт (Goldschmidt) Фриц (1886–1935) — галерист, соучредитель Galerie Goldschmidt und Wallerstein в Берлине.

Гольц (Goltz) Ханс (1873–1927) — немецкий искусствовед, основатель Galerie Neue Kunst в Мюнхене.

Гонсалес (Gonzalez) Хулио (1876–1942) — испанский скульптор, живописец.

Гончарова Наталия Сергеевна (1881–1962) — живописец, график, художник театра и книги, один из лидеров русского авангарда; супруга М. Ларионова. С 1915 жила и работала за границей.

Громан, Громанн (Grohmann) Вилл, псевд. Олаф Ридберг (1887–1968) — немецкий искусствовед, переводчик, художественный критик.

Гропиус (Gropius) Вальтер (1883–1969) — немецкий архитектор, учредитель Школы Баухаус; один из лидеров архитектурного модернизма.

Гросс (Groß) Георг (1893–1959) — немецкий живописец, график, карикатурист, представитель новой вещественности.

Гроте (Grote) Людвиг (1893–1974) — немецкий искусствовед; в 1924–1933 — куратор исторического наследия земли Саксония-Анхальт; директор картинной галереи Palais Reina. В 1951–1958 — директор Германского национального музея, Нюрнберг.

Гуггенхайм (Guggenheim) Ирен (урожд. Ротшильд, 1868–1954) — американская собирательница, меценат; супруга С.-Р. Гуггенхайма.

Гуггенхайм (Guggenheim) Соломон Роберт (1861–1949) — американский коллекционер, меценат, основатель Музея Соломона Р. Гуггенхайма и Solomon R. Guggenheim Foundation в Нью-Йорке.

Гуландрис — фамилия одного из богатейших семейных кланов Греции, собирателей и меценатов.

Гутброд (Gutbrod) Карл — немецкий издатель, возглавлял отдел книг по искусству в кёльнском издательстве DuMont-Schauberg Verlag.

Дали (Dali) Гала (собств. Елена Ивановна (Димитриевна) Дьяконова, 1894–1982) — жена и муза П. Элюара и С. Дали.

Дали (Dali) Сальвадор (1904–1989) — испанский художник, режиссер, писатель, крупнейший представитель сюрреализма.

Деван (Dewasne) Жан (1921–1999) — французский живописец, скульптор; лауреат Премии Кандинского (Le Prix Kandinsky).

Деготекс (Degottex) Жан (1918–1988) — французский живописец, график; лауреат Премии Кандинского.

Дезарруа (Dezarrois) Андре (1890-?) — французский искусствовед; хранитель музеев Люксембургского дворца, Жё де Пом, Оранжери (дворец Тюильри) в Париже.

Дейроль (Deyrolle) Жан (1911–1967) — французский художник, лауреат Премии Кандинского.

Де Кирико (De Chirico) Джорджо (1888–1978) — итальянский художник, теоретик искусства, один из крупнейших представителей метафизической живописи.

Декру (Decroux) Максимилиан (1930–2012) — французский актер, мим, хореограф.

Де ла Френе (De la Fresnaye) Роже (1885–1925) — французский живописец, представитель кубизма.

Делоне (Delaunay) Робер (1885–1941) — французский живописец, график, основоположник орфизма; участник деятельности «Синего всадника».

Делоне, Терк-Делоне Соня (собств. Сара Элиевна Штерк, 1885–1979) — живописец, график, дизайнер; с 1905 в эмиграции. Супруга Р. Делоне.

Денисов Василий Иванович (1873–1927) — живописец, график, художник театра.

Дерен (Derain) Андре (1880–1954) — французский живописец, график, художник театра; один из крупнейших представителей фовизма.

Домела (Domela) Сезар (собств. Сезар Домела Ньивенхёйс, 1900–1992) — нидерландский живописец, график, фотограф.

Дона (Dohna, Donin, Donyn) — немецкий дворянский род графов и буркграфов.

Дорацио (Dorazio) Пьеро (1927–2005) — итальянский художник; лауреат Премии Кандинского.

Дориваль (Dorival) Бернар (1914–2003) — французский искусствовед, критик.

Дрейер (Dreier) Катерина Софи (1877–1952) — американская художница, коллекционер.

Дриш (Driesch) Ханс (1867–1941) — немецкий биолог, инициатор витализма в науке.

Друан (Drouin) Рене (1905-?) — основатель (совместно с Лео Кастелли) Galerie René Drouin в Париже.

Думитреску (Dumitrescu) Наталия (1915–1997) — румынская и французская художница; лауреат Премии Кандинского.

Дусбург (Doesburg) Нелли ван (1899–1975) — нидерландская пианистка и танцовщица, представительница модернизма в музыке. Супруга Т. ван Дусбурга.

Дусбург (Doesburg) Teo ван (1883–1931) — нидерландский живописец, архитектор, скульптор, теоретик искусства; член-соучредитель объединения De Stijl.

Дюркхаймы — древний дворянский род земель Пфальц, Бавария.

Дюшан (Duchamp) Марсель (1887–1968) — французский и американский художник, основоположник дадаизма.

Дюшан-Кротти (Duchamp-Crotti) Сюзанна (1873–1927) — французская художница. Сестра М. Дюшана, Р. Дюшан-Вийона и Ж. Вийона.

Елизавета Анхальт-Дессауская (Elisabeth von Anhalt-Dessau, 1857–1933) — член дома Асканиев, в замужестве великая герцогиня Мекленбург-Стрелицкая.

Жирио, Жирьё (Girieud) Пьер-Поль Жозеф (1876–1948) — французский живописец и рисовальщик.

Зак (Žak) Эугениуш, Евгений Савельевич (1884–1926) — французский и польский художник, имя которого носит галерея в Париже (Galerie Zak).

Зервос (Zervos) Кристиан (1889–1970) — французский искусствовед, критик, коллекционер, издатель; основатель парижского журнала Cahiers d’Art (1926–1960) и одноименной галереи.

Издебский Владимир Алексеевич (1882–1965) — скульптор, живописец, организатор салонов, издатель; с 1917 жил и работал за границей.

Истрати (Istrati) Александр (1915–1991) — румынский и французский художник; лауреат Премии Кандинского.

Иттен (Itten) Йоханнес (1888–1967) — швейцарский художник, теоретик искусства, педагог; автор первого учебного курса Баухауса.

Кампендонк (Campendonk) Генрих (1889–1957) — немецкий художник, резчик по дереву; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Канвейлер (Kahnweiler) Даниэль Анри (1884–1979) — французский арт-дилер и галерист немецкого происхождения, искусствовед, писатель.

Кандинский Василий Сильвестрович (1832–1926) — нерчинский купец I гильдии, чаеторговец; отец Василия Кандинского

Канольдт (Kanoldt) Александр (1881–1939) — немецкий художник, представитель магического реализма и новой вещественности; член-соучредитель НМОХ.

Кардовский Дмитрий Николаевич (1866–1943) — график, художник театра, педагог.

Карре (Carré) Луи (1897–1977) — французский галерист, основатель Galerie Carré в Париже (1938).

Кассу (Cassou) Жан (1897–1986) — французский писатель, переводчик, художественный критик; первый директор Музея современного искусства (Центр Жоржа Помпиду) в Париже.

Кёлер (Koehler) Бернхард (1849–1927) — берлинский фабрикант, меценат, участвовал в деятельности «Синего всадника».

Кирхнер (Kirchner) Эрнст Людвиг (1880–1938) — немецкий живописец, график, скульптор, представитель экспрессионизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Китон (Keaton) Бастер (1895–1966) — американский киноактер, режиссер, сценарист.

Клайо (Clayeux) Луи Габриэль — французский галерист, художественный критик, в 1948–1956 — директор Galerie Maeght.

Клее (Klee) Матильда (1876–1953) — сестра Пауля Клее.

Клее (Klee) Пауль (1879–1940) — немецкий и швейцарский художник, теоретик искусства, музыкант; преподаватель Баухауса; одна из крупнейших фигур европейского авангарда.

Клее (Klee) Феликс (1907–1990) — немецкий и швейцарский искусствовед, художник, театральный режиссер; сын П. Клее и Л. Штумпф.

Кляйне (Kleine) Гизела (р. 1926) — немецкий искусствовед, биограф Германа Гессе (1877–1962).

Кнедлер (Knoedler) Майкл (1823–1878) — основатель одной из старейших в Нью-Йорке (1846) художественных галерей (М. Knoedler & Сº).

Кнобельсдорф (von Knobelsdorff) Георг Венцеслаус фон (1699–1753) — немецкий архитектор, представитель фридерицианского рококо.

Коган Моисей Герцевич (1879–1943) — скульптор, график, художник декоративно-прикладного искусства; с 1903 жил и работал за границей.

Коган Петр Семенович (1872–1932) — литературовед, критик, переводчик; в 1925–1930 — президент ГАХН.

Кожев (собств. Кожевников) Александр Владимирович (1901–1968) — философ-неогегельянец, государственный деятель; племянник В.В. Кандинского (сын сводного брата); с 1920 в эмиграции.

Кожев (собств. Кожевников) Алексей — психиатр; младший сводный брат и крестник В.В. Кандинского.

Кóкошка (Kokoschka) Оскар (1886–1980) — австрийский живописец, график, поэт, драматург; крупнейший представитель австрийского экспрессионизма.

Кокто (Cocteau) Жан Морис Эжен Клеман (1889–1963) — французский писатель, художник, режиссер; крупнейший представителей европейского модернизма.

Крылов Иван — второй супруг О.П. Андреевской, отчим Н.Н. Кандинской.

Кубин (Kubin) Альфред (1877–1959) — австрийский график, художник книги, писатель; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Кульбин Николай Иванович (1868–1917) — военный врач; художник, теоретик русского авангарда; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Кэмпбелл (Campbell) Эдвин Роберт (1884–1955) — американский коллекционер; один из основателей (совместно с Л. Шевроле и У. Дюрантом) компании Chevrolet Motor Car Company.

Ларионов Михаил Федорович (1881–1964) — живописец, график, художник театра и книги, один из лидеров русского авангарда. С 1915 жил и работал за границей.

Лассень (Lassaigne) Жак (1911–1983) — французский журналист, художественный критик; в 1971–1983 — главный хранитель Музея современного искусства города Парижа.

Левель (Level) Андре (1863–1947) — французский коллекционер, создатель одной из первых коллекций искусства французских модернистов.

Леже (Léger) Фернан (1881–1955) — французский художник, кинорежиссер, создатель собственной версии кубизма, основанной на эстетике машинных форм («динамический механизм»).

Ле Корбюзье (Le Corbusier, собств. Шарль-Эдуар Жаннере-Гри, 1887–1965) — французский архитектор швейцарского происхождения, лидер мирового архитектурного модернизма.

Лепьен, Леппьен (Leppien) Жан (1910–1991) — французский и немецкий художник; выпускник Баухауса.

Лепьен, Леппьен (Leppien) Сюзанна (урожд. Ней, Маркос-Ней) (1907–1982) — французская и венгерская художница, дизайнер по текстилю, фотограф; выпускница Баухауса; супруга Ж. Лепьена

Ле Фоконье (Le Fauconnier) Анри (1881–1946) — французский живописец, член НМОХ; в 1912 — директор Академии La Palette в Париже.

Лёб (Loeb) Пьер (1897–1964) — французский арт-дилер, галерист, основатель Galerie Pierre в Париже (1924).

Липницки (Lipnitzky) Борис (собств. Хаим Липницкий, 1887–1971) — французский фотограф российского происхождения.

Лиссим Семен (Симон) Михайлович (1900–1981) — живописец, график, художник театра и декоративно-прикладного искусства. С 1919 жил и работал за границей.

Ломброзо (Lombroso) Чезаре (1835–1909) — итальянский психиатр, родоначальник антропологического направления в криминалистике и уголовном праве.

Лотирон (Lotiron) Робер (1886–1966) — французский живописец; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) — государственный деятель, писатель, переводчик, искусствовед; первый нарком просвещения РСФСР.

Люти (Lüthy) Оскар Вильгельм (1882–1945) — швейцарский живописец; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Маг (Maeght) Эме (1906–1981) — французский литограф, издатель, коллекционер современного искусства; основатель Galerie Maeght в Париже.

Майер (Meyer) Ханнес (1889–1954) — швейцарский архитектор; в 1928–1930 — второй директор Баухауса; в 1930-е работал в СССР над созданием соцгородов при строящихся заводах.

Майоль (Maillol) Аристид (1861–1944) — французский скульптор, живописец, график.

Макке, Маке (Маске) Август (1887–1914) — немецкий живописец, график, один из крупнейших представителей экспрессионизма; соучредитель НМОХ, участвовал в деятельности «Синего всадника».

Маковский Сергей Константинович (1877–1962) — художественный критик, организатор выставок, издатель.

Малевич Казимир Северинович (1879–1935) — художник, теоретик искусства, педагог; основоположник супрематизма, один из лидеров русского авангарда.

Малер, Малер-Верфель (Mahler-Werfel) Альма (урожден. Шиндлер, 1879–1964) — представительница австрийской богемы; супруга и спутница жизни Г. Малера, В. Гропиуса, Ф. Верфеля.

Мальро (Malraux) Андре (1901–1976) — французский писатель, культуролог, философ; в 1958–1969 — министр культуры в правительстве Ш. де Голля.

Ман Рэй (Man Ray) (собств. Эммануэль Радницкий, 1890–1976) — французский и американский художник, фотограф, кинорежиссер.

Мансуров Павел Андреевич (1896–1983) — живописец, график, дизайнер, представитель авангарда. С 1928 жил и работал за границей.

Маньелли (Magnelli) Альберто (1888–1971) — итальянский художник, представитель конкретного искусства.

Марк (Marc) Мария (собств. Берта Паулина Франк, 1876–1955) — немецкая художница; участвовала в деятельности «Синего всадника». Вторая супруга Ф. Марка.

Марк (Marc) Франц (1880–1916) — немецкий живописец, один из крупнейших представителей немецкого экспрессионизма; соучредитель альманаха «Синий всадник».

Маркос-Ней (Markos-Ney) — см. Лепьен Сюзанна.

Маркс (Marcks) Герхард (1889–1981) — немецкий скульптор, график; преподаватель Баухауса.

Маркусси (Marcoussis) Луи (собств. Людвиг Казимир Маркус, 1878–1941) — французский художник польского происхождения, представитель кубизма.

Матисс (Matisse) Анри (1869–1954) — французский художник, основоположник фовизма, одна из ключевых фигур в искусстве XX в.

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930) — поэт-новатор, драматург, художник, кинодеятель.

Мельцер (Melzer) Мориц (1877–1966) — немецкий живописец, представитель экспрессионизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Мёллер (Möller) Фердинанд (1882–1956) — немецкий арт-дилер.

Мёринг (Möhring) Филипп (1900–1975) — адвокат Федерального Конституционного суда Германии.

Миро (Miró i Ferrà) Хоан, Жоан (1893–1983) — испанский (каталонский) живописец, график, скульптор, один из пионеров абстрактного искусства.

Мис ван дер Роэ (Mies van der Rohe) Людвиг (собств. Мария Людвиг Михаэль Мис 1886–1969) — немецкий и американский архитектор, крупнейший представитель интернационального стиля; в 1930–1933 — директор Баухауса.

Могилевский Александр Павлович (1885–1980) — график, художник книги; участник выставки НМОХ.

Мондриан (Mondriaan) Питер Корнелис (1872–1944) — нидерландский художник, один из пионеров абстрактного искусства; инициатор объединения De Stijl и художественного направления неопластицизм.

Моне (Monet) Клод (1840–1926) — французский живописец, один из крупнейших представителей импрессионизма.

Моран (de Morant) Жорж Сулье де (1878–1955) — французский китаевед, дипломат; популяризатор метода акупунктуры.

Моргнер (Morgner) Вильгельм (1891–1917) — немецкий живописец, график, представитель рейнского экспрессионизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Морозов Иван Абрамович (1871–1921) — промышленник, купец, коллекционер, меценат; его собрание легло в основу коллекции французской модернистской живописи ГЭ и ГМИИ.

Мортенсен (Mortensen) Рихард (1910–1993) — датский художник; лауреат Премии Кандинского.

Мохой-Надь, Мохоли-Надь (Moholy-Nagy) Ласло (собств. Ласло Вайс, 1895–1946) — венгерский художник, теоретик фото-и киноискусства, журналист; преподаватель Баухауса; одна из крупнейших фигур европейского авангарда.

Мохой, Мохоли (Moholy) Люция (урожд. Шульц, 1894–1989) — немецкий фотограф, автор серии фотографий Баухауса. Супруга Л. Мохой-Надя.

Муайе, Муалье (Moilliet) Луи (1889–1962) — швейцарский живописец, представитель экспрессионизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Мусоргский Модест Петрович (1839–1881) — композитор, член творческого содружества «Могучая кучка».

Мухе (Muche) Георг (1895–1987) — немецкий художник, архитектор; преподаватель Баухауса.

Мюллер (Mueller) Отто (1874–1930) — немецкий живописец, график, представитель экспрессионизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Мюнтер (Münter) Габриэле, Габриэла (1877–1962) — немецкая художница; член-соучредитель НМОХ, участвовала в деятельности «Синего всадника»; в 1900-е — в гражданском браке с В.В. Кандинским.

Мясин Леонид Федорович (1895–1979) — танцовщик, хореограф; с 1914 в эмиграции.

Незнакомова Елена Михайловна (1881–1965) — супруга А. Явленского.

Нирендорф (Nierendorph) Йозеф (1898–1949) — арт-дилер, основатель Galerie Nierendorf в Кёльне, затем в Дюссельдорфе и Берлине; брат К. Нирендорфа.

Нирендорф (Nierendorph) Карл (1889–1947) — арт-дилер, галерист; соучредитель Galerie Nierendorf.

Нистле (Niestlé) Жан-Блоэ (1884–1942) — швейцарский художник-анималист; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Ницки (Niczky) Рольф (1881–1950) — немецкий живописец, график, иллюстратор; член-соучредитель группы «Фаланга».

Нойман (Neumann) Израэль Бер (1887–1961) — немецкий и американский арт-дилер, издатель.

Нойнер (Neuner) Ханнес (1906–1978) — немецкий дизайнер, фотограф, скульптор; выпускник и преподаватель Баухауса.

Нольде (Nolde) Эмиль (1867–1956) — немецкий живописец, график, один из крупнейших представителей экспрессионизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Отт (Ott) Георг — немецкий юрист.

Палазуэло (Palazuelo) Пабло (1916–2007) — испанский художник, представитель абстракционизма; лауреат Премии Кандинского.

Певзнер (Pevsner) Антон, Антуан (1886–1962) — скульптор, дизайнер, живописец; один из основоположников конструктивизма в скульптуре и кинетического искусства. Старший брат Н. Габо. С 1923 жил и работал за границей.

Пеладан (Pèladan) Жозеф (Жозефен) (1858–1918) — французский писатель, представитель символизма, оккультист, сооснова-тель Каббалистического Ордена Розы и Креста под именем Сар Меродак (титул Cap, «Sâr» — владыка — означал высокую степень посвящения).

Пермеке (Permeke) Констант (1886–1952) — бельгийский живописец, скульптор, представитель экспрессионизма.

Петерханс (Peterhans) Вальтер (1897–1960) — немецкий фотограф, преподаватель Баухауса.

Пехштейн (Pechstein) Макс (1881–1955) — немецкий живописец, график, представитель экспрессионизма.

Пёльманн (Pöhlmann) Йозеф (1882–1963) — немецкий художник, фотограф, ювелир.

Пикассо (Picasso) Пабло (1881–1973) — испанский и французский художник, один из лидеров мирового модернизма.

Пипер (Piper) Райнхард (1879–1953) — немецкий издатель, искусствовед, основатель издательства Verlag R. Piper & С° в Мюнхене.

Планк (Planck) Макс Карл Эрнст Людвиг (1858–1947) — немецкий физик-теоретик, основоположник квантовой физики; лауреат Нобелевской премии (1918).

Полиери (Polieri) Жак (1928–2011) — французский режиссер, соучредитель (совместно с Ле Корбюзье) Фестиваля авангардного искусства (1956–1960).

Поллингер (Pollinger) Макс (1932–2000) — мюнхенский ювелир, дизайнер.

Поляков Сергей Георгиевич (Серж) (1900–1969) — живописец, график, керамист. С 1920 жил и работал за границей.

Помпиду (Pompidou) Клод (собств. Клод-Жаклин Каур, 1912–2007) — супруга французского государственного деятеля, премьер-министра Франции Жоржа Помпиду (1962–1968).

Попова Любовь Сергеевна (1889–1924) — живописец, график, дизайнер, художник театра, один из крупнейших представителей русского авангарда.

Прамполини (Prampolini) Энрико (1894–1956) — итальянский живописец, график, художник театра, представитель футуризма.

Прейс Елена (р. 1938) — художница; внучатая племянница В.В. Кандинского.

Пятигорский Григорий Павлович (Грегор) (1903–1976) — музыкант, виолончелист. С 1921 в эмиграции.

Радек Карл Бернгардович (собств. Кароль Собельсон, 1885–1939) — политический деятель, участник международного социал-демократического движения.

Раймон (Raymond) Мари (1908–1989) — французская художница; лауреат Премии Кандинского. Мать художника Ива Кляйна.

Райх (Reich) Лили (1885–1947) — немецкий дизайнер, сподвижница Л. Мис ван дер Роэ, руководитель мастерских Баухауса.

Рене (Renė) Дениз (урожд. Блейбтрё, 1913–2012) — парижская галеристка, основательница Galerie Denise Renė.

Рётель (Röthel) Ханс Конрад (1909–2012) — немецкий искусствовед; в 1956–1972 — директор Городской галереи Ленбаххаус, Мюнхен.

Рибей (Rebay) Хилла фон (Хильдегард Анна баронесса фон Рибей, 1890–1982) — немецкая и американская художница, коллекционер, меценат; соучредитель Музея Соломона Р. Гуггенхайма в Нью-Йорке.

Рид (Read) Герберт (1893–1968) — английский историк искусства, критик, поэт, педагог.

Родченко Александр Михайлович (1891–1956) — художник, дизайнер, фотограф, один из пионеров дизайна и рекламы в СССР, крупнейший представитель русского авангарда.

Розанова Ольга Владимировна (1886–1918) — живописец, график, художник книги и декоративно-прикладного искусства, один из крупнейших представителей русского авангарда.

Розенберг (Rosenberg) Поль (1881–1959) — французский искусствовед, коллекционер.

Розенель Наталья Александровна (урожд. Сац, 1900–1962) — актриса, переводчица; супруга А.В. Луначарского.

Ротер (Rother) Артур (1885–1972) — немецкий дирижер.

Роше (Roché) Пьер (1879–1959) — французский писатель, журналист, коллекционер.

Рудельт (Rudelt) Алькар — немецкий инженер; преподаватель Баухауса.

Руо (Rouault) Жорж (1871–1958) — французский живописец, график, крупнейший представитель французского экспрессионизма.

Рупф (Rupf) Герман (1880–1962) — швейцарский бизнесмен, коллекционер; учредитель фонда Hermann und Margrit Rupf-Stiftung (Берн).

Рупф (Rupf) Маргрит (урожд. Вирц) — супруга Г. Рупфа; соучредитель фонда Hermann und Margrit Rupf-Stiftung.

Руссо (Rousseau) Анри (1844–1910) — французский живописец-самоучка, прозванный Таможенник (Le Douanier), крупнейший представитель примитивизма в живописи XX в.

Сабанеев Леонид Леонидович (1881–1968) — музыковед, композитор; участвовал в деятельности «Синего всадника». С 1926 в эмиграции.

Сан Лáдзаро (San Lazzaro) Гуальтьери ди (собств. Джузеппе Антонио Папа, 1904–1974) — итальянский писатель, издатель, основатель журнала ХХе Siècle.

Сахаров (собств. Цукерман) Александр Семенович (1886–1963) — танцовщик, хореограф, педагог.

Сезанн (Cézanne) Поль (1839–1906) — французский художник, реформатор живописи, стоял у истоков новейших течений в искусстве.

Сефóр, Сёфор (Seuphor) Мишель (собств. Фердинанд Луи Беркеларс, 1901–1999) — бельгийский и французский художник, поэт, прозаик, историк модернизма; член-соучредитель объединения Cercle et Carré, основатель журнала L’Art abstrait (1949).

Сёркин (Serkin) Рудольф (1903–1991) — американский пианист.

Сигети (Szigeti) Йожеф (1892–1973) — венгерский и американский скрипач-виртуоз.

Стоковский (Stokowski) Леопольд (1882–1977) — британский и американский дирижер.

Стравинский Игорь Федорович (1882–1971) — композитор, дирижер, пианист; один из крупнейших представителей музыкальной культуры XX в. С 1914 жил и работал за границей.

Супó (Soupault) Ре (собств. Мета Нимейер, 1901–1996) — немецкая художница, модельер, фотограф; выпускница Баухауса.

Танги (Tanguy) Ив (1900–1955) — французский и американский художник, представитель сюрреализма.

Таннхаузер (Thannhauser) Генрих (1859–1934) — немецкий коллекционер, основатель Die Moderne Galerie Heinrich Thannhauser в Мюнхене.

Тапперт (Tappert) Георг (1880–1957) — немецкий живописей, график; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Татлин Владимир Евграфович (1885–1953) — художник, дизайнер, один из основоположников конструктивизма; в 1918–1919 руководил московским отделом Коллегии по делам ИЗО Наркомпроса.

Таут (Taut) Бруно (1880–1938) — немецкий архитектор, градостроитель, теоретик архитектуры; представитель новой вещественности.

Тихеева Елизавета Ивановна — тетка В.В. Кандинского.

Тихеева Лидия Ивановна — мать В.В. Кандинского, во втором браке — Кожевникова.

Тойбер-Арп (Таеubеr-Аrp) Софи (1889–1943) — швейцарская художница, скульптор; супруга Х. Арпа.

Тутайн (Tutein) (прозвище Тут) Хелена — супруга О. Шлеммера.

Тцара, Тзара (Tzara) Тристан (собств. Самюэль Розеншток, 1896–1963) — румынский и французский поэт, инициатор движения дада.

Удальцова Надежда Андреевна (1886–1961) — живописец, график, художник театра, представитель русского авангарда.

Файнингер (Feininger) Лионель, Лион, Лайонел (1871–1956) — немецкий и американский живописец, график и карикатурист; преподаватель Баухауса.

Фальк Роберт Рафаилович (1886–1958) — живописец, график, художник театра, педагог.

Флинкер (Flinker) Карл (1923–1991) — парижский галерист, основатель Galerie Karl Flinker.

Френе — см. Де ла Френе.

Фридрих I Анхальтский (Friedrich I von Anhalt) Леопольд (1871–1886) — наследный принц герцогства Анхальт.

Хáлле, Галле (Halle) Фаннина (собств. Фаннина Борисовна Рубинштейн, 1881–1963) — немецкий и американский искусствовед; социолог.

Халь-Фонтен (Hahl-Fontaine) Елена — немецкий искусствовед, куратор, музейный работник, исследователь творчества В.В. Кандинского.

Хартманн, Хартман (Hartmann) Георг фон (1891–1972) — немецкий театральный деятель, занимал руководящие посты в театрах нескольких городов Германии.

Хаузенштайн, Гаузенштейн (Hausenstein) Вильгельм (1882–1957) — немецкий искусствовед, критик, публицист; дипломат.

Хеккель (Heckel) Эрих (1883–1970) — немецкий живописец, график, представитеь экспрессионизма; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Хеккер (Нескеr) Вальдемар (1873–1958) — немецкий скульптор, режиссер; член группы «Фаланга».

Хельбиг (Helbig) Вальтер (1878–1968) — немецкий и швейцарский живописец, график; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Хессе (Hesse) Фриц (1881–1973) — немецкий юрист, политик; с 1918 — бургомистр, позднее — обербургомистр г. Дессау.

Хёсслин (Hoeßlin) Франц фон (1885–1946) — немецкий дирижер, композитор; С 1923 — руководитель оркестра Театра при Великокняжеском манеже в Дессау; в 1926–1932 — главный дирижер Объединенного оркестра г. Вупперталя.

Хильберсаймер (Hilberseimer) Людвиг (1885–1967) — немецкий архитектор, градостроитель; сотрудник Баухауса.

Хиндемит (Hindemith) Пауль (1895–1963) — немецкий композитор, альтист и скрипач, теоретик музыки.

Хюльтéн (Hultén) Понтус (1924–2006) — шведский коллекционер, куратор, первый директор Музея современного искусства, Стокгольм; соучредитель Центра Бобур (Центр Жоржа Помпиду), в 1974–1981 — его директор.

Хюсген (Hüsgen) Вильгельм (1877–1962) — немецкий скульптор; член группы «Фаланга».

Хофер (Hofer) Карл (1878–1955) — немецкий живописец, график, член НМОХ.

Чемякина Анна Филипповна (1860-19?) — двоюродная сестра и первая супруга В.В. Кандинского; в родстве с Абрикосовыми.

Чиллида, Чильида (Chillida) Эдуарде (1924–2002) — испанский скульптор, график, представитель абстракционизма; лауреат Премии Кандинского.

Чуди (Tschudi) Хуго фон (1851–1911) — швейцарский искусствовед, музеевед. В 1896–1908 —директор государственной Национальной галереи в Берлине, позднее — генеральный директор Государственных художественных собраний Мюнхена.

Чупров Александр Иванович (1842–1908) — экономист, публицист, преподаватель кафедры политической экономии и статистики Московского университета.

Чурлёнис Микалóюс Константинас (1875–1911) — литовский художник и композитор; основоположник национальной музыкальной школы.

Шагал Марк Захарович (собств. Моисей Хацкелевич, 1887–1985) — живописец, график, художник театра и книги, один из крупнейших представителей авангарда. С 1922 жил и работал за границей.

Шайер, Шейер (Scheyer) Галка (собств. Эмили Эстер Шайер, 1889–1945) — немецкая и американская художница, арт-дилер, коллекционер.

Шаповаль, Шаповал (Chapoval) Юлий (1919–1951) — французский художник украинского происхождения; лауреат Премии Кандинского.

Шарон (Sharon) Арье (1900–1984) — израильский архитектор; выпускник Баухауса; супруг Г. Штёльцль.

Швиттерс (Schwitters) Курт (1887–1948) — немецкий художник, писатель, представитель дадаизма, сюрреализма.

Шепер (Scheper) Хиннерк (1897–1957) — немецкий дизайнер, фотограф, реставратор; выпускник Баухауса.

Шёнберг (Schönberg) Арнольд (1874–1951) — австрийский и американский композитор, дирижер, публицист; основоположник Новой венской школы; участвовал в деятельности «Синего всадника».

Шёнберг (Schönberg) Гертруда Берта (урожд. Колих, 1898–1967) — вторая супруга А. Шёнберга.

Шлеммер (Schlemmer) Оскар (1888–1943) — немецкий художник, хореограф, руководитель сцены Баухауса и режиссер экспериментального театра.

Шмидт (Schmidt) Йост (1893–1948) — немецкий дизайнер, художник; преподаватель Баухауса.

Шнитке Альфред Гарриевич (1934–1998) — композитор, теоретик музыки, педагог; один из крупнейших представителей полистилизма в музыке второй половины XX в.

Шницлер (Schnitzler) Артур (1862–1931) — австрийский прозаик, драматург.

Штайнер (Steiner) Рудольф (1861–1925) — австрийский философ, оккультист, основоположник антропософии.

Штеренберг Давид (1881–1948) — живописец, график, один из лидеров русского авангарда; возглавлял ИЗО Наркомпроса.

Штёльцль (Stölzl) Гунта (1897–1983) — немецкая художница по текстилю, реорганизатор ткацкого производства в Германии; единственная женщина-преподаватель и одна из ключевых фигур Баухауса.

Штраус (Strauss) Иоганн (сын) (1825–1899) — австрийский композитор, дирижер, скрипач.

Штраус (Strauss) Рихард (1864–1949) — немецкий композитор и дирижер, представитель позднего романтизма и экспрессионизма в музыке.

Штраус (Strauß) Франц Йозеф (1915–1988) — немецкий политический и государственный деятель; в 1978–1988 — премьер-министр Баварии.

Штук (Stuck) Франц фон (1863–1928) — немецкий живописец, скульптор, представитель югендстиля; основатель Мюнхенского Сецессиона (1892).

Штумпф (Stumpf) Лили (1915–1988) — немецкая пианистка; супруга Пауля и мать Феликса Клее.

Шуллер (Schuller) Гюнтер Александр (1925–2015) — немецкий композитор, дирижер, джазовый музыкант.

Щукин Сергей Иванович (1854–1936) — купец, коллекционер; его собрание легло в основу коллекции французской модернистской живописи ГЭ и ГМИИ.

Эдди (Eddy) Артур Джером (1859–1920) — американский адвокат, коллекционер, художественный критик.

Эйнштейн (Einstein) Альберт (1879–1955) — немецкий и американский физик-теоретик, создатель теории относительности; лауреат Нобелевской премии (1921) за вклад в теоретическую физику.

Эйнштейн (Einstein) Карл (1885–1940) — немецкий поэт, прозаик, теоретик искусства, художественный критик.

Элион, Эльон (Hélion) Жан (1904–1987) — французский художник, критик, один из основателей группы Art concret.

Элюар (Éluard) Поль (1895–1952) — французский поэт.

Энгеманн, Энгеман (Engemann) Фридрих (1898–1970) — немецкий архитектор, преподаватель Баухауса.

Энсор (Ensor) Джеймс (1860–1949) — бельгийский живописец, график; за заслуги в области искусства получил титул барона.

Эпштейн Елизавета Ивановна (урожд. Хефтер, 1879–1956) — художница. С 1904 жила и работала за границей 66

Эрбслё, Эрбслох (Erbslöh) Адольф Август (1881–1947) — немецкий живописец, представитель экспрессионизма; соучредитель НМОХ.

Эрдман, Эрдманн (Erdmann) Эдуард (1896–1958) — немецкий пианист, композитор.

Эрдманнсдорф (Erdmannsdorff) Фридрих Вильгельм фон (1736–1800) — немецкий архитектор, представитель раннего классицизма.

Эрнст (Ernst) Макс (1891–1976) — немецкий живописец, график, скульптор, один из крупнейших представителей сюрреализма.

Эрфурт (Erfurt) Хуго (1874–1948) — немецкий фотохудожник, один из крупнейших фотопортретистов своего времени.

Явленский Алексей Георгиевич, Алексей фон (1864–1941) — живописец; соучредитель НМОХ. С 1896 жил и работал заграницей.

Якоби (Jakobi) Йоханна Александра (Лотте Якоби) (1896–1990) — немецкая и американская фотохудожница.

Примечания

1

Тарту. — Прим. пер.

2

Здесь и далее сохранена оригинальная орфография В. Кандинского. (Прим. ред.)

3

«красный» по-старорусски также означает «красивый». — Прим. автора.

4

имеются в виду утренние сумерки, заря. — Прим. пер.

5

Последние мюнхенские новости. — Прим. ред.

6

Кандинского. — Прим. ред.

7

Робер. — Прим. ред.

8

Елизавета. — Прим. ред.

9

Предисловие публикуется с любезного разрешения издательства Р. Пипера, Мюнхен. (Прим. автора.)

10

по делам изобразительных искусств. — Прим. ред.

11

Наркомпрос РСФСР. — Прим. ред.

12

навыками формотворчества. — Прим. ред.

13

на вводном курсе. — Прим. пер.

14

основного семестра. — Прим. пер.

15

Сен-Максимéн-ла-Сент-Бом. — Прим. ред.

16

«Народный обозреватель». — Прим. ред.

17

шансов нет (франц.) (Прим. ред.)

18

бурно, неистово (итал.) — музыкальный термин. (Прим. ред.)

19

Мандельё-ла-Напуль. — Прим. ред.

20

Сад Франции (франц.). (Прим. ред.)

21

«Одному голосу». — Прим. ред.

22

В книге читатель найдет описания встреч Кандинских с художником X. Миро и скрипачом Й. Сигети. (Прим. ред.)

23

Du Mont-Schauberg Verlag, Кёльн. (Прим. ред.)

24

Хелена Тутайн. (Прим. ред.)

Комментарии

1

Дом № 8 в Б. Знаменском переулке, построен в XVIII в. для князей Трубецких.

2

В изданиях, посвященных С.И. Щукину, встречаем иные сведения: «Наслышанные о знаменитом собрании, близкие, равно как и далекие от искусства люди, стремились запастись записками и рекомендациями, чтобы попасть к Щукину». См: Демская К, Семенова Н. У Щукина на Знаменке. М., 1993. С. 46.

3

Речь об одной из выставок в Художественном салоне К.И. Михайловой на Б. Дмитровке, 11.

4

Здесь и далее цитаты приводятся в оригинальной орфографии по книге В. Кандинского «Текст художника. Ступени» (М.: ИЗО Нарком-проса, 1918), представляющей собой авторский перевод книги «Rückblicke [ „Взгляд назад“]: 1901–1913» (Berlin: Der Sturm, 1913), далее — Ступени. В русском издании размышления о пройденном пути были незначительно переработаны и дополнены. См. также интернет-ресурс: http://www.kandinsky-art.ru/library/isbrannie-trudy-po-teorii-iskusstva53.html#bookmark98.

5

Ступени. С. 13.

6

В. Кандинский назвал это произведение «Одному голосу»; в собрании ГМИИ оно значится как «Композиция Ж. „Одному голосу“».

7

В. Кандинский входил в московскую Художественную коллегию ИЗО Наркомпроса под председательством В.Е. Татлина; был директором московского Музея живописной культуры; в 1919–1921 возглавлял Всероссийскую закупочную комиссию при Музейном бюро.

8

Имеется в виду композиция под названием «Москва I. Красная площадь» (1916, ГТГ).

9

Kojève A. Pourquoi concret // ХХе siècle. № 27, Décembre 1966 (rééd. 1974).

10

Ступени. С. 17. В. Кандинский писал: «С сердечной признательностью вспоминаю я полную истинной теплоты и горячности помощь проф. А.Н. Филиппова… от которого я впервые услышал о полном человечности принципе „глядя по человеку“… Этот принцип кладет в основу приговора не внешнюю наличность действия, а качество внутреннего его источника — души подсудимого. Какая близость к основе искусства!» (Там же).

11

Там же.

12

Проект нового университетского устава (Университетская реформа 1884 г.) предусматривал ликвидацию автономии университетов. Введением государственных экзаменов он ставил под контроль не только студентов, но и профессуру. Ректор и декан назначались Министерством просвещения, а не избирались самими преподавателями из их среды, как это было по уставу 1863 г. Полностью «огосударствленный» университет должен был способствовать формированию научных и чиновничьих кадров казенной интеллигенции.

13

Ступени. С. 16.

14

Научные открытия рубежа XIX–XX вв., сделанные А. Беккерелем, М. Планком (излучение кванта действия), А. Эйнштейном (теория относительности), обнаружили зыбкость человеческих познаний. См.: Автономова Н. Василий Кандинский: художник и наука // Многогранный мир Кандинского. М., 1999. С. 98.

15

Ступени. С. 17.

16

Там же.

17

Там же. С. 15.

18

Там же. С. 11.

19

Картины импрессионистов были представлены на Французской художественно-промышленной выставке, проходившей в апреле — октябре 1891 г. в Москве на Ходынском поле.

20

Ступени. С. 12.

21

Там же.

22

Ступени. С. 26.

23

Там же.

24

Основанный в 1892 г. Ф. фон Штуком Мюнхенский Сецессион объединял, главным образом, представителей югендстиля (немецкий вариант стиля модерн).

25

Ступени. С. 29.

26

Нем. Phalanx — художественная группа, основанная В. Кандинским в мае 1901 г. вместе с Рольфом Ницки, Вальдемаром Хеккером и Вильгельмом Хюсгеном. По выражению В.С. Турчина, являла собой «подобие масонской ложи». См.: Турчин В.С. Образ двадцатого… В прошлом и настоящем. М., 2003. С. 211.

27

Н. Кандинская объединяет под этим названием также художников круга постимпрессионистов и символистов (А. Тулуз-Лотрека, Ф. Валлотона и др.).

28

Eichner J. Kandinsky und Gabriele Münter. München, 1957.

29

Ступени. С. 30.

30

Нем. Der Blaue Reiter — название альманаха и двух выставок, организованных его редакцией (см. ниже).

31

Под «двумя русскими» Ф. Марк подразумевает В. Кандинского и А. Явленского, бывших наряду с М. Веревкиной и Г. Мюнтер инициаторами Нового мюнхенского объединения художников (НМОХ, нем. — Neue Künstlervereinigung München).

32

Письма из Мюнхена // В.В. Кандинский. Избранные труды по теории искусства. В 2-х т. / Сост. Н.Б. Автономова (отв. ред.), Д.В. Сарабьянов, В.С. Турчин. М., 2001 (2-е изд. — 2008). Т. I. С. 62.

33

X. фон Чуди (1851–1911) занимал должность генерального директора Государственных художественных собраний Мюнхена после того, как оставил должность директора Национальной галереи в Берлине (1896–1908), где первым начал приобретать картины французских импрессионистов. Эпизоды из музейной жизни X. фон Чуди описал в своих воспоминаниях (см.: Uhde-Bernays H. Erinnerungen an Hugo von Tschudi // Schweizer Monatshefte: Zeitschrift fur Politik, Wirtschaft, Kultur. Nr. 41.1961–1962). Его памяти был посвящен первый выпуск альманаха «Синий всадник», оказавшийся последним.

34

Выставка проходила в залах дворца Арко на Театинерштрассе, 7, в «Современной галерее» (нем. Moderne Galerie) Генриха Таннхаузера.

35

Точнее, расширился круг художников: на первой выставке было представлено 128 работ 16 художников, на второй — 115 работ 31 художника. В третьей выставке (зима 1911–1912) участвовали всего 8 художников, представивших 58 работ; В. Кандинский не участвовал. См.: Синий всадник / Под ред. В. Кандинского, Ф. Марка / Пер., коммент. и ст. З.С. Пышновской. М., 1996. См. также интернет-ресурс: http://a-pesni.org/zona/avangard/blaue.php.

36

См.: Franz Marc, August Macke. Briefwechsel 1910–1914. Taschenbuch, 2014.

37

В. Кандинский вышел из НМОХ зимой 1911 г. после того, как жюри отклонило его работу «Композиция V» (1911). Своими размерами (190 х 275 см) она превышала нормативные параметры, обозначенные для экспонатов в уставе НМОХ. Абстракция площадью свыше 5 кв. м была воспринята жюри как провокация.

38

См.: Das Kunstblatt. 1930, Bd. XIV, Nr. 2.

39

См.: Franz Marc, August Macke. Briefwechsel 1910–1914.

40

Op. cit.

41

См.: Hewig A. Phantastische Wirklichkeit. Kubins «Die andere Seite» München, 1967; Gehrig G. Sandmann und Geierkind. Phantastische Diskurse im Werk Alfred Kubins. Böhlau, Köln, 2004.

42

См.: Tagebücher 1898–1918. Von Felix Klee und Paul Klee. Taschenbuch, 1957; Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky // Berner Kunstmitteilungen, Nr. 227, Januar-Februar 1984.

43

Нем. Der gelbe Klang. Готовившаяся постановка сценической композиции на музыку Ф.А. Гартмана должна была синтезировать в органическом единстве цвет, свет, движение и музыку; не состоялась из-за начавшейся Первой мировой войны.

44

См.: Franz Marc. Briefe, Schriften und Aufzeichnungen / Hrsg. G. Meifiner. Leipzig, 1989.

45

Das Kunstblatt («Художественный бюллетень») — немецкий журнал, издававшийся в Германии эпохи Веймарской республики с 1917 по 1933 г. искусствоведом Паулем Вестхаймом (1886–1963). В журнале (1930, Bd. XIV, Nr. 2, S. 57–59) был опубликован фрагмент автобиографии В. Кандинского, касающийся истории создания «Синего всадника».

46

Это замечание Кандинского важно, поскольку во многих искусствоведческих изданиях «Синий всадник» называют объединением художников.

47

См.: Das Kunstblatt. 1930, Bd. XIV, Nr. 2. См. также: В.В. Кандинский. Избранные труды по теории искусства. Т. 2. С. 280.

48

Нем. Der Sturm — немецкий литературный журнал, издававшийся в 1910–1932 гг. Хервартом Вальденом, и одноименная галерея.

49

Речь о Елене Незнакомовой. О перипетиях взаимоотношений между А. Явленским, М. Веревкиной и Е. Незнакомовой см.: Марианна Веревкина. Письма к неизвестному / Сост. Е. Шаронкина-Витек. М., 2012.

50

В 1904 г. 24-летний издатель Райнхард Пипер основал в Мюнхене вместе с Георгом Мюллером издательство R. Piper & Сº (филиал шведского издательского дома Боннье, Bonnier Group).

51

Письмо В. Кандинского Ф. Марку от 19 июня 1911 г. Wassily Kandinsky, Franz Marc: Briefwechsel: Mit Briefen von und an Gabriele Munter und Maria Marc / Hrsg. von K. Lankheit. München und Zürich, 1983. S. 40.

52

Речь идет о кёльнском художественном объединении «Клуб Гереона» (нем. Der Gereonsklub), в числе основателей которого была художница Эмили Воррингер (1878–1961), сестра немецкого историка искусства и философа Вильгельма Воррингера (1881–1965).

53

См.: Wassily Kandinsky und Franz Marc: Briefwechsel 1911–1915 / Hrsg. von K. Lankheit. Piper Verlag GmbH, 1989.

54

Новый Сецессион (нем. Neue Secession) был образован по инициативе Г. Тапперта, Г. Рихтера-Берлина, М. Пехштейна и др. художников после раскола в Берлинском Сецессионе (1910), когда его жюри отвергло работы 27 художников, преимущественно экспрессионистов. Первая выставка «Отказники Берлинского Сецессиона 1910» открылась в мае того же года.

55

См.: Reinhard Piper. Briefwechsel mit Autoren und Künstlern 1903–1953 / Hrsg. U. Buergel-Goodwin. Piper, München, 1979.

56

Kandinsky W. Über das Geistige in der Kunst. R. Piper & Cº., München, 1912, 1st ed. Этот труд, изданный в 1911 г. с датой 1912, выдержал подряд два переиздания.

57

Нем. Über die Formfrage; Über Bühnenkomposition.

58

Нем. Geistige Guter (Ф. Марк); Die Masken (А. Макке).

59

См.: Der Blaue Reiter. Dokumente einer geistigen Bewegung / Hrsg. A. Hüneke. Leipzig, 1986.

60

См.: Wassily Kandinsky, Franz Marc: Briefwechsel: Mit Briefen von und an Gabriele Münter und Maria Marc / Hrsg. K. Lankheit. München und Zürich, 1983.

61

См.: Das Kunstblatt. 1930, Bd. XIV.

62

Ступени. С. 34.

63

Там же. С. 15.

64

Там же. С. 34.

65

Кандинский В.В. О духовном в искусстве // http://www.wassilykandinsky.ru/book-116-9-45-php. На русском языке книга была издана в 1967 г. Международным Литературным содружеством с предисловием Нины Кандинской. Цитаты даны по американскому изданию с сохранением орфографии оригинала.

66

Там же. http://www.wassilykandinsky.ru/book-116-10-53-php

67

Там же. http://www.wassilykandinsky.ru/book-116-10-82.php

68

Там же.

69

Имеется в виду первая абстрактная композиция «Без названия» (на лицевой стороне — подпись и дата «1910»; на обороте подпись «Абстрактная акварель»), выполненная в технике акварели (1910/1913? Центр Жоржа Помпиду). Предположительно является этюдом к «Композиции VII» (1913, ГТГ). Датировка этой акварели — отдельная тема в искусствоведческой литературе, касающейся вопроса лидерства в открытии абстракции. Первой абстрактной композицией В. Кандинского в технике живописи считается «Картина с кругом» (1911, Грузинский национальный музей, Тбилиси).

70

Кандинский В.В. О духовном в искусстве. См.: http://www.wassilykandinsky.ru/book-116-12-103.php

71

Ступени. С. 11.

72

Имеется в виду книга Эли Эганбюри «Наталия Гончарова. Михаил Ларионов» (М., 1913).

73

Лучизм, районизм (франц. rayon — «луч») — одно из течений (вариант абстракционизма) в живописи русского авангарда 1910-х, связанное с именами М. Ларионова и Н. Гончаровой. Основывалось на идее возникновения пространств и форм на «пересечении отраженных лучей различных предметов» (из Манифеста).

74

К. Малевич работал над эскизами декораций и костюмов к постановке М. Матюшина «Победа над солнцем» (декабрь 1913 г.). В этих эскизах впервые возникло изображение черного квадрата.

75

Имеется в виду живописный манифест К. Малевича «Черный квадрат» (1915). Манифест «От кубизма к супрематизму. Новый живописный реализм» был написан и издан художником также в 1915 г. См.: Казимир Малевич. Собр. соч. в 5-ти т. Т. 5. Произведения разных лет: Статьи. Трактаты. Манифесты и декларации… 1913–1929 / Сост. А.С. Шатских. М., 2004.

76

На Втором Всероссийском съезде художников в С.-Петербурге в декабре 1911 г. Н.И. Кульбин прочел доклад «Живопись», представлявший собой текст главы из книги «О духовном в искусстве».

77

Hausenstein W. Ausgewählte Briefe 1904–1957. Taschenbuch, 1999.

78

Теоретический труд «Точка и линия на плоскости. К анализу живописных элементов» был опубликован в 1926 г.: Kandinsky W. Punkt und Linie zu Fläche. Beitrag zur Analyse der malerischen Elemente // Bauhausbücher. Bd. 9. München, 1926.

79

См.: Tagebücher 1898–1918. Von Felix Klee und Paul Klee Taschenbuch. 1957; Klee F. Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky // Berner Kunstmitteilungen. Nr. 227. Januar-Februar 1984.

80

См.: Kuthy S., Frey S. Kandinsky und Klee: Aus dem Briefwechsel der beiden Kunstler und ihrer Frauen. 1912–1946 // Berner Kunstmitteilungen. Nr. 234–236. Dezember 1984 — Februar 1985. См. также: «Wo sind sie? Herr Klee?» Der Briefwechsel von Paul Klee und Wassily Kandinsky. September 11, 2016 // Zwitscher-Maschine (https://www.zwitscher-maschine.org/archivz-m2/2016/9/11/hopfengart-klee-und-kandinsky)

81

Швед. Galleri Gummeson, основана в Стокгольме в 1912 г. книготорговцем Карлом Гуммесоном.

82

См., в частности: Eichner J. Kandinsky und Gabriele Münter. München, 1957.

83

В феврале 1901 г. В. Кандинский показал свои работы на VIII выставке Московского товарищества художников.

84

Первый Салон В. Издебского («Интернациональная выставка картин, скульптуры, гравюры и рисунка») был открыт в Одессе в декабре 1909 — январе 1910 г. После Одессы выставка переехала в Киев, затем в С.-Петербург и Ригу.

85

Вероятно, автор имеет в виду не В. Маяковского, а критика и издателя Сергея Маковского, в 1909 г. открывшего Салон в С.-Петербурге. На суд публики были впервые масштабно представлены работы В. Кандинского, А. Явленского, М. Веревкиной, К. Петрова-Водкина, Н. Чюрлениса и др. художников-новаторов. В залах бывш. Меншиковского дворца и комнатах Первого кадетского корпуса экспонировалось более 500 работ 80 художников. Левое крыло москвичей представлял Д. Бурлюк. Образцом выставки послужил парижский Осенний салон, основанный в 1903 г.

86

Речь идет о выставке художников-авангардистов, проходившей в 1915 г. в Москве на Б. Дмитровке, 11, а также о «Выставке современной русской живописи» 1916 г. в Петрограде в Художественном бюро Н. Добычиной на Марсовом поле.

87

Имеется в виду Государственный институт художественной культуры (ГИНХУК. 1924–1926, Петроград — Ленинград), основанный на базе Музея художественной культуры (МХК); К. Малевич был его директором, он возглавлял также формально-теоретический и практический (живописный) отделы.

88

В октябре 1917 г. народный комиссар просвещения А.В. Луначарский объявил Зимний дворец и Эрмитаж государственными музеями. В течение нескольких месяцев в дворцовых помещениях первого этажа располагался Наркомпрос. В парадных залах устраивали кинематографические сеансы, концерты, лекции, собрания.

89

29 января 1918 г. постановлением Наркомпроса заведующим ИЗО был утвержден Д.П. Штеренберг. П.А. Мансуров в первые дни Октябрьского переворота предложил Луначарскому сотрудничество, что во многом определило его роль связующего звена между художественным авангардом и Наркомпросом. Возглавлял отдел техники живописи (позже экспериментальный) в ГИНХУКе.

90

Говоря о «царской Академии», автор имеет в виду Петербургские Свободные художественные мастерские (СВОМАС, ПГСХМ, ПГСХУМ) — учебное заведение, открытое в октябре 1918 г. на базе петербургского Высшего художественного училища живописи, скульптуры и архитектуры (ВХУ). В 1919–1921 гг. СВОМАС размещались в зданиях Императорской Академии художеств (ИАХ). Туда принимались все желающие, сами выбиравшие себе руководителей и имевшие право работать без них. В августе 1919 — марте 1921 г. подчинялись московскому отделу ИЗО Наркомпроса как учреждение общегосударственного значения, в 1921 реформированы во ВХУТЕМАС.

91

Предположительно Н. Кандинская, как и В. Маяковский, родилась в 1893 г. Описанный здесь эпизод приходится на начало 1910-х, когда Маяковский, сблизившийся с футуристами, эпатировал публику в образе «будетлянина». В это время им обоим было больше 17 лет.

92

Речь о Первой русской художественной выставке (нем. Die erste russische Kunstausstelling), открывшейся 15 октября 1922 г. в Galerie Van Diemen (галерея основана в 1918 г. в Берлине). По разным данным, выставка включала от 704 до 1000 работ 157–180 авторов. Примерно треть экспонируемых произведений представляла русский авангард — от «Бубнового валета» до новейших художественных группировок.

93

Имеется в виду одно из настенных панно М. Шагала для Еврейского камерного театра, расположенного в доме купца И. Гуревича в Б. Чернышевском переулке.

94

Музей живописной культуры был основан в Москве в 1919 г. как «практическо-педагогический» музей современного искусства, которым В.В. Кандинский руководил в 1919–1920; в 1923–1924 был реорганизован в филиал ГТГ. Российская Академия художественных наук (РАХН, 1921–1930, после 1925 — ГАХН) была создана в Москве по инициативе Кандинского и при содействии А.В. Луначарского; размещалась в здании частной Поливановской гимназии. Вице-президентом был Кандинский, президентом — П.С. Коган.

95

Факты даны в изложении автора. В последний раз В. Кандинский показал свои работы (54 произведения) в Москве на «XIX выставке Всероссийского центрального выставочного бюро отдела ИЗО Наркомпроса», проходившей в 1920 г. в залах на Б. Дмитровке, 11. Согласно каталогу, Д. Штеренберг в этой выставке не участвовал.

96

Неточность: НЭП была принята в Москве 14 марта 1921 г. X съездом РКП(б) и сменила политику военного коммунизма. II конгресс Коминтерна проходил летом 1920 г. в Петрограде.

97

Формально внедрение доктрины соцреализма, проводившееся со второй половины 1920-х, было закреплено лишь в 1932 г. постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций».

98

Официально причиной отъезда Кандинского в Берлин в декабре 1921 г. была организация отделения РАХН.

99

Особняк в Чистом переулке, 5 — усадьба Афросимовых; после национализации в 1918 г. стала резиденцией послов Германии в СССР.

100

Особняк И.А. Морозова на Пречистенке, 21.

101

Kandinsky W. Über die Formfrage // Der Blaue Reiter / Hrsg. W. Kandinsky, F. Marc. München, 1912. Цит. по: В.В. Кандинский. Избранные труды по теории искусства. Т. 2. С. 224.

102

См.: Soupault R. Das Bauhaus: Die heroischen Jahre von Weimar. Taschenbuch, 2009.

103

См., в частности: Weißbach A. Wassily Kandinsky — Unterricht am Bauhaus. Gebrtider Mann Verlag, 2015; Bibliothèque Kandinsky — Centre Pompidou.

104

См.: Klee F. Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky // Berner Kunstmitteilungen. Nr. 227. Januar-Februar 1984.

105

Soupault R. Op. cit.

106

См.: Wassily Kandinsky: Briefe an Will Grohmann, 1923–1943 / Hrsg. von B. Wörwag. München, 2015.

107

«Мерцбау», «мерц-колонна» (нем. Merzbau, Merzsäule), или «мерц-строение» — так Курт Швиттерс называл свои объемные ассамбляжи («мерц» — сокращение от Kommerz und Privatbank). Созданные из подручных материалов, соединенных в непредсказуемом порядке, они постепенно заполняли собой помещение целиком. В журнале Merz (основан художником) он писал: «„Мерц“ означает соединение всех мыслимых материалов в художественных целях… „Мерц“ означает создание связей между всеми существующими на свете вещами». См.: http://www.leosart.narod.ru/ger-schw.htm). Инсталляция, описанная Н. Кандинской, погибла во время Второй мировой войны.

108

Франц. L’Histoire du soldat. Сам И. Стравинский называл это произведение в жанре мимодрамы, созданное им в 1917–1918, «Сказкой о солдате» (текст Ш.-Ф. Рамю). Из воспоминаний И. Стравинского: «13 июня 1923 года состоялось первое представление Свадебки в Париже… В августе того же года я совершил… путешествие в Веймар, куда меня пригласили организаторы прекрасной выставки современной архитектуры (Bauhaus). По этому случаю давали целую серию музыкальных вещей и среди прочих Сказку о Солдате. От моего краткого пребывания в этом городе, где Солдат встретил очень горячий прием, у меня осталось одно особенно дорогое мне воспоминание: там я познакомился с Ферруччо Бузони, которого я раньше никогда не встречал и только знал, что он является непримиримым противником моей музыки» (Хроника моей жизни // https://unotices.com/book.php?id=i829588cpage=25).

109

Нем. Triadisches Ballett. Балет был поставлен на музыку П. Хиндемита.

110

Нидерл. De Stijl — объединение художников, инициированное Т. ван Дусбургом, П. Мондрианом, Ж. Вантонгерло, Я.-Й. Аудом и др. мастерами в Лейдене (1917), а также художественное направление (неопластицизм). В одноименном журнале освещалась стилевая идеология, построенная на рационально-утилитаристских принципах. Программные элементы живописи: прямой угол и основные цвета — красный, желтый, синий, к которым добавлялись черный и белый.

111

Soupault R. Op. cit.

112

Kandinsky W. Der Wert des theoretischen Unterrichts in der Malerei // Bauhaus (Dessau). 1926. Nr. 1. S. 4. Первый номер газеты Bauhaus, посвященный 60-летнему юбилею В. Кандинского, вышел в 1926 г. одновременно с открытием Школы в Дессау. См. также: Значение теоретического обучения в живописи // В.В. Кандинский. Избранные труды по теории искусства. Т. 2. С. 253–257.

113

Bayer G. Bauhaus 1919–1928. Boston, 1952.

114

Речь идет о Свободной художественной выставке (нем. Die Juryfreie Kunstausstellung) 1922 г. Для оформления входного зала В. Кандинский создал четыре живописных панно. Выполненные по сохранившимся эскизам художника, они находятся в собрании Центра Жоржа Помпиду.

115

Bayer G. Op. cit.

116

Настенные панно экспонировались в выставочном дворце (Гласпаласт) на территории парка близ Лертского вокзала (ныне территория Центрального вокзала).

117

Bayer G. Op. cit.

118

Soupault R. Op. cit.

119

Ibid.

120

Klee F. Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky // Berner Kunstmitteilungen. Nr. 227, Januar-Februar 1984.

121

Ibid.

122

Нем. Formmeister — название должности сотрудника Баухауса; в русской идиоматике сопряжено с понятием формотворчества.

123

Halle F. Dessau: Burgkühnauer Allee 6–7. Kandinsky und Klee // Das Kunstblatt. 1929, Bd. XIII, Nr. 7. S. 203–210.

124

Имеется в виду парижская выставка 1925 г., вошедшая в историю под названием Exposition Internationale des Arts Décoratifs et Industriels Modernes de 1925 (Международная выставка декоративного искусства и художественной промышленности).

125

См.: Klee F. Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky.

126

См.: Wassily Kandinsky: Briefe an Will Grohmann, 1923–1943. München, 2015.

127

Имеется в виду маздаизм (маздеизм) — название ряда древнеиранских религий, предшествовавших зороастризму, с которым маздаизм ошибочно сопоставляется в некоторых источниках.

128

Согласно сведениям о Баухаусе, опубликованным в ряде источников, торжество проходило 4 декабря 1926 г.

129

По имеющимся документальным свидетельствам, Кандинские получили паспорта в 1928 г.

130

Имеется в виду картинная галерея герцогов Анхальтских Palais Reina в Дессау, директором которой Л. Гроте был назначен в 1927 г.

131

Grohmann W. Wassily Kandinsky: Leben und Werk. Köln, 1958 (2. Auf. 1963).

132

См.: Bill M. Wassily Kandinsky / In collaboration with J. Arp, Ch. Estienne, C. Giedion-Welckler, W. Grohmann, L. Grothe, N. Kandinsky, A. Magnelli. Paris, 1951.

133

См.: Leppien J. Ein Blick hinaus. Lebensgeschichte eines Malers. Bremen, 1987 (2. Auf. 2004). См. также: Leppien H.R. Das Bauhaus und Jean Leppien // Hrsg. I. Ewig. Das Bauhaus und Frankreich: 1919–1940. Berlin, 2002.

134

Эти учебные заведения встречаются под названиями соответственно: Саксонско-Веймарская высшая школа изобразительных искусств (также Великогерцогская высшая школа изящных искусств) и Саксонско-Веймарская школа прикладного искусства (также Великогерцогская высшая школа художественных ремесел; основана А. ван де Велде). Итогом их объединения в Веймаре в апреле 1919 г. стала Школа Баухаус (Государственный Баухаус, Государственная Высшая Школа строительства и художественного проектирования в Веймаре).

135

Из Манифеста Баухауса. Веймар, апрель 1919. Bauhaus. Manifest // http://www.bauhaus.de/93.html

136

«В 1923 г. после одного из аналитических занятий со студентами В. Гропиус заявил мне, что „не может нести ответственность перед государством за мои методы обучения“. Не вступая в споры, я решил покинуть Баухаус», — вспоминал Й. Иттен, преподававший вводный курс. Цит. по: Иттен Й. Искусство формы. Мой форкурс в Баухаусе и других школах. М., 2016 (пер. с немецкого книги: Itten J. Gestaltungs — und Formenlehre: Vorkurs am Bauhaus und später. Taschenbuch, 2007).

137

Переехав вместе со Школой в Дессау, Й. Альберс занимался художественным проектированием мебели, а также стеклянной и металлической утвари. По поручению В. Гропиуса вел занятия с начинающими (форкурс), объясняя основы формообразования.

138

Leppien J. Ein Blick hinaus.

139

См.: Mahler-Werfel A. Mein Leben. Frankfurt am Main, 1963.

140

Свои взгляды на роль художника в архитектуре Б. Таут излагал в целом ряде публикаций на протяжении 1920-х гг. В журнале Die Farbige Stadt («Цветной город») он писал: «Старый добрый художник-декоратор, хорошо сведущий в стилях, сегодня как тип перестает существовать. Произошла переоценка понятия „художник-декоратор“, на смену „специалисту по цветам“, рисовальщику, „орнаменталисту“ теперь приходит художник-техник, современный специалист по смешению цветов и практике окрашивания… Новейшее время хотя и отняло у художника орнамент, но дало ему за это цветную поверхность; именно она относится к признакам современного строительства» (1927. Nr. 5. S. 76–77). Цит. по: Грибер Ю.А. Методы изучения и проектирования цветового пространства города. Смоленск, 2011 // http://color-lab.org/files/283/2_chast.pdf

141

Leppien J. Op. cit.

142

См.: Erinnerungen, Manuskript im Nachlass Gunta Stadler Stölzl, Bauhaus-Archiv, Berlin.

143

Bayer H. Bauhaus 1919–1928. Boston, 1952.

144

Erinnerungen, Manuskript im Nachlass Gunta Stadler Stölzl, Bauhaus-Archiv, Berlin.

145

Leppien J. Op. cit.

146

Разновидность копировального аппарата.

147

См.: Russische Zeit und Bauhausjahre 1915–1933 [Kat. Ausstellung]. Berlin, 1984. S. 60–65.

148

В 1928 г. Г. Штёльцль вместе с А. Шароном и П. Бюкингом были направлены в Москву для ознакомления с работой ВХУТЕМАСа. Международный конгресс современной архитектуры (CIAM) в Москве не состоялся, хотя его проведение здесь планировалось. Из письма Г. Штёльцль брату Эрвину от 21.11.1927: «Путешествие в Россию все ближе и ближе. Я могу прямо сейчас получить визу. Два баухаусовца едут со мной, мы можем отправиться в конце апреля — надеюсь, что мне дадут отпуск» (цит. по: Radewaldt I. Gunta Stölzl — Meisterin am Bauhaus Dessau. 1997, пер. с немецкого Т. Эфрусси). См. также: Gunta Stölzl — Bauhaus Master. Hrsg. von M. Stadler and Y. Aloni. [Kat.] Hatje Cantz Verlag, 2009.

149

Авторская интерпретация основополагающих принципов архитектуры Л. Мис ван дер Роэ.

150

Klee F. Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky // Berner Kunstmitteilungen. Nr. 227. Januar-Februar 1984.

151

Leppien J. Op. cit.

152

Неофициальное название одного из корпусов Баухауса в Дессау (1926), служившего напоминанием о мастерских Баухауса в Веймаре, названных, в свою очередь, в память о придворном веймарском художнике и гравере, профессоре Княжеского вольного училища рисования Фридрихе Преллере-старшем (1804–1878). В дессауском здании размещались студии и жилые комнаты младших мастеров и особо одаренных студентов.

153

В Париже в 1929–1930 гг. В. Гропиус занимался оформлением павильона Немецкого Веркбунда (нем. Deutscher Werkbund), производственного союза архитекторов, мастеров декоративного искусства и промышленников, объединившихся (1907, Мюнхен) с целью реорганизации строительства и художественных ремесел на промышленной основе.

154

Открытое письмо обербургомистру Дессау Ф. Хессе было опубликовано в леворадикальном еженедельнике Tagebuch («Дневник»). См. также: Meyer H. Mein Hinauswurf aus dem Bauhaus. Offener Brief an Oberbürgermeister Hesse, Dessau [Мое исключение из Баухауса] // Wingler H.M. Das Bauhaus: Weimar, Dessau, Berlin: 1919–1933. 2. erweiterte Auflage. Köln, 1968. S. 169–171.

155

Нем. Rote Hilfe, RH — букв. «Красная помощь». Правозащитная организация, известная в Германии поддержкой левых активистов.

156

См.: Der vorbildliche Architekt. Mies van der Rohes Architekturunterricht 1930–1958 am Bauhaus und in Chicago. Berlin, 1986.

157

См.: Russische Zeit und Bauhausjahre 1915–1933.

158

Штеглиц — район на юго-востоке Берлина.

159

Парк на территории Булонского леса в Париже, часть ботанического сада.

160

Имеется в виду Сюзанна Дюшан-Кротти (1873–1927) — французская художница, представитель дадаизма, сюрреализма.

161

Цикл фортепианных пьес «Картинки с выставки» (1874) М.П. Мусоргский написал в память о своем друге художнике Викторе Александровиче Гартмане (1834–1873). Музыка была навеяна произведениями художника, показанными на его посмертной выставке в ИАХ (1874).

162

См.: Tagebücher 1898–1918. Von Felix Klee und Paul Klee Taschenbuch. 1957; Klee F. Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky.

163

Пьеса («скерцино», шутка) «Балет невылупившихся птенцов» (1874) — часть балета «Картинки с выставки» М.П. Мусоргского; создана на тему эскизов В. Гартмана к балету «Трильби» Ю. Гербера (1871). В балете, поставленном М. Петипа для Большого театра, был эпизод, в котором, по словам В.В. Стасова, выступала «группа маленьких воспитанников и воспитанниц театрального училища, наряженных канареечками и живо бегавших по сцене. Иные были вставлены в яйца, словно в латы».

164

См.: Tagebücher 1898–1918. Von Felix Klee und Paul Klee. Taschen-buch, 1957; Meine Begegnungen mit Wassily Kandinsky.

165

Альфред Гарриевич Шнитке (1934–1998) родился в г. Энгельсе Республики немцев Поволжья.

166

Произведение А. Шнитке, основанное на сценической композиции В. Кандинского «Желтый звук» (Dergelbe Klang), было создано в 1974 г. и предназначалось для пантомимы, инструментального ансамбля, сопрано соло и смешанного хора; сопровождалось аранжировкой цветосветовых проекторов. Либретто В. Кандинского было переведено А. Шнитке с немецкого языка на русский.

167

Известно несколько попыток создания музыки к «Желтому звуку». Композитор и дирижер Г. Шуллер представил в Нью-Йорке (1980-е) свою редакцию музыки Ф. Гартмана; в Париже состоялась постановка «Желтого звука» на музыку А. фон Веберна (1976,1982). В СССР первое исполнение «Желтого звука» на музыку А. Шнитке состоялось в Концертном зале им. П.И. Чайковского 6 января 1984 г. В 2010 г. «Желтый звук» был поставлен в Нью-Йорке, в 2011 г. — в Лугано (Швейцария).

168

Франц. Galerie Zak — парижская галерея, основана в 1928 г. супругой художника Евгения Зака (1884–1926) Ядвигой Кон; была популярна в 1930-е гг.

169

Имеется в виду La Galerie de France под руководством Мириам Прево и Гильдо Капуто, одна из наиболее влиятельных парижских галерей в 1950-1960-е гг.

170

Франц. Galerie Percier, основана А. Левелем в 1904 г.

171

См.: San Lazzaro G. Wassily Kandinsky 1866–1944 // XXe Siècle. 1966, N 27; Hommage à Wassily Kandinsky // XXe Siècle. 1975, N 1.

172

Ibid.

173

Художественное объединение «Круг и квадрат» (франц. Cercle et Carré) было основано в Париже в 1929 г. художником Х.-Т. Гарсиа при поддержке М. Сефора как оппозиционное сообществу художников-сюрреалистов. В выставках участвовали В. Кандинский, П. Мондриан, X. Гонсалес, Ф. Леже, К. Швиттерс, В. Гропиус, А. Певзнер, Ж. Вантонгерло, Ле Корбюзье, Э. Прамполини и др. М. Сефор издал три номера одноименного журнала. Робер и Соня Делоне не входили в это объединение; Р. Делоне примкнул к объединению «Абстракция-творчество» (франц. Abstraction-Création).

174

Речь о произведении «Импровизация 28» (1912, второй вариант), объявленном К. фон Баудиссином вне закона. В 1936 г. работа была продана Музеем Фолькванг берлинскому арт-дилеру Ф. Мёллеру. Ныне — в собрании Музея Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк. Избавление от неугодных национал-социалистам художественных ценностей (или их истребление) именовалось «уборкой в Храме искусств».

175

Das Essener Folkwang-Museum stößt einen Fremdkorper ab // National-zeitung. 18 August 1936.

176

Имеется в виду Музей земли Нижняя Саксония.

177

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf // Archiv Rupf, Kunstmuseum Bern.

178

Кандинские жили на западной окраине Парижа, в коммуне Нёйи-сюр-Сен, примыкающей к Булонскому лесу.

179

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf.

180

См.: Wassily Kandinsky: Briefe an Will Grohmann, 1923–1943. München, 2015.

181

Cahiers d’Art («Художественные тетради») — художественный и литературный журнал, основанный в 1926 г. в Париже К. Зервосом.

182

Софи Тойбер-Арп (1889–1943).

183

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf.

184

Картина «Герника» была написана П. Пикассо в мае 1937 г. по заказу правительства Испанской Республики для испанского павильона на Всемирной выставке в Париже. В Калифорнии на протяжении всего периода Великой депрессии и Второй мировой войны Галка Шайер (1889–1945) прививала вкус к европейскому модернизму, организуя выставки, выступая с лекциями и постоянно публикуя статьи. Своей славой одного из центров современного искусства Калифорния во многом обязана Шайер.

185

Полное название — «Бричка отца Жюньета» (франц. La Carriole du père Juniet).

186

См.: Wassily Kandinsky: Briefe an Will Grohmann.

187

Ibid.

188

Ibid.

189

Имеется в виду Галерея изящных искусств (Galerie des Beaux-Arts) на улице Фобур-Сент-Оноре, 140, где в 1938 г. проходила Международная выставка сюрреализма.

190

Выставка С. Дали была показана в нью-йоркской Knoedler Gallery в 1963 г.

191

Речь о ролевой фэшн-модели, представителе парижской богемы и частом спутнике С. Дали, известном под псевдонимом Потасса де Лафайетт (Potassa de La Fayette).

192

Bill M. Wassily Kandinsky. Boston, 1951.

193

Wassily Kandinsky: Briefe an Will Grohmann.

194

Франц. Galerie Maeght — знаменитая галерея с филиалами в Париже (открыта Эме Магом в 1945), Каннах (Франция) и Барселоне (Каталония).

195

Среди сценических композиций, созданных Кандинским с 1909 по 1914 г., — «Черное и белое», «Зеленый звук», «Желтый звук» и «Фиолетовая занавесь».

196

См.: San Lazzaro G. Wassily Kandinsky 1866–1944 // XXe Siècle. 1966, N 27; Hommage à Wassily Kandinsky // XXe Siècle. 1975, N 1.

197

Работа журнала Cahiers d’Art сопровождалась выставочной деятельностью одноименной галереи на рю дю Драгон, основанной Кристианом и Ивонной Зервос; с 1932 по 1970 г. в галерее ежегодно проводилось до пяти выставок. О выставке В. Кандинского см.: Zervos Ch. Notes sur Kandisky, à propos de sa récente expositon a la Galerie des Cahiers d’Art // Cahiers d’Art. 1934. N 5–8. P. 149.

198

Речь идет о выставке «Мастера независимого искусства» (Les maîtres de l’Art Indépendant: 1895–1937), продолжавшей традицию Салона Независимых; проходила в Пти Пале (1937).

199

См.: Grohmann W. Kandinsky. Paris: Editions Cahiers d’Art, 1930.

200

Kandisky W. Réflexions sur l’art abstrait // Cahiers d’Art. 1931. N 7–8.

201

В декабре 1936 г. выставка В. Кандинского проходила в Galerie Jeanne Bucher на бульваре Монпарнас.

202

Франц. Origines et développement de l’art international indépendant.

203

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf // Archiv Rupf, Kunstmuseum Bern.

204

Ibid.

205

Письмо В. Кандинского В. Баумайстеру от 19 апреля 1931 г. (Baumeister Archives at the Kunstmuseum Stuttgart).

206

Выставка проходила в Милане в Galleria del Milione. Каталог выставки (1934) содержал статьи В. Кандинского, Ле Корбюзье и английского поэта и историка искусства Герберта Рида (1893–1968).

207

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf.

208

Имеется в виду Мюнхенское соглашение (Мюнхенский сговор), касавшееся передачи Чехословакией Германии Судетской области.

209

См.: Maler-Werfel A. Mein Leben. Taschenbuch, 1982.

210

Ibid.

211

Arnold Schönberg, Wassily Kandinsky: Briefe, Bilder und Dokumente einer außergewöhnlichen Begegnung / Hrsg. von J. Hahl-Koch. Deutscher Taschenbuch, 1985.

212

Ibid.

213

Пёртшах-ам-Вёртерзее (нем. Pörtschach am Wörthersee) — община в Австрии на побережье озера Вёртер-Зее.

214

См.: Tagebücher 1898–1918. Von Felix Klee und Paul Klee. Taschenbuch, 1957.

215

См.: Soupault R. Das Bauhaus — Die heroischen Jahre von Weimar. Taschenbuch, 2009.

216

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf.

217

Речь идет о токийском Художественном комитете, в 1919 г. переименованном в Японскую академию художеств (Teikoku Bijutsu-in).

218

Имеется в виду выставка акварелей и гуашей В. Кандинского в Galerie Zak в Париже (15–31 января 1929).

219

Muche G. Blickpunkt: Sturm, Dada, Bauhaus, Gegenwart. München, 1961; 2. Auf. — Tubingen: Wasmuth, 1965.

220

Ibid.

221

Курорт во Франции на побережье Бискайского залива.

222

Коммуна в департаменте Атлантические Пиренеи, Франция.

223

Город в Италии в провинции Римини.

224

В. Кандинская имела в виду погребальную маску, золотой гроб и каменный саркофаг Тутанхамона в экспозиции Египетского музея в Каире; гробница фараона находится в Долине Царей, куда в 2007 г. был возвращен также каменный саркофаг.

225

Интерьер отделан керамическими изразцами лазоревого цвета.

226

Наталья Александровна Розенель, урожд. Сац (1900–1962).

227

Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf // Archiv Rupf, Kunstmuseum Bern.

228

См. ссылку 46 к главе II (Мюнхенские годы: 1896–1914).

229

Деревня в кантоне Берн, Швейцария.

230

«Маленькие радости», 1913; ныне — в собрании Музея Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк.

231

Франц. Aubusson — знаменитая компания по изготовлению ковров, названная именем коммуны на юго-западе центральной части Франции, где находится историческое производство.

232

Нем. Novembergruppe — ассоциация художников, созданная в Берлине М. Пехштейном и С. Кляйном во время Ноябрьской революции 1918 г.

233

Имеется в виду «Импровизация 27 / Сад любви II» (1912. Музей Метрополитен, Нью-Йорк).

234

Речь о четырех работах под названием «Панно для Эдварда Р. Кэмпбелла» (№ 1, № 2, № 3, № 4, 1914; ныне — в собрании МоМА, Нью-Йорк).

235

В числе работ, приобретенных коллекционером: «Картина с тройкой» (1911), «Пейзаж с двумя тополями» (1912), «Картина с зеленым центром», «Импровизация 30» (обе —1913), ныне находящиеся в собрании Института искусств, Чикаго. Книга А.-Дж. Эдди Cubists and Post-Impressionism (Chicago, 1914) была первым американским изданием, рассказывавшим о новых течениях в искусстве, в том числе о работах Кандинского.

236

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf // Archiv Rupf, Kunstmuseum Bern.

237

Франц. Galerie Carré, основана Луи Клайо (1897–1977) в Париже в 1938 г.

238

См.: Der Briefwechsel zwischen Kandinsky und Hermann Rupf.

239

Имеется в виду основанное в 1912 г. Рудольфом Штайнером (1861–1925) Антропософское общество с центром в Дорнахе, Швейцария.

240

В 1971–1983 гг. занимал должность главного хранителя Музея современного искусства города Парижа (Musée d’art moderne de la ville de Paris).

241

45 произведений художника из собрания Музея Соломона Гуггенхайма экспонировались в 1957 г. на выставке во Дворце изящных искусств в Брюсселе. Ретроспективная выставка В. Кандинского в Национальном музее современного искусства (Центр Жоржа Помпиду) состоялась в 1963 г. (Vassily Kandinsky: 1866–1944. Exposition retrospective. Musee national d’art moderne, Paris, 1963 [en collaboration avec le Musée Solomon R. Guggenheim, New York; le Gemeentemuseum, La Haye; La Kunsthalle, Bale] / Textes de K.-C. Lindsay, H.-K. Röthel, J. Cassou, W. Grohmann]. [Cat.] Paris, Musee National d’Art Moderne, 1963). В 1966 г. в Музее Соломона Гуггенхайма проходила выставка произведений В. Кандинского на стекле, приуроченная к 100-летию со дня рождения художника. См.: Vassily Kandinsky: Painting on Plass (Hinterglasmalerei). [Cat.] Anniversary Exhibition / Introd. H. Roethel. NY., 1966.

242

Volboudt P Dessins de Kandinsky // Panorama 68; XXe siecle. 1968, N 31; Kandinsky. Dessins 1866–1944. [Cat.] Paris, Galerie Dina Vierny, 1968.

243

Приведены неточные сведения: Ж. Деван был удостоен Премии В. Кандинского вместе с Ж. Деиролем в 1946; имя Шаповаля (Шаповала) — Юлий (1919–1951), удостоен Премии Кандинского вместе с Р. Мортенсеном в 1950, М. Раймон удостоена Премии В. Кандинского в 1949, П. Палазуэло — в 1952, Э. Чиллида — в 1960, П. Дорацио — в 1961. Не совсем также понятно, что означают (кроме мест рождения художников) названия городов, стоящие против имен. Премия вручалась в Париже.

244

Buchheim L. Die Kunst Witwen zu Verbrennen. Ein leichtfaßlicher Ratgeber. Buchheim Verlag, 1962.

Content

Нина Кандинская
КАНДИНСКИЙ И Я

Наталия Автономова. Предисловие

I. Встреча: Москва, 1916

Русский обычай

Моя первая встреча с современным искусством

Как я впервые увидела картину Кандинского

Телефонный разговор

Встреча

Быстрое и счастливое решение

В России началась революция

Мое происхождение

Происхождение Кандинского

Мечта сбывается

II. Мюнхенские годы: 1896–1914

Мюнхен

Группа художников «Фаланга» и встреча с Габриэлой Мюнтер

Пауза

Новое мюнхенское объединение художников

«Синий всадник»

Духовная и художественная революция Кандинского

Отъезд

III. Московские годы: 1915–1921

Москва

Стокгольм

Время лишений. Пора в дорогу

Профессор Кандинский

IV. Баухаус: 1922-1933

Берлин

Веймар

Дессау

Эра Гропиуса

Баухаус при X. Майере и Л. Мис ван дер Роэ

Режиссер, театральный художник, мастер сценических композиций

V. Парижские годы: 1933-1944

Париж

Друг Пауль Клее

Поездки

Позднее творчество и последние годы жизни

Подарки Кандинского

VI. Прошлое и настоящее

Аня Чемякина и Габриэла Мюнтер

Рудольф Бауэр

Случай с Буххаймом

В защиту вдов художников

Проблемы с галеристами

Великий художник, выдающаяся личность

Родина творчества Кандинского

Служение наследию

Премия Кандинского

Иллюстрации

Репродукции

Документы и фотографии

Елена Халь-Фонтен. Мои встречи с Ниной Кандинской

О Нине Кандинской

Указатель имен

Примечания

Комментарии