Лёнька-карьерист

Глава 1

Ноябрь 1927 года

Холод. Тяжелый, всепроникающий холод каменного мешка, который, казалось, пробирает до костей. Я лежу на жестких, дощатых нарах, и каждый вздох отзывается тупой, ноющей болью в ребрах. Во рту — привкус крови, левый глаз заплыл, и мир видится сквозь узкую, багровую щелку.

Политизолятор. Как странно и дико звучит это слово. Еще недавно я был коммунистом, будущим инженером, человеком с блестящими перспективами. А сегодня — я просто номер. Арестант. Контра.

Глупо. До чего же глупо все получилось.

Я пытаюсь пошевелиться, но боль пронзает все тело. Вчерашний допрос… или это было позавчера? Время здесь, в этой серой, безликой камере, как будто потеряло всякий смысл. Оно тянется, как резина, то сжимаясь до одного бесконечного мгновения боли, то растягиваясь на целую вечность пустоты.

Помню только яркий, слепящий свет лампы без абажура, направленной прямо в лицо. И глаза. Спокойные, невыразительные, почти скучающие глаза следователя в форме ОГПУ. Нет, он не кричал, не угрожал — просто, задавал одни и те же вопросы. Монотонно, методично, как дятел, долбящий сухую ель.

— Ну что, Брежнев, будем говорить? Или опять повторим?

— Я уже все сказал. Я ни в чем не виноват!

— Не то, Брежнев, не то.

А когда я отказывался отвечать так, как ему было нужно, он молча кивал двум своим помощникам, стоявшим за моей спиной. И начиналось… И главное — все как-то буднично, по-рабочему. Как будто они не человека били, а гвозди забивали.

Камера. Четыре шага от стены до стены. Маленькое, зарешеченное окно под самым потолком, через которое виден только клочок серого, враждебного неба. Тяжелая, окованная железом дверь с глазком, в который время от времени заглядывает безликое лицо надзирателя. И этот звук, от которого стынет кровь — тяжелый, скрежещущий поворот ключа в замке. Он отмеряет мою новую жизнь: утром — подъем. Три приема пищи. Допрос. Вечером — отбой. А между ними — пустота, наполненная болью и страхом.

Трижды в день в окошко в двери просовывают миску с баландой. Теплая, мутная жижа, в которой плавает несколько разваренных капустных листьев, несколько долек картофеля и кусок липкого, сырого хлеба. Не разгуляешься!

Но самое скверное — не холод, не голод и не боль. Хуже всего — страх забвения, предчувствие, что мое личное дело затеряется в бесконечных папках этого чудовищного, бездушного ведомства, и я так и сгнию здесь, в этом каменном мешке, безымянной песчинкой, раздавленной безжалостными жерновами истории.

Кто-нибудь вспомнит обо мне? А может, те, кто может вспомнить, тоже уже здесь, в соседних камерах? А если и нет — откуда знать им, где меня искать? А родители? Даже если и дойдет до них весть — что они смогут сделать?

В окне камеры темнеет — это опускается ночь. Боль немного отпускает, и я лежу на нарах, смотрю на казенную синюю облупившуюся стену и слушаю тишину.

Интересно, удастся ли мне выбраться отсюда? И главное — когда? Или это уже все? На дворе ноябрь 1927 года, и вот, вместо успешного продвижения по партийной лестнице я — в политизоляторе. Побитый, раздавленный, почти потерявший надежду. Глупо. До чего же, черт возьми, все глупо получилось.

* * *

За полтора года до описанного события

Тот вызов в Москву и разговор со Сталиным стал поворотной точкой в моей судьбе. После окончания разговора меня не отправили в тюрьму, как я больше всего опасался, а заселили на пару дней в комнату в бывшем доходном доме, использующемся сейчас как гостиница. И лишь спустя два дня последовал новый вызов к товарищу Сталину.

— Праходите, товарищ Брэжнев.

— Рад, что вы так быстро вспомнили обо мне, — невольно от нервов и томительного двухдневного ожидания вырвалось у меня.

— Я все помню, таварищ Брэжнев, — сказал он холодно и официально. — И письма твои тоже помню. И про пионэров, и про радио. Хорошие письма, правильные. С государственным подходом. И вот это твое последнее… про коренизацию… тоже интэресное.

У меня отлегло от сердца. Судя по тону Сталина, кажется, буря миновала.

— Значит, вы считаете, что я…

— Что ти полез нэ в свое дэло? — перебил он меня. — Пачэму же. Национальний вопрос — это очэнь важний вопрос. И то, что ти об этом думаешь, озабочен этим, — это харашо. Это гаварит о тебе как о настоящем коммунисте, а не просто о комсомольском функционере.

Он снова заходил по кабинету, раскуривая свою трубку.

— Мы в ЦК, — он сделал паузу, — обсудили твое письмо. И приняли па нему решение.

— Какое, товарищ Сталин? — с замиранием сердца спросил я.

Он остановился, посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Этого я тебе пока не скажу. Не твоего ума это дело, знать обо всех решениях ЦК.

Он помолчал, потом его лицо снова стало жестким.

— Скажу, товарищ Брэжнев, что твои мысли были услышаны. А тебе дам один савэт. Больше ты эту тэму не поднимай. Нигде. Никогда. Ты меня понял?

— Понял, товарищ Сталин, — кивнул я.

— Вот и харашо. А теперь возвращайся в свой Харьков. Работай. Учись. И готовься. Мы тут, в ЦК, рэшили присмотреться к тебе повнимательнее. Есть мнение, что скоро ты нам панадобишься здесь, в Москве!

Он снова сел за свой стол, давая понять, что разговор окончен.

— Можете идти, таварищ Брэжнев.

Я вышел из его кабинета, как во сне. Ноги были ватными, в ушах шумело. Я шел по гулким, пустынным коридорам Кремля, и в голове у меня была полная сумятица.

Что это было? Гроза пронеслась мимо? Или это только затишье перед бурей?

С одной стороны, меня не расстреляли, не отправили в лагеря. Даже, в чем-то, похвалили. Значит, мои идеи не отвергли? Значит, какие-то действия по уменьшению или отмене этих безумных перегибов с украинизацией все-таки будут предприняты?

Но с другой стороны… это его «больше ты эту тему не поднимай». Вообще непохоже на похвалу! И это его «присмотреться к тебе повнимательнее». Что это значит? Что за мной теперь будут следить? Каждый мой шаг, каждое слово будут под микроскопом? А перевод в Москву… это награда или ссылка под присмотр?

Я вышел на Красную площадь. Холодный ветер бил в лицо. Я стоял, смотрел на красные стены Кремля, на звезды, которые только начинали зажигаться над ним, и чувствовал себя песчинкой, затянутой в водоворот огромной, непонятной, смертельно опасной игры.

Я вроде бы прошел по лезвию ножа и остался цел. Но почему-то на душе у меня было не радостно, а тревожно.

Я вернулся в Харьков в каком-то странном, лихорадочном возбуждении. Ощущая себя так, словно заглянул в работающий механизм огромной, безжалостной машины и чудом не попал в ее шестерни.

Первым, кто встретил меня на вокзале, был Павел.

— Ну что, Ленька? Как съездил? — спросил он, с тревогой и любопытством заглядывая мне в глаза. — Что там, в ЦК, сказали? Разнос устроили за наше письмо?

— Да нет, — я постарался изобразить на лице беззаботную усмешку. — Поговорили. По-деловому.

— И что? Будут какие-то решения по украинизации? Отменят этот идиотизм с делопроизводством? — не унимался он.

— Сказали, что мои мысли были услышаны, — уклончиво ответил я. — А большего, сам понимаешь, мне не доложили. Не мой уровень.

На следующий день меня вызвали в горком. Первый секретарь принял меня в своем кабинете.

— Ну, докладывай, Брежнев, — сказал он, не предлагая сесть. — Как встреча?

Вкратце я рассказал, что был принят лично товарищем Сталиным, что он с пониманием отнесся к нашим опасениям, назвал наши предложения «своевременными» и обещал обсудить их в ЦК. Я, разумеется, опустил все неприятные моменты и угрожающие нотки в голосе генсека.

Секретарь слушал, и его суровое лицо постепенно смягчалось. Тот факт, что меня, простого комсомольского секретаря из Харькова, принял сам Сталин, произвел на него огромное впечатление.

— Вот как, — сказал он, когда я закончил. — Значит, сам… Иосиф Виссарионович… Это серьезно.

— Да, — скромно кивнул я. — И еще, товарищ Сталин сказал, что, возможно, скоро я понадоблюсь в Москве. Приказал готовиться к переводу!

При этих словах в глазах секретаря появилось неподдельное, почтительное уважение. Перевод в Москву! По личному указанию Генерального Секретаря ЦК! Это в тогдашней партийной иерархии было равносильно взлету в стратосферу.

— Что ж, Брежнев, — сказал он уже совсем другим, почти дружеским тоном. — Это… это большая честь. И большое доверие. Мы гордимся, что наша харьковская организация воспитывает такие кадры.

Он прошелся по кабинету.

— Но раз уж так, — он остановился. — Нужно подумать, кто займет твое место в институте. Должность ответственная. Нам там нужен человек надежный, проверенный. У тебя есть кандидатуры? Кого бы ты мог порекомендовать?

Я был готов к этому вопросу, обдумывая его всю дорогу из Москвы. В сущности, выбор был невелик.

— Есть один человек, товарищ секретарь. Игорь Клевцов, очень активный комсомолец.

— Игорь? — нахмурился секретарь. — Так ему же лишь год учиться осталось. Да и не боец. А сейчас, в условиях обострения внутрипартийной борьбы, нам нужны бойцы.

— Он не боец, это правда, — согласился я. — Но честный и авторитетный комсомолец, и очень грамотный технарь. А нам сейчас, я считаю, в руководстве нужны не столько горлопаны-агитаторы, сколько практики, хозяйственники. Те, кто сможет не только говорить, но и делать. Мы с ним и радиостанцию устраивали, и парашютную вышку строили…

Тут я намеренно сделал упор на «хозяйственную» часть. Это был мой новый конек, моя новая программа.

— Кроме того, — продолжал я, — Игорь пользуется уважением и у «стариков», и у молодежи. И, что немаловажно, он не замечен в симпатиях ни к одной из оппозиционных группировок. Он — верный ленинец, человек центристских, партийных взглядов. Сейчас, когда я «почистил» ячейку от самых оголтелых троцкистов, он сможет удержать ситуацию под контролем.

Секретарь задумался.

— Хм… хозяйственник… центрист… В этом есть резон. Ладно, Брежнев. Я подумаю над твоим предложением. Кандидатура неплохая. А ты… ты пока работай. И будь наготове. Вызов из Москвы может прийти в любой день.

Я вышел из горкома, чувствуя себя гроссмейстером, только что сделавшим удачный ход в сложной, многоходовой партии. Я не только укрепил свой собственный авторитет, но и начал расставлять на ключевые посты своих, проверенных людей. Игорь, при всей своей мягкости, был человеком, которому я мог доверять. И я знал, что он продолжит начатое мной дело. Моя маленькая империя в Харькове, мой плацдарм для будущего взлета, был в надежных руках.

Помимо комсомольских дел, нужно было завершить и заводские.

— Паша, — сказал я на очередной смене своему клепальщику. — Похоже, скоро мне придется с вами распрощаться. Говорят — в Москву переводят!

— В Москву? — присвистнул он. — Ну ты, Ленька, даешь! Жаль, конечно. Толковых ребят нынче поискать! Вон, слышишь, как начальство разоряется?

Мы стояли у стапеля, на котором собирали очередной паровоз. Бригада как раз заканчивала клепку огромного листа котельной стали. Грохот стоял адский. Рабочие, мокрые от пота, с лицами, черными от копоти, действовали, как хорошо отлаженный механизм. А за ним я вдруг увидел небольшую делегацию из руководства нашего цеха, в которой выделялась высокая фигура начальника цеха Николая Сафроновича Веригина. Его резкий, зычный голос прорывался даже сквозь постоянный гром клепальных работ:

— … безответственность… Разорили завод…. на вас нет! — доносились до нас обрывки фраз.

Нам, находившимся шагах в двадцати, разобрать суть дела, конечно же, было невозможно, но было совершенно очевидно: начальство чем-то сильно недовольно.

— А что случилось? — невольно спросил я.

— А, ну ты же в отъезде был, не знаешь! Квартальный план цех завалил: не справляемся со сроками!

— Чего вдруг? Мы вроде последние месяцы ничего не завалили…

— Мы-то что! Сверловка отстает! Молодые рабочие пришли, деревенские. Много сверл наломали, а они, сам знаешь, американские, из быстрорежущей стали. Ну вот, а если нет дырок, то как клепать-то?

— А вот говорил я тебе, Пашка, что клепка скоро уйдет в историю. По-другому надо работать!

— А как иначе? — пожал плечами Павел.

— Сварка, Паша! Электрическая сварка! — перекрывая грохот, крикнул я. — Вот наше будущее!

Разумеется, я-то знал, что будущее за электросваркой. Но до сих пор мои попытки как-то внедрить ее на заводе ни к чему не приводили. Я пытался заводить разговоры об этом с мастерами, со старыми рабочими, но везде натыкался на стену недоверия. Тот же самый товарищ Веригин, начальник цеха, к которому я обращался по этому поводу, даже отказался обсуждать такое радикальное изменение технологии:

— Сварка? — пожал он плечами. — Баловство все это. Годится, чтобы трещину на старом ведре заварить, а не паровозный котел собирать. Нет, сынок, супротив клепки ничего надежнее нет. Проверено! И не приставай с этим ни к кому — засмеют!

И я тогда отступился, до удобного случая. И вот, кажется, тот самый случай, который наглядно показал бы все недостатки старой технологии, именно сейчас мне и представился. Похоже, что вот он — мой час! И в обеденный перерыв я пошел к главному инженеру, товарищу Поплавскому. Он находился в своем кабинете в конторе, что была аккурат напротив кабинета директора. Как обычно, к нему было много посетителей, пришлось подождать.

Наконец, секретарша пропустила меня внутрь.

Ян Казимирович Поплавский, худощавый специалист лет сорока пяти, сидел за необъятным, заваленным бумагами столом. Перед ним стоял стакан чая в серебряном подстаканнике, а пепельница рядом была буквально завалена горой окурков. В отличие от большинства заводского начальства, ходившего в полувоенных френчах, Поплавский был одет в светлый льняной летний костюм, и в целом имел вполне интеллигентный вид. Но все на заводе знали, как обманчива его внешность: при необходимости Поплавский мог «загнуть» не хуже сапожника с сорокалетним стажем.

— Ян Казимирович, я слышал, что наш цех план не выполнил?

— Да, на четырнадцать процентов! — устало кивнул тот. — А что вас, товарищ, в связи с этим интересует? Хотите проработать меня по «комсомольской» линии? Право, я староват для ваших нотаций!

— Нет, не хочу! Ведь виноваты не вы, не начальник цеха, не мастера, а… технология!

— Какая еще технология? — не понял он.

— А та самая, по которой мы работаем! Мы сверлим тысячи дыр, чтобы потом забить их заклепками. Тратим на это уйму времени, сил, дорогого инструмента. А ведь можно обойтись и без этого!

— Это как же, позвольте поинтересоваться? — в его голосе прозвучала ирония.

— А с помощью электросварки, — сказал я. — Соединять листы металла не заклепками, а сварным швом. Это и быстрее, и дешевле, и, если правильно делать, гораздо прочнее. И сверла ломать не придется.

Поплавский снял очки, прикрыл усталые глаза, на какое-то время застыл так, затем вновь взглянул на меня.

— Молодой человек, вы предлагаете авантюру! Сварной шов… Да он же хрупок, как стекло! Вы хотите, чтобы наши паровозные котлы, в которых давление достигает десятков атмосфер, лопались на ходу? Вы хотите пустить под откос не только поезда, но и всю нашу репутацию?

— Никакой авантюры, — спокойно возражал я. — Я предлагаю новую, прогрессивную технологию.

— Новую⁈ — он саркастически рассмеялся. — Да этой вашей «новой» технологии скоро тридцать лет в обед! Еще в девяносто пятом году, если не ошибаюсь, некий господин Бернадос демонстрировал свой «Электрогефест». И что? Где он сейчас, этот ваш «Электрогефест»? Никто в мире не использует его для ответственных конструкций! Только для мелкого ремонта, для латания дыр, для напайки износившихся деталей. Потому что не работает это все! Шов получается слабый, пористый, ненадежный!

«Электрогефест»… Бернадос… Что-то смутно знакомое шевельнулось у меня в памяти. Я понял, что мне не хватает теоретической базы, чтобы разбить это недоверие. Надо почитать, что за «Электрогефест» и что там не получилось у этого Бернадоса!

— Товарищ Поплавский, позвольте мне подобрать обоснование и представить вам все в письменном виде.

Главный инженер устало кивнул, и в тот же вечер я отправился в институтскую библиотеку. В тихом, пахнущем пылью и старой бумагой читальном зале я зарылся в подшивки старых технических журналов, и вскоре нашел то, что искал.

В журнале «Электричество» № 1 за 1882 год я нашел статья о «Способе соединения и разъединения металлов действием электрического тока», запатентованном инженером Николаем Николаевичем Бернадосом. Я впился в текст, в чертежи…. и все понял.

Бернадос, опередивший свое время гениальный изобретатель, использовал для сварки угольный электрод. Дуга горела между этим угольным стержнем и свариваемыми деталями, а в пламя подавалась присадочная проволока. Но при этом расплавленный металл шва неминуемо насыщался углеродом из электрода, становился хрупким, как чугун; ну а кроме того, он окислялся кислородом воздуха. Именно поэтому шов и получался пористым и слабым. Мне же, как и любому существу мужского пола из 21 века, было прекрасно известно, что нужно было использовать не угольный, а металлический электрод, и, самое главное, — защитить сварочную ванну от воздуха. Сделать это можно было с помощью специальной обмазки, нанесенной на электрод. При горении дуги эта обмазка плавится, создавая вокруг капли расплавленного металла газовое облако и слой жидкого шлака, которые, как панцирем, защищают шов от окисления. Правда, химического состава флюса я не знал, но ведь очевидно же, что можно воспользоваться богатым опытом металлургии, позаимствовав флюсы, применяемые при плавках стали. А там, «методом тыка», подберем наилучший состав для электрода!

Вооружившись этим знанием, я написал толковую докладную на имя Поплавского. Правда, имелись у меня сильные подозрения, что Ян Казимирович, скорее всего, отправит мою бумагу «под сукно», завалив ее бездной разного рода срочных распоряжений и циркуляров. Поэтому, чтобы ему думалось бодрее, я перешел в контрнаступление, начав настоящую пропагандистскую кампанию в поддержку технологии электросварки. Я выступал на комсомольских собраниях, в цехах, рисовал на доске схемы, объяснял на пальцах.

— Товарищи! — говорил я рабочим. — Нам говорят, что сварка — это ненадежно. Это ложь! Это говорят те, кто цепляется за старое, кто боится нового! Они ссылаются на опыт тридцатилетней давности, на аппарат Бернадоса. Но техника не стоит на месте! Мы, советские инженеры, советские комсомольцы, должны идти вперед!

А затем рассказывал им о своей идее металлического электрода в защитной обмазке.

— Представьте себе, — говорил я, — электрод, покрытый специальным флюсом, как конфета глазурью. При горении дуги этот флюс создает защитную атмосферу! Он не дает кислороду проникнуть в металл, и шов получается не хрупким, а прочным, вязким, однородным! Таким швом можно сваривать не ведра, а котлы паровозов, корпуса кораблей, броневые листы танков!

Мои слова находили отклик. Рабочие, уставшие от адского грохота клепки, от тяжелого физического труда, слушали меня с надеждой. Комсомольцы, жадные до всего нового, прогрессивного, поддерживали меня с восторгом. Кроме того, ведь от выполнения плана зависели еще и премиальные выплаты работникам, так что их интерес был совсем не абстрактным.

Через неделю моя компания сработала. В конце смены, когда я уже закончил уборку рабочего места и собирался идти в раздевалку, меня выловила секретарша.

— Ян Казимирович ждет вас! Он у себя! — сообщила она.

Поплавский действительно был в своем кабинете. Несмотря на настежь открытое окно, в которое залетал тополиный пух, накурено у него было — хоть топор вешай. Сам Поплавский, нахмурившись, как раз читал мою записку.

— Садись! — не глядя на меня, буркнул он, продолжая читать. — Хм… обмазка… контроль качества… — бормотал он, ногтем подчеркивая те или иные слова в тексте. — А ты, я вижу, парень, не только языком молоть умеешь. Откуда такие познания?

— В институте проходим, товарищ начальник. И в иностранных журналах читаю. Техника не стоит на месте!

— Это верно, — согласился он. — Но все это… слова. Теория. А на практике кто это будет делать?

— А вот для этого, — сказал я, — я и предлагаю создать на заводе постоянно действующую группу. Назовем ее… «Бригада рационализаторов коммунистического труда». Или просто — БРКТ. Мы, комсомольцы, студенты-технологи, вместе с вашими лучшими мастерами, будем отрабатывать новые технологии. Не только сварку, но и пневматический инструмент, и новые методы обработки металла. Будем проводить опыты, испытания. И то, что окажется лучшим, самым эффективным, — внедрять в производство!

— БРКТ… Ну что же, хорошо звучит, по-революционному. Ладно, Брежнев. Убедил. Пиши свою заявку. Попробую я ее директору на стол положить. Может, и вправду что-то путное из твоей затеи выйдет.

* * *

Итак, я добился своего. На очередном техническом совете, под давлением парткома и комсомольской организации, было принято решение: дать моей идее шанс, создав ту самую «бригаду рационализаторов» и провести эксперимент. Сварить два одинаковых образца — один по старой технологии, с угольным электродом, другой — по новой, с моим, «усовершенствованным». А потом — испытать их на прочность.

Эксперимент был проведен и закончился успехом. Конечно, было понятно, что это — только начало. Впереди — месяцы опытов, неудач, борьбы с консерватизмом. Изучением электросварки должен заниматься научно-исследовательский институт, чтобы подобрать техпроцессы для разных марок сталей, разных условий сварки, и так далее. Надо еще разработать и точечную сварку, и сварку на полуавтоматах, и сварку трением… Но для меня важно было именно запустить этот процесс, показать путь к будущему. И это будущее, шипя и разбрызгивая снопы искр, уже рождалось здесь, в этом гулком, прокопченном цеху харьковского завода.

О бригаде рационализаторов коммунистического труда вскоре стало широко известно. Про нас писали газеты, к нам стали приходить рабочие и технические специалисты из других предприятий. Кроме электросварки, мы смогли разработать несколько вариантов ручного инструмента, в частности — углошлифовальную машину на пневмоприводе.

Однажды, в жаркий июльский день, когда я снова, уже в сотый раз, рассказывал о металлическом электроде, к нам подошел молодой человек, которого я раньше в цеху не видел. Он был худощав, высок, с копной непослушных светлых волос и очень серьезными, умными глазами, которые с любопытством смотрели на меня.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал он, немного застенчиво. — Я случайно услышал ваш разговор. Вы говорили об электросварке ответственных конструкций?

— Говорил, — кивнул я.

— Мы — группа студентов из Киева! — пояснил он. — У нас на ХПЗ практика. Я учусь на «двигателях», и меня очень заинтересовала ваша идея.

— Отлично! Пойдемте, я вам покажу.

Я повел его в наш уголок, где мы с ребятами проводили свои опыты. У нас уже был сварочный аппарат и несколько электродов, которые мы сделали сами, обмазав их смесью мела, жидкого стекла и толченого марганца.

— Петренко, покажи товарищу, как это работает!

Молодой рабочий надел защитные очки, маску, и зажег дугу. Синее, шипящее пламя осветило наши лица. Петренко медленно повел электродом, сплавляя два куска металла.

Киевляне стояли рядом и, затаив дыхание, смотрели на ровный, дымящийся шов, который оставался за моим электродом. Они, как будущие настоящие инженеры, сразу оценили всю элегантность и мощь этой новой технологии.

— Невероятно… — прошептал молодой человек, когда сварка была закончена. — Шов получается идеальный. Чистый, плотный!

Он взял молоток и с силой ударил по шву. Металл гулко отозвался, но шов даже не треснул.

— А ведь это… это же революция, товарищ Брежнев! — сказал он, и его глаза горели восторгом. — Революция в металлообработке!

— Пока еще не революция, — усмехнулся я. — Пока это только маленький опыт, самое начало. Но я думаю, у этой технологии большое будущее.

— Можно мне… можно мне приходить к вам? — спросил он с жадностью. — Смотреть, участвовать?

— Конечно, — кивнул я. — Нам толковые головы всегда нужны. А как вас звать-величать?

— Люлька. Архип Люлька! Немного забавная фамилия, но только вы имейте в виду, товарищ Брежнев, у нас на Киевщене «люлька» — не детская кроватка, а самодельная крестьянская трубка!

От неожиданность я аж присел. Вот это удача! Архип Люлька — ведь это же знаменитейший в будущем инженер, конструктор авиационных двигателей!

В тот вечер я познакомил его с ребятами из нашего БРКТ. Люлька, с его глубокими знаниями в области материаловедения, тут же включился в работу. Он предложил несколько новых составов для обмазки, рассчитал оптимальные режимы сварки для разных типов стали.

К сожалению, через несколько дней практика у него заканчивалась, и он уезжал обратно в Киев. Мы расставались почти друзьями.

— Жаль, что приходится расставаться, Леонид, — сказал он мне на прощание. — Мы бы с вами таких дел наворотили!

— Ничего, Архип, — ответил я. — Еще поработаем вместе. На больших, всесоюзных стройках. Оставьте ваш почтовый адрес, будем поддерживать переписку!

* * *

А в начале августа случилось то, чего я так долго и с таким нетерпением ждал. Меня вызвали в горком.

Первый секретарь, суровый большевик, не так давно учивший меня борьбе с оппозицией, встретил меня на удивление тепло.

— Ну что, Брежнев, дождался, — сказал он, пожимая мне руку. — Пришла бумага из Москвы. Из ЦК комсомола.

Он протянул мне официальный бланк.

— Тебя, товарищ Брежнев, как одного из лучших и перспективных комсомольских активистов, переводят на учебу в Москву. В Московское высшее техническое училище имени Баумана. По специальной «комсомольской путевке».

МВТУ! Бауманка! Главный технический вуз страны! У меня перехватило дыхание. Это даже больше, чем я мог мечтать!

— Так что, собирай свои вещи, будущий инженер! — хлопнул меня по плечу секретарь. — Москва ждет. Не посрами честь нашей харьковской организации.

Следующие несколько дней прошли в предотъездной суете. Нужно было сдать дела в ячейке, попрощаться с ребятами на заводе, а главное — собрать бесчисленные справки и бумаги для перевода в другой институт.

Я бегал по гулким, полупустым коридорам ХТИ, из канцелярии в деканат, от одного стола к другому. И вот, выходя из кабинета проректора с последней, самой важной бумагой, я столкнулся в коридоре с девушкой.

Она несла стопку книг и, от неожиданности, выронила их. Книги со стуком посыпались на каменный пол.

— Ой, простите! — воскликнула она.

Я наклонился, чтобы помочь ей. И, подняв глаза, замер.

— Лида⁈ — вырвалось у меня. — Ты? Что ты здесь делаешь?

— Леня! — она тоже узнала меня, и ее лицо вспыхнуло радостным, счастливым румянцем. — А я… а я поступать приехала!

Она стояла передо мной, повзрослевшая, похорошевшая, в простом ситцевом платье, и смотрела на меня своими огромными, темными глазами. И в этом взгляде было столько надежды, столько веры, столько ожидания, что у меня все похолодело внутри.

— Поступать? — пролепетал я, чувствуя, что краснею. — Сюда? В ХТИ?

— Да! — она счастливо кивнула. — Ты же сам сказал… помнишь? Ты сказал, чтобы я приезжала в Харьков. Что если нам суждено… Ну, вот я и приехала. Школу закончила, с родителями договорилась. Знал бы ты, как тяжело они меня отпустили! Пришлось все рассказать. Ну, они сказали, раз сердце зовет…

Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни тени колебаний, ни грамма сомнений. Она приехала ко мне. А я… я уезжал.

Глава 2

Поезд из Харькова прибыл на Курский вокзал ранним утром. Лучи августовского солнца еще только коснулись вершин столичных зданий, а на усыпанном окурками перроне уже царила обычная вокзальная суета. Паровоз серии «О», выдохнув в прохладный воздух последнее облако белоснежного пара, проводил нас, приехавших в Москву, протяжным и печальным гудком. Выйдя из вагона на запруженный, галдящий перрон, я полной грудью вдохнул густой, смешанный из запахов угля, креазота, махорки и какой-то столичной деловитости воздух. Москва. Я снова был здесь! Несколько месяцев назад я ехал сюда, как на плаху, не зная, что ждет меня впереди — похвала или расстрельный подвал. Теперь же я ступил на московскую землю победителем, а в кармане лежала «комсомольская путевка» в лучший технический вуз страны. За спиной реальные, признанные на самом верху дела, впереди — головокружительные перспективы.

И город, словно чувствуя эту перемену во мне, предстал в совершенно ином свете. Он больше не казался враждебным, чужим. Наоборот, столица выглядела какой-то по-купечески радушной, немного сумбурной, но полной энергии и жизни.

Наняв извозчика, я поехал по утренним улицам. Что сказать — Москва 1926 года оказалась натуральным «городом контрастов». Рядом с последними, запряженными худыми, изможденными лошадьми, ямщицкими пролетками, тарахтя и выпуская облака сизого дыма, уже проносились первые советские автомобили — АМО, ФИАТы и импортные «форды». Что удивительно — водители их поминутно давали сигналы клаксона, отчего воздух то и дело прорезали разноголосые автомобильные гудки. По булыжной мостовой, поминутно звеня и громыхая, ползли трамваи, на подножках которых, явно рискуя жизнью, висели и молодые ребята — видно, рабочие и студенты, и вполне солидные товарищи с пузатыми портфелями. Впрочем, и на тротуарах кипела жизнь. Сновали озабоченные служащие в потертых серых френчах с портфелями под мышкой. Важно вышагивали нэпманы в добротных костюмах и заграничных шляпах-«котелках» со своими разодетыми, нарумяненными спутницами. То и дело попадались на пути красноармейцы в гимнастерках и похожих на буденовки панамах «здравствуй и прощай», и, конечно, молодежь. Много молодежи: мои ровесники, молодые, веселые, с радостью и надеждой глядящие в будущее.

Столичные виды успели мне наскучить, когда извозчик, наконец, довез меня прямо до МВТУ. Здание училища, старинное, величественное, в самом сердце города, на берегу Яузы, производило сильное впечатление. Войдя в знаменитый «циркуль» — главный корпус, я на мгновение замер. Длинные, гулкие коридоры, высокие, сводчатые потолки, портреты великих ученых на стенах — здесь все дышало историей науки, мощью русской инженерной мысли.

Деканат Механического факультета нашелся без труда. Тут я почти сразу же понял, кто здесь настоящее солнце, вокруг которого вращаются все планеты. Деканом у нас числился пожилой, благообразный профессор, но настоящим хозяином факультета, его идейным вождем был Владимир Яковлевич Климов. Профессор, заведующий кафедрой авиадвигателей, он был для нас, студентов, живой легендой. Как оказалось, попасть на его лекцию, а тем более в его лабораторию, считалось невероятной удачей. Именно он занимался самыми передовыми разработками — мощными V-образными моторами жидкостного охлаждения, теми самыми, что должны были поднять в небо истребители нового поколения. Я поставил себе цель во что бы то ни стало привлечь его внимание.

Документы и путевка из ЦК комсомола легли на его стол. Он долго, внимательно изучал их, потом поднял на меня свои умные, немного уставшие глаза.

— Брежнев, значит? Из Харькова? — спросил он. — Наслышан, наслышан о ваших… подвигах. И про вышку, и про радио. Похвально. Людей с такой, как у вас, хваткой у нас ценят!

Он написал что-то на моих бумагах, поставил размашистую подпись.

— Ну что ж, товарищ Брежнев, добро пожаловать в ряды студентов Московского высшего технического училища. Вы зачислены на второй курс, в группу по специальности «Станки и обработка металлов». Вот, — он протянул мне студенческий билет, — а это — направление в студенческое общежитие.

Первоначальное удивление от «понижения» в курсах было развеяно быстро. В Харькове я должен был перейти на четвертый курс, но так как при переводе у меня сменилась и специальность, требовалось догнать других студентов по профильным темам. Поэтому спорить я не стал. Взял бумаги, развернул их. Все: отныне я — московский житель и студент МВТУ.

Выйдя из деканата, я сжимал в руке направление в общежитие, чувствуя, что начался новый, самый важный этап в моей жизни. Я шел по гулким коридорам Бауманки, мимо аудиторий, из которых доносились редкие голоса профессоров и студентов, и чувствовал себя на своем месте. Здесь, в этих стенах, ковалось будущее страны! Конечно, было понятно, что жизнь в студенческой коммуне будет не сахар, но это меня уже не пугало. Пуганые мы!

* * *

Общежитие МВТУ, или, как его называли студенты, «Демидовка», располагалось в старом доходном доме в Малом Демидовском переулке, недалеко от главного здания. Это был мрачный, четырехэтажный колодец с темными, пахнущими сыростью и кошками, лестницами. Когда-то здесь жили состоятельные мещане, а теперь, после «уплотнения», в бывших барских квартирах ютилось пролетарское студенчество.

Комендант, пожилой, усатый инвалид Гражданской войны с пустым рукавом гимнастерки, аккуратно заправленным за ремень, долго вертел в единственной руке мое направление, потом крякнул и, покопавшись в своём ящике, выдал ключ.

— Комната сорок семь, третий этаж. Не заблудись!

Комната оказалась даже, пожалуй, еще теснее и обшарпаннее чем была у меня в Харькове. По крайней мере, там у меня была единственная кровать, и ночевал я (по большей части) в гордом одиночестве. А тут почти все пространство горделиво занимали четыре железные койки с прогнутыми, как гамаки, сетками, вплотную придвинутые друг к другу. Один стол, шаткий, покрытый шрамами от ножей и чернильными кляксами, заваленный книгами и какими-то чертежами, и несколько разномастных тумбочек дополняли картину. Пока здесь было почти пусто: август — время каникул. Но очень скоро я понял, что одна из стен комнаты — всего лишь тонкая перегородка: из-за нее доносились чьи-то жизнерадостные голоса. В общем, фактически придется теперь жить сам-восемь!

В комнате нашей оказался только один жилец: парень лет двадцати, коренастый, широкоплечий, с добродушным, открытым лицом и мозолистыми, рабочими руками. Он сидел на койке и чинил сапог, ловко орудуя дратвой и специальным шилом с крючком.

— Здорово! — сказал он, поднимая на меня ясные, серые глаза. — Заселяешься?

— Здорово, — в тон ему отвечал я. — Брежнев, Леонид.

— Василий. Можно просто Вася.

Мы пожали руки.

— Откуда сам? — спросил он.

— С Каменского, с Украины. Перевелся из Харькова. А ты?

— А я здешний, подмосковный. Третий год уже тут кантуюсь.

— А где остальные? — спросил я, кивнув на пустые койки.

— Кто где, — усмехнулся Василий. — Один в деревню уехал, родителям помогать. Другой — на стройке где-то шабашит. К сентябрю съедутся. Будет весело.

Я бросил свою валезу* под свободную койку и сел на скрипучую кровать.

— Ну, рассказывай, как тут у вас жизнь студенческая? — спросил я. — А то у нас, в Харькове, по осени — в деревню, на картошку.

Василий расхохотался.

— На картошку? Это ты, брат, загнул. Это тебе не деревня. Здесь — Москва, столица. У нас задача — учиться, инженерами становиться. Даже с комсомольской жизнью не очень-то напрягают, чтобы не отвлекать. А картошку пусть крестьяне растят.

Тут я тихонько вздохнул с облегчением: по крайней мере, в сентябре не придется вместо учебы ковыряться в подмосковных глиноземах.

— А на что живете? — спросил я. — Стипендии хватает?

— Шутишь? Этой стипендии, брат, хватает ровно на то, чтобы с голоду не помереть. И то, если ее вовремя дадут. Все подрабатывают, кто где. Я вот на заводе «Серп и Молот» слесарю. Кто-то — на разгрузке вагонов, кто-то — на стройке впахивает. Крутимся, в общем, как и все!

Я понял, что и мне придется искать работу. Денег, привезенных из Харькова, надолго не хватит, а отец ничего не присылал. Нужно было становиться на свои ноги.

Но куда пойти? На завод, как в Харькове? Это был проверенный, но крайне тяжелый вариант. Хорошо, что на ХПЗ я сумел устроиться на вторую смену, да и то — времени на самоподготовку совершенно не оставалось. Правда, спасала «бригадная система» — иной раз можно было и прохалявить. Но здесь — столичный вуз, вон, сам Климов преподает — прокатит ли здесь такое? Лишний раз рисковать не хотелось.

Вечером я вышел побродить по окрестным улицам. Москва жила своей бурной, нэпманской жизнью. Сверкали витрины магазинов, из окон ресторанов доносилась музыка и женский смех, по улицам проносились дорогие автомобили. Это был мир денег, роскоши, удовольствий. И этот мир был так далек от нашей студенческой коммуны с ее скрипучими койками и пшенной кашей на воде.

Я стоял на углу, смотрел на этот праздник жизни, и чувствовал, как во мне закипает холодная, злая энергия. Я не хотел быть просто зрителем. Я хотел быть участником.

Я должен был найти способ заработать. И не просто на пропитание, на комнату. А заработать по-настоящему. Чтобы не считать каждую копейку, чтобы не зависеть ни от кого.

Но как? Что я мог предложить этому городу? Свои знания? Свой опыт? Я был всего лишь студентом-второкурсником.

Я вернулся в общежитие, когда уже стемнело. Василий уже спал. Я сел за стол, зажег коптилку, сделанную из консервной банки, и достал чистый лист бумаги. Нужно было думать. Думать так, как я умел. Системно, аналитически.

Нужно было найти нишу. Ту область, где спрос превышал предложение. Где можно было, приложив ум и энергию, быстро подняться. Возвращаться к физическому труду, пусть и на время, казалось мне шагом назад. Мой главный капитал — это не мускулы, а голова. И использовать его нужно было с умом.

В общем, мне нужна была не просто подработка, а место, что открывало бы двери в мир большой политики. И таким местом мог быть только партийный аппарат. Набросав варианты, я понял, что без личного похода в партком нашего училища не обойтись. И, узнав, где он находится, я отправился прямиком туда. А чего теряться? В конце концов, у меня за плечами руководство комсомольской организацией института!

Секретарем комитета был студент старшего курса, человек уже солидный, в очках и аккуратном, хоть и потертом, песочного цвета френче.

— Товарищ Брежнев? — спросил он, с удивлением разглядывая мою «комсомольскую путевку» и рекомендации. — Из Харькова, значит. Слыхали, слыхали о ваших начинаниях. Что ж, добро пожаловать в нашу московскую организацию. Чем могу быть полезен?

— Я хотел бы работать, товарищ секретарь, — сказал я. — Здесь, в комитете. Любым, кем возьмете. Помощником, делопроизводителем, курьером. Я хочу научиться аппаратной работе. Хочу быть полезен комсомолу не только на стройках и митингах, но и здесь, на оргработе!

Секретарь хмыкнул, смерив меня оценивающим взглядом.

— Похвальное рвение, товарищ. Но у нас в штате все места заняты. Да и для такой работы, знаешь ли, одного комсомольского билета мало. Нужно быть как минимум кандидатом в члены ВКП (б). Это — партийная работа. А ты — еще беспартийный.

Вот тебе и раз… Оказывается, несмотря на всю мою репутацию и связи, я не мог устроиться даже на самую мелкую должность из-за одной-единственной формальности: членства в партии. Но я не собирался сдаваться:

— Значит, чтобы работать в аппарате, мне нужно вступить в партию? — уточнил я.

— Именно, — кивнул секретарь. — Подавай заявление. С твоими характеристиками, думаю, проблем не будет. А там — посмотрим!

В тот же вечер я сел за стол в нашей тесной комнате и накидал план вступления в ВКП (б). Согласно уставу Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), утверждённому ЦК ВКП (б) 17 июня 1926 года, (ну так неудачно! И что бы мне раньше в нее не вступить?), поступление в партию происходило по четкому, единообразному порядку. Для начала, кандидаты проходили кандидатский стаж: его цель — ознакомиться с программой и тактикой партии, проверка личных качеств кандидата. Срок стажа зависел от категории кандидата — для первой категории (рабочие и красноармейцы из рабочих и крестьян) — не менее 6 месяцев; для второй категории (крестьяне, кустари, не эксплуатирующие чужого труда) — не менее 1 года, для третьей категории (прочие, служащие и т.д.) — не менее 2 лет. К счастью, я имел стаж работы на ХПЗ и проходил по первой категории. С изучением истории партии, программы, устава и прочей литературы тоже можно было особо не заморачиваться: еще проходили так называемые «ленинские призывы», где к проверке знаний будущих партийцев относились ну очень лояльно, вплоть до того, что не все кандидаты знали, кто такой В. И. Ленин!

В свою очередь, чтобы стать кандидатом, надо было представить рекомендации: лица первой группы первой категории — две рекомендации членов партии с одногодичным партстажем; лица второй группы — две рекомендации членов партии с двухгодичным партстажем; ну а счастливцы из третьей категории — пять рекомендаций членов партии с пятилетним партстажем.

Короче, прежде всего, чтобы стать кандидатом, мне нужны были две рекомендации; и я решил обратиться к тем, кто знал меня по реальным делам.

Первое письмо полетело в Харьков, в горком комсомола. Я написал первому секретарю, еще раз поблагодарил за доверие и путевку в Москву и, между делом, просил его, как старшего товарища, дать мне поручительство для вступления в ряды партии.

Второе письмо я направил в партийную ячейку ХТИ. Местные коммунисты хорошо должны были помнить меня по практической работе.

Третье письмо было адресовано Игорю, моему преемнику на посту секретаря комсомольской организации ХТИ. Я просил его срочно созвать бюро, обсудить мой вопрос и выслать в мой адрес официальную характеристику и поручительство от всей институтской ячейки. Такое поручительство вполне могло заменить одну рекомендацию, и я решил, что «кашу маслом не испортишь».

Конечно, просить рекомендации по почте было не совсем корректно. Но я делал ставку на свой авторитет, на свои прошлые заслуги, ну и, чего греха таить, на то, что в партийном аппарате ценят напор и инициативу.

Оставалось только ждать. Пока не начались лекции, я подрабатывал на разгрузке вагонов на станции Москва-Сортировочная, изучал город, но все мои мысли были там, в недрах почтового ведомства, неторопливо везущего мои письма в Харьков. От этих ответов зависело очень многое!

Через две недели, которые показались мне вечностью, комендант общежития вручил мне толстый пакет. В нем были три письма. Дрожащими руками я вскрыл их.

Первое — от горкома, на официальном бланке, с размашистой подписью секретаря. Он давал мне самую лестную характеристику и рекомендовал к вступлению в партию как «проверенного, идейно выдержанного товарища». Второе — от парткома ХТИ, такое же солидное и убедительное. А третье, от Игоря, было самым теплым. Он писал, что бюро ячейки единогласно проголосовало за то, чтобы дать мне поручительство, и желал мне успехов на новом, партийном, поприще.

Я держал в руках эти три бумаги. Это был не просто пропуск в партию. Это был ключ, открывающий мне двери в совершенно другой мир. Мир власти, влияния, возможностей.

На следующий день я снова был в комитете комсомола. Молча положил на стол секретаря свое заявление о приеме в кандидаты в члены ВКП (б) и три рекомендации.

Он долго, внимательно читал их. Потом поднял на меня глаза, и в них было неподдельное удивление.

— Ну, ты, Брежнев, даешь… — протянул он. — Быстрый ты, однако.

— Время такое, товарищ секретарь, — ответил я. — Время быстрых.

Он понимающе усмехнулся.

— Ладно. С такими бумагами, думаю, твой вопрос мы вскоре решим. А пока… пока есть для тебя одно общественное поручение: поработаешь в нашей стенгазете. Нам как раз нужен человек, который сможет писать о технике, о рационализации, о роли партийных организаций на современных предприятиях. Справишься?

— Непременно! — уверенно кивнул я.

Конечно, это была еще не та работа, о которой я мечтал, но надо же с чего-то начинать? Главное — я зацепился, вошел в систему, а уж подняться по ее ступеням — дело техники!

Приближался сентябрь, и наше общежитие наполнилось загорелыми молодыми студентами и симпатичными девчатами. В один из таких дней, когда я вернулся в комнату после занятий, увидел, что на одной из пустующих коек появился новый жилец. Это был худющий, как скелет, парень с огромными, лихорадочно блестящими глазами на загорелом, но все равно каком-то нездоровом лице. Он сидел на своей койке и аккуратно раскладывал в тумбочке свои немногочисленные пожитки: пару книг, смену белья, какие-то провода и кусачки.

— Здорово! — на правах «старожила» сказал я. — Заселяешься?

— Привет! — кивнул он. — Михаил!

— Леонид.

Так я познакомился с Мишей, студентом-первокурсником с электротехнического факультета. Он подрабатывал электриком в каком-то театре и почти все время молчал, погруженный в свои мысли.

Михаил оказался хорошим спокойным и доброжелательным парнем, но было в нем кое-что странное. Когда ему удавалось раздобыть еду — будь то порция каши в студенческой столовой или купленный в магазине брусок хлеба — он никогда не съедал все: каждый раз аккуратно делил свою скудную трапезу пополам. Одну половину съедал, а вторую бережно заворачивал и прятал в тумбочку.

Сначала я не обращал на это внимания. Но когда я увидел, что еда эта, загромождает всю тумбочку, спросил у Василия:

— Слушай, Вась. Тебе не кажется, что этот Михаил — какой-то странный? Вечно у него какие-то куски по углам рассованы!

Василий, услышав меня, нахмурился

— Мишка-то? Да, есть такое, водится за ним. Психический он. С Поволжья, из-под Самары.

Тут я все понял. Видимо, парень пережил тот, самый страшный, голод двадцать первого года, видел, как умирают его родители, как люди едят собак, кошек, друг друга… И, видимо, тот ужас, испытанный им, тот животный страх остаться без еды навсегда впечатался в сознание, занозой засев в его душе.

Ндааа… тяжелое это зрелище — человек, так искалеченный воспоминаниями о голоде… Хорошо, что больше такого никогда не повторится.

Или…

Тут память услужливо подсунула мне картину из будущего. Тридцатые годы, раскулачивание, коллективизация, и новый, рукотворный, еще более чудовищный голод, который унесет миллионы жизней. На Украине, в Казахстане, в Поволжье… Везде!

И я понял, что вся моя карьера, все мои планы, все мои интриги — все это бессмысленно, если я не смогу предотвратить ту, грядущую, катастрофу.

Стать генсеком… Этого мало. Нужно было стать тем, кто не допустит голодной смерти миллионов сограждан. Иначе Советский союз, величайший проект русского народа, получит печать первородного греха, навсегда будет ассоциироваться с голодом и мучениями людей. Ладно 21-й год, там советская власть еще толком не утвердилась. Но голод в 30-е годы всегда можно будет использовать для обвинения коммунистов в изуверской политике на селе. А я ведь собрался стать коммунистом!

Короче, надо это предотвратить. Только вот…как? Как я, один-единственный человек, мог свернуть эту чудовищную машину, которая уже набирала обороты? И удастся ли мне сделать хоть что-то, не свернув при этом шею?

* — фанерный чемодан (прим)

Глава 3

— Эй, Брежнев, шевелись, чего застыл!

Зычный окрик бригадира вывел меня из задумчивости. До начала занятий в МВТУ оставалось два дня, и мы, студенты, пользовались этим временем чтобы заработать на жизнь. Сегодня мы с Василием разгружали вагоны с какими-то ящиками на станции «Сортировочная». День выдался жаркий, и я, несмотря на молодость и силу, уже валился с ног от усталости.

— Давай, Лёнь, поднажмем! Разгрузим, а потом — в Химки, купаться! — услышал я сзади Васин напряженный голос. Похоже, ему тоже пришлось тяжело.

— Да не агитируй. Сам знаю! — хмуро отозвался я и, торопливо вытерев пот со лба, вновь взялся за груз. Мы хватали эти ящики, взваливали на плечо и, согнувшись в три погибели, тащили их на склад. К полудню спина ныла так, что, казалось, она вот-вот переломится, а руки были сбиты в кровь: никаких перчаток тут не положено. Вагонная пыль забивалась в нос, в горло, скрипела на зубах. Тяжко. Очень тяжко!

— Эх, жизня наша собачья, — кряхтел работавший передо мною пожилой рабочий по имени Кузьмич, опуская на рампу очередной ящик. — Вот так, всю жисть на горбу своем таскаешь… таскаешь-таскаешь, а там и помирать пора!

— А что делать, Кузьмич? — отдуваясь, спросился я. — Не воровать же!

— Воровать-то оно, может, и полегче будет, — усмехался он. — Да только боязно. Поймают — и враз на Соловки ушлют!

Как я не старался, даже тяжкая работа не могла отвлечь меня от мрачных мыслей. Знакомство с Мишей, этим тихим, испуганным парнем с вечным, глубоко въевшимся страхом голода в глазах, здорово выбило меня из колеи. Хорошо рассуждать отвлеченно-стратегически: вот, стану когда-нибудь генсеком или другой важной шишкой, да как начну причинять всем добро! Начну… Может, когда-нибудь и начну, да вот только все это было где-то там, далеко, в туманной дымке светлого будущего. А тут, рядом со мной, на соседней скрипучей койке, сидел живой, настоящий человек, чья душа была искалечена голодом, который уже был. А скоро придет новый, еще более страшный голод. Сколько таких Миш он прибавит? А сколько отправится в ящик? Сколько ненависти появится в украинском национальном самосознании — ведь в этот раз голод ударит главным образом по Украине…

Вот бы как-нибудь решить этот вопрос, здесь и сейчас предотвратить голод тридцатых годов! Потому что все мои будущие реформы, все мои великие планы не будут стоить и ломаного гроша, если они будут выстроены на костях миллионов крестьян.

Наконец проклятый вагон опустел.

— Ну все, шабаш! Получай зарплату, ребята! — раздался голос бригадира.

— Ну что, в Химки? — подошел ко мне Вася, засовывая на ходу в карман пиджака мятый трояк.

— Знаешь, я, наверное, пас. Настроения нет! — мрачно ответил я и, пожав ему руку, пошел к ближайшей остановке трамвая.

Мысли о предстоящем голоде и вообще, разгроме деревни под названием «коллективизация» не отпускали меня.

Можно ли вообще что-то здесь сделать? На первый взгляд — нет. Слишком серьезные силы задействованы в этом процессе, а я — один-одинешенек, без команды, без идей, без плана… Но, с другой стороны, все-таки я — человек из будущего. Возможно, если сесть и хорошенько подумать, мне придут в голову мысли, как решить эту проблему, ну или, хотя бы смягчить ее!

По крайней мере, стоит попытаться.

Оказавшись в нашей тесной комнате в «Демидовке», я взял карандаш, лист бумаги и постарался сосредоточиться. Мне нужно было подумать: ведь, чтобы лечить болезнь, нужно знать ее источник! А для этого, для начала, надо восстановить в памяти все, что я знал из истории о причинах той страшной трагедии.

И постепенно, звено за звеном, передо мной начала выстраиваться неумолимая, дьявольская в своей логике, цепь событий.

Зачем нужна была коллективизация? Затем, что зерно — это валюта. Товарищ Сталин, разгромив «левую оппозицию», перехватил у нее лозунг форсированной индустриализации. Страна, отсталая, аграрная, окруженная враждебным капиталистическим миром, должна была за десять лет пробежать путь, который Европа прошла за столетие. «Либо мы сделаем это, либо нас сомнут» — что-то такое говорил усатый генсек. И, черт побери, в чем-то он был прав!

Понятное дело, чтобы построить заводы-гиганты — Магнитку, Днепрогэс, тракторные заводы в Сталинграде и Харькове, — нужны были станки. Тысячи станков. Прецизионные, сложные, подавляющее большинство которых в СССР просто не производили. Их можно было только купить. Купить на Западе — в Америке, в Германии, в Англии. За валюту!

Увы, но Запад не хотел продавать станки за рубли, даже за так называемые «твердые червонцы», и уж тем более никто не собирался давать кредиты «красной» России, воспринимаемую всеми как прокаженный. Капиталисты — они ведь прагматики. Они хотели одного — твердой валюты. Ну а откуда ее взять? Золотой запас империи был давно растрачен. Добыча на приисках только-только восстанавливалась и не могла покрыть гигантские потребности индустриализации. И тогда в качестве главного экспортного товара было выбрано то единственное, что страна могла предложить в больших количествах, и то, что всегда было нужно Западу — зерно. Без вариантов: промышленных товаров мы дать не могли. Промышленность у Европы и США была своя, гораздо лучше нашей. Энергоресурсов — нефти, угля — им пока хватало своих, да и мы сами нуждались в них дозарезу. А вот дешевое русское зерно еще пользовалось спросом, и они покупали его, цинично пользуясь отчаянным положением Советского Союза, сбивая цены до минимума.

Я посмотрел на получившуюся у меня схему. Итак, вот она, вся цепочка: Индустриализация требует станков, станки требуют валюты, валюта требует зерна. А зерно нужно было где-то взять, причем задешево или, что еще лучше — бесплатно.

Не секрет, что именно для этого и была затеяна коллективизация. Нет, не для того, чтобы построить «светлую жизнь на селе», а чтобы создать эффективный механизм по выкачиванию хлеба из деревни. Создать колхозы, которые, в отличие от миллионов единоличных хозяйств, можно было легко контролировать, которым можно было навязать грабительские планы хлебосдач, а на вырученную валюту купить американские, английские и немецкие станки. А что будет с самими крестьянами, оставшимися без хлеба, — это уже никого не волновало. Партия готова была на такую жертву.

Я вновь посмотрел на записи, и от холодной, неумолимой логики этой схемы у меня по спине бежали мурашки. Ндааа… Ситуация хреновая, но если успокоиться — что тут можно было бы сделать?

Замедлить индустриализацию? Сказать мол, товарищ Сталин — вы неправы! Нельзя так гнать лошадей; нужно сбавить темпы, отказаться от гигантских строек, развиваться постепенно. Это был самый простой, быстрый и надежный способ оказаться на пресловутых Соловках: меня бы тут же обвинили в «правом уклоне», в саботаже, паникерстве со всеми вытекающими последствиями. Собственно, у Сталина под боком сейчас целый Бухарин, который об этом ему и талдычит. И что? Помогло? Нет. Сталин не отступился от своей идеи фикс, и мне тут ничего не светит.

Что еще? Найти другой источник валюты, то есть — иной товар на экспорт, предложить что-то, что Запад был бы готов покупать вместо зерна. А что? Лес? Пушнина? Этого было бы слишком мало. Сейчас не времена Ивана Грозного, на одной пушнине далеко не уедешь. Придумать что-то еще, что-то совершенно новое, я не мог. Мои знания из будущего не включали в себя карты неведомых месторождений алмазов. Что еще? Нефть? Месторождения Баку и Грозного уже работали, но для масштабного экспорта не хватает инфраструктуры. Для резкого увеличения экспорта требовались годы на строительство новой инфраструктуры — трубопроводов, танкеров. У нас не было этих лет. А главное — нефть и нефтепродукты нам и самим нужны. Индустриализация же! В общем, идея дохлая. И что остается?

А остается самое интересное. Создать свои станки!

Вот это была бы тема! Конечно, это — самый сложный, но при этом — и самый правильный путь. Не покупать, а делать самим! Если у страны появятся свои, отечественные, производительные и точные станки, то отпадет острая необходимость в их массовых закупках за границей. А это означает, можно будет не так сильно давить на деревню, не выкачивать из нее весь хлеб.

В волнении я вскочил на ноги. Вот оно, решение! Дать стране свои, советские, станки — благородная, сложная, но чертовски увлекательная задача; и мне, как я надеюсь, она по плечу. Моя работа в БРКТ в Харькове, мои идеи и успешные опыты в области электросварки и пневмоинструмента — все это внушало надежны на успех. Конечно, все что было прежде — это детские игры по сравнению с масштабом задач. Теперь речь шла о вещах куда более серьезных. Да, какие-нибудь координатно-расточные или фрезерные станки, или технология производства подшипников — это много сложнее чем все, чем я занимался до этого, хай-тек современной индустрии. И, вероятно, не все у нас получится. Но попытаться стоило: на кону стоят миллионы жизней.

Правда, тут есть и другая опасность. Даже если мой план сработает, если мы начнем производить свои станки, Сталин, в своей одержимости темпами, мог решить: «Отлично! Теперь у нас есть и свои станки, и валюта от продажи зерна! Значит, мы можем еще больше ускорить индустриализацию!». И тогда все мои усилия пошли бы прахом.

Нет. Его нужно было постоянно, методично, осторожно предупреждать. В своих будущих письмах, в докладных записках, я должен был, наряду с техническими предложениями, раз за разом возвращаться к одной и той же мысли: «Деревня — не бездонная бочка. Ее ресурсы не бесконечны. Чрезмерное давление на крестьянство приведет к падению производства, к саботажу и, в конечном итоге, к голоду, который подорвет наши планы куда сильнее, чем любые происки врагов».

И тут я с новой силой ощутил, какая невероятная удача — мой перевод в Москву, в МВТУ. «Как хорошо, что меня перевели сюда!» — эта мысль билась в голове, как набат. В Харькове, при всем моем авторитете, я был ограничен ресурсами. А здесь, в Бауманке, я оказался в самом сердце советской инженерной мысли, в месте, где были сосредоточены лучшие умы и, что не менее важно, лучшие производственные мощности.

Я вспомнил экскурсию по училищу, которую первокурсникам, устраивали в первые дни. Я тогда увязался с ними и был очень впечатлен, увидев огромные, залитые светом цеха учебно-опытных мастерских, унаследованные от старого Императорского училища. Это был не просто набор классов для практики, а полноценный многопрофильный мини-завод! Тут был и литейный цех с вагранками, и кузнечный цех с паровыми молотами, а главное — механический цех, заставленный рядами самых современных на тот момент станков — токарных, фрезерных, строгальных. Почти все они были импортными — американскими, немецкими, швейцарскими.

Да, при грамотном подходе тут можно такого наворотить — уух! Здесь, на основе этих мастерских, можно было без проблем организовать не один, а несколько опытно-конструкторских бюро: притом студенты могли бы не просто рассчитывать и чертить, а тут же, на месте, воплощать идеи в металле, создавать опытные образцы, а то и запускать мелкосерийное производство. Дело остается за малым — зажечь этой идеей других. Убедить студентов, комсомольцев, преподавателей в перспективности этой затеи.

А значит, надо идти в комсомольскую ячейку.

Будучи новичком, «харьковским», до сих пор в комсомольской организации МВТУ я появлялся лишь для того, чтобы «представиться», отметиться, получить первые поручения. Что же, теперь пришло время заявить о себе! Идее надо придать первоначальный толчок — собрать людей, объяснить им свою идею так, чтобы они «загорелись открывающимися возможностями» и сами, без пинков и приказов, стали моими добровольными помощниками.

Настал вечер, ребята собрались в комнате. И, не отходя от кассы, я решил переговорить с ними.

— Парни, мы вот учимся, чертим, сдаем зачеты. А для чего? Чтобы через пять лет прийти на завод и встать к тому же самому американскому станку «Цинциннати» или немецкому «Лоеве»?

— А к какому же еще? — удивился Василий. — Своих-то почти нет.

— Вот именно! — подхватывал я. — Нет! И не будет, если мы сами их не сделаем! Почему мы, студенты лучшего технического вуза страны, должны только изучать чужое? Почему мы не можем создать свое? У нас есть все для этого: светлые головы наших профессоров, наши с вами молодые, энергичные руки, и великолепные мастерские, которые стоят полупустыми по вечерам! Техническая зависимость от Запада унизительна! Пора уже создать свою, советскую, инженерную станкостроительную школу!

Мы проговорили до полуночи. Я рисовал им картины будущего: новые, мощные, точные станки с гордой надписью «Сделано в МВТУ», которые будут работать на всех заводах страны, и видел, как в их глазах загорается интерес.

— Представляете, — говорил я, и мой голос звенел от собственного энтузиазма, — мы не просто будем учиться, но одновременно — творить! Создавать то, чего еще не было! И это будет не просто курсовой проект, не просто диплом. Это — реальный вклад в индустриализацию, в укрепление мощи нашей советской Родины!

Слух о моих разговорах, о моих идеях быстро разнесся по училищу. Когда на следующий день я отправился к секретарю нашей факультетской ячейки, он уже был в курсе дела.

— Слышал я, Брежнев, ты народ будоражишь, — с усмешкой сказал он. — Про станки советские агитируешь!

— Агитирую, — кивнул я. — Дело-то нужное!

— Что ж, идея правильная, по-большевистски. Только разговорами делу не поможешь. Нужна организация.

— Вот я и хочу предложить, — сказал я, — на ближайшем комсомольском собрании вынести на обсуждение вопрос о создании при нашей ячейке… скажем, «Бюро Малой Механизации». Или «Опытно-конструкторского бюро пролетарского студенчества».

Секретарь задумался.

— Звучит, — сказал он. — Звучит громко. А главное — правильно. Ладно. Готовь доклад. Выступишь на собрании. Посмотрим, что из этого выйдет. Только давай где-то через недельку: пока тут у нас начало занятий, пока то, пока се… В общем не до собраний нам сейчас. Хорошо!

Действительно, наступило первое сентября и в училище начались занятия.

Нас, студентов второго курса, разбили на бригады. Система была проста: пять-шесть человек объединялись в один маленький коллектив, который должен был вместе выполнять все учебные задания в течение семестра.

Меня, как старосту группы и уже известного активиста, без лишних разговоров назначили бригадиром. В мою бригаду вошли: Андрей, мой сосед по комнате, основательный и надежный парень; еще двое ребят-рабочих, пришедших с рабфака, — молчаливый Петр и вертлявый, языкастый Сенька; и одна девушка, Шура, невысокая полноватая блондинка, застенчивая и тихая.

В сущности, в бригадной системе обучения для меня ничего нового не было: в ХТИ нас учили точно также. В ней, в общем то, есть свои преимущества, но раскрываются они только при грамотной организации. И я решил подойти к организации учебного процесса так же, как и к любому другому делу, — системно.

— Значит так, товарищи, — сказал я, собрав свою бригаду в первый же вечер в нашей комнате. — Учиться будем по-научному. Никакой анархии и самодеятельности. А для этого надо распределить обязанности. Андрей, ты у нас самый усидчивый. Отныне твоя задача — библиотека. Ищешь всю необходимую литературу по нашему заданию, составляешь конспекты. Петр, ты ходишь на лекции. У тебя почерк хороший, так что пиши подробный конспект, чтобы ни одно слово профессора зря не пропало. Сенька, ты у нас парень бойкий, с языком. Твоя задача — добывать информацию. Узнавать у старшекурсников, какие вопросы будут на зачете, какие темы самые сложные. Плюс — подменяешь Петра. А ты, Шура, ты будешь сводить все наши материалы воедино, оформлять чертежи. Я же, как бригадир, беру на себя общее руководство и решение самых сложных задач!

Поначалу все шло гладко. Но уже через неделю стало ясно, что наша бригада, как и любой другой коллектив, состоит не только из «локомотивов», но и из «попутчиков» и «тормозных вагонов».

Первой проблемой стала Шура. Она была очень старательной, но материал давался ей с огромным трудом. Она часами сидела над учебниками, ее губы беззвучно шевелились, но я видел в ее глазах панику и отчаяние. Она просто не понимала всех этих формул, всех этих законов термодинамики. Ее чертежи были полны ошибок, а в расчетах она путалась. Пришлось серьезно поговорить! Впрочем, девушка и сама знала про свои косяки:

— Я… я не могу, Леня, — говорила она мне со слезами на глазах. — Я глупая, наверное.

— Не глупая, — успокаивал я ее. — Просто тебе нужно больше времени. Давай так: мы с Андреем попеременно будем с тобой заниматься по вечерам, объяснять, что непонятно.

Второй проблемой оказался Петр. Он почти не появлялся в училище.

— Я работаю, Леня, — оправдывался он, когда я ловил его в общежитии. — На стипендию не прожить, а мне семью кормить надо. У меня в деревне мать и трое сестер!

Я понимал его, но и мириться с тем, что он совсем не участвует в работе бригады, не мог.

Но самой большой головной болью был Сенька. Этот вертлявый, языкастый парень, пришедший с рабфака, откровенно филонил. Он сбегал с лекций, не выполнял никаких поручений, а вечерами пропадал где-то в нэпманских пивных.

— Сенька, где конспект по теории механизмов? — спрашивал я его.

— Ой, Ленька, замотался, забыл, — врал он, не краснея. — Завтра принесу.

Но ни завтра, ни послезавтра он ничего не приносил. В общем, парень оказался классическим «вагоном», халявщиком, что надеялся выехать за счет остальных.

Я понял, что если я не приму жестких мер, наша бригада развалится. Нужно было что-то делать. И делать немедленно. Я собрал бригаду снова. Шура и Петро сидели, понурив головы. А Сенька смотрел на меня с наглой, вызывающей усмешкой.

— Значит, так, товарищи, — сказал я, и голос мой звучал холодно и твердо. — Дальше так продолжаться не может. У нас не должно быть отстающих и лодырей.

Я посмотрел на Шуру.

— С тобой, Шура, мы будем заниматься дополнительно. Я и Андрей тебе поможем. Ты должна сдать эту сессию. Поняла?

Она благодарно кивнула.

Потом я повернулся к Петру.

— Слушай, я понимаю, что тебе тяжело, и нужно работать. Но учеба — это твоя главная задача сейчас. Партия послала тебя сюда не для того, чтобы ты гайки крутил, а чтобы ты стал инженером. Давай договоримся так: ты будешь выполнять хотя бы часть нашей работы. Ту, что можно делать по вечерам. Надеюсь, если моя идея с конструкторским бюро пройдет, тебе найдется работа прямо здесь, в мастерских училища. Тогда будет попроще. А пока — крутись, как знаешь! И обязательно приходи на наши общие «мозговые штурмы»!

Петр, немного подумав, согласился.

А потом я многозначительно посмотрел на Сеньку.

— А с тобой, товарищ, разговор будет короткий. Ты либо начинаешь работать, как все, либо завтра же я ставлю на комсомольском собрании вопрос о твоем поведении. О твоем наплевательском отношении к учебе и к своим товарищам. И, я тебя уверяю, из комсомола ты вылетишь, как пробка. А следом — и из института. Выбирай.

Сенька перестал ухмыляться. Он увидел в моих глазах то, что заставило его съежиться. Он понял, что я не шучу.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал он. — Я буду работать.

Я не знал, надолго ли хватит моей выволочки, но понял главное: наша бригада, как и любой другой, в сущности, человеческий коллектив, требует постоянной настройки и контроля. И роль бригадира — увы, но это тяжелая, ежедневная работа. И я был готов к этому, ведь это — еще одна ступенька на моем пути к настоящему, большому руководству.

А вот комсорг даже через неделю собрание не провел. Вспомнил я об этом лишь через две недели после разговора с ним — так замотался со всеми делами. Пора выяснить, что у него случилось, а то все мои слова так и останутся пустыми разговорами.

Глава 4

Секретаря я поймал у деканата: он со снисходительным видом о чем-то разговаривал с группой рабфаковцев. Меня он при этом старательно не замечал. Пришлось подождать, пока он освободиться.

Закончив наконец разговор, он пошел прочь по широкому коридору.

— Сергей Аркадьевич! — окликнул его я. — Так что насчет моего предложения? Будем созывать собрание?

Оглянувшись, он смерил меня взглядом.

— Брежнев, очередное собрание ячейки факультета семнадцатого. У нас никому рот не затыкают, все могут высказаться, кроме троцкистов и зиновьевцев, конечно же. А специально собирать ради тебя я никого не собираюсь. Дел много!

И, равнодушно развернувшись, пошел дальше.

Вот тебе и раз! То, что для меня казалось крайне срочным и важным, этот фрукт, похоже, и в грош не ставит… Впрочем, поразмыслив, я решил, что нет худа без добра: за предстоящие десять дней я подготовил письменные тезисы, а еще — внимательно изучил станки, стоявшие в наших мастерских. Прийдя туда вечером, я тщательно осмотрел самые новые из имевшихся станков. Вот немецкий, Лоёве. Американский — Цинциннат. Швейцария, Австрия, Швеция… Да, вот бы скопировать все это! Собственно, вот они — современные станки, прямо под боком. Бери и копируй!

За одним из станков работал молодой парень. Неторопливо он закреплял в патрон токарного станка какую-то деталь сложной формы и пытался подточить ее, энергично вращая рукоятки суппорта. Когда я подошел, он оставил работу и с легкой улыбкой посмотрел на меня.

— Что делаете? — спросил я, с интересом осматривая его изделие.

— Работаю над дипломным проектом. Это — кок винта. Деталь самолета! — пояснил он.

Я осмотрел молодого человека внимательнее. Высокого роста, кучерявый, с сильно скошенным подбородком, выглядел он на несколько лет старше меня.

— Ты с авиационного?

— Да. «Воздушник». Специализируюсь на аэродинамике!

— Не очень удобно делать такое на токарном станке! — заметил я.

— Другого нет!

— Как тебя звать?

— Семен!

— А я — Леонид. Приходи на комсомольское собрание семнадцатого, я там за станки речугу толкать буду.

— Хорошо. Там увидимся! — произнес парень и вернулся к станку. Я же в раздумьях пошел дальше. Лицо парня показалось мне смутно знакомым, но где я его мог видеть, так и не вспомнил.

* * *

В общем, целую неделю я готовился: писал тезисы, репетировал речь. Раз у меня будет всего пять минут, чтобы зажечь ребят, пробить эту стену бюрократического равнодушия — значит, стоит подготовиться как можно лучше! И вот этот день настал.

Большая лекционная аудитория была набита битком. Я сидел в первом ряду и с нетерпением ждал своего часа. Но то, как началось собрание, повергло меня в полное недоумение.

— Товарищи, — сказал Ланской, поднимаясь на трибуну. — Сегодня у нас на повестке дня один, но очень важный, принципиальный вопрос. Об облике советского студента-комсомольца. О нашей одежде.

Я опешил. Я-то думал, будут обсуждать планы, задачи, борьбу с НЭПом. А они — про одежду!

Первым на трибуну взлетел рабфаковец Сенька, мой сосед по бригаде, который теперь, после моей «проработки», стал ярым борцом за чистоту пролетарских рядов.

— Товарищи! — загремел он. — Посмотрите вокруг! Во что превращается наша комсомольская ячейка? Некоторые товарищи, вместо того чтобы носить простую рабочую блузу, авангард нашей революции, начали напяливать на себя… галстуки!

Он произнес это слово с таким презрением, будто говорил о чем-то непристойном. По залу пронесся гул.

— Что такое галстук, товарищи? — патетически вопрошал Сенька. — Это — удавка на шее пролетариата! Это — буржуазный пережиток, символ господ, которые никогда не работали своими руками! Это — ошейник, который носили приказчики и лакеи, чтобы угодить своим хозяевам! Как может комсомолец, будущий красный инженер, добровольно надевать на себя этот символ рабства⁈ Я считаю, мы должны дать решительный, классовый отпор этому мещанскому поветрию!

Он сошел с трибуны под жидкие, но дружные аплодисменты своих друзей-рабфаковцев.

Тут же на трибуну выскочила девушка в простом ситцевом платье, но с аккуратно повязанным на шее пионерским галстуком, который она, видимо, надела в пику своему оппоненту.

— А я не согласна с товарищем! — звонко заявила она. — Мы строим новую культуру, товарищи! Новую, пролетарскую культуру! И мы должны показать нэпманам и буржуазным спецам, что мы — не лапотники, а будущая советская интеллигенция!

— Вшивая интеллигенция! — крикнули с места.

— Не перебивайте! — отрезала она. — Ленин призывал нас учиться, овладевать всеми богатствами, которые создало человечество! А аккуратный, чистый внешний вид, в том числе и галстук, — это и есть признак культуры! Мы должны быть не только идейно подкованными, но и опрятно одетыми! Чтобы на нас было приятно смотреть!

— На тебя и так приятно смотреть, Катюха! — снова раздался разухабистый крик, и зал дружно рассмеялся.

Катя покраснела, но продолжила:

— Я считаю, товарищи, что галстук — это не пережиток, а инструмент в нашей борьбе за нового человека. Мы должны отвоевать его у буржуазии, как мы отвоевали заводы и фабрики, и наполнить его новым, нашим, пролетарским содержанием! И не зря сам товарищ Ленин всегда носил галстук!

— А товарищ Сталин никогда его не носит! — вновь выкрикнул кто-то под дружный смех собравшихся.

Разгоралась дискуссия. Как водится, мнения разделились:

— Правильно товарищ сказал! — поддерживал Сеньку какой-то парень в косоворотке. — Сегодня — галстук, завтра — фрак, а послезавтра что? Монокли натянем, пенсне напялим, волосы набриолиним и станем с нэпманами раскланиваться, а нэпманшам ручки целовать?

— Глупости! — возражал ему студент в тюбетейке и очках. — Вопрос не в самой вещи, а в отношении к ней! Можно и в рабочей спецовке быть мещанином в душе. А можно и в галстуке оставаться настоящим большевиком! Я вот ношу шапку узбекских крестьян, но ведь не становлюсь от этого узбеком!

Я слушал весь этот бред, и меня душила смесь возмущения и смеха. Ну что за детский сад! Взрослые, хоть и молодые, люди с такой страстью, с таким жаром спорили о тряпках, в то время как страна стояла на пороге грандиозных свершений и страшных испытаний. По накалу курьезности это было похоже на диспут средневековых схоластов о том, сколько чертей (или ангелов? А, все равно!) может уместиться на кончике иглы.

Секретарь, видя, что спор заходит в тупик, решил направить его в другое, более конкретное русло. Он перешел к «персональному делу»

— Вот, товарищи, есть в наших рядах такая товарищ Снегирева… — начал Ланской, и среди комсомольцев раздались шутки и смешки. Похоже, Снегирева эта действительно крепко накосячила, и все предвкушали образцово-показательную порку.

— Так вот, третьего дня эта гражданка зачем-то явилась в училище в пелерине котикового меха! Уж я не стану задаваться вопросом, товарищи, откуда у пролетарской студентки, это… буржуазное излишество. В конце концов, это дело личное. Но, товарищ Снегирева! Объясните нам, зачем вы заявились в аудиторию в таком виде, да еще и сейчас, во время года, никак не располагающее к мехам? Вы замерзли посредине бабьего лета? — грозно вопрошал Ланской. — Или вы просто хотели выделиться из коллектива, показать остальным студентам свою обеспеченность?

Девушка, бледная, испуганная, что-то лепетала про то, что это подарок от родителей, а на улице холодно. Впрочем, слова ее приняли с понятным недоверием.

— Знаем мы это «холодно». Пашке Стешковскому хотела понравиться, вот и все дела! — весело проговорил вполголоса мой сосед Василий.

— А вы знаете, товарищ Снегирева, — вмешался кто-то из зала, — что наша молодая Советская Республика продает пушнину за границу? За валюту! Чтобы на эту валюту купить станки, трактора, которые так нужны нашей стране! А вы эту валюту на себя напялили! Вам не стыдно?

Я продолжал слушать весь этот бред, и противоречивые чувства смеха и гнева лишь нарастали. И вдруг, среди этого абсурдного спора, одна фраза зацепила меня. «Пушнину продают за валюту».

Валюта. Снова это слово. То самое, что произносится здесь с придыханием. Как будто упоминается невесть какая ценность. То, из-за которого, как я понял, и разгорится в будущем трагедия голода.

Пушнина! Черт, ну конечно же! Я ведь тоже вспоминал о ней, но отбросил идею как несостоятельную. Но раз она все еще актуально, то что если развить ее? Продавать пушнину, но не ту, которую добывают охотники в тайге — этого крайне мало. Нет, нужна пушнина, поставленная на промышленную, научную основу. Идея, простая и ясная, родилась в моей голове. Надо устроить зверосовхозы! Создать по всей стране, особенно в Сибири, на Севере, государственные хозяйства по разведению ценных пушных зверей — черно-бурой лисицы, песца, соболя, норки. Поставить это дело на научную основу: селекция, правильное кормление, ветеринарный контроль. Это позволило бы получать не случайную добычу охотников, а тысячи, десятки тысяч высококачественных, одинаковых по цвету и размеру шкурок.

Точно! Такой товар на мировых аукционах в Лондоне и Нью-Йорке пошел бы нарасхват. И за него платили бы настоящие деньги, твердую валюту. И эта валюта, полученная не за счет отнятого у крестьян хлеба, а за счет разведения пушных зверей, могла бы стать серьезной альтернативой. Она могла бы спасти тысячи, а может, и миллионы жизней.

Идея так захватила меня, что я чуть не пропустил собственное выступление.

— Товарищ Брежнев! — будто сквозь вату услышал я голос Ланского. — Ваше время. Раздел «Разное». Пять минут!

Я встряхнулся и вышел к трибуне.

— Товарищи! — я вышел на трибуну и обвел взглядом гудящую аудиторию. — Мы тут жарко спорим о галстуках и пелеринах. Это, конечно, важные вопросы. Но пока мы спорим, чем живет страна? На чем держится вся наша индустрия?

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Вот я — студент с направления «Станкостроение». И мне, товарищи, горько и стыдно осознавать, что держится она на заграничных станках! На американских «Цинциннати», на немецких «Лоеве». Мы покупаем их за золото, за хлеб, который отрываем от себя, от наших крестьян. У детей отнимаем! Мы, студенты лучшего технического вуза страны, учимся на инженеров, чтобы прийти на завод и встать к чужому, заморскому станку. Вам не обидно, товарищи?

По залу пронесся одобрительный гул. Определенно, я нащупал верную ноту.

— Нам говорят: строить станки — дело заводов. Вот выучитесь, мол, и тогда… А я говорю: это и наше дело! Да-да! Дело нашего училища, каждого комсомола! Посмотрите вокруг: у нас есть великолепные мастерские, которые по вечерам стоят пустыми. У нас есть светлейшие головы — наши профессора. И у нас есть наши с вами молодые, энергичные руки и мозги!

— Так что же вы предлагаете, товарищ Брежнев? — крикнул Ланской с места, пытаясь перехватить инициативу.

— Я предлагаю перестать отправлять студентов разгружать вагоны! — ответил я, поворачиваясь к нему. — И дать им зарабатывать не горбом, а головой! Я предлагаю создать при нашем комсомольском комитете опытно-конструкторское бюро, что сможет уже сейчас разработать и внедрить новое оборудование, столь нужное для наших заводов!

Я снова повернулся к залу.

— Чем бы оно могло заниматься? Первое — малая механизация! Создавать то, что нужно заводам здесь и сейчас! Пневматические дрели, гайковерты, шлифмашинки. Удобный ручной инструмент. Простые приспособления, которые в десятки раз увеличат производительность труда!

Второе — копирование! Мы будем брать лучшие иностранные образцы, разбирать их до винтика, изучать и создавать на их основе наши, советские, еще более совершенные машины! И эти образцы уже стоят в нашей мастерской — бери и изучай!

И третье — проектирование! Мы будем разрабатывать новые, наши собственные станки, которые не будут уступать заграничным!

— А деньги где взять? — раздался скептический голос.

— Правильный вопрос! Ответ такой — «война кормит войну»! Если мы будем работать не «в стол», а по реальным заказам от заводов, то денег у нас будет в изобилии! Ну, то есть, завод дает нам заказ и оплачивает материалы — а мы даем ему готовый станок или приспособление. И студенты, вместо того чтобы таскать мешки на Сортировочной, будут получать за свой инженерный труд настоящие, хорошие деньги!

Я обвел взглядом аудиторию. Глаза у ребят горели.

— Товарищи! Хватит спорить о тряпках! Давайте делать дело! Давайте докажем, что комсомол Бауманки — это не говорильня, а настоящий штаб технической революции! Дадим стране советский станок!

Когда я закончил, зал взорвался аплодисментами. Ребята вскакивали с мест, кричали: «Правильно!», «Даешь советский станок!». Казалось, еще мгновение — и они все, как один, ринутся в мастерские, чтобы начать строить новую индустриальную эпоху.

Я сошел с трибуны, уверенный в успехе. Теперь слово было за секретарем ячейки. Я ждал, что он сейчас подхватит этот порыв, поддержит, призовет к действию.

Сергей Аркадьевич не спеша вышел на трибуну. Лицо его… не обещало ничего доброго.

— Товарищи, — начал он своим ровным, спокойным голосом. — Предложение товарища Брежнева, безусловно, очень интересное. И, я бы сказал, идейно выдержанное. Стремление помочь стране, укрепить ее промышленную мощь — это то, что отличает настоящего комсомольца.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

— Но, — продолжил он, и в его голосе появились нотки сомнения, — мы не должны поддаваться эмоциям. Мы должны подходить к любому делу по-большевистски. То есть, взвешенно, расчетливо и политически правильно.

Я насторожился.

— Идея создать свое конструкторское бюро — это, конечно, прекрасно. Но давайте посмотрим правде в глаза. Кто будет этим заниматься? Наши профессора? Но они и так загружены лекциями, научной работой. У них нет времени на ваши… эксперименты. Студенты? Но главная задача студентов — учиться! Грызть гранит науки! А не отвлекаться на посторонние дела. Строить станки — это дело рабочих, дело заводов. А наше дело — стать грамотными инженерами, чтобы потом прийти на эти заводы и руководить. Опять же, вот это предложение — копировать импортные станки. Ну вот разберем мы оборудование наших мастерских — а на чем же мы, товарищи, учиться будем? Да и сможем ли обратно собрать то, что разобрали?

В зале раздались скептические смешки.

— Так что, товарищи, — продолжал Ланской, — я думаю, нам не стоит торопиться. Идею товарища Брежнева нужно изучить, обдумать, согласовать…

Он говорил еще долго. Говорил правильные, казенные слова о необходимости учиться, о планах, об отчетности. И я видел, как постепенно гаснет энтузиазм в глазах ребят, а их горячий порыв тонет, увязает в этом липком, бюрократическом болоте.

Когда собрание закончилось, я был в полном недоумении. Что это было? Почему он так холодно, так формально отнесся к идее, которая вызвала такой живой отклик у всех остальных?

— Слушай, Вась, — спросил я своего соседа, когда мы вместе шли по коридору из аудитории в сторону общежития. — Я что-то не пойму нашего секретаря. Идея-то, вроде, хорошая, все загорелись. А он ее, по сути, «замылил». Почему?

Василий покосился на меня, усмехнулся.

— Эх, Леня, Леня. Провинция ты, хоть и с головой. Аппаратных игр не понимаешь!

— Каких еще игр?

— А таких, — он понизил голос. — Ты думаешь, ему твоя идея не понравилась? Не-ет! Понравились, еще как. Зато ему не понравился ты.

— Я? — удивился я. — Чем же?

— А тем, что ты его подсиживаешь, — просто ответил Василий.

— Как это — «подсиживаю»⁈

— А вот так. Ты кто такой? Приехал из Харькова, с блестящей характеристикой, с путевкой из ЦК. Сразу старостой стал. В Харькове был секретарем всего института. Опять же, вышку эту свою затеял, на весь Союз тогда прогремел. Теперь вот — приехал, без году неделя, и вот, со станками лезешь. Понимаешь, что получается? Ты отбираешь у него инициативу, становишься самым заметным, самым активным комсомольцем на факультете. А Сергей, он хоть и парень неплохой, но своего не упустит! Ну и, понятно, опасается — а ну как на следующих выборах ячейка выберет не его, а тебя! Вот и тормозит все твои начинания, чтобы ты, значит, не слишком-то высовывался. Понял теперь?

Разумеется, я все понял еще до того, как он договорил. Нда, блин… Люди как люди, только квартирный вопрос испортил их! Разный народ живет в СССР — и бессребреники — энтузиасты, и вот такие вот, мещане от комсомола. Вот гадство!

— Ну и что же мне теперь делать? — спросил я.

— А ничего, — пожал плечами Василий. — Ждать. Или… бороться теми же методами. Но учти, аппаратная борьба — дело такое… Грязное.

Значит, вот как. Я снова столкнулся с проявлением той самой подковерной грызни, но уже на более низовом и даже личном уровне. И я понял, что мой путь наверх будет еще сложнее, чем я думал.

Но злость быстро сменилась холодным расчетом. Если я знаю, чего он боится, значит, я знаю, как с ним бороться. И в данном случае, возможно, нет смысла идти напролом. Ведь позиция секретаря комсомольской ячейки факультета меня не интересует — я вообще надеюсь скоро вступить в партию.

Я развернулся и, не заходя в общежитие, пошел обратно в институт, в комитет комсомола. Сергей все еще был там, разбирал какие-то бумаги.

— Товарищ секретарь, — сказал я, входя в кабинет. — Прости, что отрываю. Я совсем забыл тебе сказать одну важную вещь.

Он поднял на меня свои настороженные глаза.

— Какую еще вещь?

— Да вот, — я постарался придать своему лицу самое невинное выражение. — Меня тут в парткоме училища, приметили. Теперь я — кандидат в члены ВКП (б).

Я видел, как изменилось его лицо. Напряжение спало, в глазах мелькнуло удивление, а потом — плохо скрываемое облегчение.

— Серьезно? — переспросил он. — Ну, это… это здорово. Поздравляю!

— Спасибо, — кивнул я. — Но ты не думай, я от комсомольской работы не отлыниваю. Любые поручения выполнять готов. Но только, сам понимаешь, чтобы они не шли вразрез с делами партийными. У меня теперь, так сказать, двойная нагрузка.

Ланской еле сдерживал радостную улыбку. Я попал в самую точку. Если я поступаю в партию, значит, нацелился делать карьеру там. С моим-то напором! И получается, на его кресло секретаря комсомольской ячейки я претендовать уже не буду — это совершенно разные епархии. Он мог спать спокойно.

— Да, да, конечно, понимаю, — закивал он. — Партийная работа — это главное.

— Вот и я о том же, — вздохнул я, делая вид, что огорчен. — Жаль только, с нашим конструкторским бюро, похоже, ничего не выйдет. А ведь какая была идея! В парткоме-то меня поддержали!

Я сделал паузу, давая ему возможность вставить слово, но он молчал, наслаждаясь своей победой.

— Представляешь, — продолжал я, как бы рассуждая вслух. — Это же не только бесценная практика для студентов, но и какая репутация всего нашего училища! Мы бы показали всей стране, что МВТУ — настоящий центр технической мысли! И отчисления от заводов пошли бы. И комсомол бы снова показал себя, как авангард, как локомотив, который тащит страну в светлое будущее… Эх, какая возможность упущена!

Я повернулся, чтобы уйти. И у самой двери, как бы между делом, бросил свой последний, «добивающий» удар.

— Ну да ладно. Раз у комсомола нет возможности продвинуть эту идею… может, в парткоме помогут. Поговорю завтра с товарищами. Объясню им всю пользу для дела. Думаю, они меня поддержат.

И тут Ланской пружиной вскочил со стула.

— Погоди, погоди, Леонид! — засуетился он. — Зачем же сразу беспокоить уважаемых партийных товарищей по таким, в общем-то, мелким вопросам?

— Так ведь вопрос-то совсем не мелкий, а наоборот, государственный, — с нажимом сказал я.

— Государственный, но… комсомольский! — он быстро нашелся. — Это же для студентов! Это наша, молодежная, инициатива! И мы, комсомольцы, должны сами, своими силами, ее и воплощать! Негоже перекладывать свою работу на плечи старших товарищей!

Поразительная метаморфоза произошла с нашим комсомольским боссом! Только что он был сонным как муха, и вот уже пышет энтузиазмом!

— Знаешь, что я тут подумал. Твоя идея… она ведь и вправду отличная, даже, пожалуй, что гениальная! И мы не должны ее хоронить! Я лично возьму это дело под свой контроль! Соберу актив, лучших студентов, поговорю с профессорами! Мы создадим это бюро, и докажем всем, на что способен комсомол Бауманки!

Я смотрел на него и едва сдерживал усмешку. Вот так. Только что он был готов утопить мою идею, а теперь он готов был нести ее, как знамя. А все потому, что увидел способ выдать мою идею за свою и, соответственно, приписать себе все будущие заслуги.

Гнида ты, Ланской. Но — полезная гнида!

Что ж, пусть так. На данном этапе мне это было даже выгодно. Мне же нужен не почет, а результат — надо чтобы это конструкторское бюро начало работать; а уж там, в процессе совместной работы со студентами, с инженерами, я найду способ и себя показать, и, как бы невзначай, упомянуть, кто был истинным инициатором этого дела.

— Отличная мысль, Сергей Аркадьевич! — с самым искренним видом сказал я. — Я рад, что ты меня поддержал. Это будет наше общее, большое, комсомольское дело!

Через неделю, как и обещал Ланской, было созвано расширенное комсомольское собрание факультета. Повестка дня была одна: «Об организации студенческого конструкторского бюро для помощи промышленности».

Аудитория была набита битком. Пришли не только комсомольцы. Пришли беспартийные студенты, несколько молодых преподавателей. Чувствовалось, что идея, брошенная мной, попала на благодатную почву.

Сергей, как секретарь, вел собрание. Он говорил долго, пафосно, о роли пролетарского студенчества, о задачах индустриализации. Он представлял идею создания КБ как свою собственную, как результат долгих и мучительных раздумий бюро ячейки. Я сидел в первом ряду и с усмешкой слушал его, не перебивая. Пусть. Пусть тешится самолюбием. Главное — дело.

А потом начались выступления. Я с удивлением и внутренним трепетом узнавал в выступающих лица, знакомые мне по учебникам истории из будущего.

Вот вскочил со своего места высокий, лобастый, немного нескладный парень с горящими, упрямыми глазами и густой спадающей на лоб челкой.

— Сергей Королёв, аэромеханический факультет, — представился он. — Идея правильная! Хватит нам делать модели из реек и бумаги! Пора строить настоящие машины, которые полетят! Наше КБ должно стать центром авиационной мысли!

Следом за ним выступил другой, постарше, с серьезным, волевым лицом.

— Мясищев. Мы, планеристы, полностью поддерживаем эту инициативу! Нам нужны не только чертежи, нам нужна производственная база для постройки наших аппаратов!

И не успел я отойти от шока предыдущих фамилий, как появился тот самый курчавый парень-дипломник, что вытачивал кок винта на токарном станке в мастерских.

— Лавочкин! — представился он. — Товарищи, это все, конечно, хорошо. Идея, энтузиазм… Но есть один конкретный вопрос к президиуму. Как именно будет выглядеть эта «работа с заводами»? Мы что, придем на «Серп и Молот» и скажем: «Здравствуйте, мы студенты, хотим сделать вам что-нибудь полезное»? Нас же оттуда выгонят, и правильно сделают! Нужен механизм! Четкий, понятный план взаимодействия с предприятиями!

В зале одобрительно загудели. Семен задал главный, самый практический вопрос. И я увидел, как растерялся наш секретарь. Может быть, он был хорошим агитатором, но уж точно не хозяйственником. Он замялся, что-то пробормотал про «необходимость проработать этот вопрос». И в этот момент я понял, что это — мой выход. Я поднял руку.

— Товарищ Брежнев, — с нескрываемым облегчением сказал Ланской, — у вас есть что добавить?

— Есть, — сказал я, выходя на трибуну.

Я посмотрел на Лавочкина, (вот где я его раньше видел! В учебнике истории!), на Королёва, на Мясищева, на сотни обращенных ко мне молодых, пытливых глаз.

— Товарищ задал абсолютно правильный вопрос. Нужен механизм. И он у нас есть.

И я попытался коротко, четко, ясно, по-деловому рассказать свое видение процесса.

— Начинать нужно с малого — с какого-то конкретного заказа. Мы не можем ждать, пока заводы сами придут к нам: нам самим следует прийти к ним с готовым предложением. Я предлагаю следующую схему: для начала, наше КБ само делает запрос на заводы — какой инструмент, какое приспособление им сейчас нужно больше всего? В качестве «толчка» можно обратиться, например, на Харьковский паровозостроительный завод. Я там работал и примерно представляю их нужды. После этого завод, получив наше предложение, оформляет официальный заказ и направляет его в наше училище. А мы, здесь, в наших мастерских, его выполняем.

Я сделал паузу.

— Когда мы выполним первый заказ, второй, третий, у нашего КБ начнет формироваться, список выполненных работ. И в следующий раз, когда мы придем на другой завод, мы сможем не просто предлагать, а показывать. Вот, смотрите, что мы уже сделали для ХПЗ. Вот — отзывы. Вот — экономический эффект! А там, глядишь, и известность нашего КБ вырастет, и заводы уже сами поймут, как работает эта система, и будут направлять свои заявки. И я, товарищи, готов лично организовать эту первую связь. Готов поехать в Харьков и привезти оттуда первый, настоящий заказ для нашего бюро.

Но, с другой стороны, товарищи, мы можем и сами придумать что-то такое, о чем на заводах и не догадываются, и сами это предложить. Скажем, так получилось у нас в ХПЗ с электросваркой: все говорили, что это невозможно, а мы взяли и сделали!

Когда я закончил, в зале снова раздались аплодисменты. Все были в восторге. Все… кроме нашего секретаря. Ланской сидел мрачный и сверлил меня взглядом колючих серых глаз. Он понял, что я снова, у всех на глазах, перехватил инициативу, и вся ячейка увидела, кто здесь настоящий лидер и инициатор, а кто — так… примазавшийся. Ведь если до этого момента можно было сказать, что я подал лишь идею, а реализовал ее Ланской, и все заслуги были бы тогда его — идей-то много каждый высказывает, но сколько из них реализуется на практике? То сейчас я вызвался именно реализовать проект, его самую сложную часть — начальный этап. И это сильно не понравилось секретарю. Его взгляд не предвещал мне ничего хорошего.

Глава 5

После собрания Ланской отвел меня в сторону. Его лицо было бледным от сдерживаемого гнева.

— Ты что себе позволяешь, Брежнев? — прошипел он. — Кто тебе давал право выступать с такими предложениями? Я — секретарь ячейки! Я веду собрание! Что ты устроил?

— Я просто ответил на вопрос, который ты не смог, — спокойно парировал я.

Внимательно вглядываясь мне в глаза, он покачал головой.

— Я вижу, с тобой каши не сваришь. — его голос дрожал от злости. — Так вот, слушай сюда: предупреждаю, еще одна такая выходка, еще одна попытка вылезти вперед меня, и я найду способ тебя убрать. Найду причину, чтобы исключить из комсомола. Понял? Не бери на себя больше, чем тебе положено.

Он повернулся и, не прощаясь, быстро пошел по коридору.

А я смотрел ему вслед и усмехался. Угрожает? Боится?

Значит, я все делаю правильно.

* * *

Несмотря на этот неприятный эпизод, я был очень доволен исходом собрания — большинством актива идея создания студенческого КБ была принята на «ура». Ланской, видя общее настроение, чтобы не потерять лицо, был вынужден не только поддержать его создание, но и возглавить оргкомиссию.

Но я не питал иллюзий. Понятно было — при первой же возможности этот тип постарается вставить мне палки в колеса, превратив живое и важное дело в очередную бюрократическую говорильню. Дальнейшее развитие событий я видел так, будто все уже произошло: Ланской будет пытаться «руководить процессом», а поскольку он нихрена, кроме марксизма-ленинизма, не знает и изучить неспособен, будет нести дичь и творить лютую хрень. Я не смогу этого терпеть и буду гнуть свою (единственно правильную, разумеется) линию. Он будет воспринимать это как покушение на собственную прерогативу и, гм, «подсиживание» (ну вот кому он нахрен нужен? Ничтожество…). Короче, спокойная жизнь мне не грозит, и по здравому размышлению я пришел к четкому осознанию: нужно подстраховаться! Чтобы обезопасить себя от этой комсомольской бюротвари, надо заранее заручиться поддержкой силы, с которой не посмел бы спорить даже секретарь комсомольской ячейки.

И на следующий же день я отправился в партком училища.

Секретарем парткома был товарищ Бочаров, член ВКП (б) с 1907 года, к тому же и сам инженер — из старых, дореволюционных. Немногословный, прямой, с лицом, обветренным на фронтах Гражданской, Николай Пахомович ценил не красивые слова, а реальные дела и, в общем, не любил интриг.

Я подробно рассказал ему о своей идее. О конструкторском бюро, о заказах от заводов, о малой механизации.

— Это, товарищ Бочаров, не просто кружок по интересам, — говорил я. — Это — реальный способ поднять нашу промышленность. И, кроме того, это решение проблемы студенческой нищеты. Ребята будут не вагоны разгружать, а работать по специальности, головой.

Бочаров слушал, смолил папиросу за папиросой и поглаживал свои прокуренные седые усы.

— Идея, безусловно, правильная, — сказал он, когда я закончил. — Но ты, верно, не представляешь всех затруднений, связанных с этим делом.

Он встал, подошел к окну.

— Ты пойми, Леонид, любая сложная машина — это не просто идея и чертеж. Это — технологии. Это — комплектующие. Вот ты предлагаешь пневматическую шлифмашинку. Идея прекрасная. Но чтобы она работала, что нужно?

— Ну… ротор, корпус, абразивный круг… — начал перечислять я.

— Это детали, — перебил он. — А я говорю о комплектующих. Судя по этим чертежам, нужны гибкие шланги высокого давления, и при этом — легкие, чтобы рабочий мог их за собой таскать, малого диаметра. У нас в стране их почти не делают. Нужны надежные быстроразъемные соединения — штуцера, пневморозетки, чтобы рабочий мог быстро подключить инструмент. А где их взять? А абразивные диски? Исходя из проекта, они должны выдерживать тысячи оборотов в минуту! Если такой диск разлетится, он же покалечит рабочего! Кто будет за это отвечать? Ты?

Я молчал. Увлеченный общей идеей, не думал об этих «мелочах».

— То же самое и с твоими станками, — продолжал Бочаров. — Чтобы сделать хороший, точный станок, нужны прецизионные подшипники. А у нас их кто делает? Никто! Мы их за золото в Швеции покупаем. Опять же, надо специальные масла, которые не теряют своих свойств при высоких нагрузках, высококачественные шестерни из легированной стали, а не из того чугуна, что у нас на заводах льют. Понимаешь теперь?

Я понимал. Мои красивые чертежи, мои гениальные идеи натыкались на суровую правду жизни — на отсталость, на разруху, на отсутствие производственной культуры.

— И что же теперь делать? — растерянно спросил я. — Отказаться от всего?

— Отказываться не надо, — сказал Бочаров. — Идеи у тебя правильные. Но действовать нужно умнее. Нельзя пытаться построить паровоз в сапожной мастерской.

Он снова сел за стол.

— Прежде чем мы начнем что-то производить в наших мастерских, ты должен сделать вот что. Ты возьмешь свои чертежи и пойдешь с ними… на наши московские станкостроительные заводы. На «Красный пролетарий», на завод имени Орджоникидзе.

— Зачем?

— А затем, чтобы поговорить с их инженерами, с их технологами. Покажи им свои проекты. И спроси: могут ли они это сделать? Не в теории, а на практике. С той точностью, с теми допусками, которые ты заложил. Могут ли они изготовить нам качественные шестерни? Наладить выпуск надежных штуцеров? Найти нужные подшипники?

— А если не могут?

— А вот тогда, Леонид, и начнется настоящая работа, — усмехнулся Бочаров. — Тогда ты вернешься сюда, и мы вместе будем думать. Будем писать докладные в ВСНХ, в наркоматы. На всех уровнях доказывать, что для производства новых станков нам сначала нужно наладить производство подшипников. Что для производства пневмоинструмента нам нужны заводы резинотехнических изделий. Понимаешь? Твоя идея из простого студенческого проекта должна превратиться в целую государственную программу по модернизации смежных отраслей.

Я молчал, а сердце мое провалилось куда-то в область желудка. Неужели он не поддержит мой проект?

Но, докурив очередную папиросу, парторг вдруг залихватски хлопнул ладонью по столу.

— Ладно, ничего! Нет таких крепостей, что не взяли бы большевики! — неожиданно бодро воскликнул он. — Ты, главное не тушуйся, гни свою линию, и все у тебя получится! С моей стороны получишь всю возможную помощь — это я обещаю. А что же ваш комсомол? Секретарь ваш, Ланской, поддерживает?

Это был тот самый каверзный вопрос, которого я ждал.

— Поддерживает, товарищ секретарь, — ответил я, стараясь говорить как можно более нейтрально. — Правда, не сразу он проникся масштабом задачи. Поначалу были у него сомнения… ну, бюрократические. Согласовать, утвердить, не выходить за рамки плана… Ну, вы же знаете, как это бывает!

Я сделал паузу, давая Бочарову самому додумать недосказанное.

— Но после того, как ребята на собрании горячо поддержали идею, Сергей Аркадьевич тоже загорелся. И теперь он — один из самых активных сторонников!

Бочаров хмыкнул. Он был опытным аппаратчиком и прекрасно понял мой намек.

— Ну что ж, — наконец произнес Николай Пахомович, энергично давя окурок о дно пепельницы. — Раз поддерживает, то и хорошо. Партия всегда приветствует инициативу снизу.

Этих слов я и дожидался!

— Вот именно поэтому я к вам и пришел, товарищ секретарь, — подхватил я. — Чтобы эта инициатива не заглохла, ей нужен начальный толчок, первый реальный заказ. Я предлагаю обратиться на Харьковский паровозостроительный завод. Я там прежде работал, представляю их нужды, знаю кое-кого из руководства. В общем, могу туда съездить и договориться. Но для этого мне нужна командировка — официальная, от парткома.

Бочаров посмотрел на меня пронзительным, изучающим взглядом.

— Командировка, значит? В Харьков?

— Да, товарищ секретарь. Чтобы скрепить, так сказать, союз науки и производства.

Он несколько секунд молчал, потом взял со стола ручку.

— Ладно, Брежнев. Будет тебе командировка. Заодно и посмотрим, какой из тебя переговорщик!

Порывшись в столе, он извлек бланк удостоверения, достал из кармана кителя авторучку (дикий, по местным меркам, дефицит и хайтек! Но совсем не похожа, а привычные мне в будущем), быстро написал на бланке несколько строк, поставил размашистую подпись.

— Вот, держи. Поставишь печать в орготделе. Езжай, и помни: от успеха этого первого дела зависит будущее всего твоего начинания. Идею мало выдвинуть — важно ее дожать, реализовать «в металле». Не подкачай!

Сердце пело, когда я взял эту бумагу. Теперь Ланской, со всеми своими сомнениями и интригами, был мне не страшен.

На следующий день я ехал в так хорошо знакомый мне Харьков как официальный представитель МВТУ, уполномоченный вести переговоры на самом высоком уровне. И я был уверен, что вернусь с победой.

* * *

Сергей Аркадьевич Ланской, секретарь комсомольской ячейки Механического факультета, сидел в своем маленьком кабинете в комитете и правил сводку в обком. Но мысли его то и дело возвращались к злополучному собранию. Он чувствовал себя униженным, обойденным, обведенным вокруг пальца, а интуиция, ни разу еще его не подводившая, буквально кричала об опасности.

Вот же сукин сын этот Брежнев! Выскочка чертов! Приехал, и за какой-то месяц перевернул всю их тихую, налаженную жизнь. Такую породу Ланской чуял за версту. Показушник, липач, карьерист проклятый! Еще в Харькове этот тип делал все, чтобы втереться к начальству: то дурацкую парашютную вышку, то радио, то еще какую-то муть. А теперь не успел приехать сюда, и вот — сразу лезет в глаза вышестоящим товарищам с этим своим «конструкторским бюро».

И ведь дураку понятно — ничерта из этого не выйдет. За границей станки конструируют фирмы с вековым опытом, пользуются последними наработками науки, в широкой кооперации с крупнейшими предприятиями всей Европы и Америки. А у нас что? Нихрена не выйдет, кроме очередной показушной компании, на гребне которой этот Брежнев собирается скакнуть наверх. И теперь этот «герой», будет пожинать все лавры, а он, Ланской, секретарь, останется здесь и будет разгребать последствия неизбежной неудачи. Сволочь!

«Нужно было сразу его задавить, — думал Ланской, с ненавистью глядя на стопку бумаг. — Найти повод. Придраться к чему-нибудь — к дисциплине, к посещаемости, выявить оппозиционные настроения, антипартийную направленность… Поднять шум, завести персональное дело, вынести на бюро, влепить выговор. Чтобы сидел тихо и не высовывался!».

А теперь что? Теперь поздно. Теперь этот Брежнев стал слишком заметной фигурой. Его инициативу поддержали студенты, преподаватели. И если сейчас начать вставлять ему палки в колеса, то можно и самому прослыть ретроградом, бюрократом, душителем живого творчества масс.

«Ничего, — решил секретарь. — Ничего. Мы еще посмотрим, кто кого. Идея-то его, а организация — моя. Я так все это тебе „организую“, что от всех этих „гениальных“ планов останется один пшик. Увязнешь ты у меня, голубчик, в бумагах, в согласованиях и отчетах. И посмотрим тогда, какой из тебя организатор».

Он уже начал мысленно составлять план, как «помочь» Брежневу. Создать несколько комиссий. Потребовать сметы, протоколы, отчеты. Запросить характеристики на каждого члена будущего КБ. Согласовывать планы работы, придираясь к каждому пункту. Заставить отчитываться за каждую заклепку. И затянуть все это на месяцы, а то и на годы.

В этот момент на его столе резко, требовательно зазвонил телефон. Ланской вздрогнул. В те времена в Москве не так много было тех, кто мог бы ему позвонить, так что любой телефонный звонок имел значение.

Так и есть. Звонили из парткома.

— Слушаю, — сказал он, стараясь придать голосу бодрость.

— Сергей Аркадьевич? Бочаров говорит, — раздался в трубке гулкий бас секретаря парткома. — Поздравляю, товарищ!

— С чем, товарищ Бочаров? — не понял Ланской.

— С инициативой вашей, комсомольской! С конструкторским бюро! Ко мне тут товарищ Брежнев заходил, докладывал. Молодцы! Правильно действуете! Настоящая, большевистская хватка!

Сергей Аркадьевич почувствовал, как у него перехватило дыхание. Брежнев. Он уже был в парткоме. Он уже все доложил.

— Мы, со своей стороны, полностью поддерживаем ваше начинание, — продолжал Бочаров. — Уже и командировку товарищу Брежневу в Харьков подписали, для заключения первого договора. Так что, давайте, действуйте. Ждем от вас, как от руководителя комсомольской организации, конкретных результатов. Не подкачайте.

В трубке раздались короткие гудки.

Секретарь медленно положил трубку на рычаг. Какого черта⁈ Какого черта он поперся в партком? Его же никто туда не посылал! Ему никто не разрешал, никто не уполномочивал!

От бешенства Ланской аж покрылся испариной. Этот Брежнев, этот выскочка, оказался не так-то прост. Он не просто обошел его, Ланского — нет! Все много серьезнее! Этот тип за спиной у комсомольской организации полез в высшие сферы и заручился поддержкой парткома. Так что его слова о том, что он может пойти туда, были не пустой угрозой.

Нет. Это решительно невозможно. Этот показушник и рвач совершенно неуправляем! Он так и будет действовать за спиной и через голову, как будто его, Ланского, вообще не существует! Надо во что бы то ни стало стереть его в порошок! Но — не прямо сейчас.

Открытая война с этим человеком сейчас — самоубийство. Он показал себя слишком сильным. За ним стоят не только студенты, но и «старшие товарищи».

«Ладно, — подумал мужчина, и на его губах появилась кривая, неприятная усмешка. — Ладно, Леонид Ильич. Пока что — ваша взяла».

Он решил временно отступить. Не мешать. Даже, может быть, помогать. Но следить. Следить за каждым его шагом, за каждым словом. Ждать, когда он оступится, совершит ошибку. А он ее обязательно совершит! Он слишком молод, слишком горяч, и чрезвычайно много берет на себя. Однажды он ошибется. И вот тогда, в этот самый момент, он, Сергей Ланской, будет рядом. Чтобы не помочь, нет. А чтобы легонько подтолкнуть его дальше, в пропасть….

А до тех пор… до тех пор он будет делать то, что умеет лучше всего. Говорить, писать отчеты, создавать у руководства стойкое впечатление, что без его, Ланского, мудрого руководства, без его организаторского таланта, эта идея так и осталась бы пустым прожектом.

Пусть Брежнев делает дело. А он, Сергей Аркадьевич, будет рядом, чтобы однажды присвоить себе его славу.

* * *

Командировка в Харьков была назначена на конец недели. Дни перед отъездом пролетели в суете. Я давал последние наставления ребятам из ОКБ, обсуждал с Андреем и другими членами моей бригады план работы на время моего отсутствия, и, кроме того, передавал дела по стенгазете.

Последний номер институтской стенгазеты включал в себя и заметку о «борьбе за культурный быт», написанной после того злополучного собрания. Я перечитал ее, и усмехнулся. Студентка Снегирева ходит в училище в манто. Какая беда. Какой же это абсурд!

И вдруг, в памяти вновь всплыла фраза: «Пушнину продают за валюту».

Эта мысль, почти забытая в потоке дел, показалась мне сейчас, накануне отъезда, особенно важной, почти пророческой. Черт, а ведь я уеду в Харьков и опять про это забуду! Надо бы срочно кинуть идею в работу, забросив это зерно в самую плодородную почву, какую только могу себе представить.

И, улучив минуту, я снова сел за стол, достал чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу, приготовившись писать очередное послание товарищу Сталину.

'Дорогой товарищ Сталин!

Простите, что снова беспокою Вас, отрывая от важнейших государственных дел. Но мысль, которая не дает мне покоя, кажется мне настолько важной и своевременной, что я не могу не поделиться ею с Вами.

Сейчас партия, комсомол живут одной целью, как и вся наша страна — укреплением промышленной мощи нашей Советской Республики. Мы понимаем, что без новых заводов, без передовой техники, мы не сможем построить социализм и защитить нашу Родину от происков империалистов.

Но мы также знаем, какую цену приходится платить на этом пути. Для закупки станков за границей нам нужна валюта. И мы вынуждены продавать наш хлеб, отрывая его от рабочих и крестьян.

Но существует другой, дополнительный, источник валютных поступлений. Я говорю о «мягком золоте» — пушнине.

Сейчас мы получаем пушнину в основном от охотников-промысловиков. Это — нестабильный, кустарный промысел. А я предлагаю, товарищ Сталин, поставить это дело на широкую, промышленную, научную основу, создав по всей стране (в первую очередь конечно же в Сибири и на Севере) целую сеть государственных звероводческих совхозов.

Представьте себе, товарищ Сталин: вместо случайной добычи охотников — плановое разведение ценнейших пушных зверей: черно-бурой лисицы, голубого песца, соболя, норки. Применение достижений нашей советской селекции позволит вывести новые, еще более ценные породы. А наладив правильное кормление и ветеринарный уход, мы получим тысячи, десятки тысяч высококачественных, стандартных шкурок.

Такой товар, я уверен, будет иметь колоссальный спрос на мировых пушных аукционах в Лондоне и Лейпциге. За него будут платить настоящие деньги, твердую валюту, что потечет в казну государства.

Это позволит нам, с одной стороны, уменьшить экспорт зерна и ослабить давление на наше крестьянство, предотвратив угрозу голода. А с другой — получить дополнительные средства для закупки самого передового оборудования для нашей промышленности.

Это дело, товарищ Сталин, не требует огромных капиталовложений на начальном этапе. Но оно сулит колоссальные выгоды в будущем. И я уверен, что наша советская наука, наши биологи и зоотехники, с энтузиазмом возьмутся за его осуществление.

Простите еще раз за мою настойчивость. Но я верю, что эта идея может принести огромную пользу нашему общему, великому делу.

С комприветом,

Студент МВТУ, член ВКП (б) (кандидат),

Л. И. Брежнев'.

Запечатав конверт, я невольно перекрестил письмо. Не знаю, какой будет реакция, — может, его сочтут очередным прожектерством, а может и нет. Но попытаться стоило.

На следующий день, вечером, с командировочным удостоверением в кармане и с чувством выполненного долга, я уже сидел в вагоне поезда, который уносил меня в Харьков.

* * *

Поезд прибыл в Харьков я ранним утром. Город встретил меня знакомыми, почти родными, огнями и шумом. Я вышел на перрон и с какой-то новой, странной нежностью посмотрел на все это. Еще пару месяцев назад я уезжал отсюда никому не известным студентом, а теперь возвращался официальным представителем лучшего технического вуза страны, с мандатом от самого парткома.

В институте моему появлению удивились и обрадовались. Ребята из радиокружка, мои бывшие соседи по общежитию — все окружили меня, засыпали вопросами о Москве, о Бауманке.

— Ну, рассказывай, Ленька, как там столица? — тормошил меня Алексей. — Правда, что там нэпманы совсем распоясались, на автомобилях с дамочками катаются? А в ГУМе продают мороженое, дамские шляпки и смокинги?

Я отшучивался, рассказывал о московской жизни, а сам уже готовился к главному. К визиту на ХПЗ. Откладывать поход я не планировал, а к ребятам заскочил по старой памяти. И через пару часов, в своем лучшем, хоть и порядком поношенном, костюме, с солидным портфелем в руках, я уже был в приемной главного инженера завода, товарища Поплавского.

Тот встретил меня по-отечески, с широкой, добродушной усмешкой.

— А, Брежнев! Какими судьбами, московский гость? — пробасил он, крепко пожимая мне руку. — Слыхал, слыхал про твои столичные успехи. В Бауманку перевелся, говорят. Молодец! Наших не посрамил. Проходи, садись. Чаю хочешь? С настоящим сахаром, не с сахарином!

— Стараюсь, товарищ инженер, — ответил я, принимая из рук секретарши стакан горячего, ароматного чая в роскошном серебряном подстаканнике.

— Ну, выкладывай, с чем пожаловал? Не иначе, как с новой гениальной идеей? Опять что-нибудь сварить предлагаешь? Или в этот раз — взорвать? Ах-ха-ха!

— И с идеей, и с конкретным предложением, — вежливо улыбнувшись, отвечал я.

Рассказав ему о нашем студенческом конструкторском бюро, что мы, студенты и преподаватели МВТУ, готовы на базе наших мастерских выполнять реальные заказы для промышленности, я предложил разные варианты взаимодействия.

Поплавский слушал, поглаживая свою окладистую бороду. Он помнил наш удачный опыт со сваркой, который уже начал приносить заводу реальную экономию. Поэтому к моим словам он отнесся с нескрываемым интересом.

— Что ж, идея хорошая, — сказал он, когда я закончил. — Свежая кровь, свежие мозги — это нам всегда нужно. Я, в принципе, не против. Готов дать вашему КБ первый заказ. Но, — он посмотрел на меня своим пронзительным, хозяйским взглядом, — давай-ка без прожектерства. Конкретно. Что именно вы можете нам изготовить? Не паровоз же, чай. В какие сроки? И, главное, в каком количестве?

Я был готов к этому вопросу.

— Начать, товарищ инженер, я предлагаю с малого, но самого нужного. Со средств малой механизации.

— Это с чего еще? — не понял он.

— С того, что облегчит труд рабочего и поднимет производительность. Вот, например, — я достал из портфеля аккуратно выполненные чертежи, которые мы с ребятами подготовили еще в Москве, — ручная пневматическая шлифовальная машинка. Для зачистки сварных швов. Легкая, удобная, в десять раз производительнее, чем зубило и напильник.

— Хм… шлифмашинка… — он с интересом разглядывал чертеж. — Это дело. Похожа на американскую, что мы в прошлом году видели на выставке. А еще что?

— А еще — ручной гидравлический трубогиб. Для холодной гибки труб прямо в цеху. Точно, быстро, без нагрева. А еще — механизированная ножовка. А еще…

Я выкладывал на стол один проект за другим. Я видел, как загораются глаза у этого старого производственника. Он, как никто другой, понимал, какую огромную пользу могут принести эти, казалось бы, простые приспособления.

— Ладно, Брежнев, убедил, — сказал он наконец. — Хватка у тебя, парень, железная. Хорошо. Мы дадим вам заказ. На опытную партию. Десять шлифмашинок. Нам для зачистки такие штуки ох как нужны! Обрубщики с литейным облоем маются, зубилами литники срубают — вот эти штукенции были бы им в самый раз! Посмотрим, как вы справитесь. И сварочных аппаратов бы нам толковых, а то то, что мы тут мастерим, конечно хорошо, но выходит пока не ахти!

— Справимся, товарищ инженер, — уверенно ответил я. — Только нам нужен официальный запрос от завода в МВТУ, и договор. Чтобы все было по солидному.

— Будет тебе и запрос, и договор, — кивнул он. — Завтра все сделаем, лично с директором поговорю. А ты, — он хитро подмигнул мне, — смотри, не подкачай. Спрос с тебя будет двойной. И как с инженера, и как с большевика.

Что же, это был несомненный успех — наше студенческое КБ получало не только деньги и работу, но и имя, репутацию. Усталый, но довольный, я направился к вокзалу, но тут меня ждало разочарование: московский поезд уходил только на следующее утро.

Нужно было где-то перекантоваться, бросить кости на одну ночь. Первой мыслью было пойти к Павлу. Увы, фокус не удался:

— Не выйдет, Лёнька! — с ходу сообщил он. — Я же ведь женился недавно, и ребенок родился, а мы так в крохотной комнатке в рабочем бараке и ютимся. Нет конечно если тебе, например, совсем некуда пойти, — то ладно, а так…

Пришлось отказаться от этой затеи. Стеснять их, вваливаясь посреди ночи мне не хотелось.

Тогда я решил отправиться в наше старое студенческое общежитие. Уж там-то, я был уверен, меня приютят. Ребята-комсомольцы, мои бывшие однокурсники, наверняка будут рады меня видеть. Посидим, покурим, поговорим о московской жизни.

Я шел по знакомым, вечерним улицам, и на душе было легко и спокойно. Вот уже показалось знакомое, мрачное здание общежития, похожее на старый, обшарпанный комод, как вдруг из ворот вышла девушка.

Я остановился, как вкопанный. Это была Лида.

Глава 6

Лида тоже увидела меня и замерла. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, под тусклым светом единственного фонаря, и молчали. Она сильно изменилась за эти несколько месяцев. Повзрослела, стала как-то серьезнее, строже. Пропала та девчоночья угловатость, а в движениях появилась женственная плавная уверенность.

— Леня? — сорвался с ее губ изумленный возглас. — Ты… ты приехал?

— Приехал, Лида, — кивнул я. — По делам. В командировку. А ты как? Учишься?

— Учусь, — она опустила глаза, разглядывая носки своих стоптанных ботинок. — Все хорошо.

— Где живешь? Здесь, в общежитии?

— Нет, — она покачала головой. — Я здесь не смогла. Слишком шумно, слишком много народу. Комнату сняла, у одной старушки, недалеко отсюда. Иду вот туда от подруг!

Мы снова замолчали. Повисла неловкая пауза. Я не знал, что ей сказать. Спросить, как она? Извиниться за тот, прошлый, разговор? Все слова казались пустыми, фальшивыми.

— Ты, наверное, к ребятам? — спросила она, нарушив тишину.

— Да, думал переночевать у них. Поезд у меня только завтра.

Она подняла на меня свои глаза. В них уже не было ни слез, ни обиды, только какая-то тихая, безмолвная печаль.

— Там тесно, шумно. А тебе отдохнуть надо, с дороги. Пойдем ко мне!

— К тебе? — опешил я. — Но… это неудобно.

— Глупости, — она слабо улыбнулась, и эта улыбка была такой грустной, что у меня сжалось сердце. — У меня комната небольшая, но места хватит. Пойдем. Я тебя чаем напою. С настоящим сахаром.

Она посмотрела на меня так просто, так по-дружески, без всякой надежды, без всякого упрека, что я не смог ей отказать.

— Пойдем, — сказал я.

И мы пошли рядом, почти касаясь друг друга руками. Она молчала, и я тоже не находил слов. Вскоре мы дошли до небольшого деревянного домика, вросшего в землю, с покосившимся крыльцом.

Комната Лиды оказалась крохотной каморкой у лестницы. Обстановка оказалась более чем скромная: железная кровать с панцирной сеткой, маленький, выкрашенный белой краской, столик, пара стульев и этажерка с книгами. Но здесь было на удивление чисто, уютно и, главное, тихо.

— Проходи, не стесняйся, — сказала она, зажигая керосиновую лампу. — У меня тут, конечно, не хоромы.

Она поставила на стол старенький, видавший виды примус, накачала его, и вскоре он загудел ровным, успокаивающим гулом. Мы пили горячий, душистый чай, заваренный прямо в жестяном чайнике, с настоящим сахаром, который был сейчас в Харькове почти роскошью. Говорили о пустяках: об учебе, о Москве, о наших общих знакомых в Каменском. Но за этими простыми словами висело напряжение, недосказанность.

— Ну, мне, наверное, пора, — сказал я, когда чай был допит. — Спасибо за гостеприимство, Лида. Пойду, я к ребятам в общежитие!

— Не уходи, — сказала она тихо, не поднимая глаз от своей чашки.

— Но, Лида, это же… неудобно, — пробормотал я. — Где я здесь лягу?

Она подняла на меня свой серьезный, по-взрослому решительный взгляд.

— Знаешь, Леня, я много думала после твоего отъезда. Думала, что все это — глупости, детская влюбленность. Пыталась тебя забыть. А потом… потом ты снова появился. Здесь. В Харькове. Как будто из ниоткуда. Может быть, это не просто так? Может, это судьба?

— Лида, я…

— Не говори ничего, — перебила она. — Я все понимаю. Ты уезжаешь, у тебя своя жизнь. Я не прошу от тебя ничего. Просто… останься. На одну ночь.

Она говорила это так просто, так искренне, что у меня не нашлось сил ей отказать. Я кивнул.

Неловкость вернулась, когда пришло время ложиться спать. Кровать в комнате была одна. Узкая, полуторная. Я огляделся в поисках какого-нибудь старого матраса или хотя бы одеяла, чтобы бросить на пол. Но ничего не было.

— Я, наверное, здесь, на стульях, как-нибудь примощусь, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнули смешинки.

— Не выдумывай. У меня и стульев-то столько нет. Ты вон какой высокий! Уместимся вместе.

— Вместе? — опешил я.

— Не бойся, — усмехнулась она, — приставать не буду. Даю честное комсомольское слово!

С этими словами она погасила лампу. Я, чувствуя себя полным идиотом, разделся до белья и осторожно лег на самый краешек кровати. Она легла рядом, отвернувшись к стене.

Полночи мы не спали. Оба. Она — от смущения, я это чувствовал по ее напряженной спине, по тому, как она старалась дышать ровно. А я… я лежал, как на иголках, и боролся с собственным телом, которое, наплевав на все мои рассуждения о карьере и высоких целях, реагировало на близость молодой, красивой девушки самым понятным и предсказуемым образом. Я проклинал все на свете: и этот узкий матрас, и эту неловкую ситуацию, и свои собственные, неуместные желания.

Чтобы не упасть с кровати, нам пришлось придвинуться друг к другу. Я чувствовал тепло ее тела, запах ее волос, и это было сладкой пыткой. Но я не позволил себе ни одного лишнего движения.

Заснуть мне удалось только под утро, когда за окном начало светать.

А утром, когда я, неловко одеваясь, собирался уходить, она села на кровати, обхватив колени руками.

— Леня, — сказала она тихо, но твердо.

— Да?

— Ты только дождись меня, — она посмотрела на меня своим серьезным, прямым взглядом. — Я закончу здесь учебу и обязательно приеду к тебе. В Москву.

Я ничего не ответил. Просто кивнул и вышел за дверь. Но теперь я знал, что от этой девушки, от этой ее тихой, упрямой решимости мне так просто не отделаться. И я не был уверен, что хочу этого.

* * *

Я вернулся в Москву другим человеком. Успешные переговоры с руководством ХПЗ, первый настоящий контракт для нашего студенческого КБ — все это придало мне и уверенности, и «веса». Когда я пришел в комитет комсомола и положил на стол Ланского официальный договор с ХПЗ, тот долго смотрел на бумагу, на гербовые печати, на размашистую подпись «красного директора», и на его лице было написано такое удивление, что я едва смог сдержать усмешку.

— Договор… — пробормотал он. — С Харьковским паровозостроительным…

— Настоящий, Сергей Аркадьевич, — кивнул я. — На опытную партию. Десять шлифмашинок и пять сварочных аппаратов. С предоплатой!

Ланской молчал. Он, видимо, понял, что его отмахнуться от моей идеи, возможно «забюрократизировать» ее, не получится. Я привез не просто обещания, а реальные деньги и реальный заказ от одного из крупнейших заводов страны. Это был несомненный успех, а с успехом спорить невозможно.

Отношение ко мне в училище кардинально изменилось. Студенты, что раньше смотрели на меня с недоверием или насмешкой, теперь подходили, жали руку, знакомились, расспрашивали о планах работы СКБ, спрашивали совета. Даже профессора старой закалки, встречая меня в коридоре, уважительно кивали. Я на деле доказал, что мои слова не расходятся с делами.

Наше конструкторское бюро, которое теперь гордо именовалось «Студенческое КБ средств малой механизации при МВТУ», заработало на полную мощь. Ребята, мои товарищи, горели энтузиазмом. Они чертили, рассчитывали, спорили до хрипоты. В наших учебно-опытных мастерских до поздней ночи горел свет, шваркали напильники и стучали молотки.

Конечно, Ланской пытался волокитить и гадить везде где только мог. Но я нашел решение, чтобы сильно подсократить его возможности: создать Совет Конструкторского Бюро'.

— Отчего у нас все решает руководство? Давайте важнейшие вопросы развития нашего Бюро ставить на общее обсуждение! — предложил я.

Предложение было с восторгом принято. Теперь я мог проводить нужные решения через Совет КБ, минуя Ланскова. Понятно, его любви мне это не прибавило.

Да и хрен с ним.

Справившись с этим вопросом, я вспомнил и разговор с Бочаровым, что на базе наших мастерских мы сможем сделать только опытные образцы. Для серийного производства нужны были другие мощности, другая культура производства. Нам нужна была кооперация с настоящими, большими заводами.

И я, вооружившись договором с ХПЗ и рекомендательными письмами из парткома, отправился в свой «крестовый поход» по станкостроительным заводам Москвы.

Первым в моем списке был завод «Красный пролетарий». Я встретился с его главным инженером, человеком старой, дореволюционной школы, поначалу отнесшимся ко мне со скепсисом.

— Студенческое КБ? — хмыкнул он. — И что же вы, молодые люди, можете предложить нам, старикам?

Я молча разложил перед ним чертежи нашей пневматической шлифмашинки. Он долго, внимательно изучал их, потом взял в руки наш опытный образец, который я принес с собой.

— Хм… — протянул он. — Конструкция проста, но остроумна. И материал, я вижу, подобран грамотно.

— Мы можем дать вам чертежи, — сказал я. — А вы — наладить у себя серийное производство. Спрос, я вас уверяю, будет огромный. А мы, со своей стороны, готовы разработать для вас и другие модели ручного пневмоинструмента.

Инженер задумался. Идея была заманчивой. Получить готовую, отработанную конструкцию, не тратя время и средства на собственные разработки.

— Что ж, — сказал он наконец. — Предложение интересное. Присылайте ваших конструкторов. Обсудим детали.

Следующим был завод «Станкоконструкция» — мозг всей отрасли. Там я говорил не о производстве, а о науке. Я рассказал им о наших разработках, о планах по созданию новых, советских станков. И предложил им сотрудничество.

— Вы — теория, — говорил я. — А мы — практика. Давайте работать вместе. Вы даете нам научные консультации, помогаете с расчетами, а мы, в наших мастерских, будем создавать и испытывать опытные образцы. А для начала можно заняться копированием западных станков. У нас в училище есть много отличных экземпляров — мы можем снять с них чертежи, подготовить спецификации, а вы — разработать техпроцессы и документацию на изготовление их в наших условиях!

Моя идея нашла отклик. Молодые, талантливые инженеры, изнывавшие от недостатка экспериментальной базы, с восторгом ухватились за возможность воплотить свои идеи в металле. Теперь дело было за нами. Нужно было провести идею копирования иностранных станков через совет нашего КБ. И я инициировал расширенное заседание Совета. Пришли все: и комсомольский актив во главе с Ланским, и наши ребята-конструкторы, и даже несколько молодых преподавателей.

— Товарищи, — начал я, разворачивая на столе большой лист ватмана. — Наше Бюро Малой Механизации с честью выполнило свою первую задачу. Мы доказали, что способны не только чертить, но и делать. Но это — только начало. Пришло время для настоящего, большого, государственного дела.

Я сделал паузу.

— Я провел переговоры с руководством московских станкостроительных заводов, — я намеренно преувеличил масштаб своих контактов, — с «Красным пролетарием» и заводом имени Орджоникидзе. Они готовы сотрудничать с нами. Они готовы предоставить нам всю необходимую документацию для того, чтобы мы, здесь, в наших мастерских, начали работу по воспроизводству лучших иностранных образцов.

Я ткнул пальцем в чертеж.

— Я предлагаю начать с двух моделей. Первое — американский универсальный токарно-винторезный станок «Lodge Shipley». Это — настоящая «рабочая лошадка», основа любого механического цеха. И второе, — я понизил голос, — швейцарский прецизионный координатно-расточной станок «SIP». Это — «король станков», ключ к производству точных деталей для авиационных моторов и коробок передач.

В аудитории воцарилась тишина. Все понимали масштаб задачи. Это был не просто ремонт или изготовление приспособлений. Это был вызов. Вызов всей западной промышленности.

— Если мы сможем скопировать эти станки, — продолжал я, — если мы наладим их мелкосерийное производство здесь, в наших мастерских, это будет не просто успех. Это будет революция.

И тут слово взял Ланской. Он сидел с кислым, недовольным лицом. Я видел, что мой успех, мой растущий авторитет не дают ему покоя.

— Революция — это, конечно, хорошо, товарищ Брежнев, — сказал он своим скрипучим, менторским тоном. — Но вы, кажется, немного увлеклись. Чтобы скопировать станок, его нужно сначала что сделать? Правильно. Разобрать. До последнего винтика.

Он обвел всех победным взглядом.

— А эти ваши «Lodge Shipley» и «SIP» — они ведь у нас в училище в единственных экземплярах. Это — наша главная учебная база. Если мы их разберем, то на чем будут учиться студенты? На чем будут выполнять лабораторные работы? Вы предлагаете, ради ваших прожектов, остановить весь учебный процесс на факультете? Да это — саботаж!

Что же, аргумент был веским. Я видел, как засомневались некоторые преподаватели. Ведь когда ответственные товарищи слышат про какое-то свежее, острое предложение, мысль о том, «как бы чего не вышло», всегда приходит в их головы первой. Ланской торжествовал: он нашел слабое место в моем плане.

Собрание закончилось ничем. Нужно было найти другое решение. И я знал, к кому за ним пойти.

На следующий день я добился приема у профессора Климова и изложил ему свой план и ту проблему, которую озвучил Ланской.

Владимир Яковлевич слушал меня, и в его умных, проницательных глазах плясали смешинки.

— Да, Сергей Аркадьевич у вас, я вижу, бдит, — усмехнулся он, когда я закончил. — За учебный процесс радеет. Что ж, по-своему он прав.

— Так что же делать, Владимир Яковлевич? — спросил я. — Неужели идея провалится из-за этого?

— А ты, Леонид, головой подумай, — сказал Климов. — Когда у нас студенты не учатся? Когда у нас пустуют мастерские?

— Летом! — воскликнул я. — На каникулах!

— Вот именно, — кивнул он. — Летом. С июня по август. Три месяца. Учебный процесс остановлен. Мастерские свободны. Чем не время для вашей «революции»?

Решение было, прямо скажем, простым и гениальным.

— Мы можем, — продолжал Климов, — создать на лето специальную студенческую конструкторско-ремонтную бригаду. Официально — для планового ремонта и профилактики станочного парка. А на деле — будете заниматься своим «обратным инжинирингом». Разбирать, обмерять, делать чертежи. А к сентябрю, к началу нового учебного года, соберете все обратно. И волки будут сыты, и овцы целы. И ваш Ланской носа не подточит.

Я смотрел на этого мудрого, хитрого человека и восхищался им. Он не просто дал мне совет. Он дал мне готовый план действий. План, который позволял обойти все бюрократические препоны.

— Спасибо, Владимир Яковлевич! — от всей души поблагодарил я его. — Вы меня просто спасли!

— Действуй, Леонид, — улыбнулся он. — Я в тебя верю. Только уж как-нибудь соберите обратно эти станки без того, чтобы остались лишние детали!

Так, шаг за шагом, я начал плести свою собственную сеть. Сеть кооперации, объединяющую науку, образование и производство. Я понимал, что это — единственный путь. Путь, который позволит нам со временем не просто копировать чужое, а создавать свое.

* * *

Учебный год 26−27-го проходил на удивление спокойно. Наше студенческое КБ, получив первый контракт, работало как часы. Мы изготавливали опытную партию инструмента для ХПЗ, и дела шли настолько хорошо, что к нам начали обращаться и другие заводы. Я был поглощен этой работой, учебой, комсомольскими делами. Времени на политические интриги почти не оставалось. Борьба за власть, казалось, утихла, переместилась в тишину кремлевских кабинетов.

Но это было затишье перед бурей.

В мае 1927 года по институту пронесся слух, от которого воздух, казалось, наэлектризовался. К нам, в МВТУ, для встречи со студенчеством приезжает сам Троцкий. К тому времени Лев Давыдович был снят со многих постов и уже капитально «нерукопожат» в Кремле. Встречу с ним тайно, почти подпольно организовали его сторонники, но слух о ней разлетелся мгновенно. В назначенный день самая большая аудитория училища была набита битком, народ толпился в коридорах. Пришло не меньше тысячи человек: студенты, преподаватели, даже технический персонал училища. Все хотели увидеть и услышать живую легенду, вождя Октября, создателя Красной Армии.

Я тоже оказался там, с трудом протиснувшись в задние ряды, чтобы не привлекать к себе внимания. Интересно было послушать его риторику, его аргументы. Не каждый день, черт возьми, получается увидеть самого Троцкого!

Наконец, раздались бурные аплодисменты — в аудитории, с небольшой группой сторонников, появился он — Троцкий. Энергичный, подтянутый, с его знаменитой бородкой, в строгом, полувоенном френче, поднявшись на трибуну, он начал говорить, и зал слушал его, затаив дыхание.

Да, это был красноречивый оратор! И говорил он о вещах весьма нелицеприятных: о предательстве идей Октября, бюрократическом перерождении партии, о нэпманской гидре душащей нашу революцию, о неудачах во внешней политике. И, конечно, об индустриализации.

— Товарищи! — гремел его голос. — Нам говорят о «смычке» с крестьянством, о постепенном развитии. Это — ложь! Это — оппортунизм! Пока мы топчемся на месте, мировой империализм готовится нас задушить! У нас нет времени на раскачку! Нам нужна не просто индустриализация. Нам нужна сверхиндустриализация!

Он рисовал грандиозные картины будущих заводов-гигантов, которые должны были вырасти в голой степи за два-три года. Он говорил о необходимости бросить все силы, все ресурсы на алтарь тяжелой промышленности.

— Мы должны взять у деревни все, что можно, и даже больше! — кричал он. — Чтобы построить наши заводы, наши домны, наши электростанции! Да, это будет тяжело. Да, придется затянуть пояса. Но другого пути у нас нет! Либо мы станем индустриальной державой, либо нас сомнут!

Он закончил под шквал аплодисментов. Люди вскочили с мест, скандировали: «Правильно!», «Даешь сверхиндустриализацию!».

Троцкий стоял, наслаждаясь этим триумфом. Потом он поднял руку, призывая к тишине.

— Я вижу, что вы со мной, товарищи! — сказал он с усмешкой. — Или, может, здесь есть те, кто не согласен? Кто считает, что нам не нужно торопиться? Что нам нужно и дальше прозябать в нашей отсталости? Есть ли в этом зале такие, кто против?

В зале стояла тишина. И в этой тишине я, сам не понимая, как это произошло, поднял руку. А потом, поддавшись какому-то внутреннему, неосознанному порыву, крикнул:

— Я против!

Сотни голов повернулись в мою сторону. На меня смотрели с удивлением, с недоумением, с гневом. Троцкий на трибуне тоже удивленно вскинул брови.

— Против? — переспросил он. — Интересно. А кто вы такой, молодой человек? И против чего именно вы возражаете?

— Я — Брежнев, студент этого училища, — сказал я, и голос мой, к моему собственному удивлению, прозвучал твердо и громко. — И я против вашей сверхиндустриализации.

— Вот как? — усмехнулся Троцкий. — Смелое заявление. Что ж, раз вы такой отважный, поднимитесь сюда, на трибуну, да и объясните свою позицию. Мы не сталинцы, мы любим дискуссии!

С трудом пробираясь через переполненный зал аудитории, я пошел к трибуне и начал говорить.

— Товарищи, постараюсь быть краток. Мы все знаем, что НЭП был введен не от хорошей жизни. Шесть лет назад страна была на грани. Восстание в Кронштадте, Тамбовское восстание, полный развал хозяйственной жизни — вот что мы имели тогда. Страна устала от сверхусилий. Крестьянство выдержало две войны подряд, а потом еще и сильный голод — новые продразверстки могут сломить ему шею. И тогда наступит голод. Такого нам не простят: и может случиться так, что никакой интервенции уже не понадобится, восставшее крестьянство само скинет Советскую власть. Ленин не зря говорил что НЭП — это всерьез и надолго. Он завещал нам поступательное, постепенное развитие. И прежде всего нам надо развить собственные технические компетенции, способность самим производить сложное, дорогое оборудование — прежде всего развивать собственное станкостроение, чтобы не зависеть от Запада, а не вбухивать тонны дешевого зерна, отнятого у крестьян, в обмен на дорогущие станки!

Зал слушал меня в гробовой тишине. А потом Троцкий, с той же легкой, снисходительной усмешкой, начал «разбирать» мою речь.

— Весьма трогательное выступление, товарищ Брежнев, — сказал он. — Проникнуто гуманизмом. Но, увы, оторвано от реальности.

И он начал по пунктам громить меня.

— Вы говорите о голоде? Но никто не предлагает отбирать у крестьян последнее! Достаточно изъять только «излишки». А если вы, товарищ, считаете, что защита этих излишков, которые кулак прячет от трудового народа, важнее постройки заводов, то вы, простите, льете воду на мельницу наших классовых врагов.

Зал взорвался аплодисментами.

— Вы говорите о собственном производстве станков? — продолжал он. — Прекрасная идея! Но когда мы их построим? Через десять лет? Через двадцать? А мировой империализм ждать не будет! Он нападет на нас завтра! У нас нет этого времени! Единственный наш шанс — это использовать противоречия между капиталистами. Использовать их жажду наживы, чтобы купить у них технологии сейчас, немедленно! А то, что как я слышал, делаете вы и ваши товарищи в МВТУ — это прекрасно, это задел на будущее. Но действовать надо уже сегодня!

Да, надо признать, он был блестящим демагогом, и отлично выворачивал мои аргументы наизнанку, представляя меня то защитником кулаков, то наивным прожектером.

Зал, еще недавно сочувственно молчавший, теперь гудел, поддерживая его. Когда я сошел с трибуны, на меня смотрели, как на врага. Я понял, что совершил свою первую, и, возможно, последнюю, большую политическую ошибку. И я не знал, какие последствия она будет иметь для меня. Но я чувствовал, что они будут очень, очень серьезными.

Троцкий еще долго распинался о возврате к военному коммунизму и «перманентной революции», я же незаметно выскользнул из аудитории и побрел в общежитие. Когда я вошел в нашу комнату, Василий, мой сосед, сидел за столом и читал книгу. Он поднял на меня глаза.

— Ну что, герой? Побывал на нелегальном сборище?

— Побывал, — хмуро ответил я.

— Я так и думал, — вздохнул он. — Зря ты туда пошел, Леня. Мы с ребятами решили от греха подальше не соваться.

В этот момент в комнату зашли другие наши соседи, те, что жили за перегородкой. Они были на собрании. Увидев меня, они переглянулись и лица их растянулись в широких ухмылках.

— А, вот и наш оратор! — сказал один из них, самый языкастый. — Ну как, товарищ Брежнев, поспорил с Львом Давыдовичем? Получил по первое число?

Я молча прошел к своей койке и лег, отвернувшись к стене.

— Выперся, — продолжал он, обращаясь уже к своим дружкам. — Думал, самый умный. А Троцкий его, как щенка, по полу размазал.

Они еще долго смеялись, а я лежал, слушал, и чувствовал, как во мне закипает холодная, бессильная ярость.

* * *

В это же самое время, в своем кабинете в комитете комсомола, сидел Сергей Аркадьевич Ланской. Он тоже уже знал о том, что произошло. Ему уже донесли. И он потирал руки от удовольствия.

Этот Брежнев, этот выскочка, наконец-то совершил ошибку. Глупую, фатальную ошибку. Он не просто пошел на нелегальное, оппозиционное сборище. Он еще и выступил там, вступил в дискуссию с самим Троцким.

Ланской понимал, что этот факт — компромат. Убойный компромат, который можно будет использовать против Брежнева. Но он также понимал, что использовать его нужно не сейчас.

Сейчас, пока все было свежо, все помнили, что Брежнев не поддерживал Троцкого, а, наоборот, спорил с ним, возражал ему. И если сейчас поднять этот вопрос, то Брежнев, чего доброго, еще и выйдет сухим из воды. Скажет, что ходил туда, чтобы бороться с оппозицией, чтобы отстаивать линию партии.

«Нет, — думал Ланской, и на его губах играла хищная, предвкушающая улыбка. — Сейчас — рано».

Нужно было подождать. Подождать, пока все уляжется. Пока забудутся детали. Пока из памяти сотрется суть его выступления, и останется только один, голый, неопровержимый факт: «Брежнев присутствовал на нелегальной троцкистской сходке».

А вот тогда, через год, через два, когда начнется настоящая, беспощадная борьба с троцкизмом, когда одно только упоминание имени Троцкого будет равносильно приговору, — а ведь все к тому идет! — вот тогда-то и можно будет достать эту бумажку из архива, пойти с ней куда положено, да и предъявить ее кому следует. И никто уже не будет разбираться, что Брежнев делал на собрании — спорил он там с Троцким, или поддерживал. Сам факт присутствия станет несмываемым пятном на его репутации, тем камнем, что утянет его на дно.

«Ждать, — думал Ланской. — Нужно просто ждать. И он сам придет ко мне в руки».

Он был уже опытным аппаратчиком. И он умел ждать. Он познал, что в политике, как и на охоте, главное — это терпение. И удачный момент для выстрела. И он был уверен, что его момент еще придет.

* * *

История с моим выступлением на троцкистской сходке, к моему удивлению, не имела немедленных последствий. Да, в институте на меня некоторое время косились, перешептывались за спиной. Ланской, при встрече, смотрел на меня с нескрываемым злорадством. Но дальше этого дело не пошло. В вихре экзаменов и предстоящей летней практики этот эпизод постепенно забылся, стерся, как случайная надпись на стене.

А летом двадцать седьмого года в моей жизни произошло событие, которое окончательно перевернуло все. Закончился мой кандидатский стаж в партии. На заседании партбюро МВТУ, после короткого, формального обсуждения, меня единогласно приняли в члены ВКП (б).

И через несколько дней после этого меня вызвал к себе Бочаров, секретарь нашего парткома.

— Ну что, Брежнев, поздравляю, — сказал он, крепко пожимая мне руку. — Теперь ты — настоящий большевик. А у настоящего большевика должны быть не только права, но и обязанности.

Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Я тут присмотрелся к тебе за этот год. Вижу, парень ты серьезный, деловой, с хваткой, и не болтун. Мне такие люди нужны. Я решил взять тебя к себе помощником — на общественных началах, разумеется. Будешь мне помогать с бумагами, с организационной работой. Согласен?

У меня перехватило дыхание. Помощник секретаря парткома! Это была не просто должность. Это был доступ в святая святых. В самый центр принятия решений на уровне нашего огромного училища.

— Согласен, товарищ секретарь! — ответил я, стараясь скрыть свой восторг.

Отпраздновал я это событие тем, что наконец-то снял отдельную комнату, съехав из общежития.

С этого дня моя жизнь снова круто изменилась. Дела комсомольские, все эти споры о галстуках, все эти интриги с Ланским — все это отошло на второй, на третий план. Теперь я занимался настоящей, взрослой, партийной работой.

И это была совсем другая школа. Бочаров, человек старой, дореволюционной закалки, гонял меня нещадно. Я учился у него всему: как правильно составить протокол собрания, как написать отчет в райком, как подготовить тезисы для выступления.

— Бумага, Леня, — говорил он, — это не просто исписанный лист. Это — оружие. И от того, как ты этим оружием владеешь, зависит очень многое. Слово должно быть точным, как выстрел снайпера. Ясным, как приказ командира. И твердым, как штык.

Я сидел в его кабинете до поздней ночи, разбирая почту, составляя списки, готовя документы. И главным делом, которым мы занимались тем летом, была подготовка к Октябрьскому пленуму ЦК.

До пленума было еще несколько месяцев, но в этой неспешной, бюрократической машине все делалось заранее. Мы готовили списки делегатов от нашего училища. Согласовывали темы их выступлений, если кому-то из наших профессоров давали слово.

Но самое сложное было — организация. Составить расписание дня для нашей делегации. Со скольки и до скольки идут заседания. Кто и на какую тему выступает. Когда перерыв на обед. Где будут размещаться те, кто хоть и числился за МВТУ, но постоянно работал и жил в других городах. Таких было немного, но они были — в основном, крупные инженеры с заводов, которые приезжали в Москву и читали у нас лекции по профильным темам.

Для них нужно было забронировать места в гостиницах, достать пропуска, организовать транспорт. Вся эта, казалось бы, мелкая, невидимая работа требовала огромного внимания и точности.

Я с головой ушел в эту новую для меня деятельность. Я чувствовал, как расту, как набираюсь опыта. Я видел, как работает партийный аппарат изнутри, изучал его неписаные законы, его тайные пружины.

Иногда, поздно вечером, когда мы с Бочаровым оставались в кабинете вдвоем, он, раскуривая свою папиросу, говорил:

— Ты вот что, Леня. Ты на ус мотай. Вся наша партийная жизнь — это не только лозунги и митинги. Это — в первую очередь, организация. Учет и контроль. Кто это понимает, тот и на коне. А кто только горло драть умеет, тот так и останется агитатором на завалинке.

Я мотал на ус. Я учился. Я готовился к своей будущей, большой, настоящей работе. Я знал, что это — только первая ступень. И что мой путь на самый верх только начинается. И я был готов идти по нему, не сворачивая.

Октябрьский пленум ЦК 1927 года прогремел, как артиллерийская канонада. Я, конечно, на нем не присутствовал — не дорос еще. Моя задача была скромной — обеспечить «тылы», подготовить бумаги, встретить и разместить нашу делегацию. Но отголоски тех яростных, беспощадных боев, что шли за кремлевскими стенами, доносились и до нас.

Старшие товарищи, возвращавшиеся с заседаний, были хмуры и немногословны. Но по обрывкам их фраз, по тому, как они понижали голос, произнося имена вождей, я понимал, что там, наверху, идет битва не на жизнь, а на смерть.

— Троцкий вчера речь держал, — шепотом рассказывал мне один из профессоров, член партии с дореволюционным стажем. — Прямо в лицо Сталину бросил: «Если вы, товарищ Сталин, будете и дальше вести страну таким курсом, то в случае войны враг будет под стенами Москвы!». Представляешь? Пророчество! Или угроза…

Это было уже не просто разногласие. Это была открытая, непримиримая война.

Итоги пленума не заставили себя долго ждать. Газеты вышли с сухими, официальными сообщениями: «За фракционную, раскольническую деятельность… исключить из состава ЦК товарищей Троцкого Л. Д. и Зиновьева Г. Е.».

Машина работала. Безжалостно, неумолимо.

Наступил ноябрь. Десятая, юбилейная годовщина Октябрьской революции. Город готовился к празднику. Улицы украшали красными флагами, портретами Ленина и вождей, транспарантами. Но в воздухе висело напряжение. Все знали, что Троцкий и его сторонники так просто не сдадутся.

И они не сдались. Утром 7 ноября, в день официальной демонстрации, они попытались устроить свою, альтернативную или «параллельную» — выйти на улицы с оппозиционными лозунгами, с портретами Троцкого, Зиновьева, Каменева и Ленина.

В то утро я был в парткоме. Тут все уже было известно. Бочаров, хмурый и озабоченный, отдавал последние распоряжения.

— Так, Брежнев, — сказал он мне. — У меня к тебе срочное и ответственное поручение.

— Слушаю, товарищ секретарь!

— Знаешь товарища Анисимова? Игнат Петрович. Старый большевик, еще с пятого года. Герой Гражданской. Он у нас числится в ячейке, хоть и редко появляется.

Я кивнул. Я видел этого пожилого, седого человека на нескольких собраниях.

— Так вот, — продолжал Бочаров. — Он человек заслуженный, кристальной честности. Но… контужен на польском фронте. Тяжело. Иногда, знаешь ли, путается, не всегда понимает, что к чему. А он живет здесь, недалеко, на Мясницкой. И я боюсь, как бы он, по старой памяти, не пошел на эту… нелегальную сходку. Посмотреть на Троцкого. Для него ведь Троцкий — такой же вождь революции, как и все остальные. Он в эти наши аппаратные игры не вникает.

— Понял, — сказал я.

— Вот и хорошо. Беги к нему. Быстро. Возьми его под руку и проводи на нашу, официальную, демонстрацию. На трибуну для ветеранов. Чтобы никаких, понимаешь, недоразумений не вышло.

Не тратя времени, я натянул пальто и выскочил на улицу. Город уже гудел. Колонны демонстрантов с песнями и лозунгами двигались к Красной площади. Но где-то в переулках, я знал, собирались другие колонны.

Я бежал по Мясницкой, расталкивая прохожих. И вдруг, у одного из перекрестков, я наткнулся на демонстрацию троцкистов.

Их было немного — наверное, несколько сотен человек. В основном, молодежь, студенты. Они стояли, сбившись в кучу, с самодельными плакатами: «Выполним завещание Ленина!», «Долой бюрократов!», «Огонь по правым!».

И в этот момент, как по команде, из переулков вылетели грузовики. Из них, на ходу, посыпались люди в штатском и в форме ОГПУ.

— Стоять! — раздалась команда. — Окружить нелегальное сборище! Винти их, ребята!

Началась паника, толпа хлынула в разные стороны. Я оказался в самом центре этой обезумевшей, мечущейся массы; меня сдавили, толпа повлекла меня за собой. Крики, ругань, женский визг…. Кто-то упал, и толпа пошла прямо по нему.

Я пытался вырваться, но это было невозможно: давка оказалась чудовищной! А я — здесь, в самой толпе оппозиционеров! Пытаясь выбраться, я изо всех сил рванулся в сторону, и тут же услышал, как трещит ткань моего пальто. Пуговицы посыпались вниз, пола пальто зацепилась где-то сзади, и внутренний карман, где лежали все мои документы — партийный билет кандидата, студенческий, пропуск в МВТУ, командировочное удостоверение — порвался. Документы посыпались вниз и тут же исчезли под ногами обезумевшей толпы.

А потом нас быстро, грубо, без разбора начали «винтить». Хватали всех, кто попадался под руку, и заталкивали в подогнанные «черные вороны».

Я пытался кричать, что я не с ними, что я здесь случайно, что у меня партийное поручение. Но меня никто не слушал: Крепкие руки чекистов меня, и в следующий миг я уже летел в темное, пахнущее бензином нутро «воронка».

Дверь захлопнулась. Темнота. И только одна мысль, от которой похолодело внутри: все мои документы остались там, на мостовой.

Это была катастрофа — полная и окончательная.

Глава 7

Нас привезли в какое-то здание во дворах Лубянки. Затолкали в большую, холодную комнату, набили, как сельдей в бочку. И началось ожидание.

По одному, вызывая по фамилии, людей уводили на допрос. Я сидел в углу, пытаясь унять дрожь. Мое имя не называли. Видимо, я был в списке тех, у кого не нашли документов.

Наконец, уже поздно вечером, дверь открылась, и охранник грубо ткнул в меня пальцем.

— Эй, ты, «беспачпортный»! На выход!

Меня привели в небольшой, чистый кабинет. За столом, под тусклой лампой, сидел следователь. Спокойный, невыразительный, в форме ОГПУ. Прямо как в моих ночных кошмарах.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил он, не поднимая головы.

— Брежнев, Леонид Ильич.

— Год рождения, место жительства?

— Тысяча девятьсот шестой. Студент МВТУ, проживаю в общежитии.

— Документы?

— Потерял. В давке, — ответил я. — Выпали из кармана.

— Потерял, значит? — он усмехнулся. — А вот это — твое? — спросил он, вынимая из папки мой комсомольский билет.

— Да, это мой документ! — подтвердил я.

Он отложил билет в сторону и несколько минут молча, листая какие-то бумаги, что-то писал. Я сидел, и сердце мое колотилось, как бешеное. Тишина в этом кабинете была страшнее любых криков.

Наконец, он поднял на меня свои бесцветные глаза.

— Ну что, Брежнев. Проверили мы тебя. Звонили в твое училище. Разговаривали с секретарем вашей комсомольской ячейки, товарищем Ланским.

Я похолодел. Все. Конец. Я представил себе, что этот аппаратный интриган мог наговорить про меня.

— И знаешь, что интересного он нам рассказал? — следователь смотрел на меня в упор, и в его глазах появился хищный, заинтересованный огонек. — О-очень много всего! Во-первых, что ты студент активный. Организатор, и в деканате на хорошем счету.

Я удивленно молчал. Неужели Ланской не воспользовался случаем, чтобы утопить меня?

— Но, — следователь сделал паузу, и его голос стал стальным. — Он упомянул и еще кое-что. Сказал, что у тебя, товарищ Брежнев, есть, цитирую, «нездоровый интерес к оппозиционным идеям».

Я понял, что ошибся. Он именно утопил меня, причем подвесив на шею пудовый камень.

— Он рассказал нам, — продолжал следователь, наслаждаясь моим состоянием, — про один любопытный инцидент, о том, как весной Троцкий выступал у вас в институте. И ты, Брежнев, не просто присутствовал на этом выступлении, нет, ты там с трибуны выступал! Держал речь, вступал в дискуссию с самим Львом Давыдовичем.

Следователь откинулся на спинку стула.

— Твой секретарь, правда, пытался тебя выгородить. Говорил, мол, молодой, горячий, решил поспорить. Но мы-то, в ОГПУ, люди опытные. Мы все понимаем!

Он наклонился ко мне через стол, и, впившись взглядом мне в глаза, с циничной ухмылкой произнес:

— Так что, давай-ка, Брежнев, поговорим по душам. Что ты делал на нелегальной демонстрации? Какие указания получил от своих троцкистских покровителей?

Я понял, что попал. Попал по-настоящему. Ланской, эта гнида, одним ударом превратил меня из случайно задержанного студента в идейного оппозиционера, в сознательного врага. А его попытка «выгородить» наверняка выглядела неискренней, иначе бы он сидел сейчас тут, рядом со мной.

— Это была не троцкистская сходка, а открытая дискуссия! — крикнул я. — И я не поддерживал Троцкого, а спорил с ним! Я отстаивал линию партии!

— Разберемся, — усмехнулся следователь. — Во всем разберемся. Кто поддерживал, а кто спорил. Но одно мне уже ясно. Ты, Брежнев, не простой рабочий парень, случайно попавший в толпу. Ты — фигура. Идейная. А с такими как ты, у нас разговор особый. Длинный, и очень подробный.

Он кивнул охраннику.

— Увести! В одиночку.

Меня повели по бесконечным, гулким коридорам. Черт, похоже, это — только начало. Теперь меня будут допрашивать, раскручивая на нужные показания. Долго, методично, безжалостно, до тех пор, пока я не сломаюсь, пока не подпишу все, что им нужно. Моя маленькая аппаратная война закончилась, так и не начавшись. Я проиграл. И теперь мне предстояло узнать, какова цена этого проигрыша.

* * *

— Подъезжаем! Подъезжаем! Конечная — Курский вокзал! Выходим, граждане, не забываем вещи! — голос проводницы вывел Лиду из задумчивости. Подняв свой небольшой чемоданчик, она выглянула в окно. Москва встречала приезжающих, вся обряженная кумачом. Первый юбилей Великой Революции — не шутка!

Лида вместе с тысячами других делегатов со всей страны приехала в Москву накануне десятой годовщины Октября. Ее, как одну из лучших студенток и активисток Харьковского технологического института, включили в состав праздничной делегации от Украины.

В Москву она ехала не без тайной мысли. Демонстрация и парад были не очень-то ей интересны, зато она с замиранием сердца ожидала встречи с Леней. За последний год они почти не виделись — лишь обменивались короткими, деловыми письмами. Но она знала, что он здесь, в Москве, успешно работает и учится. И в этот ветреный, ненастный ноябрьский день эта мысль согревала ее.

Утром 7 ноября она, нарядная, в своем лучшем пальто и платье с красным бантом на груди, уже стояла в колонне харьковчан. Рядом невдалеке, формировалась колонна МВТУ. Она с нетерпением вглядывалась в лица студентов, ища среди них одно, родное… Но его не было.

Не выдержав, она подошла к колонне московских студентов.

— Товарищи, здравствуйте! — звонким молодым голосом произнесла она. — А не видели ли вы Леонида Брежнева?

Студенты Бауманки начали оглядываться на нее.

— А, товарищ Брежнев? Вы знакомы? — спросил один из студентов. — Леонид должен быть где-то здесь… Может быть, отдельно, со своим КаБэ идет? Вон, видите, тот товарищ с повязкой на рукаве? Это парторг, товарищ Бочаров. Спросите его, он должен знать!

Отыскав глазами нужную фигуру, Лида, цокая подкованными каблучками ботов, торопливо побежала к высокому вислоусому парторгу.

— Вы — Бочаров? Не подскажете, где может быть Брежнев? — подходя ближе, выпалила она.

— Брежнев? Леонид? — удивленно оглянувшись, спросил Бочаров. — А я его по срочному делу послал. За товарищем Анисимовым, старым большевиком. Он тут рядом живет. Они вот-вот должны подойти.

Лида осталась ждать.

— Товарищи, выступаем! Мы — следующие! — пронесся по рядам кличь организаторов.

Колонна харьковчан дрогнула, тронулась, с песнями двигаясь к Красной площади. Лида шла вместе со всеми, пела революционные песни, кричала «ура», но глаза ее неотрывно искали в толпе знакомую фигуру.

Но он так и не появился.

Вечером, после демонстрации, она снова отыскала Бочарова.

— Товарищ секретарь, — спросила она с тревогой. — Леонид так и не пришел. С ним ничего не случилось?

Бочаров и сам был обеспокоен.

— Не знаю, товарищ. Странно это. Задание было простое. Может, застрял где. Москва — город большой. Не волнуйтесь, завтра найдется.

Но он не нашелся и на следующий день.

Лида, не находя себе места от беспокойства, снова пошла в партком. Бочаров встретил ее хмуро.

— Нет его, — сказал он. — И в общежитии никто ничего не знает. Съехал он оттуда. И товарищ Анисимов, как выяснилось, на демонстрации не был.

— Как не был? — ахнула она.

— А вот так. Я к нему только что заходил. Он говорит, из дома даже не выходил. Утром, когда он собрался идти, на улице уже была какая-то суматоха. Какие-то люди с плакатами, крики. Он, как человек опытный, понял, что это — оппозиция, троцкисты. И решил не соваться. А потом, говорит, и вовсе милиция с гэпэушниками нагрянула, начали всех хватать. Так он и просидел весь день дома, от греха подальше.

Лида слушала, и ее сердце сжималось от дурного предчувствия. Она еще не понимала всего ужаса ситуации, но чувствовала, что случилось что-то плохое.

— Так значит, Леня… он мог просто… не дойти? — спросила она.

— Похоже на то, — вздохнул Бочаров. — Застрял где-то. Может, к друзьям зашел, загулял. Молодо-зелено.

Но Лида знала, что это не так. Леня не мог «загулять». Он был для этого слишком серьезен, слишком целеустремлен.

— Я должна его найти! — сказала она.

— И где же ты его искать будешь, в этой Москве? — пожал плечами Бочаров.

Но Лида уже не слушала.

Первым делом она пошла в общежитие. Опросила вахтеров, узнала, где он жил и нашла его комнату. Но соседи по комнате только развели руками: не видели, не знают и вообще давно съехал. Она не знала, что с ним. Может, его сбила машина? Может, он попал в какую-то пьяную драку? Она обошла все больницы, все морги. Везде ей отвечали одно и то же: «Брежнев, Леонид Ильич, не поступал».

На третий день, отчаявшаяся, она снова пришла к Бочарову.

— Его нигде нет, — сказала она глухим, безжизненным голосом.

Бочаров посмотрел на ее измученное, бледное лицо, и в его суровых глазах промелькнуло сочувствие. Он понял, что дело серьезнее, чем он изначально думал. Да и действительно — непохоже на Брежнева, чтобы вот так он вдруг пропал!

— Ладно, — сказал он. — Хватит слезы лить — будем действовать. Есть одно место, куда я еще не звонил. Место, куда попадают те, кто оказывается не в то время и не в том месте.

Он поднял трубку телефона.

— Соедините меня с внутренней тюрьмой на Лубянке. Справочную.

Лида не поняла, о чем он говорит. Но от этих слов, от этого названия — Лубянка — у нее по спине пробежал ледяной холодок. Она почувствовала, что случилась беда.

Вечером он вновь вызвал Лиду к себе в кабинет. Бочаров был бледен и выглядел уставшим.

— Нашел, — сказал он коротко.

— Где он? Что с ним? — бросилась к нему Лида.

— Он там, — Бочаров произнес слово «там» таким тоном, что Лиде сразу же стало помятно: «там» — это отнюдь не в санатории ВЦСПС. — В политизоляторе. Задержан во время антипартийной демонстрации.

— Но он же не троцкист! — воскликнула она. — Он же по вашему заданию шел!

— Я-то это знаю, — вздохнул Бочаров. — Да только у них другое мнение. Я только что говорил со следователем, который ведет его дело. Он говорит, что Брежнев подозревается не просто в участии, а в активной троцкистской деятельности.

— Но на каком основании⁈ — в отчаянии спросила Лида.

Бочаров посмотрел на нее тяжелым, мрачным взглядом.

— На основании показаний свидетеля. Секретаря институтской ячейки, товарища Ланского.

Глава 8

Бочаров рассказал Лиде о своем разговоре со следователем. О том, как Ланской, «выгораживая» Брежнева, на самом деле утопил, рассказав о его выступлении на собрании с Троцким.

— Вот оно что… — прошептала Лида. — С ним сводят счеты!

— Похоже на то, — кивнул Бочаров. — И теперь положение у Брежнева — хуже некуда. Он в их лапах. А они умеют развязывать языки. Если он, под давлением, оговорит себя или кого-то еще — пиши пропало.

Он замолчал, потом ударил кулаком по столу.

— Нет! Не бывать этому! Я его оттуда вытащу! Единственный наш шанс, — сказал парторг, и глаза его грозно блеснули, — это доказать, что Ланской врет. Что Леня на том собрании не поддерживал Троцкого, а, наоборот, спорил с ним. Нам нужны свидетели. Люди, которые были там и слышали его выступление. Если мы их найдем, если они дадут показания, то вместе с моим словом, словом секретаря парткома, это может сработать. Мы сможем доказать, что это — не троцкизм, а провокация.

— Я найду их! — воскликнула Лида. — Я всех найду! Я обойду все общежития, все факультеты!

— Вот и действуй, — кивнул Бочаров. — А я пока попробую еще раз дозвониться до следователя. Время дорого. Не дать им его сломать!

* * *

Я лежал на нарах, вслушиваясь в тюремную тишину, и пытался собраться с мыслями. Прошло несколько дней, или, может, целая вечность. Время здесь текло по своим, особым законам. Допросы прекратились, меня оставили одного. И это было, пожалуй, страшнее всего — страшнее побоев, страшнее угроз. Эта тишина, эта неизвестность давили, как могильная плита.

Они ждут, когда я «созрею». Когда сломаюсь, когда буду готов подписать все, что они мне подсунут.

И вот, однажды ночью, я услышал то, чего так боялся. Скрежет ключа в замке.

— Брежнев! На выход! С вещами!

Сердце ухнуло куда-то вниз. С вещами. Это могло означать только одно. Этап. В лагерь. Или… или к стенке.

Меня снова повели по темным, гулким коридорам. Я шел, и мысленно прощался с жизнью. Готовился к худшему.

Но меня привели не в подвал, а в тот же самый, знакомый до боли, кабинет следователя.

Я вошел и замер.

За столом сидел все тот же следователь в форме ОГПУ. Но рядом с ним, в кресле для посетителей, сидел Бочаров, секретарь нашего парткома.

Он посмотрел на меня своим суровым, непроницаемым взглядом и ничего не сказал. Но в самой его позе, в том, как он сидел — прямо, не сгибаясь — чувствовалась какая-то скрытая сила, уверенность.

— Садись, Брежнев, — сказал следователь. Его голос был таким же ровным, безразличным, но в нем уже не было уже привычной издевательской нотки.

Я сел, внутренне приготовившись к новому допросу.

— Итак, — начал следователь, заглядывая в бумаги, что лежали перед ним на столе. — Давай еще раз, по порядку, и без выдумок. Май этого года. Собрание в МВТУ с участием гражданина Троцкого. Что ты там делал?

Мысленно вздохнув, в который уже раз я рассказал, что пошел туда, чтобы послушать, понять аргументы оппозиции. О том, как Троцкий призывал к сверхиндустриализации, а я, не выдержав, вышел на трибуну и возразил ему.

— Что именно ты им сказал? — спросил следователь, не отрывая от меня глаз.

— Я сказал, что такая индустриализация, за счет полного ограбления деревни, приведет к страшному голоду, — ответил я. — И что нужно развивать собственное станкостроение, а не платить за заграничные станки русским хлебом!

Следователь слушал, сверяясь с какими-то бумагами, что лежали перед ним. Я мельком увидел, что это были протоколы, показания, исписанные разными почерками. Он кивал сам себе, как будто мои слова подтверждали то, что он уже знал.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь — седьмое ноября. Как ты оказался на нелегальной демонстрации на Мясницкой?

— Я не был на демонстрации, — ответил я. — У меня было поручение от секретаря парткома, от товарища Бочарова. Я шел за товарищем Анисимовым, чтобы проводить его на Красную площадь. И случайно попал в толпу, в давку.

Бочаров, до этого молчавший, кивнул.

— Подтверждаю. Поручение было.

Следователь снова заглянул в свои бумаги.

— Почему же ты сразу не сказал, кто ты, когда тебя задержали?

— Я пытался, — горько усмехнулся я. — Но меня никто не слушал. А потом… потом у меня же не было документов. Их вырвали вместе с карманом в давке.

Следователь поморщился, помолчал, побарабанил пальцами по столешнице. Потом он долго, несколько минут, молча листал бумаги. В кабинете было слышно только тиканье часов.

Наконец, он поднял голову.

— Ну что же, можешь идти, Брежнев.

— Куда идти? — не понял я.

— На все четыре стороны, — он усмехнулся, впервые за все это время. — Ты свободен.

Я не верил своим ушам.

— Вы меня отпускаете?

— Именно, — подтвердил он. — Документы свои получишь завтра в комендатуре. И вот тебе мой совет, студент, — он посмотрел на меня уже без всякой враждебности, почти по-отечески. — Ты парень, я вижу, умный, и не трус. Но язык свой держи за зубами, и не лезь, куда не просят. В следующий раз может так не повезти!

Я встал, с трудом держась на ватных ногах.

— А… а что с моим делом?

— Дела нет, — отрезал он. — Было недоразумение. Теперь оно разъяснилось. Все. Иди!

Я вышел из кабинета, шатаясь. Бочаров вышел вместе со мной. Мы шли по гулким коридорам, и я все еще не мог поверить в то, что произошло.

Через четверть часа мы шли по ночным, пустынным улицам Москвы. После спертого, казенного воздуха тюрьмы, морозный, колючий ветер казался пьянящим, как самое дорогое вино. Я жадно вдыхал его, и голова немного кружилась.

— Как… как вы меня нашли, товарищ Бочаров? — спросил я, нарушив молчание.

Бочаров, шагавший рядом, заложив руки за спину, хмыкнул.

— Нашли-то быстро, документы твои у них, — он кивнул в сторону Лубянки, — были. Но вот вызволить… Тут стена глухая. Говорят: «оппозиционер, есть свидетели». А потом… потом мне помогли.

— Кто?

— Девушка твоя, из Харькова, — ответил он. — Лида. Упрямая, надо сказать, девчонка.

Он рассказал мне, как она, не найдя меня, не успокоилась, не уехала обратно. Как она обошла все общежития, всех наших общих знакомых, собирая по крупицам информацию о том, кто был на том злополучном собрании. Как она нашла тех ребят, что слышали мое выступление, и буквально заставила их пойти в партком и дать свидетельские показания.

— Она, знаешь ли, такой шум подняла, — говорил Бочаров с ноткой невольного уважения в голосе. — Подняла на уши всю нашу институтскую организацию. С ее помощью мы за два дня собрали десяток письменных показаний, подтверждающих, что ты на том собрании не поддерживал Троцкого, а, наоборот, спорил с ним, отстаивал линию партии.

— А Ланской?

— А что Ланской? — усмехнулся Бочаров. — Против десятка свидетелей, да еще и с моей поддержкой, его кляуза лопнула, как мыльный пузырь. Когда я принес эти бумаги следователю, тот понял, что дело шито белыми нитками. А дальше — уже было делом техники.

Мы подошли к моему общежитию. В окне моей бывшей комнаты горел свет.

— Она там, — сказал Бочаров. — Уже третьи сутки тебя ждет, волнуется.

Он остановился.

— Ты вот что, Леонид. Ты эту девушку… цени. Такие сейчас — на вес золота. Верная. Боевая. За такого, как ты, и в огонь, и в воду пойдет. Не обижай ее!

Он крепко пожал мне руку и, не прощаясь, зашагал прочь.

Я поднялся по темной лестнице и открыл дверь.

Ребята из моей комнаты — Вася, Миша — пили чай за столом. Лида сидела с ними, подперев голову руками. Услышав звук открывающейся двери, она вздрогнула, подняла голову.

— Во, Лёнька пришел! — радостно приветствовал меня Василий. — Где пропадал, бродяга?

Лида, увидев меня, вскрикнула и опрометью бросилась ко мне; обняла, уткнулась лицом в мое старое разодранное пальто, и зарыдала.

— Леня… живой… ты живой…

Я гладил ее по волосам, по вздрагивающим плечам, и чувствовал, как тает лед в моей душе. Все это время, пока я был там, в этом аду, она была здесь, боролась за меня. Не спала, не ела, бегала, искала, убеждала. Она, эта тихая, скромная девушка, оказалась настоящим бойцом, боевой подругой.

Тихонько скрипнула дверь — это ребята на цыпочках покинули комнату, выскочив в прокуренный общий коридор. Я гладил ее вздрагивающие плечи и думал о том, что все мои расчеты, все мои планы о карьере, о том, что любовь — это помеха — все это была чушь. Главное — не это. Главное — это когда есть человек, который ждет тебя, который верит в тебя, который готов ради тебя на все. И где я еще найду такую? Такую преданную, такую верную, такую отчаянно смелую.

Я понял, что не имею права ее предавать. Ни ее чувства, ни ее веру.

Когда она немного успокоилась, я усадил ее за стол, налил чаю.

— Ну, рассказывай, — сказал я, беря ее за руки. — Как ты? Как учеба?

— Учеба… — она махнула рукой. — Все хорошо. Только я… я, наверное, не буду больше в Харькове учиться.

— Почему?

— А зачем? — она посмотрела на меня своим прямым, серьезным взглядом. — Ты же здесь, в Москве. А я… я хочу быть с тобой.

— Но, Лида, как же институт?

— А я сюда переведусь, — просто ответила она. — Если это возможно, конечно.

Я смотрел на нее, на ее решительное, любимое лицо, и улыбался.

— Возможно, Лида, — сказал я. — Все возможно. Я поговорю с Бочаровым, с ребятами в комитете. Устроим. Переведем тебя к нам, в Бауманку. Будешь грызть гранит науки вместе со мной. Согласна?

— Согласна, — прошептала она, и ее глаза засияли от счастья.

* * *

Мое возвращение в институт было похоже на возврат с фронта. Я шел по гулким коридорам, и студенты, еще вчера косившиеся на меня, теперь подходили, жали руку, хлопали по плечу. Все уже знали, что я «оправдан», что мое дело закрыто, и что я вышел из подвалов Лубянки не сломленным, а победителем.

Но я знал, что война еще не окончена. Главный враг, тот, кто нанес мне удар в спину, все еще оставался на своем посту.

Я не мог оставить это просто так. Дело было не в личной мести. Дело было в принципе. Такие, как он — беспринципные карьеристы, интриганы, готовые утопить товарища ради своего теплого местечка, а не ради идеи или своих принципов — были опаснее любого открытого врага. В общем, с Ланским надо было решать.

Первым делом я пошел к Бочарову.

— Товарищ секретарь, — сказал я. — Я считаю, что мы не можем оставить безнаказанным поступок Ланского. И это не просто личная обида. То, что он устроил — политическая провокация!

Бочаров посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Возможно. И что ты предлагаешь?

— Надо созвать экстренное, открытое комсомольское собрание факультета, и поставить вопрос ребром.

— Хорошо. — кивнул он. — Я могу позвонить в горком комсомола, и уговорить их инициировать собрание. Ну а ты-то сам что — справишься? Он же будет защищаться, извиваться, как уж на сковородке.

— Справлюсь, — твердо ответил я. — Но мне нужна ваша поддержка. Я хочу, чтобы вы присутствовали на этом собрании. Как представитель партийной организации училища.

Бочаров кивнул.

— Хорошо. Я приду!

Собрание состоялось уже через два дня. Аудитория была набита битком. Все понимали, что сегодня будет не просто разбор очередного «персонального дела» — нет, сегодня будет настоящая битва.

Ланской сидел в президиуме, бледный, но старавшийся сохранять невозмутимый вид. Когда мне дали слово, я вышел на трибуну.

Я не стал кричать, не стал обвинять. Стараясь сдержать эмоции, я спокойно, холодно, изложил все факты.

— Товарищи, — начал я. — Десять дней назад я был арестован органами ОГПУ по подозрению в троцкистской деятельности. Основанием для моего ареста послужил фактический донос, который был сделан секретарем нашей комсомольской ячейки, товарищем Ланским.

В зале ахнули. Ланской вскочил со своего места.

— Это ложь! Провокация!

— Сядьте, товарищ Ланской, — ледяным тоном сказал Бочаров, сидевший в первом ряду. — Вам еще будет предоставлено слово.

Я продолжал. Я рассказал о том, как Ланской, используя свой пост, пытался затормозить нашу инициативу с конструкторским бюро. Как он, боясь потерять свое кресло, был готов похоронить важное, нужное для страны дело.

— А когда это ему не удалось, — говорил я, и мой голос звенел от с трудом сдерживаемого гнева, — он воспользовался моим арестом, чтобы свести со мной счеты. Он солгал следователю, зная, что его слова могут стоить мне не только свободы, но и жизни. Это — не просто ложь, товарищи. Это — подлость. Это — предательство. Это — саботаж работы студенческого КБ училища, активистов комсомола в угоду своим мелким, карьеристским интересам! Человек, который строит свою карьеру «по головам» товарищей, — закончил я, глядя прямо в глаза побледневшему Ланскому, — не может, не имеет права быть нашим вожаком! Я думаю, комсомольцы должны поставить вопрос о недоверии секретарю комсомольской ячейки товарищу Ланскому и о его немедленном снятии с должности!

— И поставим! — как мы и договаривались, выкрикнул с места Василий.

Зал взорвался аплодисментами. Ланской пытался оправдываться, что-то лепетал о «недоразумении», о том, что его не так поняли. Но его уже никто не слушал.

— Вон из комсомола! — раздались выкрики из зала.

— Я не предлагаю его исключать, товарищи — остудил я горячие головы, все же у Ланского были и сторонники, и те могли припомнить, что он «выгораживал меня», просто не получилось. Давать им в руки такое «оружие» против себя я не собирался. Однако, не имея свой пост Ланской будет уже не столь опасен, на что я и давил. — Нужно выдвинуть на пост комсорга другого, достойного товарища!

Предложение было поддержано единогласно. Ланского сняли, в его личное дело занесли строгий выговор с предупреждением. Он, поняв, что проиграл окончательно, вышел на трибуну и, попытался сказать хоть что-то в свою защиту. Говорил, что пытался переубедить следователей, что «выгораживал» меня перед ними. Ему вторили и те, кто видел в Ланском свой шанс на успешную учебу в МВТУ. Но максимум, чего ои добились — общего признания оставить его в рядах комсомола, что я и так просил собрание сделать. Как я и рассчитывал, Ланской не получил даже малой победы от своей речи. Не помогло и его раскаяние. Когда он заговорил, что «ошибся», «не разобрался в политическом моменте», что «бес попутал», пытаясь снять с себя хотя бы выговор.

Это было жалкое, омерзительное зрелище. Я смотрел на него и не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодную, брезгливую усталость.

* * *

После бурного собрания, которое вышвырнуло Ланского с его комсомольского поста, жизнь в институте, казалось, вошла в свою обычную колею. Но это была только видимость. Что-то неуловимо изменилось. В коридорах со мной здоровались с новым, особым уважением, в котором, как мне казалось, проскальзывали нотки опаски. Я перестал быть просто активным студентом из Харькова. Теперь я — тот, который свалил секретаря ячейки, человек, за которым стоял партком.

Эти несколько дней, пока кипели страсти, Лида была рядом. Она ходила со мной на собрания, ждала в коридорах, готовила мне ужин в моей съемной комнатке. Ее тихое, молчаливое присутствие было для меня самой большой поддержкой. Она ничего не спрашивала, ни о чем не расспрашивала. Она просто была рядом. И я был ей за это безмерно благодарен.

Но ее вынужденные московские каникулы затянулись.

— Леня, мне надо уезжать, — сказала она вечером после комсомольского собрания. — Я и так уже неделю занятий в Харькове пропустила. Отчислят еще, чего доброго!

Мы прощались на вокзале. Снова этот шумный, суетливый перрон, снова гудки паровозов, снова запах угля и дороги. Но теперь все было по-другому.

— Ты пиши, — сказала она, стоя у вагона.

— Буду, — кивнул я.

— И… ты это… не пропадай больше, — она посмотрела на меня своими огромными, серьезными глазами. — Я так испугалась.

— Не буду, — я взял ее за руки. — Обещаю.

Поезд тронулся. Она стояла на подножке, и ветер трепал ее темные волосы.

— Я приеду, Леня! — крикнула она, перекрывая стук колес. — Я обязательно приеду!

Она помахала мне рукой. И в этот момент, не сговариваясь, мы оба подались друг к другу. Это был короткий, немного неловкий, но такой настоящий, такой теплый поцелуй. Поцелуй на фоне грохочущего поезда, в дыму и копоти, на глазах у сотен людей. Но нам было все равно.

Я долго стоял на перроне, глядя вслед уходящему поезду, уносящему ее от меня. Но на душе у меня было неожиданно светло. Все эти испытания свели нас — теперь я знал, что она — мой самый родной человек. Это расставание — не навсегда, она вернется. И мы будем вместе.

Жизнь снова вошла в свою привычную, бешеную колею. Дни были заполнены до отказа. Лекции в институте, где я теперь, после истории с Ланским, пользовался непререкаемым авторитетом. Работа в парткоме, где Бочаров нагружал меня все более сложными и ответственными поручениями. И, конечно, наше конструкторское бюро.

Слава о нашем КБ, подкрепленная реальным, выполненным заказом для ХПЗ, разнеслась по промышленной Москве. Да и летнее сотрудничество со станкостроительными заводами, когда мы все же разобрали для реверсинжинеринга два станка, не прошло незамеченным. К нам потянулись представители других заводов. Сначала — с опаской, с недоверием. А потом — со все большим интересом.

— Так это вы, значит, те самые студенты, что пневматику делают? — спрашивал меня главный инженер с завода «Динамо». — А можете нам разработать специальный зажим для статора?

— А нам, — басил представитель с «Серпа и Молота», — нужен редуктор. Маленький, но мощный. Возьметесь?

Мы брались за все. Наше КБ превратилось в настоящий улей. Ребята работали с азартом, с огоньком. Они чувствовали себя не просто студентами. Они чувствовали себя творцами, инженерами, которые делают реальное, нужное стране дело.

А однажды утром, просматривая свежий номер «Правды», я наткнулся на небольшую заметку на третьей полосе. И сердце у меня забилось чаще. В ней говорилось о том, что в Наркомземе обсуждается новая, перспективная инициатива — создание в Сибири и на Севере государственных звероводческих совхозов для промышленного разведения ценных пушных зверей.

Я читал, и не верил своим глазам. Моя идея сработала! Мое письмо не просто дошло, оно было прочитано и принято к действию! Я почувствовал такой прилив гордости и сил, что готов был свернуть горы. Невидимый канал связи, который я проложил к самому верху, работал.

И в тот же вечер я снова сел за стол. Я решил ковать железо, пока горячо. Нужно было доложить о наших новых успехах.

Я писал Сталину об успехах нашего КБ, о заказах от заводов. О том, как мы начали работу по «обратному инжинирингу» — по творческому копированию лучших иностранных станков.

«…Это, товарищ Сталин, — писал я, — не просто решение текущих производственных задач. Это — создание новой, советской, инженерной школы. И я глубоко убежден, что наш скромный опыт необходимо распространить. Нужно создать такие же студенческие КБ при всех крупных технических институтах и университетах страны — в Ленинграде, в Киеве, на Урале. Мы могли бы создать целую сеть таких „инкубаторов“ инженерной мысли, которые за несколько лет дали бы нашей промышленности сотни новых, прорывных идей и тысячи прекрасно подготовленных, прошедших боевое крещение в реальном деле, специалистов…»

Я закончил писать уже глубокой ночью. В голове шумело от усталости и грандиозных планов. Я уже собирался ложиться спать, как вдруг в дверь моей комнаты кто-то робко постучал. Я открыл.

На пороге, ежась от холода, стоял Сенька. Тот самый вертлявый, языкастый рабфаковец из моей бригады, которого я когда-то грозился выгнать из комсомола за лентяйство.

Но сейчас он был не похож на себя. Его обычная наглая ухмылка сползла с лица. Он был бледен, глаза испуганно бегали, руки мелко дрожали.

— Слушай, Брежнев… — прошептал он, и его голос сорвался. — У меня тут беда стряслась. Помощь твоя нужна!

Глава 9

Я впустил его в комнату, посадил на единственный стул.

— Что случилось? На тебе лица нет, — спросил я, наливая ему в кружку остатки остывшего чая.

— Беда у меня, Лёнька, беда, — пробормотал он, стуча зубами то ли от холода, то ли от страха. — Помнишь, ты меня все прорабатывал, что я с нэпманами якшался?

Я кивнул. Действительно, Сенька, до того как попасть в нашу бригаду, любил, что называется, «пожить на широкую ногу» — рестораны, девочки в модных платьях, заграничные папиросы.

— Так вот, — продолжал он, с трудом выговаривая слова. — Я тогда у одного из них деньги назанимал. Много! Думал, отдам как-нибудь. Был такой у меня знакомый, Фима Кац, ювелир с Остроженки.

— И что, какие у тебя с ним проблемы? Требует долг?

— Да вот, дурацкая история! — Сенька судорожно сглотнул. — Я когда в твою бригаду попал, за ум взялся. А этот Фима вдруг из города пропал! За ним какие-то бандиты охотиться начали — он у них вроде бы краденое золото скупал, в переплавку, а потом что-то не поделили они… Ну, вот он и сбежал. Я уж думал, пронесло, а долг мой вместе с ним сгинул.

Он замолчал, обхватив голову руками.

— А сегодня… сегодня он снова появился. Подкараулил меня у общежития. С двумя уркаганами. Рожи у них перекошены, аж смотреть тошно. Ну и чего, говорит, бандиты его все-таки настигли, и все подчистую отобрали. И теперь он требует, чтобы я немедленно вернул ему долг с процентами. А проценты там, Леня, такие, что за них таких, как я, пятерых купить можно!

— И сколько это?

— Триста семьдесят!

От услышанной суммы я аж присвистнул. Триста семьдесят рублей — это примерно полугодовая зарплата. Красиво жить не запретишь!

— А если не вернешь? — спросил я, уже догадываясь, каким будет ответ.

— А вот это, брат, шалишь! — трясущимися руками Сенька достал из нагрудного кармана пачку «Казбека», не без труда, не с первого раза запалил спичку, судорожно затянулся. — Если денег не отдам, так он натравит этих бандитов уже на меня. Сказал, что они из меня этот долг выбьют. У них это запросто!

Глубоко затянувшись, он выпустил в комнату целое облако дыма, и с отчаянной, жалкой надеждой уставился на меня.

— Слушай, Лёньк, помоги, а? У меня же таких денег нет и в жизни не будет! Что мне делать? В милицию идти? Так этот Фима — сам жулик, у него вся лавка на скупке краденого построена. Он же меня и сдаст, скажет, я его подельник, что я ему краденое сбывать носил!

Я слушал его сбивчивый, испуганный рассказ, и во мне боролись два чувства. С одной стороны, жалость. Парень, по сути, сам был виноват, влез в это болото по своей глупости. Но теперь попал в серьезную переделку, из которой ему было не выбраться. С другой — холодный, циничный расчет.

— Семен, ну а от меня-то ты чего хочешь?

— Так это, Лёнь… У тебя же в СКБ деньги есть, в кассе, так ведь? Дай перехватиться!

Мысленно я снова присвистнул. Нифига себе у него заявочки!

— Шутишь? Это не мои деньги, это кооперативные. Да ты и сам только что сказал, что такой суммы у тебя в ближайшее время не будет. И как я тебе их дам?

Тут Сенька совсем сник.

— Слушай, Леньк, ну у меня край. Хоть в петлю лезь! Ты же знаешь — даже если просто все узнают про это дело, меня из комсомола вышибут «на раз». Выручи, а?

Тяжело вздохнув, я хлопнул ладонью по столу. Конечно, у меня и самого забот полон рот, но парню надо помочь, а то реально наделает глупостей. Понятное дело, искоренить преступность невозможно. Гражданская война, а за ней и НЭП породили не только кооператоров и торговцев, но и целую армию жуликов, бандитов, спекулянтов всех мастей, которые, как плесень, прорастали в теневых сторонах советской жизни. Бороться с ними, в общем то бессмысленно. Но вот прижать конкретную банду, и, что немаловажно, завести на этом деле полезные знакомства в московской милиции и ОГПУ — это была уже совсем другая, интересная и перспективная задача.

— Ладно, Сенька, не дрейфь, — сказал я, стараясь чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно. — Рассказывай все по порядку. Как найти этого «ювелира»? Может, и решим твою проблему. Да и с ним «решим» заодно.

— Ну что, Лёньк, дашь мне денег-то? — с надеждой спросил он.

— Не-не-не! — усмехнулся я. — Нет, Сенька. Платить бандитам — это последнее дело. Сегодня заплатишь — завтра они придут снова, за большим. Мы поступим иначе. Возьмём их на живца!

— Это как это?

— А вот так, — ответил я. — Возьмем за жабры и этого твоего «ювелира», и его дружков-бандитов. А «живцом», друг мой, будешь у нас ты.

Сенька побледнел еще больше.

— Живцом? Лень, ты что! Они же меня убьют!

— Не убьют, если все сделать правильно, — сказал я. — Слушай сюда. Ты пойдешь к этому своему Фиме. Скажешь, что денег у тебя нет, но ты можешь достать. Скажешь, что у тебя есть выход на одного студента, который балуется скупкой… ну, скажем, икон или старинного серебра. И что этот студент готов купить что-нибудь ценное, если цена будет хорошей.

— А дальше?

— А дальше ты приведешь его ко мне на встречу. А там это уже будет наша забота!

Сенька смотрел на меня с ужасом.

— Слушай, а если… а если они меня раскусят? Ну, поймут, что это ловушка? Или потом, когда все вскроется, меня самого в тюрьму посадят? За связь с бандитами?

— Послушай меня, Сенька, — я положил ему руку на плечо. — Давай разберемся. Занимать деньги и не отдавать — это, конечно, нехорошо. Но шантажировать человека, угрожать ему бандитами — это уже уголовное преступление. Так что в этой истории ты — не преступник, а жертва. Понимаешь?

Он неуверенно кивнул.

— Максимум, что тебе грозит — это выговор по комсомольской линии. За то, что связался с нэпманским отребьем. Мы соберем собрание, ты на нем покаешься. Скажешь, что был молод, глуп, поддался соблазнам. А потом, благодаря коллективу, встал на путь исправления. Ребята тебя знают, видят, что ты изменился за последний год. Простят. Пожурят для порядка, и все. А если повернуть дело правильно — так и вообще, благодарность получишь за разоблачение банды. А вот если ты сейчас струсишь, пойдешь на поводу у этих жуликов — вот тогда у тебя действительно будут ба-альшие проблемы! И не только с бандитами, но и с милицией.

Мои слова подействовали. Сенька немного воспрял, в глазах его страх сменился надеждой.

— Ты… ты думаешь, получится? — робко спросил он он.

— Получится, — твердо сказал я. — Если ты не струсишь.

— А ты поможешь?

— Помогу, — кивнул я. — И не только я. Мы подключим к этому делу и комсомольскую ячейку из наших, проверенных ребят, и партком. Так что, Сенька, — сказал я, вставая, — выбор за тобой. Либо ты и дальше будешь трястись от страха и ждать, когда тебе прилетит перо в бок, либо ты возьмешься за ум, и навсегда решишь эту проблему.

Он долго молчал, глядя в пол. Потом поднял на меня загоревшиеся решимостью глаза.

— Я согласен. Что мне делать?

Я усмехнулся.

— Для начала — выпей чаю и успокойся. А завтра утром мы с тобой пойдем в милицию.

Сенька заночевал у меня в комнате на полу. Утром мы действительно пошли, но не в милицию, а для начала к Бочарову. Я на своем опыте убедился, что у парторга были некоторые связи и на Лубянке, и на Петровке. Парторг отнесся к делу со всем вниманием.

— Да, парень, наворотил ты делов! — выслушав нас, заявил он понурому Сеньке. — Ну ничего, не дрейфь, парень — комсомол и партия тебя не оставит! Сейчас переговорю с товарищем Звонаревым — это начальник 2-го отдела МУР. Зина! Зина!

Вызвав секретаршу, он приказал ей дозвониться на Петровку. Вскоре она доложила, что «Звонарев на проводе». Парторг поднял трубку телефона и, приосанившись, произнес:

— Аркадий Петрович! Бочаров говорит. Как сам? Отлично! Слушай, у меня тут пара студентов жалуется — нэпманы их ущемляют. Да, да, с криминалом. Разберешься? Ну, я их к тебе шлю.

Повесив трубку, он обернулся и хитро подмигнул нам.

— Звонарев — старый коммунист, страшно не любит эту публику. Вор или налетчик ему ближе этих стяжателей. Так что, в разговоре напирайте именно на «нэпманский след» — нэпманов-мошенников он в глубине души презирает больше, чем урку-налётчика. В налётчике он видит отчаянную силу, а в спекулянте — мелкую, трусливую жадность. Усекли? Ну вот. Езжайте сейчас, пока он на месте!

Аркадий Петрович Звонарев оказался невысоким, сухощавым, но крепко сбитым мужчиной лет сорока с усталыми, но очень внимательными, цепкими серыми глазами и аккуратно подстриженными усами «щеточкой» — видимо, дань дореволюционной моде и привычке к порядку.

Выслушав нас, он задумчиво провел рукой по тёмным, с ранней сединой на висках, гладко зачесанными назад волосами.

— Ну, все понятно, — негромко, чуть в нос, процедил он, закуривая дешёвые папиросы «Пушки». — Поставили парня на проценты, и накручивают. Только видишь ли, молодой человек, — тут Звонарев в упор уставился на Сеньку, — ведь если ты правда брал деньги, то долг как ни крути надо отдавать. Это закон! А ты как думал — взял деньги и не отдал? Так нельзя.

И, выпустив из легких клуб дыма, он уставил на Сеньку прямой, изучающий взгляд.

— Да я ведь брал-то сто рублей, а с меня триста семьдесят требуют! — плачущим голосом пояснил Сенька.

— А это, голубчик, уже совсем другое дело! Ростовщические сделки — вне закона! — оживился Зовнарев. — Статья 173 Уголовного кодекса — «ростовщичество» — устанавливает лишение свободы на срок до одного года с конфискацией части имущества. Сделку суд признает недействительной. Тебе бандиты угрожают?

Сенька энергично закивал головой.

— Ну вот, значит, надо установить факт вымогательства, и взять всех тепленькими. Но, придется повозиться и потерпеть. Понимаешь? Согласен?

Несчастный Сенька снова кивнул.

— Ну хорошо! — резюмировал Звонарев, энергично давя в пепельнице окурок. — Товарищ Брежнев, вам спасибо за сигнал. Дальше мы с товарищем, — тут он кивнул на Сеньку, — сами разберемся!

Кивнув на прощание незадачливому сокурснику, я оставил помещение. Мне действительно было не до того, чтобы доводить этот вопрос до конца — все мое время занимала учеба и работа в СКБ.

* * *

После моего триумфального возвращения из Харькова с первым, настоящим контрактом в портфеле, работа в нашем студенческом конструкторском бюро буквально кипела. Заказ от ХПЗ на производство пневмоинструмента оказался лишь началом. Главной, стратегической целью оставалось создание своих, советских, станков, пусть даже путем копирования заграничных образцов.

Еще летом, как мы и планировали с Климовым, на каникулах, наши ребята провели блестящую операцию по «обратному инжинирингу». Под видом планового ремонта мы разобрали до последнего винтика два лучших станка в наших мастерских — американский токарный «Lodge Shipley» и швейцарский координатно-расточной «SIP». Обмеряли каждую деталь, сделали тысячи эскизов и чертежей. А к началу учебного года собрали все обратно, так что никто ничего и не заметил.

И вот теперь, зимой, наступил самый ответственный, самый волнующий этап. Попытка собрать из этого вороха чертежей и расчетов живую, работающую машину.

Более того — мы решили не просто скопировать, а и улучшить эти станки! Особенно перспективен был для этого токарный станок Lodge Shipley. Это был флагман американского станкостроения, известный своей исключительной точностью, мощностью и, немаловажно, жесткостью станины. Надо сказать, это оборудование обладало превосходными качествами, выделяясь среди собратьев, как Mercedes-Benz или Rolls-Royce в мире автомобилей. И мы решили установить на станок механический копир, сделав его не просто токарным, а «токарно-копировальным».

Для этого сзади станка, параллельно его оси, на специальных кронштейнах надо было установить шаблон (его еще называли «копир» или «мастер-деталь»). Это была деталь-эталон с тем профилем, который нужно было воспроизвести.

На поперечном суппорте станка (это штука, которая двигает резец к обрабатываемой детали) надо было смонтировать устройство из щупа (его называли еще «копировальный палец»), который упирался в шаблон, и системы рычагов.

Когда продольный суппорт двигался вдоль станины, щуп скользил по поверхности шаблона. Все изгибы и неровности шаблона заставляли щуп двигаться в поперечном направлении. Через систему рычагов это движение передавалось на поперечный суппорт, который, в свою очередь, двигал резец. Таким образом, резец в точности повторял на заготовке профиль шаблона.

Таким образом, установив нужный шаблон, можно было работать на станке без присутствия человека. Рабочий зажимал заготовку, запускал станок и… уходил к другим станкам, а копировальный станок сам обтачивал деталь, придавая ей форму копира.

«Lodge Shipley» исключительно хорошо подходил для этой работы. Дешёвый или хлипкий станок будет вибрировать, что приведёт к браку и неточной копии. Массивная, качественно отлитая чугунная станина Lodge Shipley была рассчитана на большие нагрузки и прекрасно гасила вибрации, являясь идеальной базой для установки копировального устройства. Качество, с которым были изготовлены и отшабрены направляющие станины (пути, по которым движется суппорт), у Lodge Shipley было эталонным. Для копира, который должен точно передавать движение от щупа к резцу, это критически важно. К тому же, все узлы станка — от шпинделя до коробки подач — были сделаны с огромным запасом прочности.

Конечно, сделать это в наших студенческих мастерских было невозможно. Требовалась настоящая производственная база. И я, используя свой растущий авторитет и связи в парткоме, договорился с заводом «Красный пролетарий». Им, как флагману советского станкостроения, моя идея пришлась по душе. Они выделили нам небольшой, пустующий угол в своем инструментальном цеху и бригаду самых толковых рабочих в помощь.

Я мотался между институтом и заводом, почти не спал, жил этим проектом. И вот, через несколько месяцев упорного труда, наш первенец был готов. Он стоял посреди цеха, еще пахнущий свежей краской, неуклюжий, немного кособокий, но наш. Наш собственный, советский, токарно-винторезный станок.

Это был несомненный успех. Мы доказали, что можем. Можем не просто копировать, а делать свое.

Но, как это часто бывает, первый успех обнажил и первые проблемы. Стало ясно, где находятся те самые «узкие места», те технологические барьеры, которые мешали нам запустить станок в серийное производство.

— Смотри, Леонид, — говорил мне главный инженер «Красного пролетария», пожилой, опытный мастер, тыча карандашом в чертеж. — Вот здесь, в коробке скоростей, у американцев стоят подшипники качения. А у нас их нет. Мы поставили подшипники скольжения, из бронзы. Работать будет. Но точность уже не та. И надежность ниже.

— А здесь, — он показывал на направляющие станины, — у них специальная, закаленная сталь. А мы сделали из того, что было. Износ будет в разы быстрее.

Я понимал, что он прав. Мы создали хороший, работающий прототип. Но до серийного производства, до настоящего, массового, советского станка было еще очень далеко.

Вечером я собрал в нашем КБ всех наших ребят — самых толковых конструкторов.

— Товарищи, — сказал я. — Мы одержали большую победу. Но это — только начало. Теперь нам нужно решить, куда двигаться дальше. Тут у нас наметилось два пути: Первый путь — упрощение. Мы должны взять за основу нашу модель, но максимально упростить ее, приспособить к производственным возможностям нашей станкостроительной отрасли. Отказаться от сложных узлов, от дефицитных материалов. Заменить подшипники качения на скольжение, легированную сталь — на обычную. Даже станины можно лить не из чугуна, а из бетона! Да, станок получится не таким точным, не таким долговечным, но зато он будет дешевым, и его можно будет производить в больших количествах, на любом заводе. Это — станок для массового производства, то, что промышленность сможет дать стране в огромных количествах и уже сейчас.

— Конечно, так и надо поступить! — с ходу заявил старшекурсник Володя Дикушин, один из лучших наших конструкторов.

— А я считаю, — возразил ему Сашка Владизиевский, учившийся на одном со мною курсе и всегда ставивший качество выше количества. — Упрощение — это путь компромиссов, путь в никуда! Мы не должны упрощать! Вы подумайте — ведь мы сейчас копируем американские станки, разработанные восемь, а то и десять лет назад! Пока мы заняты копированием, они там уже придумывают что-то новое. Что-то лучшее! Если мы не будем улучшать — отстанем навсегда! Поэтому, мы должны не просто скопировать, а превзойти американцев, создать такой станок, который будет точнее, мощнее, надежнее! Да, он будет дороже. Да, для него потребуются новые материалы, новые технологии. Но именно он станет тем локомотивом, который вытащит всю нашу промышленность на новый уровень!

Разгорелся жаркий спор, а я слушал и понимал, что правы и те, и другие.

Стране, здесь и сейчас, нужен был простой, массовый, надежный, «пролетарский» станок, который можно было бы производить тысячами. Но, в то же время, нам нужен был и прорыв, «станок будущего», который задал бы новый стандарт качества, заставил развиваться смежные отрасли — металлургию, химию, приборостроение.

— Товарищи, — сказал я, когда споры немного утихли. — А зачем нам выбирать? Зачем противопоставлять одно другому? Давайте пойдем по обоим путям!

Все удивленно посмотрели на меня.

— Мы разделим наше КБ на две группы, — продолжал я. — Первая, «ударная» группа, займется упрощением. Их задача — в кратчайшие сроки выдать чертежи для массового, серийного производства простого, но надежного станка. А вторая, «перспективная» группа, будет работать на будущее. Будет проектировать станок нового поколения. Искать новые решения, новые материалы.

— Отлично! — воскликнул юный студент по фамилии Волчек. — И назовем эту линейку станков «ДИП» — «Догнать и перегнать»!

Идея была принята на ура. Она позволяла каждому найти применение своим силам, своим талантам. Идеалистам-мечтателям, как Королёв, — творить будущее. А прагматикам-производственникам — решать насущные, сегодняшние задачи.

Работа закипела с новой силой. Я смотрел на этих увлеченных, талантливых ребят, и чувствовал, как рождается нечто новое — не просто станки, а новая инженерная школа, новая промышленная идеология.

Жизнь неслась вперед, как скорый поезд. Наше студенческое КБ становилось все более известным в промышленных кругах Москвы. Заказы поступали один за другим. Мой авторитет в институте и в комсомольской организации рос. Казалось, все шло хорошо, даже слишком хорошо.

Но меня не покидало глухое, сосущее чувство тревоги.

Я смотрел на успехи нашего КБ, на первые, еще несовершенные, но наши, советские, станки, и понимал: это капля в море. Мы не успеваем. Даже если мы совершим чудо, даже если вся страна по нашему примеру начнет строить станки, на это уйдут годы. А времени у нас не было. Я прекрасно помнил, что первая пятилетка начнется уже в 1929 году. Успеем ли мы наладить массовое производство станков до этого времени? Навряд ли.

А кроме того, мы подходим к такому порогу, когда одних технических решений недостаточно — нужно уже принимать государственные решения. Отдавать приказы о массовом разворачивании копирования западного оборудования и производства советских станков. Ведь МВТУ, при всем желании, никак не сможет вытянуть работу по развитию отечественного станкостроения в одиночку!

Да, государственные решения пора было принимать. И я знал, что есть только один человек, который может это сделать.

В одну из бессонных ночей, когда за окном выла метель, я снова сел за стол. Это было уже далеко не первое мое письмо Сталину, но, пожалуй, впервые я собирался предлагать столь масштабные преобразования. То, что я собрался предложить, потребовало бы сотен миллионов государственных ассигнований, и с высокой вероятностью могло быть отвергнуто. Но попытаться все-таки стоило.

На этот раз я решил зайти с другой стороны. Весь 1927 год прошел под знаком «военной тревоги». Англия расторгла дипломатические отношения с СССР, премьер-министр Чемберлен заявил ультиматум о прекращении финансирования Коминтерна. Советские газеты были полны призывов «крепить оборону», и среди партийного аппарата все сильнее укреплялась идея вражеского окружения, будущей, неизбежной войны. И я решил сыграть на этом. Итак, я написал:

'Дорогой товарищ Сталин!

Пишет Вам снова студент МВТУ Брежнев. Наши успехи в деле создания отечественного станкостроения, о которых я Вам докладывал ранее, несомненны. Но чем больше я думаю о будущем нашей страны, тем больше меня тревожит одна мысль.

Мы строим заводы, мы создаем новую промышленность. Но все наши усилия могут пойти прахом в один день. В день, когда начнется война.

Современная война, товарищ Сталин, — это не только война моторов. Это — война на истощение. Война логистики, война резервов. Побеждает не тот, у кого больше пушек, а тот, у кого хватит хлеба и патронов на один день дольше, чем у противника.

А что у нас с резервами?

В случае нападения империалистов на нашу Республику, наши главные хлебные районы — Украина, Кубань, Поволжье — окажутся под первым ударом. Транспортные артерии будут перерезаны. Снабжение промышленных центров, армии, будет парализовано. И мы можем столкнуться с ситуацией, когда у нас будут танки, но не будет горючего, будут солдаты, но не будет хлеба.

Поэтому я, как комсомолец и будущий инженер, считаю своим долгом предложить Вам одну, как мне кажется, жизненно важную для обороноспособности нашей страны, меру.

Я предлагаю немедленно начать создание разветвленной сети государственных резервных складов (Госрезерва).

Это должны быть не просто хранилища, а стратегические, хорошо защищенные и охраняемые объекты, расположенные в глубине страны — на Урале, в Сибири, вдали от границ. На этих складах мы должны заблаговременно, в мирное время, накапливать неприкосновенный запас всего самого необходимого на случай войны или иной крайней необходимости.

В первую очередь — продовольствия. Зерно, мука, консервы, сахар, соль. Этот запас должен быть рассчитан на то, чтобы кормить армию и население промышленных центров в течение как минимум года.

А также — топлива, медикаментов, стратегических материалов. Запасы должны постоянно обновляться, чтобы всегда были пригодны для употребления.

Создание такой системы, товарищ Сталин, позволит нам в случае войны не зависеть от урожая, не бояться потери территорий. Мы сможем выстоять в любой, даже самой длительной и тяжелой, войне. Мы сможем пережить любую блокаду.

Да, это потребует огромных средств. Но, как говорится, скупой платит дважды. Деньги, вложенные в создание Госрезерва сегодня, — это спасенные миллионы жизней и гарантия нашей победы завтра!

Прошу Вас рассмотреть мое предложение.

С коммунистическим приветом,

Студент МВТУ, член ВКП (б),

Л. И. Брежнев'.

Конечно, я ни словом не упомянул ни о коллективизации, ни о возможном голоде, сопровождающем этот процесс. Нет, я писал лишь о том, что было понятно и близко Сталину, приводя не гуманистические, а сугубо прагматичные, военно-стратегические аргументы. Такое предложение, под соусом заботы об обороноспособности, не может не найти у него отклика, ну или он должен был, по крайней мере, задуматься и начать что-то предпринимать в этом направлении. И все же…

И все же я наделся, что когда придет страшное время, когда миллионы людей будут на грани смерти, где-то там, в глубине России, на секретных складах, будет лежать тот самый, заготовленный «на случай войны», хлеб, что сможет спасти их. И что в этом спасении будет и моя, пусть и маленькая, невидимая, заслуга.

Глава 10

Стук в дверь моей комнаты на Малой Бронной, застал меня, когда я уже заканчивал завтрак. Стук был настойчивый, но, деликатный, как будто стучавший не решался нарушить утреннюю предрабочую тишину, предваряющую каждодневную сумасшедшую институтскую круговерть.

— Войдите, не заперто! — крикнул я, не отрывая взгляда от сложного узла суппорта, который рассматривал поверх стакана с чаем.

Дверь, скрипнув по-старчески, приоткрылась, и на пороге, как бы сошедший со страницы фельетона «Вёчерки», нарисовался Сенька.

Бросив на него взгляд, я не смог удержаться от смеха. Картина была достойной кистью Кукрыниксов: под правым взглядом Семена, переливаясь всеми последовательными оттенками желто-коричневого, расцветал великолепный, можно сказать, эталонный синяк. Забавно, но это несомненное свидетельство недавней передряги разительно контрастировало с бесшабашной, почти мальчишеской улыбкой, до самых ушей растягивавшей губы однокурсника. И в остальном внешность Сеньки выглядела подстать физиономии: рубаха-апаш помята, светлые вихры на голове всклокочены, но в глазах плясали такие чертенята, что сразу стало ясно: он не жертва, он — победитель.

— Лёнька, здарова! Поздравь меня — все сработало! — с порога выкрикнул он,

— Да заходи уже. Что «сработало»? — погруженный в свои чертежи, я не сразу понял, о чем он.

Ничуть не сконфуженный моим ворчливым тоном, Семен торопливо шагнул в комнату и тотчас же плотно притворил за собой дверь, словно боялся, что его удача выпорхнет обратно в коридор.

— Да все сработало, как по писаному! Взяли их, голубчиков, тепленьких!

Я медленно отодвинул недопитый чай и с пониманием усмехнулся.

— Орден, я смотрю, тебе уже вручили? Прямо под глазом. Садись, воитель. Повещуй, как брал басурманскую крепость. Сколько янычар положил, пленил ли сераскера?

Сенька рухнул на единственный стул, не заваленными стопками книг и конспектов, и, размахивая руками, сбивчиво начал излагать свой упоительный рассказ.

— Ну, слухай сюды, командир. Я ж, значит, как «мосеры» и велели, залег на дно. Динамлю его. Фима этот, ювелир… мать его за ногу, душа в кавычках… сначала все на разговор вытягивал. Выловил раз у общаги. Один был. Добреньким прикинулся, голос — мёд! «Семен, — говорит, — голубчик мой, да поймите же вы мое положение, у меня же самые коммерческие трудности». Ну, я отбрехался, наобещал что-то. Потом при входе в «Бауманку» караулить стал. Я ему баю-бай, мол, Ефим Рафаилович, сам на одну чаю с сахарином, стипендию стибрили, да и много ли ее, той стипендии, подработка накрылась медным тазом, покорнейше прошу: войдите в положение пролетарского студенчества!

Он перевел дух, и я видел, как под этим показным бахвальством еще бродит пережитый страх. Для него, парня по натуре мягкого, хоть и непутевого, эта история была сильнейшим стрессом.

— Ну а вчера он пришел уже с подмогой. Прямо ко мне в общагу — уж не знаю, как они на вахте просочились. С ним два уркагана — кепки на самых бровях, взгляды тяжелые, бычьи. И разговор, ясный перец, совсем другой пошел. «Ну что, студиозус, — цедит сквозь зубы тот, что покрупнее, с носом, как картофелина, — в кошки-мышки играть будем или по-хорошему рассчитаемся?» А Фима, Фима-то наш, стоит в сторонке, бледный, как ткань, и очи в пол. Типа, я не я, и лошадь не моя!

— И что ты? — спросил я, живо представляя себе эту мизансцену, пахнущую дешевой махоркой и неприкрытой угрозой.

— А я что? Вспомнил твой наказ. Заблеял, как овца, что денег ни копейки, что пойду по товарищам собираться, может, скинутся. Так этот, с носом, меня за грудки — цап! — и на стену припечатал. «Товарищи ваши, — рычит, — в библиотеке читают, а тут мы. Или ты до вечера червонцы из-под земли достанешь, или мы на личности твоей весь курс начертательной геометрии изобразим!». Ну и меня в лицо-то и приложил — для убедительности, так сказать, — Сенька осторожно, почти с нежностью, коснулся своего фингала. — И вот тут, Леня, в самый драматический момент, как в театре, дверь с косяка слетает!

В его глазах снова вспыхнул мальчишеский восторг.

— Влетают трое! Двое в форме, один в штатном, но с «наганом» в руке, так солидно его держит! «Всем на месте! Уголовный розыск!» Честное слово, я думал, это съёмка нового фильма! Фимины амбалы сразу сдулись, как проколотые камеры, руками вверх. А который главный, с носом, дернулся, так ему тот, что в штатном, наганом по затылку так ловко — тюк! — он и присел, как миленький. Фиму тоже под белые рученьки. Он, ясное дело, верещал, что он потерпевший, что ему законный долг не отдавали, а опер ему так спокойно — «ничего, гражданин, на Петровке разберемся. И про долг, и про ваших спутников, и про происхождение некоторых камешков, реализованных через ваш ломбард!». В общем, хлопцы со 2-го отдела его давно уже пасли.

Сенька умолк, тяжело дышит. Он выглядел как человек, сбросивший с себя не просто долг, а целую гору, давившую его, лишающую сна. Он не просто выкрутился — он прикоснулся к работе государственной машины, поучаствовал в чем-то настоящем, мужском, и вышел из этой передряги несломленным.

— Молодец, Сенька, — я искренне хлопнул его по плечу, и он слегка поморщился, ударившись по ушибленному настроению. — Не сдрейфил. Выдержал. Главное — урок из этого извлек.

— Еще какой! — горячо под захватом он. — Чтоб я еще раз с этой нэпманской шушерой связался! Да ни в жизнь! Уж лучше ночами на сортировочной горбатиться. Честнее, по крайней мере, и тревог меньше.

Я хмыкнул и отошел к окну. Внизу текла своею жизнью вечерняя Москва, гудела клаксонами, цокала копытами, куда-то спешила, переливаясь огнями.

— Ты не понял главного, Семен. Ты не просто с ушлым лавочником и парой урок столкнулся. Ты стал свидетелем, как заканчивается целая эпоха.

Сенька непонимающе уставился на меня.

— В каком это смысле?

— А в самом прямом. Кончилось их время! Это уже не частный случай, это система. Идет планерное удушение нэпманов. Налоги такие, что честному частнику не продохнуть. Законы такие, что любой шаг в сторону — и ты уже на лесоповале. Все, НЭПу кранты, скоро само это слово «нэпман» останется только в старых подшивках «Крокодил» да в протоколах ОГПУ.

Конечно, я и так знал, что НЭП к началу 30-х годов будет прикрыт за ненадобностью. Но теперь, работая с Бочаровым, я воочию увидел, почему это произошло. Если коротко — слишком уж много они воровали. Не отданные государству кредиты, мошенничество на сделках с государственными предприятиями, уклонение от налогов… и вот такие вот Ефимы Рафаиловичи среди нэпманов — считай, каждый первый. Неудивительно, что у партийного руководства, и так с неодобрением поглядывавшего на частника, в конце концов кончилось терпение!

— Государство, Сенька, скоро станет монополистом, во всем: в торговле, в производстве, и, судя по всему, даже в сельском хозяйстве. И в этой новой конструкции такие, как этот твой Фима, найдут себе место только под плинтусом, а его дружки-громилы отправятся строить Беломорканал.

— Чего строить? — не понял Семен.

— Не важно, — спохватившись, торопливо ответил я. — Ты, главное, вот что пойми: будущее — за инженерами, конструкторами, организаторами, за теми, кто плавит сталь и рисует чертежи. Спекулянтам там не место. Так что твой синяк, считай, это боевая отметина, знак отличия, полученный в последнем бою с частным личным укладом. Можешь гордиться!

— Так может, отметим? — подмигнул Сенька, доставая из-за пазухи бутылку рябиновой настойки.

— Надо бы, да некогда — видишь, чертеж надо доделать. Иди, лечи свой боевой орден. И на сопромат завтра, чтобы без опозданий!

* * *

О Сенькиной истории в курилках и коридорах училища зубоскалили еще добрую неделю, но затем жизнь вновь вошла в привычную колею. Наше конструкторское бюро работало не покладая рук: каждый вечер под висящими на шнурах низкими лампами, бросавшими на кульманы резкие, безжалостные круги света, склонялись десятки голов. Шелест ватмана, тонкий, нервный скрип грифеля о бумагу, споры о нюансах перевода дюймовых размеров в метрические — эта рабочая какофония была для меня и многих других студентов натуральной обыденностью. Мы, как хирурги, вскрывали стальное нутро швейцарских и американских станков, угадывая чужую, холодную мысль, силясь нащупать ее логику, и описать в чертеже.

В один из таких вечеров ко мне подошел Владимир Дикушин.

Он был, пожалуй, самой яркой звездой в нашем маленьком конструкторском созвездии. Невысокий, крепко сбитый, с вечно насупленными светлыми бровями и цепким, въедливым взглядом инженера, он сразу же стал вожаком группы, бившейся над самой неблагодарной практикой — упрощением иноземных конструкций. Для него не существовало авторитетов; на любой, самый хваленый «Цицинатти» или «Кольб», он смотрел с прищуром мастерового, оценивающего слишком мудреную машину: «Изящно, спору нет. А ну как в цеху накроется? Где на нее нутрянку сыскать?»

И вот он подошел ко мне с самым мрачным видом и положил на кульман два листа ватмана: шпиндельную бабку от токарного станка «Вандерер» и почти такой же узел от вертикально-фрезерного «Лоёве».

— Леонид, взгляни-ка, — самым ехидным голосом произнес он. — Вот два одинаковых по сути агрегата. Задача одна, а исполнение… словно два упрямых барана на мосту сошлись. У одного привод ременный, у другого — через «гитару». Корпуса разные, фланцы не совпадают, подшипники разные. Плюс, один в дюймовой, другой — в метрической системе. Каждый норовит по-своему извернуться! Мы просто тонем в этом разнообразии!

Он обвел рукой помещение, иллюстрируя свою мысль. Это был настоящий анатомический театр станков, целый пантеон капризных иноземных аппаратов, который мы пытались понять.

— Я думал, мы возьмем их машины, вытряхнем из нее все лишнее, удешевим и запустим в серию, — продолжал он, — а на деле выходит черти что! По сорок раз одно и то же переписываем. Упрощая один узел, мы рвем всю кинематическую цепь. Пытаясь скопировать в лоб, упираемся в наши заводы, в наш штат, где о сотых долях миллиметра читали только в книжках. Это путешествие по кругу, Леонид. Мы завязли в мелочах, а нужно ломать сам подход.

Привлеченный страстным тоном Дикушина, подошел Александр Владизиевский. Саша был старше нас, уже почти готовый инженер, серьезный, немного медлительный, с лицом мыслителя и рабочими руками. Он специализировался на автоматизации, на том, о чем мы пока только мечтали, — на поточных линиях.

— Что за шум, Володя? Опять с американцами воюешь? — спросил он с мягкой усмешкой.

Дикушин обернулся, глубоко набрал в грудь воздух и, понизив голос так, что его слышали только мы втроем, выпалил:

— Я предлагаю перестать заниматься ерундой. Мы просто тонем в этом копировании, когда могли бы заниматься более полезным делом. Нам нужен новый тип станка, который можно создать из стандартных агрегатов!

Он схватил огрызок карандаша и на чистом обороте начал быстро, размашисто рисовать.

— Вот! — он ткнул в сторону. — Это — силовая головка. Готовый, законченный узел. Подшипники, привод — все стандартное. Сделаем три типоразмера: малую, среднюю, большую. Вот, — рядом появился другой рисунок, — это стол. Тоже стандартный. Вот — механизм подачи. А тут, — появилась жирная, массивная фигура внизу, — станина. Литая, тяжелая, простая. А теперь… фокус!

Его карандаш запорхал над листом, соединяя фигуры.

— Ставим одну головку на станину, прилаживаем стол — получаем простой сверлильный станок. Ставим две головки друг против друга — двухсторонний агрегат для обработки картера трактора. Поворачиваем их под углом, крепим поворотный стол — и вот тебе машина для корпуса авиамотора! Понимаешь? Это как конструктор! Мы должны создать не станки, а набор универсальных узлов — «агрегатов»! Из этих кубиков мы сможем собрать что угодно, под любую деталь!

Он замолчал, глядя на нас горящими глазами. Владизиевский задумчиво потер подбородок.

— Идея красивая, Володя. Вот только с «допусками и посадками» будет беда. Чтобы один твой «агрегат» без подгонки и шабрения вставал на другое место, нужна такая точность, какую у нас и на оборонных заводах не сыщешь. Это не просто чертежи, это целая новая культура производства.

Дикушин с жаром возражал Владизиевскому, и пока они спорили, я, можно сказать, наслаждался моментом. Только что на моих глазах родилась идея агрегатного станка — очень высокопроизводительной и, в общем-то, правильной штуки.

— Отличная идея! — наконец, вмешался я в спор. — Я уж и сам об этом думал — кроме копирования, нам нужна еще и стандартизация, чтобы по сорок раз не изобретать велосипед и не перерисовывать аналогичные детали. А то, что требуется точность и взаимозаменяемость — так это ничего страшного! Только представьте: не нужно строить десять разных заводов для сотен типов станков. Во всех станках — стандартные шестерни, подшипники, двигатели, приборы управления. Возьмем у капиталистов все лучшее, а лишнее — отбросим! И вот что — для того, чтобы представить начальству «товар лицом», нужно хорошее название Как ты тогда говорил — «догоним и перегоним?» ДИП? Ну вот и отлично — будут станки линейки «ДИП»!

Все аж замолчали, захваченные грандиозностью перспектив. Стать ведущей конторой по станкостроению в СССР, определяющей конструктив большей части отечественного металлорежущего оборудования — это надо было осмыслить!

— Так, — я крепко хлопнул ладонью по столу, сгоняя с чертежей графитовую пыль. — Разговоры в сторону. Дикушин, с тебя— конструктив. Собирай группу, бери самых толковых. Владизиевский, за тобой — технология. Думай, как агрегаты делать массово и с наибольшей эффективностью. Как настроить контроль, какие нужны калибры, какая оснастка. Вам нужен отдельный кабинет? Будет. Доступ в мастерские без очереди? Обеспечу! Разрабатывайте эскизные проекты на три-четыре базовых узла. Как только на бумаге у вас будет первый рабочий прототип, который можно будет защитить перед самым въедливым профессором — сразу ко мне. Пойдем с ним вместе, в самые высокие инстанции!

* * *

Лето 1928 года принесло в Москву не только истомную асфальтовую духоту, но и ветер перемен из-за кремлевской стены. Июльский Пленум ЦК, подобный подземному толчку, проложил глубокую трещину в монолитном партийном руководстве, которое еще недавно, после разгрома левой оппозиции, казалось вполне себе незыблемым. Вчерашние соратники, Сталин и Бухарин, оказались на противоположных позициях, и гулкое эхо их противостояния докатилось до самых низовых ячеек, всколыхнув, в числе прочего, и наше МВТУ.

Информация просачивалась к нам дозированно, обрывками, в виде редакционных статей «Правды» и политических пересказов выступлений на закрытых партактивах. Но суть раскола была предельно ясной. Бухарин, «любимец партии» и главный теоретик, настаивал на сохранении НЭПа, мировом «врастании кулака в социализм» посредством сотрудничества, на стимулировании добровольной крестьянской кооперации. Его аргументация была, в общем, логична: нельзя резать курицу, несущую пусть не золотые, но все же вполне пригодные к реализации яйца. Сталин же, вооружившись суровым тезисом об усилении классовой борьбы по мере нашего продвижения к социализму, настаивал на чрезвычайщине. Прошлогодний кризис хлебозаготовок, когда деревня недодала жизненно важные миллионы пудов хлеба, стал его главным, неопровержимым козырем. Частник, кулак, саботирует строительство новой жизни, держит пролетарское государство за горло костлявой рукой голода. Поэтому нужна тотальная коллективизация, создание крупных, управляемых из центра хозяйств, которые станут надежными источниками зерна и проводником партийной воли в деревне.

Этот спор разделил многих, в том числе и нашу партийную организацию. В курилках, в аудиториях вспыхивали яростные, до хрипоты споры.

Самые ожесточенные баталии, правда, разворачивались в стенах парткома, в большой комнате с неизменным графином мутной воды на длинном, покрытом выцветшим красным сукном столе. Здесь, под строгим, испытующим взглядом Ленина с портрета, слова были не просто звуками, а оружием.

— Николай Иванович впал в опасное заблуждение, товарищи, — говорил Бочаров своим ровным, бесцветным голосом. Он никогда не кричал, но каждое его слово ложилось на стол тяжело, как чугунная заготовка. — Он смотрит на деревню из своего кабинета, видит цифры, балансы, таблицу. А мы видим реальность: кулацкие ямы, полные гниющего зерна и пустые полки в городских булочных. Партия не может быть заложницей мелкобуржуазной стихии: индустриализация требует хлеба, хлеб может дать только крупное, коллективное, механизированное хозяйство.

Ему страстно оппонировал профессор Алферов, старый большевик, еще с дореволюционным стажем, как их немного презрительно называли, «старая партийная борода». Алферов, действительно имевший бородку клинышком и ходивший в пенсне на черном шнурке, преподавал у нас политэкономию. Он принадлежал к той породе интеллигентов, которые искренне верили в гуманистический, а не казарменный идеал социализма.

— Но какой ценой, Николай Пахомович! Какой ценой! — восклицал он, и его пенсне подрагивало. — Владимир Ильич в своих последних работах черным по белому писал о кооперации как о столбовой, главной дороге к социализму для крестьянства! О добровольности, постепенности! А мы сейчас, по сути, возвращаемся к методам военного коммунизма, которые едва не погубили республику, что привели к антоновщине и Кронштадту! Мы хотим сломать крестьянина через колено, разрушить ту самую смычку города и деревни, о которой так пекся товарищ Ленин! Это приведет к катастрофе, к разгрому и отчуждению крестьянства!

— Это и есть усиление классовой борьбы, профессор! — мрачно отвечал Бочаров. — Вы боитесь обидеть кулака, а рабочего вам не жалко? Пока вы цитируете статьи семилетней давности, враг уже точит нож! Правый уклон — это и есть капитуляция перед кулачеством! Вы забыли лозунг Бухарина «Обогащайтесь!»? Он призывал обогащаться тех, кто сегодня прячет от нас хлеб! В начале НЭПа, может быть, и стоило так говорить, но сегодня такие лозунги — это предательство дела Октября!

Я сидел и слушал, и во мне боролись два человека. Один из двадцать первого века знал о грядущем голоде, о миллионах сломанных судеб, о трагедии раскулачивания. Конечно, профессор Алферов был совершенно прав. Но с другой стороны, я-то понимал, что в этом споре победит Сталин. Спорить с генеральной линией партии — равносильно политическому самоубийству. Надо было как-то извернуться, да так, чтобы самому не свернуть шею.

На одном из таких собраний, когда атмосфера накалилась до предела, Бочаров дал мне слово. В комнате стало тихо. Все знали о моей работе в КБ, о проекте ДИП.

Я встал, чувствуя на себе десятки взглядов — выжидающих, дружелюбных, любопытных.

— Товарищи, — начал я спокойно, — я не теоретик и не возьмусь судить о высоких материях, которые решает Центральный Комитет. Наша партийная ячейка — боевой отряд на конкретном участке фронта. И наша задача — не обсуждать приказы, а правильный способ их выполнения. И товарищ Сталин, и товарищ Бухарин, и уважаемый профессор Алферов, и другие товарищи говорят, по сути, об одном: о путях построения социализма. Но мне, как инженеру, кажется, что в пылу спора мы упускаем главное.

Я сделал паузу.

— Мы спорим, как убедить или заставить крестьянина отдать хлеб. А я хочу спросить: чем он этот хлеб должен вырастить? Деревянной сохой, которой пахали еще при Мономахе? Профессор Алферов говорит об экономической заинтересованности. А что может быть убедительнее для мужика, чем трактор «Фордзон», который за световой день вспашет столько, сколько он со своей клячей за неделю не осилит? Партия требует борьбы за хлеб. Так дайте же нашей армии хлеборобов надежное оружие!

Я повернулся к профессору:

— Вы правы, нельзя ломать крестьянина. Его можно и нужно переубедить. И тогда он сам пойдет в колхоз, а не из-под палки, потому что в одиночку бережно и эффективно использовать трактор, сеялку, молотилку ему будет не по силам. Коллективизация станет для него не кабалой, а единственно возможным способом приобщиться к цивилизации, к будущему.

Потом я посмотрел на «сталинцев»:

— И вы правы. Идет битва. Но главный наш враг в этом бою — не только «кулаки», а прежде всего — вековая техническая отсталость прежней России. Колхоз без машинно-тракторной станции — это узаконенная нищета в складчину. Это не шаг вперед.

Я чувствовал, как изменился воздух в комнате. Спор из раскаленной идеологической сферы переместился в холодную и простую технику.

— Товарищи, мы здесь — «технари». Наша задача, задача «бауманцев», коммунистов-инженеров, — я сделал ударение на слове «инженеров», — это наполнить схоластические споры стальной аргументацией. Дать стране трактор, комбайн, сеялку. Мы в нашем КБ сейчас бьемся над созданием серии универсальных агрегатных станков — серии ДИП. «Догнать и перегнать». Эти станки должны производить другие станки, двигатели, автомашины, тракторы. Вот наш ответ — практика социалистического строительства! Не лозунгами, а металлом! Не цитатами, а чертежами! Мы должны сделать коллективизацию не просто политически желательной, а прежде всего — целесообразной и выгодной для крестьян. Вот где проходит наш фронт, товарищи. На кульманах и у станков!

Я сел, чувствуя себя отъявленным демагогом. Ну а что? Я не выступаю против генеральной линии. В то же время и «головокружение от успехов» мне не пришьешь.

Даже профессор Алферов задумчиво изменился, признавая железную логику. Парторг Бочаров посмотрел на меня с новым, неподдельным уважением.

Вечером, когда мы с Бочаровым остались вдвоем, он, разбирая бумаги, не глядя, сказал:

— Правильно поступил, Брежнев. Очень правильно. Превратил теоретический спор в производственную задачу. Это и есть — ленинизм сегодня! Работай. Стране сейчас нужны не разговоры, а инженеры. Мы не запрашиваем цитаты, а за станки.

Эта история имела продолжение. Когда осень обрушила на Москву пронизывающий до самых костей ветер, я, благодаря содействию Бочарова, получил заветный пропуск в святую святых — в Свердловский зал Большого Кремлевского Дворца, где проходил ноябрьский Пленум ЦК. Я был «зрителем», допущенным на галерею зала без права голоса, одним из сотен приглашенных партактивистов.

Свердловский зал, называвшийся ранее «Екатерининский», был порождением другой, канувшей в Лету эпохи: тяжелые позолота лепнины, малиновые бархатные портьеры, исполинские хрустальные люстры, в которых трепетал скудный дневной свет. И в этой императорской роскоши, как в костюме с чужого плеча, сидели люди новой, пролетарской власти. Делегаты Пленума — в потертых кожаных тужурках и поношенных френчах, в выцветших гимнастерках и ситцевых косоворотках. Их лица, обветренные степными суховеями, изрезанные морщинами бессонных ночей и въевшейся угольной пылью, казались грубыми на фоне золоченых амуров и мраморных профилей царей.

Мне досталось место на приставном стуле в задних рядах. Моими соседями оказались двое. Слева — пожилой, рыжий мужчина с лицом, похожим на печеное яблоко, и мозолистыми, плохо гнущимися пальцами рабочего. Он представился коротко:

— Кириллов. Директор «Красного Профинтерна».

Справа оказался молодой человек в идеально отглаженной гимнастерке, с гладко зачесанными волосами и цепким, оценивающим взглядом. Он был из аппарата ЦК, из так называемого «сталинского призыва».

Заседание началось. После деловых, полных цифр докладов Молотова и Кагановича, на трибуну поднялся Бухарин. Он был бледен, но держался вызывающей прямотой. В зале стало тихо.

— Опять канитель разведет, — пробурчал Кириллов, устраиваясь на стуле, который скрипел под его тяжестью. — Теории… А на заводе план горит, металла нет. Резать надо, а не жевать.

— Правый уклон — это не канитель, товарищ, — не глядя на него, отчеканил молодой аппаратчик. — Это гнойник на теле партии! И его нужно вычистить, пока не развелась гангрена!

Опасения директора «Красного Профинтерна» вполне оправдались: товарищ Бухарин говорил долго и страстно. По-ленински грассируя и картавя, раскладывая по полочкам свои аргументы, он говорил о хрупкости смычки города и деревни, о том, что намечаемые меры по изъятию хлеба — это не политика, а авантюра, которая дорого обойдется стране.

— Мы не можем строить индустриализацию на методах военного коммунизма! — голос его срывался. — Это означает обложить крестьянство «военной данью», превратить его в колонию для пролетариата! Ленин предупреждал нас об опасности разрыва с крестьянским большинством! Мы рискуем получить не хлеб, а всеобщий бунт, новую, еще более страшную антоновщину!

— Интеллигенция вшивая! — процедил аппаратчик справа. — Кулака он жалеет!

— А что, если он прав? — тихо возразил я, скорее для себя. — Что, если деревня и впрямь встанет на дыбы?

Аппаратчик удостоил меня холодным взглядом.

— Деревня разная, товарищ. Бедняк и середняк пойдут за нами, как плуг за трактором. А открытых врагов, если понадобится, прижмем к ногтю. Для того она и «диктатура пролетариата».

После этого я счел за лучшее «не вякать».

Выступление Бухарина не встретило аплодисментов: его выслушали в ледяном, недружелюбном молчании. Было видно, как тяжело он переживает эту враждебность, как уходит из него сила. Он сражался за свою правду, но зал уже сделал свой выбор.

Потом началось выступление Сталина. Речь его предварили бурные, подобострастные аплодисменты. Дав им умолкнуть, генсек начал речь. Он не спорил с Бухариным в лоб, но его аргументы, простые и понятные каждому, в хлам разрушали бухаринские доводы.

— Товарищ Бухарин говорит о «дани». Да, дань, — с нажимом он произнес это слово, — или, если хотите, сверхналог. Мы должны его взять с крестьянства для нужд индустриализации. Наша промышленность едва стоит на ногах, ей нужна производительность. Мы отстали от передовых стран на пятьдесят, сто лет. Мы должны пробежать это расстояние через десять лет. Либо мы это сделаем, либо нас сомнут.

Он сделал паузу, обводя зал резким взглядом.

— Чтобы построить заводы, нужны машины. Чтобы купить машину за границей, нужна валюта. Валюту дает экспорт. А что мы можем экспортировать в больших количествах? Лес, пушнину и хлеб. Хлеб! Кулак хочет не давать хлеб по твердым ценам. Он хочет нажиться на трудностях советской власти. Он враг. И с врагом не договариваются, его уничтожают.

— Вот это по-нашему! Просто и ясно, — удовлетворенно выразился директор Кириллов. — А то — «врастание кулака в социализм»… Врастет он, как же. В горло нам врастет.

Сталин продолжал речь, и надо признать, оратор он был весьма неплохой. Конечно, красноречием Троцкого он не блистал, но зато формулировал свои мысли очень просто, понятно для самых далеких от политики людей. Он говорил о колхозах как о производственной необходимости, о фабриках по производству зерна, которые будут работать по плану.

— Товарищ Бухарин боится встречных мер. Но партия — это авангард, который должен вести за собой массы, и не плестись у них в хвосте. Иногда, для полезных дел, нужно идти против движения. Иногда нужно надавить. Чтобы выжать сок из лимона, его нужно раздавить!

Последняя фраза прозвучала в мертвой тишине. Это было просто, наглядно и… страшно.

Я смотрел на лица делегатов. Они слушали Сталина, затаив дыхание. Он говорил то, что они хотели услышать, то, что они понимали; давал им простые ответы на сложные вопросы, показал врага и призвал к битве. После интеллектуальных сомнений Бухарина его речь даровала партийцам уверенность и правоту.

Когда он закончил, зал взорвался аплодисментами. Это была новая овация, эпоха единения.

Я сидел, оглушенный. Понятно стало, как Сталин побеждает. Он ни в жизнь не убедил бы интеллектуалов, но зато с такими, как Кириллов, он разговаривал на их языке.

* * *

В перерыве Свердловский зал, только что бывший средством воль и идей, мгновенно распался на множество гудящих, движущихся островков. Делегаты разбредались, закуривали, сбивались в тесные группы, обмениваясь быстрыми репликами, тут и там слышался говор и смех.

Я, как и многие, вышел в коридор, в надежде приблизиться к генсеку, и увидел его почти сразу. В одном из боковых залов, куда вела широкая арка, Сталин стоял в окружении «ближнего круга»: я узнал Молотова, Кагановича и Калинина, тут же рядом маячил бритоголовый Косиор. Их лица, знакомые по газетным фотографиям, казались сюрреалистически близкими и в то же время недосягаемыми. Мимо прошел Кириллов — он как раз направился в сторону вождей, на ходу перекидываясь парой слов с кем-то из аппаратчиков. Я двинулся следом, держась почти вплотную и чувствуя себя самозванцем, пробивающимся за кулисы великого театра.

Я не рассчитывал ни на что. Просто стоял и смотрел. И тут произошло то, чего я не мог предвидеть. Сталин, на мгновение оторвавшись от разговора с Молотовым, обвел взглядом собравшихся. Его глаза, цепкие и внимательные, на долю секунды задержались на мне. В них не было узнавания, скорее, любопытство к незнакомому, слишком тревожному лицу. Затем он что-то тихо сказал Молотову и едва заметно повернулся в мою сторону.

Мир вокруг меня замер. Молотов, чуть повернувшись, громко, с добродушной улыбкой, произнес:

— А вот и молодежь наша, из «Буманки»! Иди сюда, товарищ, не робей. Иосиф Виссарионович хочет сказать пару слов.

Толпа расступилась передо мной, как вода перед ледоколом. Я шел по этому живому коридору, чувствуя последние десять шагов множество взглядов, и сердце мое колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Товарищ Брэжнев? Как идет учеба в Бауманском училище? — спросил Сталин, когда я подошел.

Все взоры присутствующих уставились на меня.

— Все хорошо, товарищ Сталин, — немного скованно ответил я.

— Что скажете о прениях? Вам, как будущему инженеру, чья позиция ближе?

— Правый уклон опасен, это очевидно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но спор идет о методах. Мне, как человеку технической специальности, видится, что сила колхоза не только в обобществлении земли. Его главная сила — в возможностях централизованного технического обеспечения.

Сталин чуть прищурился, внимательно глядя на меня.

— Продолжайте.

— Единоличник не может себе позволить трактор. А колхоз может. Точнее, не сам колхоз, а штат, через машинно-тракторные станции. Если мы дадим колхозам не только землю, но и МТС с грамотными механиками и агрономами с четким планом севооборота, производительность вырастет в разы. Это станет стальным аргументом для любого середняка. А если агрономов на всех не хватит, — добавил я, — нужно массово печатать простые, понятные методички и возлагать на каждого председателя ответственность за их изучение и исполнение под личную ответственность.

— Эта мысль мне знакома… — медленно проговорил он, и я понял, что он имеет в виду не только очевидность идеи, но и мои письма. — Вы об этом уже думали. Хорошо. А как дела у вас в училище? Ваше конструкторское бюро работает?

Сердце подпрыгнуло. Сталин в курсе моих дел!

— Работает, товарищ Сталин. И есть первые серьезные идеи. Идея, которая может перевернуть все наше станкостроение.

— Это смелое заявление, — в его глазах появился интерес.

— Мы столкнулись с проблемой: копировать заграничные станки в лоб — это тупик. Они слишком разные, сложные, требуют технологий, которых у нас пока нет. Один из наших лучших конструкторов, студент Дикушин, предложил революционный подход. Создавать станки не как монолитные машины, а как конструктор, из стандартных, унифицированных узлов: силовых головок, столов, станин. Как из кирпича складывать дом. Из этих «кубиков» можно будет на любом заводе собрать специализированный агрегат под любую задачу, под каждую конкретную деталь. Это позволит наладить массовое производство базовых узлов и в кратчайшие сроки вооружить нашу промышленность тысячами дешевых станков. Мы назвали эту будущую серию ДИП — «Догнать и перегнать».

Я перевел дух и решил пойти до конца.

— Но эта задача, Сталин, слишком сложна для студенческого товарищеского кружка. Чтобы она заработала, нужен государственный подход. Мы в КБ подумали — нам нужен головной, экспериментальный институт станкостроения. Его можно было бы создать на базе одного из московских заводов. Например, «Красного пролетария». Соединить науку и производство в одном количестве. Чтобы конструкторская мысль не отрывалась от цеха, цех сразу получал самые передовые разработки.

Сталин молчал, задумчиво попыхивая трубкой. Дым окутывал его лицо, делая его похожим на высеченный из гранита барельеф. Окружающие тоже затихли, ловя каждое слово.

— Институт… экспериментальный… на базе завода… — повторил он ключевые слова. — Это хорошая мысль! Задача государственной важности. А хорошие идеи нужно продвигать, товарищ Брэжнев!

Он замолчал, пристально глядя на меня.

— Ви делегированы сюда, должно быть, от парткома училища?

Я кивнул.

— В парткоме вам, наверное, уже тэсно. Такие дела нужно продвигать из центра. Подумайте о переводе в аппарат ЦК. В Оргбюро, например… чтобы ваши идэи быстрее доходили до партии.

Мурашки побежали у меня по спине. Вот это поворот!

— Это не приказ, — добавил он, как бы прочитав мои мысли, и в уголке его рта промелькнула тень усмешки. — Это… совэт.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен, и вновь обратился к Молотову. Меня как бы выключили из этого круга. А я вышел назад, в гул прокуренного коридора, совершенно не замечая окружающих.

Глава 11

Возвращение из Кремля в стены «Бауманки», казалось, вернуло меня с политических небес на землю, в нашу училищную реальность. Пока там, в наэлектризованной атмосфере Свердловского зала Кремля, решались судьбы страны, здесь, в гулких сводчатых коридорах, студенты зубрили сопромат. И вот возможность, о которой я так долго мечтал, стояла передо мною, как широко распахнутая дверь.

Оргбюро ЦК — не просто какая-то там канцелярия: это место, где подбирали и расставляли кадры по всей стране, где можно было зарекомендовать себя и сделать буквально вертикальный взлет к самым высотам власти. В общем, если правильно разыграть свои карты, это место превратится в натуральный карьерный трамплин. Попасть туда в двадцать два года, без высшего образования, было просто чертовски привлекательной возможностью. Такой шанс нельзя было упустить! И решать надо было срочно. Откладывать нельзя: в аппаратной игре промедление равносильно поражению. Но все следовало тщательно просчитать и взвесить.

Что у меня в активе на сегодняшний день? Я на четвертом курсе, впереди еще полтора года, а затем — дипломный проект, выпускные экзамены, диплом инженера. Уже сейчас я — руководитель КБ, а мои предложения касательно развития станкостроения находят отклик у высшего руководства. Диплом инженера — надежный кусок хлеба на всю жизнь, учитывая мои знания, вполне можно было надеяться уже в скором будущем занять пост руководителя станкостроительного центра. Может быть, не стоит «гнать лошадей»? В конце концов, тот, прежний, историчный Леонид Ильич до войны был практически незаметен. Может, это и позволило ему в нужный час скакнуть на самый верх? Вот полезу сейчас в партийные ряды на самый вид, а как это скажется на моей судьбе в 37-м году? Не лучше ли пока оставаться на хозяйственной работе, в конструкторской деятельности, тем более, что я знаю немало того, о чем нынешние мои современники даже не подозревают, и могу ОЧЕНЬ многого добиться.

Но, с другой стороны, приглядевшись к советским реалиям, я уже понял: в Советском Союзе можно быть гениальным конструктором, великим ученым, талантливым директором, но при этом и собственная твоя судьба, и судьба твоего КБ, твоего института все равно будет решаться одним человеком — первым секретарем партийного комитета. Он может дать тебе ресурсы, а может отнять, может поддержать твою идею, а может похоронить ее под сукном из-за каких-то своих, никому неведомых соображений. Партия здесь не просто «руководящая и направляющая сила», это — альфа и омега, стержень, на который нанизывается вся жизнь страны.

Пирамида власти абсолютно прозрачна, и на ее вершине стоит Партия. Директор завода должен выполнить план, который спустил ему Госплан. Госплан выполняет решения Совнаркома. А Совнарком выполняет решения Политбюро ЦК ВКП (б). И так — во всем!

Быть инженером — значит быть исполнителем, пусть и очень высокого ранга. Быть партийным работником — значит быть тем, кто ставит задачи. Инженер может построить лучший в мире завод. Но только партийный секретарь может решить, что именно этот завод будет производить: кастрюли или танки. И в этом была вся разница.

Нет, мне не следует замыкаться в рамках одной лишь технической роли. Слишком уж амбициозны мои замыслы: я хотел предотвратить голод 30-х, подготовить страну к войне, избежать массовых репрессий, а для этого всего нужно будет находиться не в конструкторском бюро, а в том кабинете, где принимаются решения. Пусть поначалу это будет скромный кабинет инструктора райкома или помощника секретаря обкома. Но это будет ступенька на лестнице, ведущей в Политбюро.

И, как бы ни были с виду скромны возможности инструктора Оргбюро ЦК, в реальности они были совершенно несопоставимы даже с очень высокими советскими или хозяйственными должностями. В общем, есть за что побороться!

И на следующий день я направился в партком, в кабинет Бочарова.

Николай Пахомович сидел за столом, заваленным бумагами. В кабинете, как всегда, было сильно накурено, пахло дешевым табаком и сургучом. Парторг принял меня с радостью.

— Садись, Леонид. Вижу, Пленум на тебя произвел впечатление.

— Не только Пленум, Николай Пахомович, — я сел на стул напротив него, и постарался, чтобы мое волнение не слишком бросалось в глаза. — Был разговор. Личный.

Я коротко, без лишних эмоций, пересказал политические беседы со Сталиным, завершив его «советом» о переводе в Оргбюро.

Бочаров слушал молча, постукивая по столу тупым концом карандаша. Его лицо ничего не выражало, но я видел, как он беспокоился. Когда я закончил, он еще с минуту молчал, глядя в окно на серый ноябрьский двор.

— Что ж, — произнес он наконец, поворачиваясь ко мне. — Поздравляю. Такое доверие дорогого стоит. И что ты решил?

— Написать заявление, конечно же. Но вот, пришел к вам, Николай Пахомович, за советом. Вы знаете эту кухню изнутри. Какие здесь могут быть подводные камни?

Бочаров невесело усмехнулся.

— Подводные камни… — произнеся это, он повел шеей, будто воротник френча вдруг начал его душить. — Аппарат ЦК, Леня, это тихий омут. Снаружи гладко, а под водой идут такие щуки, что и не снилось. Интриги, подсиживания, грызня…

Он подался вперед, понизив голос.

— Ты пойми, там нет последних мест. Каждая должность, каждое место — это чья-то сфера, где переплетаются разнообразные интересы. Ты можешь, сам того не ведая, претендовать на вакансию, которая уже обещана сыну какого-нибудь старого большевика или протеже влиятельного члена ЦК. И тогда тебя начнут тихо, методично топить. Завалят бумажной работой, подсунут документ с ошибкой, подстроят так, будто ты сочувствуешь оппозиции. Затем нашепчут руководству о твоей некомпетентности, склонности к «уклонам», или еще чего-нибудь. И даже поддержка товарища Сталина не всегда помогает — он высоко, а эти щуки плавают рядом с тобой. Будут капать ему на мозги постоянно, и в конце концов товарищ Сталин в тебе разочаруется. Потом они тебя съедят, и он даже не заметит.

Слова Бочарова подействовали, как ушат холодной воды. Конечно, я имел представление о политической борьбе на уровне Сталина и Бухарина, и безошибочно знал, на кого ставить, но совершенно не имел сведений про эту подковерную, ежедневную войну за место под солнцем.

— И что же делать, товарищ Бочаров? — спросил я.

— Действовать нужно, — задумчиво протянул Бочаров, барабаня пальцами по столешнице, — но аккуратно и с умом. Вслепую туда лезть нельзя. У меня остались старые связи в аппарате ЦК. Дай время — нужно прощупать почву. Поговорю с людьми, выясню, какая сейчас обстановка в Оргбюро, есть ли там вакансия, которая ни за кем не «закреплена». Узнаю, кто там сейчас заправляет, кто в силе, кто идет под откос, кто с кем против кого дружит, и потом дам тебе расклад. И ты будешь хоть немного ориентироваться, знать, с кем можно дружить, а кого следует обходить десятой дорогой. Только смотри — пока никаких телодвижений помимо меня не совершай! Надо все разведать и действовать наверняка.

Закурив, парторг посмотрел мне прямо в глаза, и во взгляде его таилась невысказанная, потаенная мысль: ты, Брежнев, мне, я — тебе. С его стороны это явно было не просто бескорыстное предложение помощи, нет: это была инвестиция, вложение и в мое, и в свое будущее. Он поставил на меня, и в будущем ожидал ответной благодарности. Так складываются советские кланы. Без них успешная карьера невозможна, но в будущем они станут одним из тех самых камней, что утопят Советский Союз.

— Спасибо, Николай Пахомович, — сказал я искренне, чувствуя огромную благодарность. — Я понимаю, чем вы рискуете ради меня. И я этого не забуду. Если все получится, вы всегда сможете на меня положиться.

Это была не просто благодарность. Это было обещание. Клятва верности в этой новой, непонятной мне игре.

Бочаров чуть заметно, удовлетворенно кивнул, и в его глазах я увидел блеск опытного игрока, который только что сделал многообещающую ставку.

— Хорошо, — сказал он уже своим обычным, деловым тоном. — Заявление пока не пиши. Жди моего сигнала. Учебу не запускай: диплом инженера тебе еще пригодится. В нашем деле крепкий тыл никогда не помешает.

Я вышел из парткома со спокойной душой. Теперь у меня был не только могущественный покровитель где-то в недосягаемой вышине, но и опытный союзник здесь, рядом, под боком. И это могло стать решающим фактором успеха.

* * *

Слухи в стенах училища перемещались быстрее сквозняка, гуляющего по длинным коридорам. Я еще даже не написал заявления, а неясная тень моего возможного ухода уже легла на привычный уклад жизни. Первым, кто пришел ко мне с вопросом, был Егор Суздальцев, новый комсомольский секретарь.

Егор, хоть и пришел в «Бауманку» с рабфака, уже зарекомендовал себя как основательный и вдумчивый парень. Недавно он сменил на посту скомпрометировавшего себя Ланского и относился ко мне, косвенно сыгравшем в его судьбе столь заметную роль, с некоторым пиететом. И вот, он подошел ко мне после лекции.

— Леонид, разговор есть, — без предисловий начал он, пока я складывал конспекты в потертый портфель. — Отойдем в сторонку?

Во взгляде его читалась неподдельная тревога.

— Хорошо, только недолго, куча дел еще на сегодня! — согласился я, и мы отошли к окну в конце коридора.

— Слухи идут, что ты на повышение уходишь, в ЦК. Это правда?

— Слухи, Егор, на то и слухи, — уклончиво ответил я. — Пока ничего не решено!

— Ну, дыма без огня не бывает, — нахмурился он. — Я не о том. Я о КБ. Ты его создал, ты его тянешь. А если ты уйдешь? Я справлюсь? Дикушин — гений, но он конструктор, а не организатор. Владизиевский — технолог. Там же все на твоем авторитете держится. Развалится все без тебя. И это же главное наше комсомольское дело, гордость всей ячейки!

Я видел, что он переживает искренне, не ради своего принципа, а ради общего дела. И это подкупило.

— Не развалится, — уверенно сказал я. — Наоборот, может вырасти в нечто большее. Я говорил с товарищами наверху… Есть идея на базе нашего КБ и «Красного пролетария» создать полноценный Экспериментальный научно-исследовательский институт металлорежущих станков.

При этих словах лицо Егора вытянулось. Перспектива его явно не обрадовала. Одно дело — руководить студенческим КБ, совсем другое — иметь дело с государственной махиной, с руководством завода, с маститыми инженерами.

— Институт? — переспросил он растерянно. — Так это же… меня там и на порог не пустят. Скажут, студент, иди учись.

И тут я понял, что передо мной потенциальный товарищ, союзник. Человек, которого можно и нужно привязать к себе с общими интересами. Примерно, как Бочаров — меня.

— А кто сказал, что тебя не пустят? — я положил ему руку на плечо. — Ты думаешь, в таком институте не будет своей партийной и комсомольской организации? Да там ячейка будет сильнее нашей! И ей понадобится секретарь. Толковый, проверенный, из рабочих, умеющий ладить с людьми. Такой, как ты. Если все получится, и я уйду наверх, как ты думаешь, кого я буду просить поставить на пост секретаря комсомола в этом новом институте? Мне там нужен будет свой, надежный человек.

Глаза у Суздальцева загорелись, тревога сменилась азартом. Он мгновенно оценил открывшуюся перспективу: из секретаря комсомола в вузе — в первых лицах ключевого промышленного НИИ.

— Так это… — начал он, но осёкся.

— Это значит, Егор, что нам нужно работать вместе, — закончил я за него. — Ты помогаешь мне здесь, чтобы все прошло гладко до моего ухода, а я потом тяну тебя за собой. Идет?

— Идет! — твердо ответил он, и мы обменялись крепким, рукопожатием.

Вернувшись в свою комнату, я впервые четко осознал, что начал формировать свою команду. Бочаров — сильный и опытный союзник, проводник в аппаратных лабиринтах; Егор Суздальцев — мой будущий фактотум в институте, честный и преданный исполнитель. В голову всплыл еще один образ — товарищ Мельников, секретарь горкома в Харькове. Человек, который поверил в меня тогда, после истории с письмами, и не отвернулся. Он засиделся в Харькове. Уверен, он будет на седьмом небе от счастья, если я помогу ему перебраться в Москву, на какую-нибудь ответственную должность в Наркомтяжпроме. Он будет обязан мне всем.

Бочаров, Суздальцев, Мельников… Состав моей будущей команды, моего клана вырисовывался все отчетливее. Игры на самом верху — опасны и сложны, и играть в них в одиночку было нельзя. Но все же интуитивно я чувствовал, что чисто «московской» команды будет для этого мало. Все эти люди — союзники по расчету, по общим интересам, по карьерным устремлениям. Мне же нужен был кто-то еще: люди, на кого можно безусловно положиться, чья верность не зависела от должностей и перспектив. Пришла пора вспомнить про старых друзей — Новикове и Грушевом.

Судьба Игната была мне неизвестна. Последний раз мы переписывались несколько лет назад с Коськой Грушевым — он собирался поступать в Днепропетровский университет и спрашивал совета, на какой факультет ему лучше идти. Про Игната он тогда написал, что тот работает на вновь запущенном Днепровском заводе, и тоже подумывает идти учиться. Так или иначе, оба парня показали себя толковыми и надежными друзьями, и могли бы стать частью моей будущей команды. Стоило их разыскать и возобновить дружбу, прерванную моим отъездом в Харьков. Надо написать по старому адресу: родители Кости наверняка сориентируют, где его искать!

И, конечно же, надо перетянуть сюда Лиду.

Она продолжала учиться в Харькове, на отлично сдавала все экзамены, очень увлеклась работой «моего» радиокружка. Внимательная и усидчивая, она уже прекрасно разбиралась в радиосхемах, так что мы в переписке даже спорили по поводу наилучшего устройства разных моделей передатчиков и приемников. Но увы, с переводом на наш факультет в «Бауманку» пока ничего не складывалось. В Советском Союзе переводом попасть в столицу, даже из столицы Советской Украины, оказалось не так просто. А жаль: такая верная, самоотверженная подруга — это самый надежный и верный человек. Ее можно будет оставить здесь, в училище, пристроить после окончания аспирантуру, а затем и в партком. Она будет моими глазами и ушами в «Бауманке», в этой кузнице кадров, сообщать мне о настроениях, о новых талантливых ребятах, о подковерных интригах. Надежнее ее не будет никого! С Лидой надо было что-то придумать, но пока ничего в голову не приходило.

В ожидании вестей от Бочарова я задумался о судьбе последнего своего предложения Сталину — создания станкостроительного института. Предложение прозвучало устно, в сутолоке кулуаров Пленума, и запросто могло попросту забыться. Стоило продублировать его на бумаге!

Осознав этот простой факт, в тот же вечер я заперся в своей съемной комнате. Декабрьский вечер за окном был черен и глух; под желтым светом лампы я разложил на столе стопку чистой бумаги. Передо мною стояла ответственейшая задача — я должен был перевести свои знания о будущем, свои инженерные догадки и политические амбиции на единственно понятный власти язык докладной записки.

Я писал всю ночь. Карандаш скрипел, сломался, и я снова его чинил перочинным ножом. Комната наполнилась запахом графита и потом от сопревшей спины. Я взвешивал каждое слово, каждую запятую. Это письмо должно было стать не просто обдумыванием, а программой действий, неотразимой в своем руководстве.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Товарищу СТАЛИНУ И. В.

О неотложных мерах по созданию отечественной станкостроительной промышленности и технической помощи нашей от зависимости от капиталистических стран

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!

Пленум ЦК со всей остротой поставил перед партией и страной историческую задачу — в кратчайшие сроки осуществить социалистическую индустриализацию. Вы совершенно верно определили: «мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние через десять лет. Либо мы это сделаем, либо нас сомнут».

Однако решение этой задачи упирается в самое узкое место нашей промышленности — станкостроение. Без современных станков мы не сможем построить ни тракторные заводы, ни авиамоторные, ни оборонные предприятия. Сегодня мы находимся в унизительной зависимости от закупок станков за границей, проводим ее за эту дефицитную валюту и позволяем себе милость капиталистов, которые в любой момент могут перекрыть этот кризисный критический канал.

На сегодняшний день в СССР отсутствует единый центр научной и конструкторской мысли в области станкостроения. Разработка новых станков ведется разрозненно, разработкой конструкторских бюро редких заводов. Это приводит к слепому копированию уже морально устаревших иностранных образцов, невероятному разнобою в типах и моделях станков, что делает почти невозможным их ремонт и обслуживание, распылению и без того скудных инженерных кадров и материальных ресурсов. Сегодня мы плетемся в хвосте у западной технологии. Это путь в тупик.

Для коренного перелома ситуации и выполнения поставленной задачи мы предлагаем создать единый государственный «мозговой центр» и экспериментальные основы отечественного станкостроения. Предлагаю назвать его Экспериментальный Научно-Исследовательский Институт Металлорежущих Станков (ЭНИМС).

ЭНИМС должен стать не просто одним из институтов, но промышленным штабом, локомотивом всей отрасли.

Основные задачи ЭНИМС:

Разработка и внедрение принципиально новых типов станков, в первую очередь — «агрегатных» станков из унифицированных, стандартных узлов (проект КБ МВТУ серии ДИП — «Догнать и перегнать», разработанный и уже получивший высокие оценки производственников). Это позволит в кратчайшие сроки наладить их массовое поточное производство.

Создание «технологических карт». ЭНИМС должен не просто создать чертежи, а разработать полный технологический процесс производства каждого нового станка, включая необходимые приспособления, оснастку и инструмент. Заводы должны получить не голую идею, а готовое руководство к устройству.

Централизованное испытание и стандартизация. Все новые станки, как отечественные, так и закупаемые по импорту, узлы и типовые детали (подшипники шестерни, и т.д.) должны проходить через ЭНИМС для проведения испытаний и выработки рекомендаций. Институт должен стать законодателем всех стандартов отрасли.

Для гармоничного взаимодействия науки и производства предлагаем создавать ЭНИМС не на пустом месте, а на базе одного из передовых московских заводов, например, завода «Красный пролетарий». Это позволит немедленно использовать его производственную деятельность в качестве экспериментальной базы.

Иосиф Виссарионович, создание ЭНИМС — это тот путь, что позволит нам, как требует того партия, успешно продвигаться вперед, к победе коммунизма!

С комприветом,

Студент МВТУ, член ВКП (б)

Л. Брежнев

Окончив письмо, я задумался. Бочаров просил, пока не будет ясности по поводу моих карьерных перспектив, не совершать никаких телодвижений помимо него. Может быть, стоит отослать письмо через него, или, хотя бы, показать ему?

Так я и сделал. Бочаров взял письмо и пообещал отправить его сам.

Началось ожидание.

Это было самое мучительное время. Дни тянулись, как вязкая патока. Я ходил на лекции, сидел над чертежами в КБ, слушал споры наших студентов-конструкторов о допусках и посадках, но все это происходило как в тумане, за звуконепроницаемым стеклом. Все мои мысли, все нервы были там, в Кремле, где решалась моя судьба.

Я снова и снова прокручивал в голове короткий разговор со Сталиным, и сомнения теснились в душе, приводя в отчаяние. Вдруг его слова были лишь брошенной походя фразой, о которой он через пять минут забыл? Что, если его «совет» являлся проверкой, и, последовав ему, я показал тем самым свой карьеризм и тщеславие? Тревога росла, а ответа не было. Прошла неделя, потом другая. Тревога давила, лишала сна. Наконец, уже в январе меня вызвал Бочаров. Когда я явился в партком, вид у Николая Пахомовича был как у врача, пришедшего с плохим диагнозом.

— Я был прав, Леонид, — сказал он без предисловий, — Насчет подводных камней. В Оргбюро их — целые пороги!

Я молчал, чувствуя, как холодеет в груди.

— Твое место, — Бочаров понизил голос, хотя в комнате мы были одни, — точнее, то место, куда тебя можно было бы пристроить, инструктором в Орграспредотдел, уже занято. Не официально, конечно, но по факту кандидат уже есть.

— И кто же? — выдавил я.

— Сын бывшего члена ЦКК, некий Аркадия Гольцман. Мальчик только что закончил Институт Красной Профессуры. «Золотой мальчик», так сказать. Его двигает сам заместитель заведующего Орграспредотделом, некто Ежов Николай Иванович. Человек очень влиятельный и, говорят, с мертвой хваткой.

Ежов. Эта фамилия, тогда еще не наводившая ужас на всю страну, прозвучала глухо и зловеще.

— Твое заявление, — продолжал Бочаров, глядя мне прямо в глаза, — Лежит на столе у Ежова. И он его не подпишет. Зачем ему какой-то студент из «Бауманки», когда у него есть свой, проверенный кандидат с хорошей партийной родословной?

Вот он, тупик. Яма, в которого я сам с таким рвением прыгнул.

— Но… разговор со Сталиным… — начал я, но Бочаров прервал меня усталым жестом.

— В том-то и дело, Леня. Ежов не знает, что это желание Хозяина. А Сталин прямого приказа не дал. Он дал «совет». И теперь твое заявление — это просто бумажка от неизвестного студента Брежнева. Ежов положит ее под сукно, и через месяц ее никто не вспомнит. А идти к нему и ссылаться на разговор с Генеральным Секретарем — это самоубийство. Он тут же доложит наверх, что какой-то наглый выскочка прикрывается именем товарища Сталина для решения своих карьерных вопросов. И все. Конец карьере!

Я сидел, раздавленный. Машина, в которую я так стремился попасть, готова была переехать меня, размазав по асфальту. Все мои планы, вся моя уверенность рассыпались в прах.

— Так что же, все? — спросил я глухо.

Бочаров встал, прошел в комнату.

— Не все, — сказал он после паузы. — У тебя в игре не одна карта, а две. Твое заявление о приеме на работу действительно может быть остановлено на столе у Ежова. Но есть и вторая бумага. Та, что про ЭНИМС. Я отправил ее в ЦК через своего старого товарища.

Он остановился напротив меня.

— Единственный шанс — если твоя вторая бумага, с большой государственной идеей, ляжет на стол Хозяину раньше, чем Ежов окончательно похоронит твое заявление о приеме. Если идея ему понравится, если он поставит резолюцию «Рассмотреть» или «Поддержать», то можно повернуть дело так, что ты должен получить партийный пост, чтобы возглавить или курировать это направление. Тогда Ежову придется тебя искать и предлагать работу. Понимаешь?

Я понимал. Как понимал и другое — ждать мне предстоит еще долго и неизвестно, прав ли Николай Пахомович в своих предположениях. Но ничего другого мне сейчас не оставалось.

Глава 12

Дни шли, а ничего не происходило. Мое заявление о переводе в аппарат Оргбюро ЦК, написанное твердой рукой и полное революционного энтузиазма, кануло в бездну партийной канцелярии. Прошла неделя, другая… месяц. Тишина! Бочаров лишь сочувственно качал головой и советовал набраться терпения. Он, как старый опытный аппаратчик, знал, что в этих коридорах время течет иначе — то замирает на годы, то несется вскачь, сметая карьеры и жизни. А мне не терпелось уже взяться за большие, общегосударственные дела. К тому же не отпускала тревога от сомнительной неоднозначности всей этой истории: Сталин дал совет, я ему последовал, а в ответ — молчание. В этой системе это самое молчание было страшнее прямого отказа: оно могло означать что угодно — от «про вас забыли» до «ваше дело лежит в папке с грифом 'враг народа».

Как-то после обеда я сидел в кабинете парткома, разбирая протоколы собраний. В комнате пахло дешевым табаком, чернилами и сургучом — неизменный аромат власти низового звена. Бочаров курил у окна, хмуро глядя на заснеженный двор. Вдруг на его столе пронзительно, требовательно зазвонил черный эбонитовый аппарат — прямая линия с горкомом, которую мы называли «вертушкой».

Бочаров встрепенулся, придавил папиросу в пепельнице и снял тяжелую трубку.

— Партком МВТУ, Бочаров слушает.

Лицо его мгновенно изменилось — оно буквально окаменело, губы сжались в нитку, глаза тревожно метнулись в мою сторону.

— Слушаю, товарищ… — почти прошептал он. — Да… Да, он здесь… Минуту.

Он медленно, словно неся в руке не трубку, а раскаленный слиток металла, протянул ее мне. Глаза его были круглыми от изумления и плохо скрытого страха.

— Тебя… — выдохнул он. — Из Секретариата ЦеКа!

Холодок пробежал у меня по спине, сердце ухнуло вниз и забилось где-то в районе желудка — частый, сухой стук. Я взял трубку. Рука слегка дрожала.

— Товарищ Брежнев? — раздался в ухе бесцветный, почти механический голос. — С вами будет говорить товарищ Сталин. Ждите!

Последовавшая затем пауза показалась мне вечностью. Я слышал лишь треск в линии и собственное дыхание. Бочаров замер у окна, превратившись в статую.

А потом раздался тот самый — тихий, с глухим, но отчетливым кавказским акцентом голос.

— Здравствуйте, товарищ Брэжнев!

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

— Я вот тут подумал… — начал он неторопливо, словно размышляя вслух. — Вы даете мне советы. Полезные советы, надо сказать. Я к ним, как ви могли замэтить, прислушиваюсь. Зверосовхозы организуются, ваше конструкторское бюро работает. А вот вы моим советам, кажется, слэдовать не торопитесь! Это что же — я испытиваю к вашим совэтам большее доверие, чем ви — к моим?

У меня перехватило дыхание. Мозг заработал с бешеной скоростью, пытаясь понять, что вообще происходит?

— Товарищ Сталин, я последовал вашему совету в тот же день, — твердо и отчетливо произнес я в трубку. — Больше месяца назад я подал заявление о переводе в аппарат Оргбюро, однако ответа до сих пор не получил!

В трубке снова повисла тишина. На этот раз она показалась мне другой — не ожидающей, а осмысливающей. Я живо представил, как он сидит в своем кремлевском кабинете, попыхивая трубкой, и его цепкие глаза чуть сузились. Определенно, он не сомневался в моих словах. Он сомневался в своей системе…

— Интерэсно… — наконец произнес он.

Всего одно слово. Но в нем содержалось все: и удивление, и скрытая угроза, направленная не на меня, а на тех невидимых мне людей, в чьих столах затерялось мое заявление.

— Хорошо, товарищ Брэжнев. Работайте.

В трубке раздались короткие гудки. Разговор был окончен.

Я медленно положил трубку на рычаг. Рубашка прилипла к спине. Я посмотрел на Бочарова. Тот сглотнул и вытер вспотевший лоб. Похоже, даже не слышав половины разговора, он все прекрасно понял

— Ну, Леонид… — выговорил он наконец. — Поздравляю. Кажется, твое терпение скоро будет вознаграждено.

Я кивнул, хотя внутри все переворачивалось. Это был не просто звонок. Это был сигнал. Сигнал о том, что я больше не безвестный студент, пишущий письма вождю. Я — фигура на его личной шахматной доске. И кто-то только что совершил очень неосторожный ход, попытавшись задвинуть эту фигуру куда-то в угол доски. Хозяин таких вещей не прощает.

Кремль. Кабинет Сталина.

Положив трубку, Иосиф Виссарионович несколько мгновений неподвижно сидел, глядя на телефонный аппарат. Его лицо, как всегда, не выражало ничего, кроме глубокой, сосредоточенной задумчивости. Он раскурил потухшую трубку, и кольца сизого дыма медленно поплыли к высокому потолку. «Больше месяца нет ответа». Эта фраза, сказанная молодым, уверенным голосом, застряла в его сознании, как заноза.

Он не сомневался, что Брежнев говорит правду. В этом парне была странная, нездешняя прямота, которая одновременно и подкупала, и настораживала. Но сейчас дело было не в Брежневе. Дело было в механизме. В его механизме, который он так тщательно выстраивал, смазывал и отлаживал. И вот теперь оказалось, что какая-то шестеренка в нем проворачивается вхолостую. Или, что хуже, ее намеренно заклинили!

Он нажал кнопку на коммутаторе.

— Соедините меня с товарищем Молотовым. — приказал он секретарю.

Через полминуты в трубке раздался суховатый, аккуратный голос председателя Совнаркома и одного из руководителей Оргбюро.

— Слушаю, Коба.

— Слава, — начал Сталин без предисловий, — у нас с тобой в аппарате, кажется, завелись слишком умные товарищи. Которые имеют смэлость решать за нас, чьи заявления рассматривать, а чьи — класть под сукно!

Молотов на том конце провода ощутимо напрягся. Этот старый, исполнительный партийный бюрократ прекрасно знал, что такой тон не сулит ничего хорошего.

— О ком речь, товарищ Сталин? — отставив фамильярное «Коба», спросил он более формально.

— Есть такой молодой товарищ, Брэжнев. Из МВТУ. Помнишь, я тэбе говорил? Идеи у него интересные. По моей рекомендации он подал заявление на работу в аппарат Оргбюро. Говорит, подал больше месяца назад, а ответа нет до сих пор. Ты разберись, пожалуйста, в своем хозяйстве. Выясни, в каком именно столе это заявление обрело вечный покой. И почему.

— Понял, Коба, — коротко ответил Молотов. Он знал, что это не просьба. — Разберусь немедленно.

Сталин повесил трубку. Он был спокоен. Он дернул за нужную ниточку, и теперь весь механизм придет в движение.

* * *

Вячеслав Молотов, положив трубку, несколько секунд смотрел перед собой, аккуратно поправляя пенсне. «Протеже самого Хозяина». Это было серьезно. Он не знал, чем именно этот Брежнев так заинтересовал Сталина, но выяснять это было не его делом. Его дело — исполнять.

Он вызвал к себе своих заместителей, отвечавших за кадровые вопросы в аппарате. Когда в его просторном кабинете собрались трое, включая невысокого, подвижного Николая Ежова, заведовавшего орграспредотделом, Молотов задал всего один вопрос, глядя поверх очков:

— Товарищи, у кого из вас в столе лежит заявление от товарища Брежнева из МВТУ?

Двое заместителей недоуменно переглянулись. Ежов на мгновение замер. Его мозг, натренированный на запоминание тысяч фамилий и дел, мгновенно выдал нужную информацию. Фамилия была знакомая. Да, он помнил. Заявление пришло около месяца назад с весьма впечатляющими рекомендациями из парторганизации МВТУ. Он его просмотрел и отложил в папку «К рассмотрению». Мест в аппарате действительно не было, а те, что освобождались, предназначались для «своих», проверенных людей.

— У меня, Вячеслав Михайлович, — ответил Ежов ровным голосом, стараясь, чтобы в нем не прозвучало ни удивления, ни беспокойства. — Заявление находится на рассмотрении. Просто в данный момент нет подходящих вакансий.

Молотов снял пенсне и протер стекла чистым носовым платком.

— Николай Иванович, — сказал он медленно, отчетливо выговаривая каждое слово. — Вакансию нужно найти. Срочно. Товарищ Брежнев — человек, в котором лично заинтересован товарищ Сталин. Я надеюсь, мне не нужно объяснять, что это значит? Необходимо дать ход этому заявлению немедленно!

Лицо Ежова осталось бесстрастным, но внутри у него все похолодело. «Протеже Хозяина». Вот оно что! Он мысленно возблагодарил свою привычку ничего не выбрасывать. Если бы он, как собирался, отправил это заявление в архив, сейчас бы ему пришлось очень несладко!

Но одновременно его охватила досада. Он давно уже обещал теплое местечко в аппарате сыну одного старого большевика, привыкшему получать все по звонку. Теперь придется его вежливо «обломать», сославшись на внезапно изменившиеся обстоятельства. Это было неприятно — можно было испортить отношения с уважаемыми людьми. Но приказ есть приказ.

— Все понятно, Вячеслав Михайлович, — ответил Ежов, вставая. — Будет исполнено. Завтра же товарищ Брежнев будет вызван на комиссию.

Выйдя из кабинета Молотова, Ежов быстро шел по коридору, и на его лице впервые за долгое время играла злая, досадливая гримаса. Какой-то безвестный студент из технического училища спутал ему все карты. Нужно будет присмотреться к этому Брежневу. И повнимательнее!

* * *

На следующий день после звонка Сталина меня вызвали на комиссию, причем сделали это не по телефону. В партком МВТУ пришел молчаливый молодой человек в сером штатском костюме, который, не представляясь, лишь коротко бросил: «Товарищ Брежнев? Пройдемте».

Мы вышли на заснеженную улицу и пешком направились к Старой площади. Мой провожатый не проронил ни слова, и это молчание было красноречивее любых инструкций.

Здание ЦК на Старой площади, дом 4, я уже видел снаружи, но теперь впервые вошел внутрь через главный подъезд. Миновав пост охраны, где мой спутник лишь молча показал красную книжечку пропуска, мы оказались в мире гулких коридоров, ковровых дорожек и вечной, напряженной тишины, нарушаемой лишь стрекотом пишущих машинок из-за обитых дерматином дверей.

Меня провели на третий этаж, в приемную Орграспредотдела.

— Ждите, — бросил мой провожатый и исчез в одной из дверей.

Я сел на жесткий стул. В приемной было несколько человек, и все они сидели молча, с одинаково каменными лицами, молча глядя кто куда и украдкой рассматривая меня. Через десять минут дверь кабинета открылась, и секретарь кивнул в мою сторону: «Товарищ Ежов вас примет».

Кабинет Николая Ивановича Ежова был обставлен скромно, почти аскетично. Тяжелый дубовый стол, несколько стульев, шкаф с папками. Сам Ежов, сидел за столом и что-то быстро писал. Он был невысок, но в его подвижной фигуре чувствовалась сжатая пружина энергии. Он поднял на меня колючие глаза-буравчики, и мне показалось, что он пытается заглянуть куда-то вглубь, под кожу. Мерзкое чувство, надо сказать!

— Садитесь, товарищ Брежнев, — тихо, но отчетливо произнес он.

Я сел. На столе перед ним лежало мое личное дело.

— Значит, в аппарат ЦК хотите? — спросил он, перелистывая бумаги и не глядя на меня. — Работа ответственная. Требует дисциплины, и преданности делу партии.

— Я понимаю, товарищ Ежов. Готов служить партии на любом посту.

— Хорошо, — он захлопнул папку. Разговор окончился, так и не начавшись. — Идите в сектор учета кадров, к товарищу Боброву. Кабинет триста двенадцатый. Оформляйтесь.

Я встал, коротко кивнул и вышел. Вся «комиссия» заняла не больше трех минут.

Кабинет № 312 оказался большой комнатой, заставленной до потолка деревянными стеллажами с тысячами папок. Здесь царил дух канцелярии — пахло бумагой, клеем и пылью. За столом сидел аккуратный, сухой человек в очках и нарукавниках, представившийся товарищем Бобровым. Он был воплощением партийной бюрократии — точный, педантичный, безэмоциональный.

— Заявление, автобиография, анкета, две фотографии три на четыре, — монотонно перечислял он, заглядывая в мое дело. — Так. Автобиографию нужно переписать. От руки, подробно, с указанием всех мест работы и учебы, а также вашего участия в общественной жизни. Вот вам бумага и чернила.

Следующий час я корпел над своей жизнью, тщательно выводя буквы. В моей прошлой жизни это назвали бы «составлением резюме», но здесь это было чем-то большим — исповедью, документом, который будут изучать под микроскопом.

— Готово, — сказал наконец Бобров, приняв исписанные листы. — Теперь в комендатуру. Первый этаж, кабинет сто четыре. Оформите там пропуск.

Комендатура оказалась совсем другим миром. Здесь не пахло бумагой, здесь пахло кожей, оружейным маслом и властью иного рода — властью ОГПУ. За столом сидел широкоплечий человек с квадратной челюстью и холодными, выцветшими глазами. На табличке было написано: «Лацис Я. П.». Я узнал эту фамилию — один из старых чекистов.

— Документы, — не здороваясь, бросил он.

Я протянул направление от Боброва. Лацис изучил его, затем достал бланк пропуска. Вклеил мою фотографию, что-то вписал, поставил несколько печатей.

— Вот, — он протянул мне красную книжечку. — Ваш пропуск. Номер триста семьдесят два. Запомните. Вход в здание и выход — только по пропуску. Передавать кому-либо — строжайше запрещено. Утеря пропуска — государственное преступление. Поняли?

— Так точно, понял.

— В здании курить только в отведенных местах. Разговоры на неслужебные темы не вести. Обо всем подозрительном немедленно докладывать дежурному коменданту. Все ясно?

— Ясно.

Я вышел из комендатуры, сжимая в руке свой пропуск. У меня теперь есть доступ в святая святых — в Кремль. Ключ к власти, к информации, к самой сердцевине партийной системы!

Вернувшись на третий этаж, я снова зашел к Боброву.

— Все оформили? Хорошо. Ваше рабочее место — в кабинете триста восемнадцатом. Должность — инструктор. Вот ваше первое задание.

Он протянул мне толстую папку с надписью «Личные дела. Номенклатура Наркомтяжпрома».

В кабинете № 318 сидели еще трое мужчин, моих будущих коллег. Они окинули меня быстрыми, оценивающими взглядами. На одном из столов уже стояла табличка с моей фамилией. Я сел, положил перед собой папку, открыл ее. На меня смотрели фотографии и сухие строчки биографий директоров заводов, инженеров, парторгов — людей, чьи судьбы отныне в какой-то мере зависели и от справок, которые я буду составлять.

Так я стал винтиком в огромной машине — маленьким, но вкрученным очень близко к главному механизму. Но в системе, где неформальная близость к Вождю была много важнее занимаемого поста, даже самый маленький винтик может значить очень много. И я собирался использовать это положение по полной.

* * *

После назначения в аппарат Оргбюро моя жизнь круто изменилась. Прозябание в общежитии и съемных углах закончилось. Меня, как ответственного работника ЦК, поселили в знаменитом «Пятом Доме Советов» — бывшей «Лоскутной» гостинице на Тверской, дом 5.

Снаружи это было монументальное, чуть эклектичное здание, построенное еще до революции с размахом, присущим московскому купечеству. Серый гранитный цоколь, массивные пилястры, лепнина под карнизом и широкие окна, теперь смотревшие на бурлящую Тверскую, полную дребезжащих трамваев, редких автомобилей и снующих толп. Прежний шик поблек, с фасада исчезли позолоченные вывески, но сама архитектура внушала уважение, говорила о прочности и статусе. Раньше здесь останавливались богатые коммерсанты, теперь — новая знать, партийная номенклатура.

Внутри была совсем другая картина. Широкая мраморная лестница, по которой когда-то шуршали кринолинами купеческие дочки, была затерта тысячами сапог и ботинок. На стенах в просторном вестибюле висели агитационные плакаты и портреты вождей. Вместо портье за конторкой сидел строгий комендант с красной повязкой на рукаве. Воздух был пропитан смесью запахов махорки, дешевой столовской еды и чего-то неуловимо казенного. Дух роскоши выветрился, оставив лишь пустую оболочку. Коридоры, застеленные красными ковровыми дорожками, были длинными и гулкими. Двери бывших гостиничных номеров теперь вели в коммунальные квартиры или, как в моем случае, в небольшие отдельные комнаты для одиноких ответственных работников.

Мне досталась небольшая, метров, наверное, двенадцать, комната на четвертом этаже. Наверное, при проклятом царизме это был один из самых дешевых «нумеров»; но после общежития и съемной коморки она показалась мне царскими хоромами. Особенно поражал высоченный, метра под четыре, потолок с остатками тронутой желтыми потеками лепнины. Большое окно, тоже очень высокое, выходило не на шумную Тверскую, а в тихий внутренний двор-колодец, отчего в комнате всегда царил легкий полумрак. Пол был из старого, но добротного дубового паркета, уложенного «елочкой» и скрипевшего под ногами почти в любом месте, выдавая каждый мой шаг. Стены были оклеены простенькими явно не первой свежести бумажными обоями в мелкий цветочек, и тоже давно ожидали милосердной руки отделочника, что прервет их затянувшийся бренный путь. Из мебели здесь имелась железная кровать с панцирной сеткой и комковатым ватным матрасом, старинный деревянный стол у окна, два жестких венских стула и небольшой шаткий шкаф для одежды. Роскошью по сравнению с общагой казалась настольная лампа с зеленым абажуром, позволявшая работать по вечерам.

Радовало наличие центрального, водяного отопления: под окном располагался массивный чугунный радиатор-гармошка, который зимой то еле теплился, то раскалялся так, что к нему нельзя было прикоснуться. Ни о какой ванной комнате, конечно, и речи не шло: удобства — общий туалет и умывальник с холодной водой — находились в конце длинного коридора; горячая вода оставалась доступна лишь в городских банях. Но все равно, свои четыре стены, свой ключ, возможность закрыть дверь и остаться одному — по тем временам это было абсолютно немыслимой роскошью.

Но самым интересным в «Пятом Доме Советов» были, конечно, не бытовые условия, а соседи. По большей части тут селили не особо ответственных работников — в основном здесь жил технический персонал, то, что в мое время называется «офисный планктон». Но бывали и исключения, и я, проходя по коридору к себе, иной раз сталкивался с людьми, чьи имена были слишком хорошо известны мне из будущего.

Буквально через несколько дверей от меня жил мой непосредственный начальник — Николай Иванович Ежов. Я узнал его сразу, хватило одной встречи, — невысокий, подвижный, с цепким, пронзительным взглядом. Тогда, в 1929-м, он был лишь одним из руководителей Орграспредотдела, и, конечно же, никто и представить не мог, что этот скромный аппаратчик через несколько лет превратится в «железного наркома» и олицетворение Большого террора. Он всегда здоровался первым, сухо, но вежливо, и в его глазах я всякий раз видел холодное, оценивающее любопытство. Он явно пытался понять, что я за фрукт и чьим протеже являюсь.

Но, встретить Ежова в Пятом Доме Советов было вполне ожидаемо. А вот когда я увидел тут Бухарина, то, прямо скажем, оторопел. Пару раз столкнувшись на лестнице с усталым немолодым человеком с профессорской бородкой, я не сразу узнал его — настолько он изменился. Да и мог ли я предполагать, что «сам» Бухарин вдруг окажется здесь, среди партийной «мелочи»? Но это было именно так: снятый после разгрома «правого уклона» со всех постов, выселенный из кремлевской квартиры, и, наконец брошенный женой, он проживал теперь в такой же как у меня, разве что — чуть более просторной квартире. При встречах он выглядел уставшим и осунувшимся, но всегда приветливо кивал. Глядя на него, я думал о том, какая ирония судьбы — жить под одной крышей с человеком, который через несколько лет подпишет тебе смертный приговор.

* * *

Итак, я достиг вожделенной работы в ЦК партии. Казалось — живи и радуйся. Но в действительности моим первым и доминирующим чувством стало глубокое разочарование.

Вся моя работа в Орграспредотделе напоминала погружение в бумажный океан. Каждый день Ежов или один из его помощников подкидывали мне новые папки: личные дела работников Наркомпроса, жалобы на секретаря райкома из-под Тулы, списки кандидатов на выдвижение в Наркомземе. Я послушно готовил справки, сверял анкеты, писал характеристики. Это была полезная школа, я узнавал внутреннюю кухню аппарата, но с каждым днем все отчетливее понимал: меня засасывает болото рутины. Я превращался в обычного кадровика, в то время как мои настоящие цели были совсем в другом.

Сталин дал мне поручение курировать ЭНИМС. Пусть не прямо, но его совет был как раз после моего предложения об ЭНИМС с посылом, чтобы я его сам здесь и реализовывал. Но на практике это тонуло в текучке. Я не мог заниматься стратегическим проектом, тратя по десять часов в день на разбор кляуз и проверку биографий. Ежов, казалось, намеренно заваливал меня работой, не имеющей отношения к науке и технике. Он либо проверял меня на прочность, либо просто использовал как очередную рабочую лошадку, не вникая в суть моих интересов. Ждать, пока он сам вспомнит о поручении вождя, было бессмысленно. Нужно было действовать.

Вечером, в своей комнате на Тверской, я сел за стол и написал короткое, но емкое письмо. Адресат — товарищ Сталин.

Глава 13

«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!» — вывел я сакраментальную фразу и задумался. Не копаю ли я сейчас себе яму? С Ежовым и так отношения не ахти, а после этой кляузы на всех попытках наладить рабочее взаимодействие будет окончательно поставлен крест. Конечно, черт бы с ним, с Ежовым, — без санкции Хозяина он все равно мне ничего не сделает, даже когда станет наркомом НКВД, а без сталинской поддержки меня непременно съедят и так. Вопрос в другом — в ВКП (б) не принято кочевряжиться, воротя нос от одних поручений и выпрашивая себе другие. Вот не принято, и всё тут! Куда партия (в лице вышестоящих товарищей, конечно же) тебя направит — там и изволь служить трудовому народу. Зашлют из Москвы за полярный круг — не жалуйся, прими партийное задание как должное и с честью неси белым медведям свет коммунистического будущего! Так что это мое письмо можно трактовать как проявление неуважения и зазнайства.

Но что поделать? Ведь я не такой как все, я очень даже особенный, потому что прекрасно знаю, что ждет нас в будущем. По многим направлениям. И это мое знание способно помочь избежать ошибок и «срезать углы», где только возможно. А если меня будут использовать как самого обычного инструктора орготдела ЦК — толку с этого будет мало. Много меньше, если я просто пойду по хозяйственной части. Этих инструкторов используют в хвост и в гриву, на самых разных направлениях. Подбор кадров, составление характеристик, назначения и перемещения партийных работников, проверка исполнения решений ЦК на местах, разбор жалоб и конфликтов — чего только не взваливают на инструкторов ЦК! И, несмотря на скромное название должности, инструктор ЦК обладает огромной властью, особенно в командировках, когда инспектирует состояние дел «на местах». Его приезд куда-нибудь в губком всегда событие чрезвычайной важности: ведь для местного руководства он является прямым представителем Сталина и ЦК, этаким «флигель-адъютантом Его Величества». Секретарь обкома, который в своей области был полновластным хозяином, перед инструктором ЦК должен отчитываться, объясняться и с трепетом принимать его указания, а негативный отчет инструктора может стоить местному руководителю не только карьеры, но и свободы. Поэтому инструкторов боятся, им стараются угодить, показать дела в лучшем свете.

Да только мне все это неинтересно. Не хочу быть простым проводником сталинской воли, хочу сам влиять на ход дела в тех сферах, где могу принести наибольшую пользу.

А значит, письму быть. Только надо предельно аккуратно донести мысль, что я могу быть полезен именно на узком, специализированном участке партийного контроля за наукой и техникой, а не считать удои и трудодни.

Еще раз все взвесив и глубоко вздохнув, я продолжил:

'Выполняя Ваши указания, я приступил к работе в аппарате Орграспредотдела ЦК. Однако текущая работа по общим кадровым вопросам отнимает все время и не позволяет в полной мере сосредоточиться на порученном Вами направлении — партийном кураторстве научно-технической сферы и, в частности, на организации ЭНИМС.

Прошу Вас разрешить мне сконцентрировать свою деятельность исключительно на этом участке работы, освободив от прочих обязанностей. Считаю, что создание собственной передовой школы станкостроения и, шире, школы советского конструирования является задачей первостепенной государственной важности, требующей самых квалифицированных кадров и полного погружения в проблематику.

С комприветом, Инструктор Орготдела ЦК ВКП (б) Л. И. Брежнев'.

Закончив, я еще раз перечитал письмо. Нет, я не жаловался на Ежова — в сущности, он делал то, что положено. Но я констатировал факт неэффективного применения моих способностей и просил уточнить приоритеты. Да, это был рискованный ход — я, по сути, просил для себя особого положения. Но я очень надеялся и ставил на то, что для Сталина реальное дело важнее формальной субординации.

* * *

Примерно через неделю меня вызвали к Сталину. На этот раз я шел в его кабинет уже не как проситель, а как сотрудник аппарата.

Он сидел за своим знаменитым столом, заваленным бумагами, и курил трубку.

— Ну что, товарищ Брежнев, — сказал он, указав мне на стул, — нравится вам у нас, в ЦеКа?

— Работа нужная, товарищ Сталин, — дипломатично ответил я. — Но думаю, я способен на большее.

Он усмехнулся в усы.

— Ви правы, товарищ Брэжнев. Перебирать бумажки — это важно. Но есть дела поважнее. Ви выдвигали идею насчет конструкторских бюро, насчет своей школы станкостроения. Хорошая идея. Партия ее поддерживает. Но идею мало выдвинуть, ее надо воплотить. А для этого нужны люди и организация.

Он сделал паузу, внимательно глядя на меня.

— Я согласен, вам не стоит засиживаться на технической работе. Ваше место — там, где решаются вопросы по существу. Раз так рветесь, займитесь партийным строительством в науке и технике. Это новое, важное направление. Начните с того, что сами предложили. Вот этот ваш… ЭНИМС, Экспериментальный научно-исследовательский институт металлорежущих станков. Хорошее название. Берите это дело под свое кураторство.

У меня перехватило дыхание. Это был карт-бланш. Отлично! Сначала станкостроение, ЭНИМС, а там, глядишь, и остальные отрасли подтянем!

— Раз инициатива ваша, — продолжал Сталин, словно не замечая моего состояния, — то вам и карты в руки. Подбирайте людей. Директора, парторга, инженеров. Составьте штатное расписание, смету. Представьте на утверждение. Но помните, спрашивать за результат я буду также с вас!

— Я понимаю, товарищ Сталин. Надеюсь, я оправдаю доверие партии!

— И я надеюсь, — коротко сказал он. — Идите, работайте.

Через день меня вызвал к себе Ежов. Он как обычно сидел за своим столом, под светом зеленого абажура. На лице его не было ни тени эмоций, но я почувствовал, что атмосфера в кабинете изменилась.

— Товарищ Брежнев, — сказал он ровным голосом, — поступило указание: отныне вы занимаетесь исключительно вопросами научно-технических кадров и организацией Экспериментального института металлорежущих станков. Всю остальную работу с вас снимаю. Представьте мне на утверждение структуру и кандидатуры на руководящие посты.

Он не сказал, откуда поступило указание, но мы оба прекрасно это знали.

* * *

После этого разговора внешне ничего не поменялось. Я остался работать в том же кабинете, моя должность осталась «инструктор ЦК», как не поменялось и место проживания. Но вот атмосфера на рабочем месте сменилась разительно. Еще день назад я был таким же, как все, только «выскочкой». Непонятный студент, каким-то образом оказавшийся в их рядах. А сейчас я курировал собственное направление, назначен на него самим Хозяином, который почему-то мне благоволит. Хоть разговаривать на посторонние темы в этих стенах и запрещено, об этом меня еще комендант предупреждал, но когда это останавливало интриганов всех мастей? А другие сюда и не попадают. Так что теперь все окружающие точно знали, что я протеже Сталина и относились с опаской и желанием приобщиться. Я тоже не хотел выпадать из круга общения, чтобы не пропустить внезапный удар, если против меня захотят плести интриги. Пришлось научиться курить, ведь единственное место, где можно относительно спокойно переброситься парой фраз, встретить кого-то из другого отдела была курилка. Там я осторожно «наводил мосты» с людьми, которых мне советовал Бочаров, еще собирая информацию про расклады в Оргбюро.

Но все это шло фоном, а основное мое внимание занимало новое дело. На мне была работа по «инструктированию» научно-конструкторской сферы, и прежде всего — моего детища ЭНИМС.

Теперь, когда у меня были развязаны руки, можно было засесть за разработку штатного расписания и подбор команды. Это была моя первая настоящая возможность расставить на ключевые посты своих людей. Я действовал, руководствуясь несколькими принципами: компетентность, личная преданность и, конечно, аппаратная целесообразность.

Первым делом — директор. Здесь не могло быть двух мнений. На первых порах им должен был стать профессор Владимир Иванович Климов, декан механического факультета МВТУ. Человек, с самого начала поверивший в идею студенческого КБ и обладавший непререкаемым авторитетом, как в научных, так и в инженерных кругах. Его назначение было бы логичным и понятным для всех. Он — технический мозг проекта. Со временем, конечно, его надо будет перенаправить на выполнение особо ответственного задания разработки авиационных двигателей, а вместо него поставить Дикушина или Владизиевского, но пока… пока нет ничего важнее станков.

Дальше — партийная вертикаль. Без надежного парторга любой директор будет бессилен. На эту должность я, не колеблясь, предложил Николая Пахомовича Бочарова. Мой наставник в парткоме МВТУ, умный и осторожный аппаратчик, который меня поддержал и вытащил из лап ОГПУ. Я был ему не только обязан, но и мог на него положиться. Он — идеологический стержень и мой главный союзник.

Комсомольскую ячейку должен был возглавить Егор Суздальцев, нынешний секретарь комитета ВЛКСМ в МВТУ. Тот самый, который сначала испугался конкуренции, а потом стал моим верным помощником. Я выполнял свое обещание «потянуть его за собой». Он был амбициозен, энергичен, и его назначение обеспечивало преемственность и лояльность молодежи.

На остальные, менее ключевые посты — начальника отдела кадров, заведующего хозчастью — я решил поставить людей, которых мне осторожно порекомендовали «старожилы» из Оргбюро. Те самые, с кем Бочаров советовал наладить контакты. Тут-то и пригодились «разговоры в курилке». Я смог сам оценить каждого собеседника и решить, с кем можно и дальше вести дела, а с кем мне все же не по пути, несмотря на рекомендацию Николая Пахомовича. Это был мой реверанс уже в их сторону. Я показывал, что я не одиночка-выскочка, а командный игрок, готовый учитывать их интересы и считаться с их мнением. Я делился с ними частью своего влияния, чтобы укрепить собственные позиции.

Через два дня я положил на стол Ежову готовую структуру и список кандидатур с подробным обоснованием по каждому пункту. Он молча изучил бумаги. Его лицо, как всегда, было непроницаемым.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Логично. Готовьте проект постановления Оргбюро.

Я понял, что моя команда утверждена. Даже удивительно, что так быстро и легко. Не иначе Ежов еще не решил, как со мной себя вести, а тень Сталина за моей спиной не дает ему делать резких движений. Маленькая партийно-промышленная империя под названием ЭНИМС начинала обретать плоть и кровь. И это была моя епархия — не было в этой сфере более весомого лица, чем Леонид Ильич Брежнев.

Так, к весне 1929 года ЭНИМС из бумажного проекта превратился в жизнеспособный организм. Постановление Оргбюро ЦК дало институту зеленый свет. Климов, назначенный директором, с головой ушел в технические вопросы, формируя лаборатории и конструкторские группы. Я был рад, что это не вызвало у него недовольства — все же работать можно и «спустя рукава», тогда бы проект сильно забуксовал на старте. Но повезло.

Молодые конструкторы, как я и рассчитывал, создали в парткоме здоровую конкурентную атмосферу, соревнуясь в рвении и держа друг друга в тонусе. Суздальцев мобилизовал лучших студентов-комсомольцев, которые горели энтузиазмом и готовы были дневать и ночевать в цехах и чертежных.

Я, со своего поста в аппарате ЦК, осуществлял общее кураторство: выбивал фонды, согласовывал сметы, утрясал вопросы с поставками оборудования. Мой кабинет на Старой площади стал штабом, куда стекалась вся информация и откуда расходились директивы. Успешный запуск ЭНИМС заметно укрепил мои позиции. Назначенные в институт рекомендованные люди укрепили мои связи в самом ЦК. Теперь я был не просто «протеже Хозяина», а товарищем, который на деле доказал свою организаторскую хватку и договороспособность. Меня перестали воспринимать как выскочку. Теперь во мне видели человека, который умеет доводить дело до конца.

Пара месяцев напряженной работы пролетели как мгновение. Не зря Николай Пахомович говорил, что в этих стенах время течет по-другому. Но вот основная работа по организации ЭНИМС была завершена, и я решил, что пора ковать железо, пока горячо.

Станкостроение было жизненно важным, но я-то знал, что настоящая революция, которая определит лицо следующей войны и всего двадцатого века, произойдет в другой сфере — в радиоэлектронике. Радиосвязь, радиолокация, радиоуправление — все это было пока в зачаточном состоянии, разрозненные эксперименты в разных лабораториях. А стране нужен был единый центр, кузница кадров, которая бы вывела нас в мировые лидеры.

Раньше я не мог поднять этот вопрос. Пока я занимался созданием ЭНИМС, любую новую инициативу у меня бы тут же «отжали», причем под самым что ни на есть благовидным предлогом. Сказали бы: «Товарищ Брежнев занят важным делом станкостроения, не будем его перегружать. Поручим это направление товарищу Иванову». И я бы остался ни с чем, наблюдая со стороны, как мою идею реализуют другие, возможно, совсем не так, как нужно.

Но теперь ситуация изменилась. Я доказал свою состоятельность, эффективность, и мог теперь говорить как успешный, опытный организатор.

И, на одном из совещаний в ЦК, проводимом под началом Молотова и посвященном подготовке кадров для промышленности, я попросил слово. Это вызвало удивление, все же обычные инструкторы на совещаниях делают доклады о проделанной работе, а сами высказываются редко. Хотя бы потому, что не вовремя высунувшись можно и проблем получить. Но отказывать мне не стали.

— Товарищи, успехи в создании ЭНИМС показывают, что связка науки, образования и производства дает прекрасные результаты, — начал я. — Но мы решаем проблему вчерашнего дня. А уже сегодня перед нами стоит задача дня завтрашнего. Я говорю о радиоделе.

В зале повисла тишина. Тема была новой и для многих аппаратчиков туманной, почти мистической.

— Поподробнее, товарищ Брежнев, что вы имеете в виду? — задал вопрос Молотов.

— Сейчас подготовка специалистов в этой области ведется кустарно, — с готовностью продолжал я. — У нас есть гениальные ученые-одиночки, есть разрозненные лаборатории, но нет системы. Нет потока инженеров, способных превратить лабораторные открытия в серийные изделия для армии и промышленности. Радио позволяет почти мгновенно связаться с человеком. Передавать партийные решения на всю страну, напрямую каждому человеку, не допуская их искажений. В военном деле — оперативно реагировать в быстро сменяющейся обстановке. В авиации — это возможность держать связь с летящим самолетом с земли и пилотам между собой, координируя свои действия. Предлагаю, используя опыт ЭНИМС, создать на базе МВТУ новый, самостоятельный факультет — радиотехнический.

После небольшой паузы на осмысливание моих слов, мне снова ответил Молотов.

— Простите, молодой человек, — откашлявшись, произнес Вячеслав Михайлович. — Насколько мне известно, такой факультет уже есть — в Ленинграде. Чем же ваше предложение отличается?

О факультете в Ленинграде я не знал, но не растерялся.

— Как и сказал — плотной связкой науки и производства! — довольно нагло заявил я. — Опыт ЭНИМС доказал — только подобная связка позволит получит максимальные результаты в кратчайшие сроки. И чтобы товарищам было проще перенимать этот опыт, именно в МВТУ открытие такого факультета будет наиболее целесообразным. И я знаю, кто может возглавить это направление.

Я сделал паузу, обводя взглядом лица присутствующих. Тут один из товарищей хотел что-то сказать, но я решил «добить» окружающих кандидатурой, тем кто должен по моему мнению возглавить такой факультет.

— Деканом нового факультета я предлагаю назначить академика Александра Алексеевича Чернышева. Это крупнейший специалист в области радиотехники, действительный член Академии Наук. Его имя — гарантия высочайшего научного уровня.

Это был сильный ход. Привлечение академика такого масштаба сразу поднимало статус проекта. Но на лицах людей были сомнения. Не от моего предложения, скорее от понимания, что на курирование нового начинания я выдвину свою кандидатуру. И если мне откажут — могу снова пойти к Хозяину, как уже делал это. А вот как он отреагирует — уже непонятно. Как говориться, и хочется им новое направление открыть, да самим на него сесть, и мне не хочется давать еще больше власти и влияния, но и боязно от возможной реакции Сталина. Тем более именно Хозяин был официальным руководителем Оргбюро и мог своим прямым распоряжением просто подтвердить мое предложение и передать его в мои руки, как это случилось с ЭНИМС.

— Для чтения лекций по ключевым дисциплинам необходимо пригласить лучших практиков и теоретиков, — продолжил давить я. — Профессора Михаила Александровича Бонч-Бруевича из Ленинградской электротехнической школы связи, создателя первой в мире мощной радиовещательной станции. Он — гений передающих устройств. Академика Абрама Федоровича Иоффе, отца советской физики. Он заложит фундаментальную основу. А в качестве руководителя аспирантуры и ведущего специалиста по полупроводникам, за которыми будущее, — молодого, но уже всемирно известного изобретателя Олега Владимировича Лосева из Нижегородской радиолаборатории, создателя кристадина.

— Что это за полупроводники такие? — не выдержал Ежов, хоть и сказал это холодно и спокойно. — Откуда, товарищ Брежнев, вам знать, что за ними «будущее»?

— Устройство товарища Лосева «кристадин» основано как раз на принципе работы полупроводников. Оно в разы меньше по габаритам, чем современные рации. И не сложно предположить, что небольшая «карманная» рация будет намного востребованнее, чем большой деревянный ящик. Для тех же самолетов размер и вес оборудования крайне критичен.

После моего ответа новых вопросов уже никто не решился задавать. К тому же я назвал не просто имена. Это была заявка на создание «команды мечты», советского аналога будущего Массачусетского технологического института. Я собирал вместе теоретиков и практиков, маститых академиков и молодых гениев.

— Наполнить факультет, — продолжал я, — мы можем лучшими студентами, энтузиастами из кружков Осоавиахима, радиолюбителями, которые уже сейчас на голом энтузиазме собирают приемники и передатчики. Мы дадим им в руки систематические знания и откроем дорогу в большую науку и промышленность. Это безусловно увлеченные, мотивированные люди — наверняка немалая часть из них пойдет в будущем в преподавательский состав училища и аспирантуру. А наше народное хозяйство получит десятки высококлассных, дипломированных специалистов в радиоделе!

Мое выступление произвело эффект. Особенно последняя его часть. Наполнить факультет — значит, получить возможность продвинуть туда и своих людей. Да и план был конкретен, кандидатуры — безупречны, цель — стратегически важна. После короткого обсуждения моя инициатива получила предварительное одобрение. И — вуаля: мне было поручено подготовить детальный проект постановления ЦК!

Успешный запуск ЭНИМС и одобрение идеи радиотехнического факультета имели и обратную сторону. В коридорах на Старой площади на меня стали смотреть не просто с завистью, а с хищным интересом. Я дал толчок для двух работающих, перспективных и, что самое главное, «понятных» для аппаратного контроля проекта. Теперь они выглядели как лакомые куски, которые можно было «переподчинить».

Попытки «отжать» у меня кураторство над ЭНИМС начались с самого начала, и теперь стали более изощренными. Мой непосредственный начальник Ежов и его окружение начали действовать. То вдруг на стол Молотова ложилась докладная записка о «необходимости усилить партийный контроль над институтом» с предложением создать специальную комиссию (разумеется, под руководством одного из его людей). То возникала идея «передать ЭНИМС в ведение профильного отдела Наркомтяжпрома для лучшей координации с промышленностью», что фактически выводило его из-под моего прямого влияния.

Это была классическая аппаратная игра. Пока проект был на стадии идеи и организации, он никому не был нужен — слишком много хлопот и ответственности. Но как только механизм заработал, как только пошли первые результаты и отчеты об успехах — тут же нашлись желающие прийти на все готовое. Курировать успешный институт — что может быть лучше? Сиди в кабинете, читай отчеты, докладывай наверх об успехах, получай благодарности и ордена. Вся черновая работа сделана, остались одни сливки.

Я понимал, что постоянно отбиваться от этих атак — проигрышная стратегия. Рано или поздно они бы нашли способ меня обойти. Нужно было не защищаться, а нападать. Точнее, предложить им другую, еще более жирную и аппетитную добычу, чтобы они переключили свое внимание.

И такая добыча вскоре возникла на горизонте — самолетостроение.

В отличие от станкостроения, которое я, по сути, создавал с нуля как системное направление, авиационная промышленность уже существовала. Но находилась она в состоянии первобытного хаоса: это был натуральный клубок амбиций, интриг и гениальных прозрений. Десятки конструкторских бюро и групп — Поликарпова, Туполева, Григоровича, молодых Яковлева и Ильюшина — боролись друг с другом за ресурсы, за производственные мощности, за благосклонность военных и партийного руководства.

Не было единого плана, единых стандартов. Каждый конструктор считал свой проект гениальным и единственно верным. Они были вынуждены сами, как заправские снабженцы, «выбивать» для себя моторы, металл, станки. Побеждал зачастую не тот, чей самолет был объективно лучше, а тот, у кого оказывалась «лапа волосатее» в Наркомате или в штабе ВВС. Туполев, пользуясь своим огромным авторитетом и связями, мог получить для своего ЦАГИ лучшие ресурсы, в то время как Поликарпов, несмотря на свой талант, перебивался с хлеба на воду. Это приводило к дублированию, распылению сил и тому, что отличные проекты годами лежали под сукном.

Этот хаос был идеальной мишенью. Навести здесь порядок — задача колоссального масштаба и огромной политической важности. Тот, кто сможет это сделать, получит не просто благодарность, а огромный авторитет и реальную власть над целой отраслью.

На одном из совещаний в Орграспредотделе, когда снова вскользь зашла речь о «необходимости оптимизации управления научно-техническими институтами» (явный камень в мой огород), я решил бросить свою «кость».

— Товарищи, вопрос оптимизации, безусловно, важен, — начал я спокойно. — Но мы сейчас пытаемся улучшить уже работающий механизм ЭНИМС. В то время как у нас есть целая отрасль стратегического значения, которая работает как неуправляемая стихия. Я говорю об авиастроении.

В кабинете воцарилось заинтересованное молчание. Все знали, что авиация — любимое дитя партии, но и ее головная боль.

— У нас десятки талантливых конструкторов, но они не работают вместе, они воюют друг с другом, — продолжал я, глядя прямо на одного из самых активных моих «оппонентов», заместителя Ежова по фамилии Шапиро. — Нет единой системы заказов, нет стандартизации. Заводы не знают, за какой самолет браться. В итоге мы тратим огромные народные деньги, а на выходе получаем несколько опытных образцов и постоянные конфликты.

Я видел, как загорелись глаза у некоторых присутствующих. Это была тема, на которой можно было сделать головокружительную карьеру.

— Мне кажется, — подытожил я, — что именно здесь сейчас требуется приложение сил ЦК. Необходимо создать специальную комиссию или даже отдельный сектор в нашем отделе, который бы занялся исключительно авиационной промышленностью. Нужно разработать единый план развития, провести унификацию, навести порядок в распределении заказов между КБ и серийными заводами. Тот, кто возглавит это направление и сможет распутать этот узел, окажет партии неоценимую услугу. Если мне позволят товарищи, могу возглавить это направление.

Я специально заострил внимание, будто сам претендую на эту роль. Их желание что-нибудь у меня отжать читать на лицах при каждом совещании, а тут я им давал такой чудесный повод.

И они клюнули.

После совещания ко мне подошел Шапиро.

— Интересную мысль вы подали, товарищ Брежнев. Очень своевременную. Это действительно проблема государственного масштаба. Надо будет ее серьезно обсудить. Ваше же желание, взять на себя такую ответственность, похвально, но все же распыляться не стоит. Одно дело делаем, а ваш ЭНИМС и радиофакультет, насколько я вижу, требуют от вас полной самоотдачи.

Я понял, что наживка проглочена. В течение следующих нескольких недель в отделе только и разговоров было, что о наведении порядка в авиации. Началась подковерная борьба за право возглавить это новое, перспективное направление. Меня мягко «оттерли» от этого «пирога», а мой скромный ЭНИМС на фоне этой «битвы титанов» отошел на второй план. Про него на время забыли.

Я добился своего. Я переключил внимание хищников на другую, более крупную добычу. А сам получил драгоценное время, чтобы спокойно укрепиться на своих позициях и продолжить делать то, что считал действительно важным. Я научился главному правилу аппаратной борьбы: лучший способ защитить свой окоп — это указать противнику на более привлекательную и незащищенную высоту.

Пока в недрах Орграспредотдела разворачивалась борьба за кураторство над авиапромом, я с головой ушел в свои проекты. ЭНИМС набирал обороты, Дикушин со своими ребятами уже выдал первые чертежи унифицированных узлов, а на радиотехническом факультете в МВТУ пока собирался научный и педагогический состав, и писалась учебная программа. К тому же требовалось связать факультет с промышленностью, что было изначальной моей идеей, а вот это было гораздо сложнее. Но я не сдавался. Я мотался между Старой площадью, Бауманкой и заводскими цехами, чувствуя себя дирижером, управляющим сразу несколькими сложными оркестрами.

Моя жизнь в аппарате ЦК давала мне доступ к информации, которая не попадала на страницы газет. В кулуарах, в случайных разговорах в столовой или курилке, я улавливал обрывки сведений, которые складывались в общую, порой тревожную, картину.

Однажды, ожидая приема у одного из помощников Молотова, я разговорился с пожилым, усталым работником из Наркомата торговли. Мы обсуждали проблемы снабжения, и он, понизив голос, обронил фразу:

— Хлеба в этом году снова не хватает. Все идет на экспорт и в… особые хранилища.

«Особые хранилища». Это слово зацепило меня. Я вспомнил свое давнее письмо Сталину о необходимости создания стратегических запасов продовольствия на случай войны или неурожая. Неужели?..

Позже, уже через Бочарова, который по старой дружбе делился со мной некоторыми слухами, я получил подтверждение. Да, решение было принято. Еще в конце 28-го года вышло секретное постановление Политбюро о создании системы государственных резервов. В обстановке строжайшей тайны по всей стране, в укромных, хорошо охраняемых местах, начали закладываться склады. Туда свозили не только зерно, но и мясные консервы, сахар, соль, махорку, медикаменты. На общую публику эта информация, разумеется, не выходила. Наоборот, все трудности со снабжением списывались на происки кулаков и вредителей. Последнее становилось все более популярной темой газетных передовиц — после прошлогоднего «Шахтинского дела» борьба с вредительством все чаще становилась предметом дискуссий. «То ли еще будет?» — не видя способа что-либо изменить, с горечью думал я.

Жизнь шла своим чередом. Я сдал весеннюю сессию, получив «зачет» по большинству предметов почти автоматом — преподаватели и парторг понимали, что моя работа в ЦК важнее формального присутствия на лекциях. Лида, как увлеченный радиолюбитель, попала в список подлежащих переводу на радиофакультет МВТУ, о чем с радостью писала мне в письмах. В общем, все шло сравнительно хорошо.

И вот однажды, в один из теплых майских дней, когда Москва уже оделась в нежную зелень, а в открытые окна моего кабинета на Старой площади доносился гул просыпающегося города, секретарь принесла мне почту. Среди казенных конвертов с грифами наркоматов и обкомов я увидел один, обычный, с корявым, плохо знакомым почерком. Адрес был написан неровными буквами: «Москва, ЦК ВКП (б), товарищу Брежневу Леониду Ильичу (лично)».

Я вскрыл его. Внутри был сложенный вчетверо листок из школьной тетради. Я пробежал глазами первые строки и замер. Письмо было из далекого, почти забытого прошлого. Из моего родного Каменского.

Оно начиналось словами: «Здравствуй, Леня! Пишет тебе твой старый друг, Костя Грушевой…»

Глава 14

Едва я прочитал первые строки, как передо мною встало залитое солнцем Каменское, наш старый дом, лицо Костика — верного, основательного, надежного друга, с которым мы пережили столько приключений и совершили столько дел. До этого самого момента я даже не осознавал, до какой степени соскучился по той простой и ясной жизни, насколько устал от этого вечного напряжения, от необходимости просчитывать каждый шаг и каждое слово, от невыносимого, глубинного одиночества властных вершин, к которым я так отчаянно стремился. Письмо Кости было как глоток свежего воздуха в душной атмосфере интриг, как весточка из мира, где дружба была не инструментом, а самоцелью. Костя писал, что жизнь его, в общем, складывается неплохо. Он, как и мечтал, осуществил свою главную цель — получил высшее образование, окончив Днепропетровский металлургический институт. Теперь, как молодой специалист, он ожидал распределения, и именно этот момент стал центральной темой его письма.

«…Предлагают ехать на Урал, на Магнитку, — выводил он своим старательным почерком. — Дело, конечно, большое, всесоюзная стройка, гордость первой пятилетки. Но так далеко от родных, от дома, да и, честно говоря, Леня, страшно немного. Говорят, там степь голая, бараки да морозы зимой такие, что железо трещит. Леня, я догадываюсь по слухам, что ты теперь в Москве большой человек. Не подумай, пожалуйста, что я напрашиваюсь или пытаюсь использовать старую дружбу, но, может быть, есть какая-то возможность в столицу перебраться? Или хотя бы куда-нибудь поближе к Украине? Я ведь тоже не лаптем щи хлебаю, диплом инженера-металлурга получил, могу быть полезен на любом заводе. Я бы тебе этого никогда не забыл, был бы вечно благодарен за помощь…»

Я перечитал эти строки несколько раз и, покумекав, пришел к убеждению, что это просто подарок судьбы. Я же и сам думал уже, как бы старых друзей к себе поближе вытянуть — а тут Костя сам мне пишет. В этой системе в одиночку не выжить: везде нужны свои люди, причем не просто союзники, что сегодня за тебя, а завтра уже переметнулись в стан другого фаворита, а те, кто обязан тебе и предан не твоему чину или положению, а лично тебе. Бочаров, Мельников, Суздальцев — это были мои первые аппаратные приобретения. Но Костя — это было совсем другое. Это был друг детства, человек, которого я знал как облупленного, его сильные и слабые стороны. Надежный, толковый, честный. И теперь он сам, волею обстоятельств, просился в мою команду. Так чего тут думать-то?

Я тут же сел за стол и написал ответ. Краткий, но теплый, лишенный казенной сухости. О том, что безмерно рад был получить от него весточку, что обязательно нужно встретиться, и что я сделаю все возможное, чтобы помочь ему с переводом в Москву. «Готовься к переезду, инженер, столица ждет», — приписал я в конце.

Отправив письмо, я не стал откладывать дело в долгий ящик. Используя свое служебное положение, я немедленно составил официальный запрос на бланке ЦК за своей подписью, направленный в Наркомтяжпром и в ректорат Днепропетровского института. В нем я требовал предоставить в Орграспредотдел ЦК ВКП (б) личное дело и подробную характеристику на выпускника Константина Акимовича Грушевого в связи с рассмотрением его кандидатуры на ответственную работу на одном из столичных предприятий.

Мне нужно было изучить все документы, посмотреть его оценки, темы курсовых работ, характеристики от преподавателей и партийной ячейки. Понять его сильные и слабые стороны уже не как друга, а как специалиста. Чтобы, когда придет время, я мог не просто по-дружески просить за него, а аргументированно, с цифрами и фактами в руках, предложить его кандидатуру на конкретную, подходящую ему должность. Возможно, в тот же ЭНИМС, которому всегда нужны были толковые металлурги, или на один из московских заводов, который я курировал. В общем, найдем, куда пристроить Костю. Вон, ради Лиды я аж целый радиофакультет замутил — и Коська получит свое.

* * *

Резкий взлет молодого инструктора Брежнева не остался незамеченным «в стратосфере» высших рядов партийного аппарата. Каждая новая должность, каждый удачный проект, каждая инициатива, одобренная на самом верху, вызывали за спиной шепот, в котором смешивались зависть, недоумение, а иногда и плохо скрытая злоба.

Особенно остро это ощущалось в семье Гольцманов. Соломон Лазаревич Гольцман, старый партиец с дореволюционным стажем, ответственный работник Наркомфина, видел, как карьера его сына, талантливого и амбициозного Аркадия, застопорилась. Место в аппарате Оргбюро, которое уже было практически обещано Аркадию, в последний момент ушло к этому безвестному выскочке из провинции.

Соломон Лазаревич рвал и метал. Он ходил по кабинетам, напоминал о своих заслугах, о заслугах сына. Все сочувственно кивали, но разводили руками. Точку в его метаниях поставил Лев Мехлис, с которым у Гольцмана был короткий, но предельно ясный разговор. «Не лезь, Соломон, — тихо, почти по-дружески сказал ему Лев Захарович. — Парень под личным присмотром Хозяина. Не знаю, как он к нему пролез, но Брежнев со Сталиным в переписке с 21-го года. Такие проекты все обсуждают, и все — нешуточные, государственные. Хозяин о нем очень высокого мнения. Попытаешься его подвинуть — сломаешь шею и себе, и сыну».

Эта отповедь охладила пыл Гольцмана, но не погасила огня. Он понял, что прямая атака невозможна. Но ведь нет таких вершин, что не взяли бы большевики, не так ли? Раз не получается в лоб, значит, нужно искать другой путь!

И случай подвернулся. В один из майских вечеров он зашел в гости к своему старому другу, Моисею Ароновичу Гинзбургу, инженеру-экономисту, жившему в тихом переулке на Малой Бронной. Они сидели на кухне, пили чай с лимоном, и Гольцман в который раз жаловался на несправедливость судьбы.

— … И ведь кто? Кто его подсидел? Мальчишка! Какой-то Брежнев, из технарей, из МВТУ! — с горечью говорил Гольцман, нервно помешивая сахар в стакане. — Откуда он взялся, ума не приложу!

Гинсбург, спокойный, седовласый человек с усталыми, мудрыми глазами, вдруг замер.

— Брежнев? Постой… Как ты сказал, Леонид?

— Ну да, Леонид. А что?

— А он не из Каменского? С Днепровского завода? Высокий такой, темноволосый…

Гольцман вытаращил глаза на друга.

— Ты его знаешь⁈

— Лично я — нет! — медленно произнес Гинзбург, и взгляд его устремился куда-то вдаль, в прошлое. — Зато брат мой, Шломо, неплохо был с ним знаком. Ты же знаешь мою дочь, Дору Гинзбург? Она ведь поселилась у меня десять лет назад, а сейчас уже поступает во ВХУТЕИН. Так вот, она не родная, а приемная дочь. Настоящих ее родителей убили в девятнадцатом году, когда григорьевцы в Каменском устроили погром. Этот Ленька, ему тогда лет тринадцать было, неделю их с Наумом в шалаше прятал.

Гольцман слушал, и на его лице изумление сменялось напряженной работой мысли. Невероятная удача! Ключ к проблеме, казалось, сам лег ему в руки

— Мойше, — сказал он, подавшись вперед и понизив голос. — Это не случайность. Это знак судьбы.

— Ты о чем? — не понял Гинзбург.

— Если врага нельзя победить, к нему нужно присоединиться. Или… породниться. Твоя Дора… она ведь уже взрослая девушка? Красавица, я помню.

— Красавица, — с отцовской гордостью кивнул Гинсбург. — В искусство хочет идти. А при чем здесь она?

— При всем! — Гольцман перешел на горячий шепот. — Этот Брежнев — на взлете. Сам Хозяин его ведет. Ты представляешь, что это значит? Через пять-десять лет он будет там, наверху! А кто мы? У нас есть выход на Мехлиса, да. Но, ты же знаешь: Лёва всем говорит, что он не еврей, а коммунист! Принципиальный он, видишь ли!

— Да нет, просто он не хочет помогать, вот и делает вид, что ему мешают принципы, — извиняющимся тоном отвечал Гинзбург. — На самом деле помочь он может, но потихоньку и, по большому счету, в самой серьезной беде. Хозяин такого не любит, вот потому и все сотрудники из «наших» у него на подозрении — чуть что, сразу начинаются разговоры про семейственность, а то и про сионизм! А влиять на Него мы не можем.

Гольцман, даже не дослушав, экспансивно схватил Гинсбурга за руку.

— А если этот Брежнев… если он станет твоим зятем? Мужем Доры? Она ему жизнью обязана, она его знает, относится к нему хорошо. Это же не просто брак по расчету будет! Может, и чувства настоящие возникнут! А мы… мы станем семьей. Своими. Это уже не просто знакомство, это прямой выход на самый верх! Через него мы сможем и Наума, и Аркадия пристроить, и себя обезопасить!

Гинсбург молчал, медленно поглаживая профессорскую седую бородку. План Гольцмана, конечно, претил своим неприкрытым цинизмом, но в этом безумном мире, где жизнь человека ничего не стоила, он был до ужаса логичным. Сильный зять — это лучшая защита. К тому же — русский. Кто будет обвинять в сионизме русского, да еще и родом с вечно антисемитской Украины?

— Я не буду торговать дочерью, Соломон, — наконец сказал он тихо. — Дора не вещь.

— Никто и не говорит «торговать»! — вскинулся Гольцман. — Но что стоит организовать «случайную» встречу, просто напомнить о себе? Пусть они увидятся, поговорят. Она умница, красавица; он — молодой, сильный, красивый, на взлете. Почему бы и нет? А если между ними искра пробежит… кто мы такие, чтобы мешать?

Гинсбург встал и подошел к буфету, на котором стояла в рамочке фотография юной, темноглазой девушки с серьезным и ясным взглядом. Его Дора.

— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Я подумаю, как это устроить. Поговорю с Дорой. Если она сама будет не против… почему бы и не встретиться со своим спасителем? В конце концов, за добро принято благодарить.

Гольцман облегченно выдохнул. Охота на нового фаворита началась. И приманкой в этой охоте должна была стать спасенная им когда-то девочка.

* * *

Лето 1929 года ворвалось в Москву жарой и суетой. Город жил напряженной жизнью первой пятилетки, строился, перестраивался, гудел заводами и митингами. Моя жизнь тоже не стояла на месте — ЭНИМС, новый радиотехнический факультет, аппаратные интриги в ЦК — все это требовало полной отдачи. Но среди этой казенной круговерти было событие, которого я ожидал с особенным нетерпением. Приезжала Лида. Как активный участник радиокружка ХТИ, она оказалась среди кандидатов на обучение в радиофакультете МВТУ. Её должны были принять без экзаменов, через собеседование. Ради одного этого стоило устроить в МВТУ новый факультет!

Она сошла с харьковского поезда на перрон Курского вокзала — повзрослевшая, посерьезневшая, но с тем же ясным и преданным взглядом. Я встретил ее и, не дав опомниться, усадил в такси и повез не в общежитие МВТУ, а сразу к себе, на Тверскую.

Когда она вошла в мою комнату в «Пятом Доме Советов», то замерла на пороге.

— Леня… это… твое? — прошептала она, с удивлением оглядывая высокие потолки с лепниной, пусть и потемневшей, дубовый паркет и большое окно.

— Мое, — кивнул я. — В смысле, казенное, конечно, но мое.

Она несмело прошла внутрь, оглядываясь по сторонам. Комната, несмотря на все мои старания, несла на себе явный отпечаток холостяцкой жизни: разбросанные по столу бумаги, небрежно брошенный на стул китель, стопка книг на подоконнике.

— Так вот, Лида, — начал я без предисловий, взяв ее чемоданчик. — Я не хочу, чтобы ты жила в общежитии. И снимать угол у какой-нибудь старухи — тоже не дело. Места здесь, конечно, немного. Но это лучше, чем общая комната на восемь человек. Так что располагайся. Будем жить вместе.

Она вспыхнула, густо покраснев, но не опустила глаз. В ее взгляде была смесь смущения, радости и какой-то твердой решимости. Она прошла через многое, чтобы быть здесь, со мной, и отступать не собиралась.

— Хорошо, Леня — просто сказала она. — Только, чур, без глупостей.

За несколько дней моя холостяцкая берлога преобразилась. Исчезли разбросанные вещи, на окне появилась чистая занавеска, на столе — скатерть, а по вечерам в комнате пахло не табаком, а чем-то уютным, домашним. Лида, с ее природной аккуратностью и хозяйственностью, быстро навела порядок, не меняя ничего по сути, но вдохнув в это казенное пространство жизнь.

Ее зачисление на только что созданный радиотехнический факультет прошло гладко — помогли и ее блестящие знания, и моя негласная протекция. И вот, когда все формальности были улажены, когда она официально стала студенткой МВТУ и моей соседкой, я решил, что пришло время для серьезного разговора.

Вечером, когда за окном сгущались синие московские сумерки, а в комнате горела лишь моя настольная лампа с зеленым абажуром, я сел напротив нее.

— Лида, нам нужно поговорить, — начал я.

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Я хочу, чтобы ты понимала, чем я занимаюсь. Я не просто строю карьеру, Лида. Главная моя цель — изменить эту страну. Сделать ее сильной, великой, такой, чтобы никто и никогда не посмел на нее напасть. Чтобы больше не было ни гражданских войн, ни голода, ни разрухи. Это огромная, почти невозможная задача. И в одиночку мне ее не одолеть. Мне нужны свои люди. Абсолютно преданные, надежные. Те, кому я могу доверять как самому себе.

Я взял ее руку.

— Ты — первая в этом списке, мой самый верный союзник. Твои глаза и уши в Бауманке, в студенческой среде, будут для меня важнее докладов любого секретаря. Ты должна знать все, что там происходит, кто чем дышит, какие настроения у молодежи, у будущих инженеров и конструкторов. Ты будешь моим доверенным лицом, моей опорой. Это не просто учеба, это будет твоя партийная работа. Тяжелая и ответственная. Ты готова к этому?

Она долго молчала, глядя на меня своими серьезными, ясными глазами. Я ожидал удивления, вопросов, может быть, даже испуга. Но ее ответ поразил меня.

— А я и не сомневалась, Леня, — тихо сказала она. — Я еще тогда, в Каменском, когда ты, совсем мальчишка, устроил взрыв бронепоезда, поняла, что ты не такой, как все: ты не будешь сидеть сложа руки и ждать, пока за тебя все решат. Уже тогда я знала, что у тебя будет большая цель. И я всегда хотела быть рядом, чтобы помочь. Так что я согласна. Я буду твоей опорой во всем!

Я чувствовал, как бешено колотится сердце. Я, командовавший людьми, решавший судьбы заводов, говоривший со Сталиным, сейчас волновался, как неопытный гимназист.

— Я не знаю, умею ли я любить так, как пишут в книгах. Та жизнь, что была у меня… она разучила меня говорить простые слова. Но я знаю, что люблю тебя, что хочу быть с тобой. Такая верность… Абсолютная, до последнего вздоха. И я верен тебе, Лида. Больше, чем партии, больше, чем самой великой идее. Потому что ты… ты и есть моя главная идея. Мой единственный настоящий товарищ.

Ее пальцы чуть дрогнули в моей руке.

— Я не обещаю тебе спокойной жизни. Скорее всего, она будет трудной и опасной. Но я обещаю, что в этой битве, которую я затеял, ты никогда не будешь одна. Я никогда тебя не предам. Душа с меня вон, если я тебя чем обижу.

Она подняла на меня глаза, и в их глубине блеснули слезы. Но это были не слезы слабости.

— Я все давно решила, Леня, — тихо ответила она. — Я люблю тебя, очень — очень люблю. И я боюсь только одного — очутиться в этой жизни без тебя.

Обняв, я притянул ее к себе. Ее гибкое, сильное тело подалось навстречу. Я чувствовал запах ее волос, ее теплое дыхание. Жгучий, как удар тока поцелуй навсегда скрепил решение, что мы приняли теперь без всяких свидетелей и бумаг.

В жизни, полной борьбы и одиночества, я не знал, что бывает такая радость — чувствовать родное плечо рядом, знать, что ты не один. Что есть человек, который верит в тебя безоговорочно.

Поздно ночью мы стояли у окна, глядя на огни далекого города. Мы не спали, боясь пропустить, упустить эти драгоценные минуты тишины перед новыми испытаниями.

В общем, «без глупостей» не обошлось. А через две недели после этого разговора мы вместе стояли на гулком перроне Курского вокзала, в ожидании поезда из Днепропетровска. В Москву приезжал Костя Грушевой. И Лида, стоявшая рядом, крепко держала меня под руку, уже как полноправная хозяйка в моей жизни и соратник по борьбе.

Глава 15

Днепропетровский поезд — паровоз серии «Щ» с размашистой звездой на передней части котла и с десятком вагонов — прибыл на Курский вокзал, зашипев паром и окутав перрон густым облаком. Мы с Лидой стояли чуть поодаль, всматриваясь в высыпавшую из вагонов толпу. И вот среди десятков одинаковых, уставших с дороги лиц я увидел его. Костя вырос, повзрослел, но при этом почти не изменился — та же вихрастая шевелюра, серьезное лицо, чуть курносый нос, только вместо гимназической фуражки на голове теперь была простая кепка, а в руках — фанерный чемодан, для верности перевязанный бечевкой.

— Костя! — крикнул я, и он, оглядевшись, увидел нас.

Его лицо мгновенно расплылось в широкой, радостной улыбке. С грохотом бросив чемодан на перрон, он кинулся нам навстречу, расталкивая толпу.

— Ленька! Здарова! — и сжал меня в объятиях так, что захрустели кости. — А я уж думал, не найду тебя тут! Народищу то, народищу!

— Да ладно, куда бы я делся! — рассмеялся я, хлопая его по спине. — А я не один. Узнаешь?

Я шагнул в сторону, и Костя увидел Лиду. Он замер на полуслове, его глаза округлились от изумления.

— Лида? Ты⁈ Какими судьбами⁈

— Здравствуй, Костя, — улыбнулась девушка. — Вот, тоже в Москву перебралась, учиться.

— Ну, дела-а-а, — протянул Костя, смущенно пожимая ей руку. — Вся наша каменская гвардия в сборе! Надо же! А я и не знал…

— Не вся. Игнат-то как?

Мы вышли на привокзальную площадь, и Москва обрушилась на Костю всей своей мощью и шумом. Даже после Днепропетровска тут было на что посмотреть: и вот, мой верный товарищ завороженно пялился по сторонам, как деревенский парень, впервые попавший в большой город.

— Гляди-ка, «Форд»! Настоящий! — с детским восторгом воскликнул он, показывая на проехавший мимо черный автомобиль. — А вон еще один, «АМО»! И трамваи-то, трамваи какие! Двухэтажные! У нас в Днепре таких и не видали. Слушай, Лень, а ты Маяковского живьем видел? Говорят, он тут по улицам ходит, высоченный, как башня. А на балет «Красный мак» ходил? У нас все газеты уж так его расхваливали!

— Маяковского видел, а на балет вместе сходим, — рассмеялся я. — Все посмотрим, везде побываем, повсюду успеем! Поехали, инженер. Пока на заводе тебе комнату не выделили, поживешь у нас!

Мы взяли такси, и Костя всю дорогу до Тверской не умолкал, делясь своими впечатлениями, которые били через край. Как и все мы, он был полон энтузиазма, молодой энергии, веры в светлое будущее, и эти его настроения передавалось и нам. Даже мне…

Когда мы вошли в подъезд «Пятого Дома Советов», Костя присвистнул.

— Ничего себе домик! Мрамор, лепнина… Это что, бывшая гостиница?

— Она самая, — кивнул я. — Теперь тут ответственные работники живут.

Мы поднимались по широкой лестнице, и Костя с любопытством разглядывал все вокруг. В этот момент нам навстречу спускался невысокий, плотный человек в сером полувоенном кителе, с пузатым портфелем, бросивший на нас короткий взгляд и сухо мне кивнувший.

— Кто это? — шепотом спросил Костя, когда мы разошлись. — Вид такой важный, как у наркома.

— Почти, — усмехнулся я. — Это Маленков. Работает в аппарате ЦК. Считай, один из помощников самого Сталина.

Костя вытаращил глаза и даже оглянулся. Мы прошли по нашему коридору, и я кивнул на одну из обитых темным дерматином дверей.

— А вот за этой дверью, представь себе, живет Бухарин.

— Сам Бухарин⁈ — прошептал Костя, и в его голосе был священный трепет. — Да я же его статьи в «Правде» наизусть учил!

— Он самый. Правда, сейчас он уже «не торт», — добавил я вполголоса.

Мы вошли в нашу комнату. Костя оглядел ее, скромную, но уже уютную благодаря Лиде, и с облегчением поставил свой фанерный чемодан на пол.

— Ну, Ленька, ты даешь! — сказал он, с восхищением глядя на меня. — Живешь в таких хоромах, в одном доме с вождями, здороваешься с ними за руку… Как тебе это удалось?

— Долгая история, Костя, — улыбнулся я. — Завтра расскажу. А сейчас — ужинать и отдыхать. У тебя впереди большая жизнь. И начнется она здесь, в Москве.

Вечером, когда схлынули первые восторги, а Москва за окном зажгла свои редкие огни, мы втроем сидели за столом в нашей маленькой комнате. Лида разливала чай, а Костя, немного освоившись, рассказывал о жизни в Каменском, о том, что изменилось за те годы, что меня там не было.

— Завод-то наш снова дымит вовсю, Лень, — с гордостью говорил он. — После разрухи подняли, восстановили. Конечно, не то, что при старом режиме, но доменные печи работают, металл дают. Пятилетка!

— А наши как? Родители? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Костя отвел взгляд.

— Не знаю, Лень. Они ведь уехали в Курск. В двадцать пятом еще, кажется… Отец твой, Илья Яковлевич, говорил, что там спокойнее, да и работа для него нашлась на маслобойном заводе. С тех пор о них мало что слышно. Только Наталия Денисовна изредка весточки деду твоему, Денису Мазалеву, шлет. Он все так же на заводе, кряхтит, но держится.

Я молча кивнул. Эта новость не удивила меня, но оставила какой-то горьковатый осадок. Моя прошлая семья жила своей жизнью, и я в ней был уже отрезанный ломоть.

— А Игнат? Гнатка Новиков? — спросил я о друге, чья судьба волновала меня больше. — Как он?

— О, Игнат — парень-кремень! — оживился Костя. — Столяром, как он мечтал, правда, не стал — теперь ведь вся страна металл требует. Ну и пошел он по стопам отца, в кузнечный цех. Руки у него золотые, норму выдает только в путь. Сильный стал, здоровый, как бык. Но учебу не бросил. После смены на вечерний рабфак бегает, грызет гранит науки. Говорит, строителем хочет быть. Упертый!

Я слушал, и в душе росло теплое чувство. Игнат не сломался, не пропал. Пересмотрел свое увлечение анархизмом, боролся, карабкался вверх, как и я, только своим, более трудным путем.

— Слушай, Костя, — сказал я, когда он умолк. — Вот ты сейчас на ноги встанешь, обустроишься. Напиши ему. Скажи, что в Москве для толковых ребят с руками и головой всегда работа найдется. Что можно и здесь на заводе работать, и в институт поступить. Как думаешь, поедет?

— Игнат? — усмехнулся Костя. — Да он за такую возможность в лепешку расшибется! Конечно, поедет. Смотри сколько строек вокруг. Ему здесь самое место!

— Вот и отлично, — решил я. — Значит, со временем и его сюда перетянем.

На следующий день я занялся устройством Кости. Вариантов было несколько, но я остановился на одном — заводе «Красный пролетарий». Выбор был не случаен: этот завод был одной из ключевых производственных баз нашего ЭНИМС. Именно там должны были собираться первые опытные образцы станков по чертежам Дикушина.

Я позвонил директору, представился как куратор от ЦК и сказал, что есть молодой, толковый инженер-металлург, выпускник Днепропетровского института, которого партия рекомендует направить на самый ответственный участок. Директор, разумеется, возражать не стал.

Вечером я сообщил об этом Косте.

— Ну что, инженер, поздравляю. Завтра идешь на «Красный пролетарий». Определят тебя в конструкторское бюро, инженером-технологом. Работа ответственная, как раз по твоей части. Общежитие заводское тебе предоставят.

Костя сиял. Работа в Москве, на передовом заводе, да еще и мастером — о большем он и мечтать не мог. Он не догадывался о моем втором умысле. Мне нужен был свой человек на «Красном пролетарии». Человек, который будет видеть не только то, что пишут в отчетах для ЦК. Мне нужно было знать, что там происходит на самом деле: как идет работа, какие настроения у рабочих, кто филонит, а кто вносит рацпредложения, не воруют ли материалы, не срываются ли сроки. Костя, с его честностью и основательностью, был для этой роли идеальной кандидатурой. Сам того не зная, он становился моими глазами и ушами на одном из важнейших участков моего невидимого фронта.

Лето подходило к концу, уступая место деловой суете сентября. Новый учебный год стоял на пороге, и в коридорах нашего «Пятого Дома Советов» стало заметно оживленнее — из отпусков и с дач возвращались ответственные работники. Однажды вечером, возвращаясь к себе после долгого дня в ЦК, я столкнулся в коридоре с молодой девушкой, которая с растерянным видом оглядывалась по сторонам, словно ища нужную дверь.

— Добрый день, товарищ Брежнев! — присмотревшись ко мне, вдруг весело и лукаво произнесла она. — Не подскажете, не затаился ли тут за углом кто-то из григорьевцев?

Услышав это, я замер. В этой девушке, высокой, стройной, с копной иссиня-черных вьющихся волос, я узнал черты той самой девчушки, которую прятал в шалаше в днепровских плавнях от григорьевских погромов. Это была Дора.

Она повзрослела, превратившись в настоящую красавицу — огненно-яркой, южной, почти вызывающей красоты. Огромные, как две спелые маслины, черные глаза смотрели на мир смело и прямо, без девичьей робости. На полных, четко очерченных губах играла легкая усмешка. Она была одета просто, но с каким-то врожденным шиком — легкое ситцевое платье не скрывало, а подчеркивало ее точеную фигуру, на ногах были модные сандалии на ремешке. От нее веяло энергией, уверенностью в себе и тем особым ароматом богемной, артистической среды, который я уже научился угадывать в Москве.

— Дора? — я шагнул к ней. — Не может быть! Это ты? Какими судьбами?

— Вот уж действительно, какими судьбами! — рассмеялась она, и в ее голосе прозвучали низкие, бархатные нотки. — Мир тесен! Я к дяде пришла, он тут живет, товарищ Гольцман. Заблудилась в этих ваших коридорах власти. А ты что здесь делаешь? Тоже в гости?

— Я здесь живу, — просто ответил я.

Ее тонкие, красиво изогнутые брови удивленно поползли вверх.

— Живешь? Здесь? Ну ты даешь, Ленька! Я слышала от отца, что ты в Москве, что большой человек, но чтобы настолько… — она окинула меня с ног до головы оценивающим, чуть насмешливым взглядом. — А ты изменился. Возмужал. Совсем не похож на того оборванного мальчишку, который варил нам с Наумом раков.

— Ты тоже изменилась, — сказал я. — Я тебя едва узнал.

— Надеюсь, в лучшую сторону? — кокетливо спросила она. — Рассказывай, как ты? Чем живешь? После того пожара… мы ведь так и не виделись. Наша семья сразу уехала. Отец говорил, что искал тебя, хотел отблагодарить, но вы тоже куда-то пропали.

— Дела… — неопределенно ответил я. — Жизнь мотала. Учеба, работа. Вот, до Москвы домотала. А ты как? Отец, Нюся — все живы, здоровы?

— Все в порядке! — весело ответила она. — Отец теперь инженер-экономист в Наркомторге. Нюська уже в школу ходит, пионер, горнист, важный — не подойти! А я… я теперь художница!

— Художница? — я искренне удивился.

— Ну, почти, — рассмеялась она. — Учусь во ВХУТЕМАСе. Вернее, теперь это ВХУТЕИН. На текстильном факультете. Буду создавать новые, революционные ткани для свободных советских женщин! Чтобы никаких мещанских цветочков, а только геометрия, конструктивизм, динамика!

Она говорила с упоением, жестикулируя тонкими, выразительными руками. Сама жизнь, ее энергия, казалось, так и кипели в ней.

— А ты? Какой университет закончил? Работаешь инженером на заводе?

— Почти закончил, Бауманку, и работаю. Только не совсем инженером. Я в аппарате ЦК.

— Ого! — снова удивилась она. — Значит, слухи не врали. Ну, рассказывай, как тебе живется в этом муравейнике?

— Приходи как-нибудь в гости, все подробно расскажу!

— А это…будет удобно? — многозначительно улыбнувшись, спросила она. — Я тебя не дискредитирую?

В ее голосе прозвучала игривая, манящая нотка. Ах, Дора, Дора! Да ты действительно выросла!

— Ничего страшного, — сказал я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Я живу здесь с девушкой. С Лидой. Мы планируем скоро пожениться. Ты, наверное, ее помнишь. Лида Васильева, из Каменского.

Улыбка на лице Доры мгновенно погасла, быстрее, чем гаснет свет, когда щелкнешь выключателем. Радостное оживление в ее глазах сменилось чем-то другим — смесью разочарования, досады и, кажется, даже боли. Она была хорошей актрисой, но не смогла скрыть этот первый, непроизвольный порыв.

— С Лидой? — переспросила она, и ее голос стал чуть холоднее. — С дочкой того телефонного техника? Надо же… Поздравляю. Неожиданно.

— Спасибо, — кивнул я. — Она тоже здесь, в МВТУ учится. На новом радиотехническом факультете.

— Понятно, — сказала она уже совсем другим, отстраненным тоном. — Что ж, я рада за вас. Искренне. Ну, мне пора — надо дядю найти до того как у тети Сары засахариться варенье. Была рада повидаться, Леня.

Она протянула мне руку. Я коснулся ее прохладных пальцев; Дора, потупившая было взор, будто бы справившись с собой, вновь посмотрела на меня и почти искренне улыбнулась.

— Заходи как-нибудь к нам во ВХУТЕИН. Посмотришь, как рождается новое искусство. Если, конечно, у тебя будет время среди твоих государственных дел!

Она развернулась и пошла по коридору, и в ее гордой, прямой спине без всякого словаря читалось глубокое, горькое разочарование.

* * *

Дора Гинзбург вернулась домой поздно, когда за окнами уже сгустились синие московские сумерки. Войдя в квартиру на Малой Бронной, бросила на стул свою сумку с эскизами и, не раздеваясь, прошла на кухню, где за столом, под абажуром, сидел ее названный отец. Моисей Аронович Гинзбург поднял на нее глаза от газеты и сразу все понял.

— Ну что? — спросил он тихо.

— Он женат, папа, — ответила Дора глухо, садясь напротив. Ее обычная, бьющая через край энергия куда-то исчезла. Она выглядела уставшей и опустошенной. — Ну, почти. Живет с девушкой. С Лидой Васильевой, из наших, из Каменского.

Гинсбург медленно отложил «Известия» в сторону. План, так хитроумно сплетенный его другом Соломоном Гольцманом, рухнул, не успев начаться.

— Вот как… — протянул он. — Неожиданно. И что же, все серьезно?

— Более чем, — криво усмехнулась Дора. — Он сказал об этом так, будто ставил точку в конце приговора. Спокойно, твердо, не оставляя ни малейшей лазейки для надежды. «Мы скоро поженимся», — так он и сказал.

— Вот не понимаю я всего этого! — возмутился Моисей Аронович. — Что за мода пошла — захотели — съехались, расхотели — разъехались… Раньше это было как-то приличнее, более порядочно, что ли. Невесте можно было ручку поцеловать, да и все, а теперь — пожалуйста: даже не расписались, а уж живут вместе!

— Мойша, ну а кто виноват? Эти ваши коммунисты, эта ваша Коллонтай! — возмущенно воскликнула тетя Сара, супруга Моисея Ароновича, наливая девушке чашку чая.

— Сара, Коллонтай — не наша! Она — дочь генерала. И, Сара, это все давно уже осудили в верхах, и более не приветствуют! — возразил Моисей Аронович.

— Ах, оставьте все это, разве в этом дело! — возмутилась Дора. — Расписаны, не расписаны — какая в общем разница? Главное — он с ней живет!

Она обхватила руками чашку с остывшим чаем.

— А он изменился, дядя. Очень. Тот мальчишка, Ленька, которого я помню… он был серьезным, но в нем была какая-то угловатая, мальчишеская простота. А этот… Этот смотрит так, будто видит тебя насквозь. Спокойный, уверенный, как будто знает что-то, чего не знают другие. В нем чувствуется сила и… власть. Да, власть — вот это именно то самое слово! — почти радостно воскликнула девушка, как будто вдохновленная найденным верным определением. — Настоящая, не показная сила, власть и мудрость. Рядом с ним все эти наши вхутемасовские гении кажутся крикливыми детьми!

Она подняла на отца свои огромные, темные глаза, в которых стояли непрошеные слезы.

Сара, будто почувствовав состояние девушки, ласково погладила ее иссиня-черные, цвета воронова крыла волосы.

— Дорочка, малышка моя. Он… тебе нравится?

Девушка ответила не сразу. Несколько мгновений она будто застыла, вглядываясь вглубь собственной души.

— Да, тётя. Он мне понравился. Очень!

Моисей Аронович долго молчал, глядя на свою повзрослевшую, несчастную дочку. В его душе боролись естественная жалость и прагматизм человека, прошедшего через революцию и погромы. Он понимал, что план Гольцмана, при всей его циничности, был разумен и правилен. И отказываться от него из-за какой-то девчонки из Каменского, случайно оказавшейся на пути, было бы крайне глупо.

— Послушай меня, Дорочка, — сказал он мягко, накрыв ее руку своей. — «Живет с девушкой» — это еще не «женат». Сегодня живет, завтра — нет. Молодость, страсть… все это проходит! Люди ссорятся, расходятся. Особенно такие, как он. Человек, который так стремительно идет вверх, часто оставляет за спиной свой старый багаж. И старых подруг тоже.

— Ты хочешь, чтобы я их рассорила? — нахмурившись, спросила Дора.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — ответил Гинзбург. — И чтобы была в безопасности. А он может дать тебе и то, и другое. Не торопись ставить точку: ты ему небезразлична, я это чувствую. Он спас тебе жизнь — это связь, которая не рвется. Просто нужно дать ему время. И, может быть, немного… помочь обстоятельствам!

Он говорил это, а сам думал о другом. План нужно было скорректировать. Прежде чем предпринимать что-то, нужно было понять, что это за девушка, эта Лида Васильева. Если это простое студенческое увлечение, мимолетная страсть, то их легко будет развести. Пара слухов, анонимка, случайная интрижка, подстроенная кем-то из знакомых… И путь для Доры будет свободен.

Но если это нечто большее? Если для Брежнева эта девушка — не просто любовница, а соратник, верный товарищ, часть его планов? Тогда любая попытка их рассорить может вызвать обратную реакцию. Он, с его хваткой и связями, не простит такого вмешательства. И тогда из потенциального могущественного покровителя он превратится в смертельно опасного врага.

Нет, действовать наобум нельзя. Нужно собрать сведения. Аккуратно, через старых знакомых из Каменского, через партийную ячейку в МВТУ. Узнать все об этой Лиде. Кто она такая? Чем дышит? Насколько она близка к Брежневу? Насколько сильна их связь?

Нужно было провести разведку. И только потом, имея на руках все карты, решать, стоит ли начинать эту рискованную игру.

Осень 1929 года принесла с собой не только дожди и слякоть, но и очередной тяжелый кризис хлебозаготовок. Слово «хлеб» звучало на каждом совещании, в каждой докладной записке, в каждом телефонном разговоре…

Сегодня у нас вновь — очередное расширенное совещание в Орграспредотделе, посвященное хлебозаготовкам. В большом зале, прокуренном до синевы, собрались инструкторы, заведующие секторами, представители Наркомторга и Наркомата путей сообщения. Один из ответственных работников с бесстрастным лицом зачитывал с трибуны цифры, от которых веяло холодом.

— … по состоянию на первое октября, — монотонно бубнил он, — план по хлебозаготовкам в Северо-Кавказском крае выполнен на семьдесят восемь процентов. В Поволжье — на шестьдесят девять. Применяются чрезвычайные меры по изъятию излишков у кулацких и зажиточных хозяйств…

Он говорил о тоннах, о процентах, о логистике. Сколько вагонов подано, как организовано хранение на элеваторах, какие меры приняты против хищений и саботажа. А затем перешел к главному — к экспорту.

— … законтрактовано на поставку в Германию, Англию и Соединенные Штаты Америки два миллиона тонн зерна. Цена, в связи с хорошим урожаем в Канаде и Аргентине, остается на невысоком уровне, в среднем…

Я слушал его, судорожно вспоминая события далекого прошлого/недалекого будущего: где-то осенью, кажется — в конце октября, произойдет грандиозный обвал на Нью-Йоркской фондовой бирже и мир погрузится в пучину Великой депрессии. До этого дня оставалось меньше месяца.

Я смотрел на эти уверенные, серьезные лица вокруг и понимал, что нахожусь в сумасшедшем доме. Они сейчас продавали хлеб, выжимая последние соки из деревни, чтобы получить валюту на закупку американских и немецких станков. А через месяц эти станки, эти заводы можно будет купить за бесценок, за десятую, а что-то, может быть, и сотую часть их реальной стоимости. Американские промышленники, доведенные до отчаяния крахом банков и отсутствием кредитов, готовы будут продавать целые заводы просто за то, чтобы расплатиться с долгами.

Сказать об этом сейчас? Выйти на трибуну и заявить: «Товарищи, подождите месяц! Скоро в Америке начнется чудовищный кризис, и мы сможем скупить их промышленность за копейки!»? Меня бы просто подняли на смех. А если буду настаивать — направят на освидетельствование в психиатрическую клинику, а оттуда, скорее всего, прямиком в политизолятор как провокатора, пытающегося сорвать выполнение важнейших директив партии. Никто бы не поверил: в самих Соединенных Штатах в этот момент царила эйфория «просперити», все верили в вечный рост и процветание. Мои слова прозвучали бы бредом сумасшедшего.

Нет, действовать нужно было иначе. Не через публичные заявления, а через то, что здесь ценилось больше всего — через докладную записку на имя Хозяина. Но и она должна была быть составлена хитро: не как озарение или пророчество, а как трезвый аналитический расчет.

Вечером, в своей комнате на Тверской, я сел за стол. Лида уже спала, а я, при свете зеленой лампы, писал свою «аналитику» о том, что экономика капиталистических стран циклична и подвержена кризисам перепроизводства, нынешний бум в США не может продолжаться вечно и рано или поздно сменится спадом. Я приводил выдержки из работ Маркса и Ленина о неизбежности кризисов при капитализме — это была необходимая идеологическая обертка.

А дальше я переходил к конкретным предложениям.

'В случае наступления экономического кризиса в США и Европе, — писал я, — цены на промышленное оборудование и целые предприятия могут резко упасть. Однако прямая закупка заводов Советским Союзом может быть заблокирована по политическим мотивам или же цены для нас будут искусственно завышены.

В связи с этим предлагаю рассмотреть возможность превентивного создания ряда подставных коммерческих структур (торговых домов, акционерных обществ) в нейтральных странах — Швейцарии, Швеции, или даже в самих США и Германии. Эти фирмы, формально не связанные с СССР, должны быть зарегистрированы на доверенных лиц из числа сочувствующих нам западных коммерсантов или членов компартий.

В момент начала кризиса эти предприятия, используя предоставленные нами через третьи банки средства, смогут по минимальным ценам скупать обанкротившиеся заводы, станки, патенты и техническую документацию. Официально это оборудование будет закупаться для поставок в Европу или Латинскую Америку, но на деле, через несложные логистические цепочки, переправляться в СССР'.

Закончив писать уже под утро, еще раз перечитал полученный обзор. Отлично! Получился план натуральной грандиозной аферы в мировом масштабе, причем мною предлагалось не просто ждать у моря погоды, а заранее подготовить «пиратский флот», который в момент шторма ринется грабить тонущие корабли капиталистической экономики.

Положил докладную записку в папку с грифом «Сов. секретно. Лично тов. Сталину» и знал, что завтра передам ее через секретаря — Мехлиса или Товстуху. Я не был уверен, что Сталин примет мой план, но предшествующий опыт должен был уже приучить его, что мои идеи и прогнозы обычно сбываются. Реализованный план помог бы сэкономить стране миллиарды и ускорить индустриализацию на годы. Что же — брошу семена в почву, а уж взойдут ли они — зависело уже не от меня!

Прошел октябрь, наполненный тревожными газетными сводками о «временных трудностях» на нью-йоркской бирже. А в ноябре на Старой площади снова собрали совещание по хлебозаготовкам. Атмосфера в зале была мрачной.

Тот же инструктор, что и месяц назад, снова стоял на трибуне, но в его голосе уже не было бесстрастной монотонности. Была растерянность.

— … в связи с биржевой паникой в Соединенных Штатах, — с трудом подбирая слова, говорил он, — мировые цены на зерно катастрофически обвалились. Американские фермеры, лишившись кредитов, выбрасывают на рынок весь урожай за бесценок. Наши контракты, заключенные по старым ценам, частично аннулируются, по остальным требуют пересмотра. По предварительным подсчетам, страна недополучит до сорока процентов запланированной валютной выручки…

В зале повисла тяжелая тишина. Сорок процентов. Это была не просто цифра. Это были недокупленные станки, не построенные цеха, замедление темпов индустриализации. Это был провал.

И в этот момент я понял, что мое время пришло. Я поднял руку.

— Слово просит товарищ Брежнев, — удивленно произнес председательствующий.

Я вышел на трибуну, чувствуя на себе десятки недоуменных и раздраженных взглядов. Что мог сказать этот молодой выскочка, занимающийся какими-то станками, по главному вопросу — по хлебу?

— Товарищи, — начал я спокойно, — случившееся на американской бирже — это не временные трудности. Это начало глубочайшего системного кризиса капитализма, о неизбежности которого нас предупреждали Маркс и Ленин. И этот кризис для нас — не трагедия, а уникальная историческая возможность.

Я изложил суть своей докладной записки, которую подал Сталину месяц назад. Напирая на открывающиеся возможности: что сейчас, когда их промышленность парализована, когда заводы останавливаются и продаются за долги, мы можем забрать у них то, что нам нужно, за десятую часть цены.

— Мы теряем на экспорте хлеба, — говорил я, — но мы можем выиграть кратно больше на импорте заводов! Нужно немедленно создавать за границей подставные торговые фирмы и скупать все — станки, оборудование, целые производственные линии, патенты, техническую документацию. Нужно нанимать их лучших инженеров, оставшихся без работы. Мы должны превратить их кризис в наш индустриальный скачок!

Я закончил. В зале стояла тишина, но на этот раз в ней было не раздражение, а напряженное раздумье. Мое предложение было дерзким, авантюрным, но каждый присутствующий понимал: в нем была своя железная логика.

Предложение согласились «обдумать». А через неделю я узнал из кулуарных разговоров, что идея принята. Постановление Политбюро, подготовленное в обстановке строжайшей секретности, дало старт операции, названной «Большой Амторг». Механизм был запущен: создавались фирмы, выделялись средства.

Но моего имени в числе инициаторов, правда, почему-то не оказалось. Вся слава досталась «группе опытных товарищей из Наркомвнешторга», которые «своевременно предвидели развитие ситуации». Меня это задело, не скрою, но я понимал: сейчас не время для амбиций. Главное — дело. Если эта операция позволит купить заводы по бросовым ценам и уменьшить вывоз зерна, значит, у меня будет шанс предотвратить голод. А это было важнее любой должности и любой славы.

Однако моя скромность имела и обратную сторону. Хищники в аппарате ЦК, поделив между собой кураторство над прибыльной и престижной авиационной отраслью, снова обратили свои взоры на мои детища — ЭНИМС и радиотехнический факультет. Они снова выглядели лакомыми, уже налаженными кусками, которые можно было бы прибрать к рукам.

Я понял, что постоянно отбиваться — это путь в никуда. Нужно снова переключить их внимание, но на этот раз не отдать им инициативу без боя. Новая большая цель, которую партия выдвигала на повестку дня, была очевидна — коллективизация! Создание колхозов — практически неисчерпаемая тема, причем, как я прекрасно понимал — для карьерного роста довольно-таки бесперспективная. Не зря в позднем СССР «на сельское хозяйство» провинившихся функционеров ссылали в форме наказания!

В общем, лезть в эту пучину самому мне категорически не хотелось, а вот предложить это «товарищам» в виде очередной кости — это как здравствуйте.

И, на очередном аппаратном совещании я снова взял слово.

— Товарищи, успехи ЭНИМС показывают, как важно иметь централизованное управление в технической сфере. Но сейчас перед нами стоит еще более грандиозная задача — техническое перевооружение сельского хозяйства. Колхозы сами по себе, без машин, малоэффективны. Им нужны трактора, сеялки, комбайны. А для обслуживания этой техники необходима сеть машинно-тракторных станций — МТС.

Я видел, как загорелись глаза у моих оппонентов. МТС — это была новая, огромная сфера влияния. Это распределение тысяч тракторов, это контроль над топливом, это расстановка кадров по всей стране.

— Создание сети МТС, — продолжал я, — требует не меньшего внимания ЦК, чем авиапром. Но я хочу подчеркнуть: МТС — это не просто гаражи. Это сложные технические предприятия. Им нужны ремонтные мастерские, а мастерским — станки. Токарные, фрезерные, сверлильные. Те самые станки, которые мы сейчас разрабатываем в ЭНИМС. Поэтому я считаю, что курировать создание и работу МТС должен не только аграрный отдел, но и мы, представители промышленного сектора. Нельзя отрывать трактор от станка, на котором делают для него запчасти.

Это был мой удар. Я не отдавал им эту тему целиком. Я вбивал клин, заявляя свои права на часть этого нового пирога. Я прямо связывал их будущую сферу влияния с моей уже существующей. Хотите курировать МТС? Извольте согласовывать свои планы с моим ЭНИМС, который будет поставлять для них оборудование.

Мне предстояла еще очень большая бюрократическая борьба за сферы влияния. Но я отлично понимал — у меня по сравнению с остальными есть как минимум два отличных козыря: во-первых, авторитет у Сталина, а во-вторых — знание, какие именно темы надо поднимать, а каких сторониться.

И я приготовился сделать решающий рывок к власти.

Глава 16

Сырая, неряшливая осень 1929 года сменилась в Москве белоснежным декабрьским снегом, а в гулких, прокуренных коридорах здания на Старой площади все еще велась борьба за хлебозаготовки.

В этом году зерно было не просто фуражом для скота — оно стало кровью индустриализации, той алхимической субстанцией, которую можно было на биржах Амстердама и Чикаго обратить в заводы, турбины и прессы. И за эту кровь шла битва, глухая, подковерная, но оттого не менее ожесточенная борьба, где каждый пуд, вырванный у деревни, становился аргументом в споре, чья линия вернее, чей наркомат важнее.

Как обычно, нереальные планы хлебозаготовок по большей части не выполнялись, и «ответственные товарищи» активно начинали искать виноватого. Везде они видели «кулацкий саботаж», «перегибы на местах», «трудности роста»; и все (или почти все) они видели панацею в быстрой и жесткой коллективизации. Я же видел за цифрами вывезенного зерна тени исхудавших деревень, тени будущего голода, который я поклялся себе, если не предотвратить, хотя бы смягчить. Однако сказать об этом открыто, означало тут же причислить себя к правым уклонистам. В то же время, лезть в свару мне совершенно не хотелось: сельское хозяйство в нашей стране никогда не было источником высоких достижений. Оставалось наблюдать со стороны, прислушиваясь к шуму бюрократических схваток, и пытаясь точечным воздействием оттолкнуть ситуацию от края пропасти.

А схватки были нешуточными: шла борьба за контроль над колхозным строительством, а значит, и над потоком зерна. Наркомат земледелия, где сидели старые «аграрники», бился с промышленными секторами ВСНХ, как два бульдога под ковром. Первые понимали необходимость насыщения села тракторами и сеялками, пытались подмять этот процесс под себя, но совершенно не разбирались в их производстве. Другие, курировавшие заводы, строили планы по выпуску, но не желали вникать в нужды села, отмахиваясь от них, как от назойливой мухи. Короче, между ведомствами шли трения, и мой ЭНИМС оказался прямо в эпицентре одной из таких разборок. Институт проектировал станки, заводы по нашим чертежам их построили, а на выходе получили моторы и детали для тех самых тракторов, вокруг которых ломались копья.

И вот однажды, в тусклый декабрьский день, прямо в здании ЦК ко мне подошел посланец «промышленников». Звали его Петр Анисимович Орлов, один из заместителей наркома тяжелой промышленности. Сухощавый, с цепким, быстрым взглядом и пальцами, с навсегда въевшийся в них табачной желтизной. Он не стал ходить вокруг да около: предложив отойти в дальний угол коридора, завел там «разговор по существу».

— Слушай, Брежнев, — без обиняков начал он, понизив голос. — Видим мы твою работу по ЭНИМСу. Ничего не скажу — дело делаешь, толково у вас выходит! Агрегатные станки — это интересно. Но это хорошо подходит для гигантов, для «Красного пролетария», для ХПЗ. А в деревне что?

Он выдержал паузу, позволив мне самому ответить на риторический вопрос.

— В деревне мастерские МТС, — ответил я ровно. — Где один трактор на три деревни, и тот чинят кувалдой да молитвой.

Орлов одобряюще хмыкнул.

— Вот именно. Молитвой. А нам уже Наркомат земледелия все уши прожужжал: давай технику. А какую? Станки в первую очередь на заводы идут, Как ее на месте обслуживать? У них в голове — пашня да навоз, а не технология ремонта. Они план по хлебу завалят, а кивать будут на нас — промышленность, мол, не снабдила средствами для ремонта, не дала запчастей. Классика!

Слушая все это, я невольно хмурился. То, о чем говорил Орлов, смело можно было назвать одной из родовых травм советской деревни. Суть ее проста и сложна одновременно: ЦК требует от заводов выполнять и перевыполнять план по тракторам. На них идет основное внимание, а про запчасти попросту забывают. И когда в результате варварской эксплуатации огромная масса техники (иногда — половина наличного парка) выходит из строя, вдруг все вспоминают, что нет запчастей, чтобы ее ремонтировать! Определенным выходом мог бы быть собственный станочный парк МТС, где могли бы оперативно выточить нужные детали. А станков тоже нет — они идут на большие заводы. Замкнутый круг…

— У тебя голова варит в нужную сторону, — продолжал Орлов. — Мы тут посовещались с товарищами… Нам нужно наладить не просто вал выпуска тракторов, нам надо отладить систему их эксплуатации, чтобы в каждой МТС имелась хорошо укомплектованная реммастерская. А для этого нужны не сложные, специализированные на массовое производство агрегатные станки, а серия недорогих и надежных универсальных: токарный, фрезерный, сверлильный. Простых, чтобы их мог освоить вчерашний пахарь после трехмесячных курсов, и чтобы запчасти к ним были взаимозаменяемы. Понимаешь? Целая гамма станков для села!

— Понимаю, — откликнулся я. — Задача для ЭНИМСа вполне посильная. Даже интересно будет взяться!

— Вот! — глаза Орлова блеснули. — Мы даем тебе все, что нужно: фонды, ресурсы, все что потребуется. Ты разработаешь эту линейку станков, наладишь выпуск. Мы насытим ими МТС, отчитаемся о создании ремонтной базы в масштабах страны. Все в выигрыше. Отчетность у нас будет железная, а «земельщики» уже не смогут на нас всех собак вешать.

Он снова замолчал, подошел поближе.

— Но есть и для тебя интерес, Леонид Ильич, — впервые он назвал меня по имени-отчеству, и это прозвучало весомо. — Человеку с таким государственным подходом, с таким пониманием связи промышленности и села нечего терять время в Оргбюро, среди технических документов. Твои идеи должны звучать выше. Их должен слышать… Сам.

Он не назвал имя, но мы оба поняли, о ком речь.

— Напрашиваться — дело гиблое, — продолжал он свой тихий, вкрадчивый монолог. — Хозяин такого не любит. А вот когда отдельные люди, исходя из важных областей, в один голос говорят, что есть товарищ, чье мнение по вопросам технической политики необходимо учитывать на самом верху — это другое дело. Кандидат в Секретариат ЦК… Как тебе такая перспектива? Мы поможем: аккуратно, через нужных людей, донесем мысль. А ты, со своей стороны, будешь давать нам толковые рекомендации по насыщению МТС. Чем, в какой глубине, в какой очередности. Мы — исполнители, ты — мозг. Никто не лезет в чужую епархию, а в целом дело движется.

Он замолчал, ожидая ответа. Что же, мне предложили пакт, негласный союз «технократов» против «аграриев». Они предложили мне ступеньку наверх, к власти, в обмен на мой ум и мощности ЭНИМС. Я получу пусть косвенный, но контроль над процессом механизации села — своеобразным инструментом борьбы с грядущей катастрофой. Это был шаг в большой политике, где цена ошибки запредельна, но и награда велика

— Предложение дельное, Петр Анисимович, — медленно взвешивая каждое слово произнес я. — Думаю, мы сработаемся. Готовьте список первоочередных задач, номенклатуру необходимого оборудования, данные по категориям мастерских. ЭНИМС приступает к выполнению немедленно!

Пакт с Орловым был скреплен рукопожатием. Что же, похоже, я становлюсь своим человеком в Наркомтяжпроме. Секторе тяжелой промышленности ВСНХ.

Доказательства полезности этой связи не заставили себя ждать. Через несколько дней мне оттуда сообщили, что Вячеслав Михайлович Молотов, видимо, наконец оставляет руководство партийной организацией Москвы и полностью сосредоточится на работе в центральном аппарате, и на его место прочат Карла Яновича Баумана.

Молотов, второй секретарь ЦК партии, вынужден был совмещать этот пост с руководством московскими коммунистами по очень уважительной причине: год назад с руководства Москвой сняли Угланова, обвиненного в «правом уклоне», а найти кого-то достаточно компетентного и лояльного сходу не смогли. В результате Молотов, всегда отличавшийся поразительной работоспособностью, больше года мучился на двух должностях, в одиночку выполняя работу, непосильную для двоих. И вот теперь его должен был сменить латышский немец Бауман.

Бауман. Это имя было мне знакомо. Один из самых ярых, прямолинейных идеологов коллективизации, человек-таран, готовый сломать и крушить во имя генеральной линии. Поставить его во главе Московской парторганизации — значит отдать сердце страны в руки фанатика, для которого люди — лишь щепки, летящие при рубке леса. А главное — я уже лелеял мысль продвинуть в Москву «моего» человека, Мельникова.

Нет, в этой партии нужно было сыграть на опережение.

Прямо атаковать Баумана было глупо и опасно, но по здравому размышлению я решил, что его можно «канализировать», то есть направить его власть и энергию в другое, более безопасное для меня русло. Идея пришла сама собой, вытекающая из логики момента. Я открыл краткую, но емкую докладную записку, воспользовавшись нашим с Орловым союзом в качестве повода. В записке, посвященной техническому обеспечению МТС, я, как бы между прочим, в последнем параграфе отметил, что успех коллективизации зависит не только от техники, но и от коммуникационной партийной активности на точках. И что для управления этим сложным направлением в масштабах всего Союза нужен товарищ, обладающий недюжинной волей, идеологической твердостью и полным пониманием важности момента. Несомненно, эта роль была бы по силам Карлу Яновичу Бауману, чей опыт и квалификация были бы просто бесценны на посту секретаря ЦК, курирующего именно этот хозяйственный сектор.

— Давайте направим Баумана на сельское хозяйство! — предложил я. — Это сейчас — «передний край». А Москва — в сущности, тихое болото.

Записку я передал Орлову. Тот пробежал ее глазами, задержался на последнем абзаце, и в его глазах мелькнуло понимание. Он ничего не сказал, но через два дня я узнал, что записка легла на нужный стол.

Первый ход был сделан. Но на месте главы Москвы образовалась пустота. И ее нужно было заполнить, прежде чем это сделает кто-то другой. Вскоре пошли слухи, что «наверху» циркулирует идея о назначении секретарем парторганизации Москвы Лазаря Кагановича. Сразу же стало понятно — такого не сдвинешь так просто, как Баумана. Это тяжеловесная, беспрекословно преданная Сталину фигура; против такого кандидата никто не возразит! Надо было что-то придумать — очень хитрое и серьезное.

А потому, спустя неделю, как я услышал про Кагановича, я решил написать вторую докладную, в этот раз посвященную транспорту. Я собрал все доступные мне сводки о состоянии железных дорог. Картина вырисовывалась удручающая: износ путей, нехватка паровозов, чудовищная неразбериха с грузопотоками. А ведь с началом индустриализации перевозки грозили вырасти на десятки процентов, а на отдельных направлениях — в несколько раз! Транспорт, кровеносная система индустриализации, грозил закупориться тромбом. Вывод запрашивался сам собой: этот участок требует не просто управления, а диктаторской власти, стальной руки; туда нужен был человек-ледокол, способный проломить ведомственные барьеры, вычистить саботажников и заставить механизм работать. И кто, как не товарищ Каганович, с его организаторским талантом и хваткой, мог бы взвалить на себя эту титаническую задачу? Поставить его на транспорт — значило спасти первую пятилетку!

На этот раз я стрелял с двух рук. Товарищу Сталину я отправил аналитическую записку о проблемах с транспортом не предлагая (ни боже мой!) никаких кадровых решений. А вот для Орлова (ну и, шире говоря — для главы Наркомтяжпрома (ВСНХ) Орджоникидзе) я подготовил тезисы для доклада, где в числе прочего, предлагал «кадровое усиление» НКПС, где имя Кагановича упоминалось рядом с еще несколькими, совершенно «непроходными» фигурами.

И снова отдал записку Орлову. Перечитав, он посмотрел на меня с нескрываемым уважением, смешанным с некоторой опаской. Он понял мою игру: сначала мы способствуем «повышению» Баумана, чтобы убрать его с дороги, затем точно также перемещаем Кагановича, чтобы с Москвы, убрать его на более высокий, но и много более сложный, можно сказать, «расстрельный» пост. О моем желании поставить на освободившееся место своего человека Орлов догадывался, но благодаря «пакту» не мешал.

И тут произошло непредвиденное затруднение. Моя сеть информаторов донесла, что Каганович, которому идея возглавить Москву пришлась по вкусу, уже прочит себе в помощники и будущие преемники некого Никиту Хрущева. Я знал это имя из будущего. Хрущев, протеже Кагановича, появившийся из ниоткуда будущий «кукурузник». В истории он действительно возглавил Московскую парторганизацию, откуда и началось его восхождение. Но этого я допустить никак не мог.

Нужен был выход лично на Сталина. Не прямо, конечно, не мой это пока уровень: ногой раскрывать дверь в кабинет Сталина. Но всегда можно найти лазейку: через Поскребышева, бывшего сейчас помощником секретаря Сталина Товстухи. Ему я уже несколько раз помогал с подготовкой технических справок, и теперь — услуга-за-услугу — попросил устроить доклад Хозяину о выполнении работ по программе МТС.

Это был вполне убедительный, законный повод появиться у вождя. Он принял меня в своем кремлевском кабинете, пропитанном запахом табака «Герцеговина Флор». Все прошло замечательно: Сталин ходил по ковру, слушая мой маленький доклад, кивал, задавал точные, взвешенные вопросы. Когда я закончил, то короткой фразой перевел разговор на интересующую меня тему, вроде как вскользь посетовав, что место главы московской партийной организации все еще пустует. И товарищ Сталин меня не подвел! Он спросил, а кого я вижу на посту главы этой организации, если прежние кандидаты будут все отправлены на более ответственные посты.

Выдержав паузу, я отвечал, что самый подходящий человек — секретарь Харьковского горкома Мельников. Человек, который на практике знает, как связывать промышленность и экономию средств, и обладает огромным опытом работы.

— Каганович мне тут Хрущева советовал, — сказал Сталин, остановившись и пыхнув трубкой. — Говорит, энергичный товарищ.

Вот он, момент истины! Я посмотрел Сталину в глаза и сказал так ровно, как только мог:

— Он активный и энергичный, товарищ Сталин. Насколько мне известно, его кандидатура сложилась после самой последней рекомендации Лазарю Моисеевичу, которую дала Надежда Сергеевна. Они вместе учились в Промакадемии, и она очень высокого мнения о товарище Хрущеве.

Я не солгал. Я лишь преподнес факт под нужным углом. Я видел, как на долю секунды глаза Сталина потемнели. Он не выносил, когда его жена лезла в политику, и глубоко презирал ее суждения о людях, заслуженно считая их наивными и поверхностными. Услышав, что кандидат на ключевую должность в стране появился по протекции его жены, тут же воспринял это форменным оскорблением, хоть и постарался скрыть.

— М-да… Промакадэмия, — протянул он, и в его тоне было столько сарказма, что хватило бы на десятилетний тираж «Крокодила». — Хорошо, товарищ Брэжнев. Можете идти. Я провэрю эти сведения, и мы с товарищами подумаэм над вашим предложением кандидатуры товарища Мельникова. Ви говорите, он успешно руководил партийной организацией столицы Советской Украины? Значит, справится и с Москвой!

Я вышел из кабинета, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Сегодня я играл на самом опасном поле — на личных, семейных струнах диктатора. И обернуться это могло чем угодно.

Через неделю выяснилось, что Первым секретарем Московского обкома ВКП (б) был назначен Мельников Василий Андреевич. А Лазарь Каганович отправился поднимать железнодорожный транспорт — практически непосильное дело, на котором в свое время надорвались и Троцкий, и Дзержинский.

Я сидел в своей комнате, глядя на ночную Москву. Я выиграл этот раунд. Мой человек стоял во главе столичной парторганизации. Здесь, в столице, он всегда будет на виду у верхушки ЦК и, несомненно, если не Сталин, то Молотов или Каганович заметят его. Да, пришлось мне повозиться с этим назначением! Можно сказать, что крепость была взята не штурмом, а тихой, многоходовой осадой. Но это самый правильный подход: в бюрократических играх не стоит махать шашкой: там копают мины и подкопы.

* * *

Декабрь укутал Москву в стильную шубу из серого снега и ледяного ветра. Год Великого перелома подошел к концу, оставляя за собой треск ломаемых устоев и гул строек-гигантов.

На 31 декабря мы собрались в одном из просторных залов ЭНИМСа. Не на Новый год, нет — что вы, что вы! Старый мир, с его Рождеством и елками, был официально запрещен, объявлен буржуазным пережитком. Но душа, пусть и советского человека, все равно искала праздник, точки, откуда можно выдохнуть и обернуться назад. Так что официальной причиной попойки было объявлено успешное завершение первого года работы. Повод, что ни говори, был железный: институт не просто выжил и встал на ноги — он дал стране первые серийные модели станков, перевыполнив план на семнадцать процентов: вместо пяти моделей было разработано и передано промышленности в серийное производство шесть! Я тут же решил объявить по этому поводу сабантуй. Историчный Леонид Ильич был сибарит и душа компании — а я чем хуже? Да и о коллективе надо заботиться.

И вот, прямо в чертежном зале, отставив к стенке кульманы, мы поставили длинные столы. В качестве скатертей использовали полотнища кумача, купленные официально для участия в первомайских и ноябрьских демонстрациях. На некоторые даже успели нанести через трафарет типичные советские лозунги — просто постелили их «тыльной стороной». На столах, накрытых этими импровизированными скатертями, стояли нехитрые приборы, бутылки «Столичной», «Кинзмараули», крымский белый мускат, и шипучее, называемое «Цимлянское игристое» производства Госвинтреста. Елки, разумеется, мы не ставили — это было бы совсем уж «палево», но зато щедро украсили зал еловыми ветками, и их хвойный, смолистый дух смешивался с запахом махорки и тающего снега с валенок.

Самым главным для меня были не отчеты и не шампанское. Главными были люди, которых я собрал здесь. Мой нарождающийся, еще не осознающий себя клан. Вот Бочаров, мой старый парторг, постаревший, но не согнувшийся, лицо его в морщинах казалось высеченным из дерева; он был моим якорем, моей связью с партийной совестью. Рядом с ним — Егор Суздальцев, молодой комсомольский секретарь ЭНИМСа, вся форма из энергии и лозунгов, моя будущая опора в молодёжной среде. Костя Грушевой, мой друг детства, теперь мастер «Красного пролетария», простой, основательный, мои глаза и уши на заводе.

И, конечно, Мельников. Василий Андреевич, бывший секретарь Харьковского горкома, которого я с таким трудом вытащил в Москву, чему он был несказанно рад. В Харькове он уперся в потолок, а здесь, в столице перед ним открылись головокружительные горизонты. Ну и, разумеется, присутствовали «виновники торжества» — инженеры и конструкторы института.

Конечно, собрать такую разношерстную команду в одну застольную компанию, которая общается друг с другом и не чувствует стеснения — дело весьма непростое, и поначалу я откровенно не справлялся. Слишком много обязанностей лежало на мне: тут и организация стола, и встреча гостей, и их рассадка (очень непросто посадить всех так, чтобы завязался интересный общий разговор!), в общем, я просто был на разрыв. То и дело я искал глазами Лиду, которая должна была развлекать подходящих гостей разговорами, но моя подруга отчего-то была тиха и печальна, и порученным делом занималась как-то без огонька.

Последними, с небольшим опозданием, подчеркивающим их статус, появился Георгий Маленков с супругой. Честно говоря, я сильно удивился, когда чета Маленковых приняла мое приглашение: это еще сильнее укрепило меня в подозрении, что Маленков в последнее время сам активно искал моего общества. И вот они здесь.

Маленков был рыхлый, почти по-купечески пухлый, с гладким, без единой морщинки лицом, на котором маленькие, глубоко посаженные глазки казались инородными бусинками. Он двигался плавно, почти женственно, а его пухлые, белые пальцы, явно не державшие в жизни ничего тяжелее авторучки, напоминали мне щупальца осьминога.

Рядом с ним его жена, Валерия Голубцова, казалась его полной противоположностью. Сухая, поджарая, с прозрачным, птичьим профилем и волосами, туго стянутыми в узел на затылке. Говорят, именно супруге Маленков — в целом, довольно серая, ординарная личность — обязан своей успешной карьерой. Лера работала в аппарате ЦК и, в отличие от мужа, была словоохотлива и остроумна. По ее настоянию Георгий Максимилианович, также как и я учившийся в МВТУ, вскоре перешел на работу в ЦК, толком, вроде бы, даже не доучившись. Ее колючий, наблюдающий взгляд мгновенно обежал всех присутствующих, на долю секунды задержавшись и на мне. И случилось чудо: эта женщина, с ходу поняв, что общение гостей не клеится, тут же взялась за дело! Погрозив мне пальцем (за то, что не развлекаю гостей), она что-то шепнула мужу, и тут же с ходу пошла общаться со всеми подряд: знакомиться, очаровывать, прощупывать почву, склеивая обрывающиеся разговоры. Глядя на нее, я тут же понял, что эта коммуникабельность выработалась у Голубцовой не просто так: в общении она откровенно подыскивала перспективных для сотрудничества функционеров, в то время как Георгий Максимилианович больше молчал и слушал.

Наконец все собрались, расселись за стол. Начались тосты: я демонстративно предложил первый тост за «товарища Сталина, благодаря которому появился наш институт». Кто-то из моих друзей при этих словах сморщился, но выпили все; а товарищ Маленков, прежде чем осушить свой бокал «Мукузани», одобрительно бросил на меня поверх него взгляд, говоривший «ну, ты, пожалуй, далеко пойдешь».

За столом зашел разговор о главном нововведении года — «непрерывке»: пятидневной неделе, где выходные «плавают», отрывая людей друг от друга, ломая привычный уклад.

— Эксперимент интересный, только вот народ ропщет, — заметил Мельников, обращаясь к Бочарову. — Семьи в разные дни отдыхают, в гости сходить — целая проблема. Вот ты представь: ты работаешь по «желтому» графику, а жена твоя — по «зеленому». Вы же никогда даже не встретитесь! Производительность вроде повысилась, а отношения людей страдают. Социальная ткань рвется!

— Партия видит дальше, Василий Андреевич, — степенно отвечал Бочаров. — Это удар по старому быту, по пьянству в воскресные дни, по походам в церковь. Создается новый тип человека, для которого труд — праздник!

Костя, мой друг Костя, скептически хмыкнул.

— На заводе проще говорят, Лёнь: и вкалывать, и отдыхать лучше всем вместе. А то как будто вечно на смене! — негромко сказал он мне.

Вечер удался. При мне завязывались нити разговоров, люди знакомились, находили общие интересы, темы для бесед… Вот Бочаров и Мельников толкуют о каких-то тонкостях при работе с товарищами из регионов; там Суздальцев с горящими глазами доказывает что-то Маленкову. Тот поддакивает ему, понимающе кивает, изредка бросая взгляд в мою сторону, а его супруга завела светскую беседу с женой Мельникова. Похоже, мой план сработал. Люди, которых я свел, начали узнавать друг друга в неформальной, почти праздничной обстановке. Они перестали быть просто фамилией в записной книжке. Они становились командой. Кланом.

Периодически мы удалялись на перекуры. Да, решение начать курить было вынужденным, ведь во время перекура можно завести неформальное общение, когда подчас легко и быстро решаются важнейшие вопросы. Курил я, угадайте что? Да-да, Герцеговину Флор. Кажется, в психологии это называется «отзеркаливанием» — люди склонны проявлять симпатию к тем, кто копирует их поведение. Разумеется, я знал, что курить вредно. Но, имея дело со Сталиным, все равно станешь пассивным курильщиком. А не пережить 37-й год было бы для меня еще вреднее…

И вот, когда мы с Костей вошли в гулкий холодный коридор покурить, он сказал:

— Я Игнату написал, как ты велел. Он, в принципе, не против перебраться сюда, в Москву. Руки у него на месте, мозги тоже есть, так что здесь бы он не пропал. Только одно «но»…

— Какое?

— Семью он не бросит. У него же родители умерли, и теперь брат с сестрой на руках остались, он их из детдома забрал, как на ноги встал. Один кормилец. Говорит, если ехать, то только всем вместе. А это ведь комната нужна, прописка на всех…

Я бросил взгляд в темное окно, на редкие огни заснеженной Москвы. Семья. Это было правильно. Это было по-человечески. Человек, который не бросает своих, — именно такие мне и были нужны.

— Устроим, — сказал я твердо. — Передай Игнату, чтобы собирались вскоре. Найдем и комнату, и работу. Все устроим.

Мы вернулись в зал. Вечер был в разгаре. Маленков поднял рюмку и, глядя прямо на меня, произнес тихий, но отчетливый тост:

— За Экспериментальный научно-исследовательский институт металлорежущих станков. И за его руководителя, товарища Брежнева, который умеет не только мечтать, но и воплощать мечты в металле. За людей дела!

Все зашумели, задвигали стульями. Я поднял свою рюмку, встречаясь взглядом с Маленковым. Интересно, чего он меня «обхаживает»? Наверное, его жена опять придумала какую-то хитрую комбинацию.

Шампанское в граненых стаканах давно выдохлось, и воздух, сгустившийся от табачного дыма и невысказанных амбиций, стал густым и плотным. Разговоры, поначалу общие и праздничные, разбились на ручейки, потекли по углам, сделались тише и предметнее. Началась та стадия вечеров, когда уже говорят не о свершениях, а о провалах. И главным предметом пересудов стал Борис Шапиро, заведующий сектором авиапрома.

— У Туполева КБ стоит, новые моторы получить не могут, — рокотал Мельников, явно уже успевший вникнуть в столичные интриги. — У Григоровича с его гидропланами та же песня. Шапиро развел такую кашу, что конструкторы скоро друг на друга с кулаками пойдут. Каждый тянет одеяло на себя, а он, вместо того, чтобы навести порядок, пишет докладные о необходимости укрепления идеологической работы среди инженерно-конструкторского состава.

— Человек не на своем месте, — веско заметил Бочаров, поглаживая седую бородку. — Партия ему доверила, а он не справился. Бывает. Главное — вовремя исправить ошибку.

Я слушал вполуха, наблюдая за Маленковым. Тот сидел молча, лишь изредка кивая, и его маленькие глазки, не отрываясь, следили за мной. Он смотрел на меня не как на собеседника, а как энтомолог на редкий, но осторожный экземпляр. Наконец, улучив момент, когда я отошел к столу за папиросой, он плавно поднялся и оказался рядом. Его движения были обманчиво медлительными, но хитрыми, как у медведя, подкрадывающегося к добыче.

— Шумно тут, Леонид Ильич, — сказал он своим тихим обволакивающим голосом. — Может, пройдемся, посидим в тишине?

— Без проблем, Георгий Максимильяныч! Пойдемте в соседний кабинет, там есть куда присесть. И бокалы с собой захватим!

Мы вышли в тот же гулкий, холодный коридор, прошли в кабинет главного конструктора ЭНИМС Дикушина. Я сел за стол, Маленков — в кресло в углу. Тут он не спеша достал портсигар, чиркнул спичкой и, лишь выпустив облако дыма, заговорил.

— Слышали, что про авиацию говорят? Бардак. Страна ждет крыльев. Это не просто заводы и самолеты, это престиж, это оборона. Шапиро — человек хороший, преданный, но он гуманитарий. Он не видит леса за деревьями.

Он замолчал, давая мне возможность ответить.

— Я слышал, что проблемы там системные, Георгий Максимилианович. Нет единой технической политики. В отрасли верховодят дилетанты. Ресурсы разбазариваются на сотни бестолковых проектов, десятки тупиковых направлений. В общем, разгребать там и разгребать…

— Вот! — его пухлые пальцы сжали папиросу. — Именно! Нет единой технической политики! А ведь авиастроение — важнейшее направление, важнейшее! Этот сектор нужно спасти. Я говорил с товарищами и, думаю, мог бы взять это дело в свои руки. У меня есть опыт организации. Но, — он проницательно посмотрел на меня, — я не настолько хорошо знаком со спецификой отрасли. Мне нужен человек, который в этом разбирается. Человек, который наладил работу ЭНИМСа с нуля.

Ого. Предложение стало ярким, как морозный день: он хотел получить под свой контроль колоссальную отрасль, но прекрасно понимал, что без грамотного технического советника просто утонет в ней, точь-в-точь как незадачливый Шапиро.

— То есть, вы предлагаете мне стать вашим консультантом? — уточнил я.

— Да нет, ну что ты. Я предлагаю много большее, — его голос стал еще тише, интимнее. — Я предлагаю союз. Вы помогаете мне разобраться в этом деле, навести порядок, а я… Я умею быть благодарным. У меня есть возможности. Любая моя защита, поддержка, в том числе и на самом верху — к вашим услугам! Протекция…

Гм… Да ты, парень, тот еще разводила! «Протекция». Красивое, но пустое слово. Сегодня она есть, завтра ее нет. Мне не нужна была роль серого кардинала при новом хозяине авиапрома. Мне нужна была официальная и незыблемая площадка для восхождения к вершинам власти!

— Я ценю ваше предложение, Георгий Максимилианович, — ровным голосом ответил я, — и готов помочь общему делу. Но давайте говорить предметно: что именно вы подразумеваете под «протекцией»?

Он слегка удивился — видимо, не ожидал такого прямого вопроса. Большинство на моем месте вцепились бы в его расплывчатое обещание, как тонущий — в спасательный круг. Но мне нужна была конкретика.

— Что ж, — он на мгновение задумался. — Чего бы вы хотели, что я должен вложить в слово «протекция», Леонид Ильич?

Вот оно! Вот он, ключевой момент!

Я затушил папиросу о дно пепельницы и, собравшись с мыслями, отвечал:

— Я хочу, чтобы вы поддержали мой проект. ЭНИМС — это только начало. В стране десятки КБ, сотни изобретателей, тысячи идей, которые связаны в бюрократическом болоте. Нужен единый центр. Я хочу создать в аппарате ЦК новый сектор, который будет курировать исключительно научно-технические разработки и конструкторскую мысль. Во всех отраслях!

Маленков так поразился этой идее, что поперхнулся дымом.

— Каким образом?

— Очень просто. Давайте разделим сферы! Вы берете под себя авиапром: заводы, серийное производство, снабжение. Это гигантская административная работа, и вы с ней справитесь лучше в любом случае. А я — во главе нового сектора — буду отвечать вообще за то, что именно производят ваши заводы. За проектирование, за перспективные разработки, отбор и поддержку новых идей. То есть, я даю вам готовые, проработанные проекты, а ваша система воплощает их в металле!

Маленков молчал. Его лицо-маска ничего не выражало, но я видел, как в ожидании работают мысли за мертвыми глазками-бусинками. Он понял суть моего предложения. Я не просто просил о должности. Я предлагал новую структуру в самой передовой области — технологиях.

Он медленно повернул голову к коридору, где непринужденно беседовала с сигаретой в руках с женой Мельникова его жена. Она, как бы почувствовав его взгляд, подняла на него свои острые, птичьи глаза. Между ними произошел безмолвный диалог, длившийся несколько секунд. Я не видел, что она ему ответила, но, видимо, это было «да». Она, как никто другой, осознавала ценность стратегических союзов.

Маленков снова повернулся ко мне. На его пухлых губах появилась тень улыбки.

— Это… смело, Леонид Ильич. Очень смело. Но в этом есть рациональное зерно: Разделение труда — производство и проектирование. И каждый — на своем месте… Пожалуй, это сработает!

Он протянул мне свою мягкую, пухлую, но неожиданно сильную руку.

— Я поддержу ваш проект всеми своими возможностями. Сочтите, что мы договорились.

Мы пожали руки. Пакт был заключен. В этот момент я стал союзником одного из самых сильных и перспективных игроков в сталинской системе. Но я также понимал, что отныне моя судьба связана с этим падением человека, и любая его ошибка теперь и меня может утянуть и дно.

Вернувшись в шумный, накуренный зал, я почувствовал себя так, будто только что жонглировал гранатами и ни одна не взорвалась. В голове уже выстраивались контуры нового сектора, рисовались схемы взаимодействия, подбирались кандидатуры. И — целый сектор в моем распоряжении, и какой сектор! Меня накрыла волна эйфории: я уже ощущал себя на гребне волны, и море власти казалось по колено.

Я обвел взглядом зал, своих людей, свою команду. Бочаров и Мельников что-то негромко обсуждали, Костя смеялся над шуткой Суздальцева. Все было на своих местах, все двигалось по моей замыслу… И тут мой взгляд наткнулся на Лиду.

Она сидела в компании жены Бочарова и еще нескольких женщин, но как будто была не с ними: она была словно в стеклянном колпаке, отрезанная от общей веселья. Ее улыбка была нарисованной, вежливой маской, а глаза, обычно живые и лучистые, смотрели куда-то в пустоту, поверх голов, и лишь механически подносила к губам бокал с лимонадом. Нет, это была не моя Лида — не та деятельная, уверенная в себе девушка, которая без страха пошла в ОГПУ вызволять меня, не та, что с азартом взялась за учебу на новом, сложнейшем факультете. Что-то не так….

Чувство триумфа, пьянившее меня после разговора с Маленковым, внезапно испарилось, сменившись холодной тревогой. Я подошел к ней, мягко коснулся плеча.

— Лидочка, а пойдем-ка на пару слов.

Она вздрогнула, как бы очнувшись, и послушно встала. В коридоре, где морозный воздух с улицы смешивался с теплом из зала, я взял ее за руки и начал «допрос с пристрастием»

— Что случилось? Весь вечер ты сама не своя!

— Ничего, Леня, — она попыталась улыбнуться, но вышло жалко. — Просто устала. Год тяжелый был.

— Не ври мне, — сказал я жестче, чем хотел. — Я тебя знаю. Что-то гложет тебя. Рассказывай!

Она опустила глаза, и я увидел, как дрогнули ее ресницы. Она молчала с минуту, собираясь с духом.

— Тут… один человек, — начала она тихо, почти шепотом. — С нашего факультета. Аспирант. Он…

Она запнулась, подбирая слова.

— Он что?

— Он липнет ко мне, — выдохнула она, и в этом слове было столько брезгливости и усталости. — Понимаешь, Леня… Я ему и так, и эдак говорила, что у меня есть ты, что мы вместе. Он только смеётся. Говорит, студенческие романы недолговечны, что такой человек, как ты, скоро найдет себе кого-то по статусу. Встречает после занятий, провожает до дома, хотя я его не прошу. Я его отшиваю, а на следующий день он снова тут как тут, будто ничего не было. Словно издевается!

Она подняла на меня глаза, и в них была такая беспомощность и растерянность, что во мне все заклокотало.

Какого черта! Тут пашешь как проклятый, во имя советской Родины, а в это время у тебя за спиной какой-то мазурик пытается отобрать самое ценное, что у тебя есть. Все мои сложные политические расчеты, сделки с Маленковым, интриги против Баумана — все это вдруг показалось незначительным и далеким по сравнению с этой простой, наглой несправедливостью. Какой-то хлыщ, смазливый аспирант, посмел причинить боль моей женщине.

— Почему ты молчала? — спросил я глухо, с трудом сдерживая гнев. — Почему сразу не сказала?

— Я не хотела тебя беспокоить, — прошептала она. — У тебя и так дел по горло… ЦК, ЭНИМС… Я думала, сама справлюсь. Что он отстанет. А он не отстает.

— Глупая, — сказал я, но уже без зла, а с бесконечной нежностью и досадой. Я притянул ее к себе, обнял. — Мы же вместе во всем этом. В большом и в малом. Твои проблемы — это мои проблемы. Всегда.

Я отстранил ее, заглянул в глаза. Моя ярость никуда не делась, она просто ушла вглубь, превратившись в холодную, расчетливую решимость.

— Как его зовут? Имя!

Она колебалась.

— Леня, не надо…

— Имя, Лида, — повторил я настойчиво, и в моем голосе прозвучали те нотки, которые она уже знала и которым не могла перечить.

— Глеб, — наконец произнесла она. — Глеб Ордынцев.

— Ордынцев, — я повторил фамилию, запоминая ее, внося печать в память. — Хорошо. Больше он тебя не побеспокоит. Считай, что этого человека в твоей жизни больше нет. А теперь иди в зал. И улыбнись: все будет хорошо. Обещаю!

Она посмотрела на меня с тревогой и надеждой. Я видел, что она немного напугана моей уверенностью, но в то же время огромный груз свалился с ее плеча. Она изменилась и пошла обратно.

А я остался в коридоре, глядя в темное окно. Глеб Ордынцев. Я еще не знал, как именно я с ним разберусь. Но я уже знал, что в моем распоряжении есть ресурсы, в том числе, о которых этот хлыщ даже не догадывается. Где-то у меня завалялись в записной книжке контакты следователя, накрывшего ту банду, что досаждала Сеньке… Надеюсь, у него найдется пара толковых оперов. Или проще все сделать по партийной линии через Бочарова? Наверняка он оставил в МВТУ «на хозяйстве» кого-то из своих знакомых. Надо подумать!

* * *

Январский воздух 1930 года был колким и колючим, как битое стекло. За окном, в маленьких сумерках, кружилась редкая поземка, качая кроны голых лип на Тверском бульваре. В кабинете Моисея Аароновича Гинсбурга было тепло и тихо. На тяжелом дубовом столе под зеленым сукном лежал тонкий, отпечатанный на машинке листок — сухая выжимка из донесения одного очень наблюдательного человека.

Моисей Ааронович в задумчивости разгладил бумагу. План, казавшийся столь простым, провалился с треском, оставив лишь разочарование. Казалось, все идет прекрасно. Он совершенно точно определил природу молодого Брежнева как «собственника», человека, для которого «мое» — это основа мироздания. Такой сам не отдаст девушку, зато есть проверенный вариант — ревность. Если «его» девушка будет уже не совсем «его», тогда он сам от нее откажется. Они успешно запустили в его мирок въедливого червячка, который должен был осуществить план. Самоуверенный, смазливый аспирант Глеб Ордынцев, с его модной прической и нагловатой улыбкой, казался для этого великолепным инструментом. Он должен был стать тем раздражителем, той песчинкой, которая вызовет бурю в стакане воды.

Но… буря прошла где-то в стороне, а вот инструмент сломался.

Реакция Брежнева оказалась неожиданной: он не стал устраивать сцен, не поссорился со своей девушкой и не бросился с кулаками на соперника или что-то подобное, нет, он поступил куда опаснее и тоньше. В один прекрасный день аспиранта Ордынцева вызвали в деканат, где влепили строгий выговор с занесением в личное дело за сущую мелочь — опоздание на семинар. Через два дня — еще раз, теперь — за не вовремя составленный отчет. А два выговора за короткое время — это уже беда: еще одно нарушение, и может последовать отчисление! А вечером того же дня к Глебу подошел неприметный человек и тихим, бесцветным голосом передал «устную расшифровку» случившегося: ему вежливо, но недвусмысленно объяснили, чтобы он забыл дорогу к гражданке Лидии Васильевой, если не хочет, чтобы в его личном деле появились куда более серьезные и труднообъяснимые замечания.

Парень внял. И к Лиде он больше не подошел даже на пушечный выстрел.

А это обращает внимание на две вещи, и обе были неутешительными. Во-первых, девушка была абсолютно верна своему Леониду и не поддавалась ни на какие провокации. Ее лояльность была незыблема, как гранит. Во-вторых, Брежнев уже обладает ресурсом — неформальной властью, способной запустить в ход партийную машину для решения личных проблем. Тихо, эффективно и без лишнего шума. Он был не просто перспективным юношей, он уже был игроком.

И что теперь? Моисей Ааронович встал, подошел к окну. Там, внизу, высекая из заиндевелых проводов снопы синих искр, прогромыхал редкий трамвай. Отец Аркадия Гольцмана рвал и метал, требовал действий, но что он мог ему предложить? Лезть напролом — значило напороться на невидимую, но прочную стену. Этот Брежнев оказался не из тех, кого можно взять на шару!

Что же… если реку не перепрыгнуть, то нужно искать брод!

Мысль пришла медленно, выплывая из глубины своего житейского опыта. Они пытались действовать «в лоб», пытались разрушить. А что, если попробовать созидать? Не клин вышибать клином, а построить мост.

Он вернулся к столу. А ведь дочка Дора — красавица, умница Дора. Она ведь знала Брежнева с детства, она обязана ему жизнью. Между ними уже есть, тонкая, но прочная нить — связи из общего прошлого, из былой беды. Кто знает — может быть, если поощрить их встречи, то связь эта станет прочнее?

И не нужны никакие интриги, никаких подставных парней: нужно просто снова организовать встречу. Написать или позвонить, поздравить с успехами ЭНИМСа, с карьерными достижениями, о которых уже шепотом вовсю толковали в близких к власти кругах. И без всякой помпы, по-соседски, по-дружески пригласить в гости на чай.

И здесь, в приватной, теплой квартире, где будет пахнуть маминым пирогом, будет царить его Дора — умная, красивая девушка, хозяйка дома. Они поговорят о жизни, о Каменском, вспомнят то страшное время, общих знакомых, расскажут друг другу, как сложился с тех пор их жизненный путь… Станут друзьями. А там… Моисей Ааронович усмехнулся своим мыслим. А там — видно будет. Жизнь — сложная штука, особенно для молодых. Сегодня они верны друг другу, а завтра все может измениться. Случайности, ссоры, недопонимания — всё это неизбежно. И если однажды между Брежневым и его Лидой пробежит кошка, очень важно, чтобы рядом оказалось плечо, к которому можно будет прислониться. Да, это был долгий путь. Но Моисей Ааронович никуда не спешил, и ни разу еще не упускал свой шанс. Только где узнать телефонный номер или адрес товарища Брежнева?

Глава 17

Георгий Максимилианович был не из тех, кто привык откладывать дело в долгий ящик. Не успели развеяться клубы папиросного дыма в коридорах ЭНИМСа, напущенные во время нашей «тайной вечери», а он уже развил бурную деятельность по реализации намеченного плана. И, пока я разбирался с донимавшим Лиду назойливым аспирантом, Георгий Максимилианович уже начал осаду Вождя народов на предмет отстранения Шапиро с поста «смотрящего за авиацией» и реорганизации отделов ЦК.

Несмотря на внешность, заставлявшую вспомнить союзмультфильмовского поросенка Пятачка, в делах Маленков скорее косплеил крота, методично подкапываясь под свою жертву, незаметно проедая дыры в чужой репутации. На публичных заседаниях он больше помалкивал, зато в беседах с нужными людьми из Госплана и ВСНХ, качая головой, постоянно жаловался на «плачевное состояние дел в авиации». Но самое главное — Георгий Максимилианович постоянно, систематично собирал письменную информацию, подтверждающую его позицию: докладные, жалобы от конструкторов и руководителей заводов, рекламации от Управления ВВС наркомата Обороны, от Добролета, от отдельных летчиков и комсомольских, партийных организаций, частей ВВС, свидетельствующую о полном провале Бориса Давыдовича, ложившиеся на столы тех, кто принимал решения.

И вот, когда почва была достаточно подготовлена, Маленков…. отправился в отпуск. А вот его заместитель, Вячеслав Малышев, на первом же заседании Оргбюро, где обсуждались текущие кадровые вопросы, вдруг поднял вопрос об авиации. Он говорил о «системном кризисе», о «разобщенности конструкторских школ», о том, что страна рискует остаться без современных самолетов перед грядущими мировыми бурями, и при этом каждую свою мысль подкреплял собранным компроматом. А потом, как бы между прочим, перешел к главному.

— Проблема, товарищи, глубже, чем просто в авиации. У нас есть десять конструкторских бюро, в которых работают талантливейшие инженеры, но нет центра, который бы направлял их мысли, увязывал их работу с нуждами промышленности. Каждый изобретает свой велосипед. Мы распыляем силы и средства.

Он сделал паузу, обведя взглядом присутствующих.

— Георгий Максимилианович считает, что настало время создать в аппарате ЦК новый, особый сектор научно-технических разработок, который курировал бы всю конструкторскую мысль в стране — от станков до самолетов. И в этом посте, товарищи, я бы хотел предложить кандидатуру товарища Брежнева.

Мое имя, произнесенное в этом тишине, прозвучало как выстрел. Я, сидящий в кабинете в качестве приглашенного специалиста, почувствовал на себе десятки взглядов.

— Товарищ Брежнев на примере ЭНИМСа, доказал, что умеет организовывать такую работу, — продолжил Малышев. — Он умеет находить таланты, умеет ставить задачи и добиваться их выполнения. Он сможет наладить взаимодействие между наукой и производством.

Предложение долго и бурно обсуждалось в ЦК. Но понятно было, что решать все будет Политбюро, а точнее — товарищ Сталин. Однако в целом идея вызвала положительную реакцию партийцев, и вернувшийся из Ялты Маленков тут же отправился к Иосифу Виссарионовичу, прихватив, разумеется, и меня.

В кабинете, кроме нас, были еще Молотов и Каганович — видимо, Маленков заранее уведомил их о важном вопросе, выносимом на рассмотрение партийной верхушки.

Маленков выступил, повторив уже озвученные Малышевым тезисы и его предложения, закончил и сел, с невозмутимым видом поправив на своем маленьком животике пухлые белые руки. Он сделал свой ход; теперь слово было за Хозяином.

Сталин, традиционно ходивший взад-вперед по кабинету, на всем протяжении речи Маленкова не говорил ни слова, лишь медленно раскуривал свою трубку. Когда тишина в кабинете затянулась, он посмотрел на Маленкова, потом перевел на меня тяжелый взгляд своих желтоватых глаз. В его глазах не было ни одобрения, ни осуждения — лишь глубокая задумчивость.

— Предложение интэресное, товарищ Маленков, — наконец произнес он, выпуская облако ароматного дыма. — Очень интэресное. Но с кадрами торопиться не стоит.

Он снова посмотрел на меня.

— Товарищ Брежнев — молодой, энергичный товарищ. Идеи у него хорошие, правильные. Вот, помнится, он предлагал навести порядок в авиастроении, сделать из него единую отрасль. Хорошая идея. Мы ее тогда приняли. Но что-то мы пока не видим хороших результатов от этой идеи. Наоборот, как вы, товарищ Маленков, только что доложили, там полный беспорядок!

Маленков заметно напрягся: он не ожидал такого поворота событий. Сталин публично связал сегодняшнюю критику авиаотрасли с моей же первоначальной инициативой!

— Так что давайте, товарищи, подождем, — продолжил Сталин тоном, не допускающим возражений. — Посмотрим, разберемся, в чем там дело. В самой идее или в исполнителях. А потом уже будем принимать решения по этому вопросу!

И, подойдя к столу, стукнул трубкой о край пепельницы, давая понять, что тема закрыта.

Выйдя из кабинета, мы с Георгием тут же отправились перекурить это дело. Маленков был раздосадован: казалось, мы сделали все правильно, по всем канонам аппаратной игры — подготовили почву, нанесли удар, предложили выход — и вдруг получили отказ.

Его гладкое, обычно невозмутимое лицо выражало искреннее недоумение.

— Не понимаю, Леонид, — проговорил он, понизив голос, хотя никого вокруг не было. — Вот, ей-богу, не понимаю. Все же было расписано по полочкам. Проблема есть, решение есть, кандидатура есть. А он — «подождем». Чего ждать? Когда окончательно отстанем от Запада, что ли?

Он развел своими пухлыми белыми руками, жестом, который должен был показать его полное бессилие перед волей высшей ступени.

— Ты уж не серчай. Я сделал все, что мог. Но ты же сам видел… Против него не попрешь.

— Я не серчаю, Георгий Максимилианович, — ровно ответил я. — Тебе теперь авиацию поднять. Дело огромное, сложное.

— Это да, — продолжал он. — Без тебя-то, как я ее подниму? Я ведь на электротехнике учился, а в моторах и аэродинамике этой понимаю, как свинья в апельсинах. Ладно, будем работать. Ты заходи, не забывай. Союз наш в силе!

Он хлопнул меня по плечу своей мягкой, но крепкой ладонью и, покачиваясь, поплыл дальше по коридору — как новый хозяин советских крыльев.

А я остался один, наедине со своими мыслями. Почему Хозяин решил именно так? Кто знает… Может быть, я просто слишком быстро пошел в гору. Мне 24 года, а я уже почти на уровне Маленкова, решаю судьбу целых стратегических отраслей, пропихиваю своего протеже на пост руководителя столичной парторганизации. Тут кто угодно задумается: а что это за мальчик-зайчик, столь бойко скачущий по карьерной лестнице? Так что, возможно, меня просто решили «помариновать».

А может быть, дело в другом: я не совсем правильно разыграл свои карты.

Ведь Сталин не просто диктатор — прежде всего, он человек дела, помнивший все мои письма, все предложения. И сейчас он проверял меня. Идея с реорганизацией авиапрома, которую я ему подкинул, была «костью», брошенной когда-то моим противникам в Оргбюро. Я знал, что они с ней не справятся. И Сталин, похоже, понял сейчас мою игру, и она ему не понравилась. И теперь он решил еще раз присмотреться, верифицировать мою идею, понять, что это — новая интрига или вполне рациональное предложение, была ли моя идея изначально провальной, или же ее провалили бездарные исполнители, и не спешил дать мне новую власть, пока не увидит результата в предыдущих моих инициативах. Он хотел убедиться, что я не просто генератор красивых прожектов, человек, чьи прогнозы сбываются. И сейчас, в этой паузе, в этом «давайте подождем», определились не только перспективы нового сектора ЦК, но и моя судьба тоже. Сталин не любит интриганов. И если уж интриговать в его аппарате — то так, чтобы «комар носа не подточил», чтобы двойная игра была совершенно неразличима.

Иначе следующего хода в этой игре у меня уже могло и не быть.

* * *

Вскоре после этого было принято постановление Политбюро ЦК «О положении дел в авиаотрасли». Бориса Шапиро, как и ожидалось, сняли с поста заведующего сектором авиапрома. Его не репрессировали, не сослали — просто тихо перевели на малозначительную должность в Наркомземе, заниматься «методической работой» (что конечно, не означало, что он спокойно переживет 37 год — тогда вспомнят всем и все). А на его место, на расчищенную и выметенную поляну, был поставлен Георгий Максимилианович Маленков.

Мое же имя в итоговых протоколах не прозвучало вообще. Предложение о создании нового сектора и о моем назначении на него повисло в воздухе, растворившись в окутывавшем кабинет Сталина табачном дыме. Я остался там же, где и был — куратором ЭНИМСа и станкостроения в целом в аппарате ЦК, с неясными перспективами и со скверным предчувствием не то грядущего поражения, не то отложенного приговора.

Так или иначе, жребий был брошен; начались наши консультации с Маленковым по поводу развития авиапрома. Георгий Максимилианович, со свойственной ему практической хваткой, требовал простых и понятных решений. Ему надо было показать Сталину результат, и я из всех сил вытаскивал из своей памяти те крупицы технологических знаний, которые здесь, в 1930 году, казались откровением. Конечно, я не знал многих подробностей, но все же, занимаясь беспилотными системами, многому мог научить инженеров и конструкторов этого времени.

— Начинать надо не с самолета, а с завода, — объяснил я ему, рисуя схемы на листочке бумаги. — Сейчас каждый самолет — это штучный товар, произведение искусства. А нам нужен конвейер. Для этого внедряем плазово-шаблонный метод.

— Это еще что за зверь? — нахмурился Маленков.

— Это когда мы чертим каждую деталь самолета в огромных листах фанеры, а по этим чертежам делаем точные металлические шаблоны. И уже по этим шаблонам на всех заводах страны, от Москвы до Владивостока, будут резать, гнуть и сверлить абсолютно одинаковые детали. Конец кустарщине! Это, Георгий Максимилианович, не просто технология, это революция в производстве.

Шаг за шагом, я выложил перед ним свои «козыри».

— Дальше — скорость. Почему самолеты сейчас такие медленные? Потому что у них очень плохо с аэродинамикой. Первое — переходим на монопланы. Второе — отказываемся от гофрированной обшивки, переходим на гладкую дюралюминиевую. И дополнительно — применяем потайную клепку, чтобы ни одна головка заклепки не торчала, не тормозила поток воздуха. Каждый самолет станет гладким, как обмылок, сопротивление воздуха снизится, скорость возрастет. Далее, мы разрабатываем систему типовых открытых профилей для создания силового набора фюзеляжа и крыла.

— Каркас? — быстро схватывал он. — Это одни и те же тысячи деталей, все разные.

— Тоже унифицируем. Вместо сложных, тяжелых сварных ферм из стальных гнутых труб применяем открытые штампованные профили. Лонжероны, стрингеры, нервюры — все будет штамповаться на прессах, как ложки. Быстро, дешево и главное — одинаково на всех заводах. А там, где без сварки никак, например, на мотораме, переходим на дуговую сварку в среде защитных газов. Это много надежнее, чем капризная газовая горелка.

Маленков прислушивался, и в его маленьких глазках загорался огонь понимания. Он не вникал в суть сопромата, но он видел организационную мощь этих идей.

— Далее. Шасси! Эти неубирающиеся «лапы» создают огромное сопротивление. Надо разработать убирающееся в полете шасси, и на ровном месте получим плюс 50–70 километров в час к скорости! Да, это непросто — нужны гидроцилиндры, замки, хорошие системы кинематики. Но мы их сделаем. Для начала можно использовать ручную уборку шасси. Но авиационную гидравлику в любом случае развивать придется: чтобы облегчить работу летчика, на рули надо будет ставить сервокомпенсаторы и триммеры.

— Зачем? — не понял Маленков. — Наши летчики вполне справляются с управлением самолетами безо всяких «усилителей»

— Сейчас — да. Но с возрастанием скоростей делать это будет все сложнее. Кроме того, на двух и четырехмоторных бомбардировщиках электро- и пневмоприводы понадобятся из-за возрастания площадей управляющих поверхностей. Летчик не должен быть грузчиком — он должен воевать!

Отдельной темой были двигатель и винты.

— Винт — это как коробка скоростей самолета, — объяснил я. — Сейчас у нас в ходу деревянные винты с фиксированным шагом. Это как автомобиль с одной-единственной передачей. Тяжело на подъеме, неэффективно на высоте. Нам нужен металлический винт изменяемого шага! На подъеме — малый шаг, для верхних тяг. На высоте, в разреженном воздухе — большой шаг, чтобы «загребать» больше воздуха. Это надо внедрять немедленно!

Пока я излагал все это, выпуклые круглые глазки Маленкова наполнялись ужасом.

— Как все это разработать в короткое время?

— Часть можно приобрести на Западе. Но основную часть надо распределить среди профильных институтов и заводских КБ. Сейчас они «варятся в собственном соку» и часто ведут параллельные разработки, не зная о том, что соседи давно уже занимаются тем же самым. А иной раз, вообще начинают конкурировать между собой. Вот маразм! Мы строим плановую экономику, а авиаконструкторы продолжают жить в капиталистических джунглях, толкаясь локтями и по сорок раз разрабатывая одно и то же. А ведь их у нас так мало! Говорят, у одного только Мессершмидта работает больше авиаинженеров, чем их есть в нашей стране! Этот бардак пора завершать! Разработаем типовые технологии: профили крыла, винтов, типовые элементы силового набора, авиационные агрегаты — гидро, пневмосистемы, приборы, системы выпуска шасси, сброса бомб, мягкие баки… в общем, много всего. И уже из этих типовых решений будем собирать самолеты.

Ну и, наконец, самое важное. «Сердце самолета» — мотор. Это настолько ответственное дело, что надо бросить на двигателестроение все силы — нельзя на них экономить. Нужно купить лучшее, что есть в мире, скопировать, улучшить, развить. Я уже писал об этом Хозяину. Лицензия на французский мотор «Испано-Сюиза-12» — это наш шанс получить лучший в мире двигатель для истребителей. И не просто купить, а купить вместе с продуктами производства. Но это — двигатель водяного охлаждения, а для штурмовиков и бомбардировщиков лучше подойдут радиальные «звезды». Стоит присмотреться к продукции фирм «Пратт-энд-Уитни» и «Кертисс- Райт». И надо будет сразу разрабатывать «двойную звезду», с мощностью под 2 тысячи лошадиных сил. Надо интенсивно разрабатывать жаропрочные стали, натриевое охлаждение выпускных клапанов— чтобы они не прогорали на высоких оборотах, систему непосредственного впрыска топлива вместо карбюратора — это дает максимальную производительность и исключает проблемы с переохлаждением

— А что с транспортной авиацией?

— То же самое. Немцы сейчас создают гениальный самолет — Ю-52. Надо приобрести лицензию и на самолет, и на двигатель. Это решает все наши проблемы с транспортной и десантной авиацией на десять лет вперед. Самолет совсем не рекордный, но очень технологичный и надежный.

Я использовал термины, которые для инженеров того времени были музыкой будущего. Я видел, как Маленков записывает в свой блокнот: «Плазы. Гладкая обшивка. ВИШ. Испано. Юнкерс…» Он не всегда понимал суть моих советов, но я старался представить ему не просто россыпь идей, а целостную, продуманную систему. В наших разговорах рождалась доктрина, превращающая авиационную промышленность в унифицированный, работающий как часы механизм. И он, Георгий Маленков, станет тем человеком, который воплотит эту доктрину в жизнь. А я… я остаюсь в тени. Пока что…

* * *

Февраль 1930 года выдался злым и колючим. Москва была просто засыпана снегом, дворники выбивались из сил, и даже гул великих строек, казалось, приглушала вьюжная тоска. Для меня в этом месяце было время затишья, вынужденной карьерной паузы: я по уши ушел в текущие дела ЭНИМСа, писал информацию Маленкову, вникал в дела радиоэлектронной отрасли, готовил отчеты, старался быть незаметным, как мышь под веником, попутно царапая диплом на тему «Роль партийной организационной работы в развитии производства».

Именно в один из таких серых, безрадостных дней в моей жизни появился луч света из прошлого — приехал Игнат.

Я встретил его на Казанском вокзале. Он сошел с поезда, высокий, немного нескладный, в потертом тулупе, и растерянно озирался по сторонам, оглушенный столичным шумом и суетой. За ним жались двое подростков — его младший брат и сестра. Брат, четырнадцати лет, был точной копией Игната, только в миниатюре, а худенькая, большеглазая сестра, двенадцати лет, с испугом смотрела на огромный, чужой мир.

— Ленька! — крикнул он, наконец, заметив меня, и его лицо расплылось в радостной улыбке.

Мы обнялись. От него пахло дорОгой, махоркой и чем-то еще, родным и основательным — запахом горелого металла, с которым навсегда у меня ассоциировался наш завод в Каменском.

— Ну, здравствуй, Игнат, — сказал я, хлопая его по спине. — Добрался, наконец!

— Да уж, — басовитым голосом протянул он. — Думал, не доеду. А это вот мои Мишка да Катька.

Дети стеснительно поздоровались. Я видел в их глазах и страх, и восторг, и надежду.

Взяв на площади перед вокзалом такси, я повез их сразу же осматривать новое жилье.

Эта проблема, самая острая для любого приезжего, была мной уже решена. Я воспользовался своим вторым на тот момент реальным рычагом воздействия — Мельниковым. Секретарь Московского обкома был мне обязан, и я попросил его об услуге. Не для себя — для друга детства, рабочего хорошего, который едет поднимать столицу.

Мельников расстарался: в то время по всей Москве шло грандиозное строительство, и специалистам, особенно семейным, зачастую давали жилье еще до сдачи дома, прямо на стройках, в новых, еще пахнущих краской и сырой штукатуркой домах.

Мы приехали в один из таких новых районов на окраине, где среди строительных лесов и горных кирпичей уже высилось несколько четырехэтажных коробок. Нас провели в одну из квартир. Это была не комната в коммуналке, а целая секция из двух соответствующих комнат и небольшой кухоньки. Бедненько, конечно, зато — свое собственное, отдельное жилье.

Игнат вошел и замер на пороге. Он не верил своим глазам. Он, всю жизнь проведший в хате без удобств, а затем мыкавшийся по углам, теперь стоял на пороге своей квартиры. Он медленно прошёл по комнатам, потрогал стену, заглянул в окно, из которого открывался вид на бескрайнее снежное поле и строительные краны.

— Это… это все нам? — спросил он тихо, обращаясь ко мне.

— Вам, — подтвердил я. — Ты теперь на стройке работать будешь, в тресте «Мосстрой». Пока разнорабочим, а там видно будет. Руки у тебя золотые, не пропадешь.

— Разнорабочим… — повторил он, но в его голосе не было разочарования. Была радость. — Да я хоть землю рыть буду! Ленька… я… я не знаю, как тебя и благодарить.

— Брось, — отмахнулся я. — Старые друзья на то и нужны, чтобы помогать.

Его брат и сестра, осмелев, уже носились по пустым комнатам, их звонкие голоса разносились по квартире, наполняя ее жизнью. Игнат смотрел на них, и на его простом, обветренном лице было такое счастье, что мне стало тепло на душе.

Вечером мы сидели на ящиках вместо стульев, пили чай из жестяных кружек и ели хлеб с салом, который Игнат привез с собой.

— Ты, Ленька, вон как поднялся, — говорил он, с удивлением глядя на меня. — В ЦК работаешь, большие дела делаешь. А я что? То тут, то там… Думал, так и буду на заводе груз таскать до старости. А теперь… теперь я тоже хочу. Учиться хочу. На строителя. Чтобы не просто груз таскать, а дом построить. По-настоящему.

Его глаза горели. Мой успех, о котором он, конечно, знал лишь по слухам, стал для него не поводом для зависти, а мощнейшим стимулом. Он увидел, что даже простой парень из Каменского может добиться всего, если есть голова на плечах и желание.

— Это правильно, Игнат, — сказал я серьезно. — Учиться не поздно никогда. Осенью начинается новый учебный год. Поработаешь пока, осмотришься. А к осени я тебя устрою на рабфак строительного института. Будешь днем работать, а вечером учиться. Тяжело, конечно, но я как-то справился.

— Правда? — с надеждой посмотрел он на меня.

— Правда, — твердо ответил я.

В тот вечер, возвращаясь к себе в казенную комнату, я думал о том, что, возможно, это и есть самое главное. Не сложные интриги в коридорах власти, не борьба за посты и влияние. А возможность вот так, просто помочь хорошему человеку, дать ему и его семье крышу над головой и путевку в жизнь. Это было что-то настоящее, что-то осязаемое. И это давало мне силы ждать, чтобы не сдаваться в той большой, невидимой войне, которую я вел.

* * *

Весна 1930 года пришла в Москву неохотно, то и дело отступая перед прорывавшимися откуда-то с севера вьюгами. Но к Первомаю город преобразился: его вымыли автомашинами, украсили алыми стягами и портретами вождей, устроили клумбы, и даже воздух, казалось, стал праздничнее и чище. В эти дни, когда всякая интрига волей-неволей ставилась на паузу, я получил неожиданное приглашение. Мне позвонил Моисей Ааронович Гинзбург.

Откуда-то узнав мой номер, он поздравил меня с праздником, спросил об успехах ЭНИМСа и, как бы между прочим, пригласил зайти к нему в гости. «Просто так, по-соседски, на чашку чая, — говорил он. — Вспомним старые времена, наше Каменское. Дора будет очень рада вас видеть». Его голос в телефонной трубке был обходительным и дружелюбным.

Я сразу понял, что это вряд ли просто дружелюбный жест. Все же мои успехи весьма заметны, да и то, что’пододвинул' в свое время некоего «Гольцмана» тоже не могло пройти мимо внимания еврейской общины. Но почему бы и не принять столь любезное предложение?

— Конечно, Моисей Ааронович, — ответил я. — С удовольствием. Мы придем.

Я намеренно сказал «мы»: ведь я собирался прийти на эту встречу с Лидой. Надо вводить ее в круг моих знакомств, чтобы ее не считали «случайной подругой».

Квартира Гинзбургов на Тверской дышала тем уютом, который не купишь ни за какие деньги: уютом крепкой, дружной семьи. Пахло свежей выпечкой и корицей. Нас встретили как самых дорогих гостей: сам Моисей Ааронович, глава дома, светился радушием, а его жена Сара, полная, добродушная женщина с умными, немного печальными глазами, тут же взяла Лиду под свое крыло.

— Лидочка, деточка, как же я рада! — заворковала она. — Пойдемте на кухню, я вам покажу, какой у меня получился яблочный штрудель. А мужчины пока поболтают: у них наверняка есть о чем потолковать.

Это было сделано так естественно и непринужденно, что отказать было невозможно. Сара увела Лиду, будто бы отрезав ее от меня стеной своего гостеприимства, а я остался в гостиной с Гинзбургом, Нюсей и Дорой.

Нюся превратился в высокого, нескладного, стеснительного подростка, немного угрюмо посматривавшего на меня из-под густых черных бровей. А Дора… Мне лишь еще раз пришлось заметить, как же она повзрослела. Та худенькая девочка, сбежавшая из разгромленной бакалейной лавки, превратилась в яркую красивую девушку. Высокая, стройная, с густыми темными волосами, уложенными в модную прическу, с умными карими глазами, в которых таились искры огня. На ней было простое, но очень элегантное длинное шелковое платье, подчеркивающее ее точеную фигуру.

Моисей Ааронович, немного поговорив со мной об общих знакомых, вдруг вспомнил, что «надо помочь моей Сарочке» и оставил нас. Нюся и так почти не поддерживавший общий разговор, тоже куда-то испарился, и мы остались с Дорой наедине. Нетрудно было догадаться после такого, кто именно стоял за организацией этой встречи.

Мы сидели на диване и некоторое время молчали. Тишину нарушало лишь тиканье старинных часов в шкафу.

— Ты сильно изменился, Леня, — наконец произнесла она низким и бархатным голосом. — Стал другим. Взрослым. Очень серьезным.

— Время меняет всех, Дора, — ответил я.

— Не всех, — она покачала головой. — Некоторых оно ломает. А тебя — закалило. Я… я часто вспоминаю тот день. В Каменском. Если бы не ты, нас с Нюсей уже не было бы.

— Любой на моём месте поступил бы так же.

— Нет, — твердо сказала она, и ее взгляд стал пронзительней. — Не любой. Только ты. Ты всегда был таким. Даже мальчишкой. Всегда брал на себя больше, чем другие.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Леня, я хочу, чтобы ты знал… Я знаю, что у тебя сейчас есть Лида. Она хорошая девушка, и я вижу, что ты ее любишь. Но я хочу сказать тебе правду.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в их темной комнате я увидел такую решимость, что мне стало не по себе.

— Я люблю тебя. Любила всегда, с того самого дня. И я хотела бы быть с тобой.

Это было сказано прямо, без кокетства, без ужимок. Я молчал, не зная, что ответить.

— Я понимаю, что сейчас это невозможно, — продолжала она, и в ее голосе не было ни капли обиды или упрека. — Я не собираюсь ничего разрушать. Но я хочу, чтобы ты знал: я готова ждать. Сколько потребуется. И если однажды тебе понадобится помощь, совет или просто друг, который никогда не предаст — ты всегда можешь рассчитывать на меня. И на моего отца. Для нас ты всегда будешь самым желанным гостем в этом доме. Наша семья в долгу перед тобой, и мы этот долг никогда не забудем.

Она протянула мне свою руку, коснулась моей руки своими нежными прохладными пальцами.

— Просто знай это, Леня. Помни.

В этот момент с кухни донеслись смех Лиды и голос Сары. Дора мягко высвободила свою руку. Ее лицо снова стало спокойным и приветливым, словно и не было этого краткого, но невероятно острого разговора.

Когда тяжелая дубовая дверь квартиры Гинзбургов закрылась за нами, мы на несколько мгновений оказались в тишине и полумраке лестничной клетки. Эта тишина была оглушительной после гостеприимного, теплого шума в их доме. Мы молча спустились по широкой мраморной лестнице, и наши шаги раздавались гулким эхом.

Лида тоже молчала, и я понимал, что она чем-то обеспокоена. Я почувствовал это по тому, как она держала меня под руку — чуть крепче, чем обычно.

Мы вышли на Тверскую. Улица сияла огнями, гудела праздничной толпой, но мы как бы несли с собой частичку тишины из подъезда.

— Она очень красивая, — вдруг сказала Лида, глядя прямо перед собой, на мелькающие огни машины.

— Кто? — спросил я, хотя прекрасно понял, о ком она.

— Дора, — она произнесла это имя ровно, без громкого выражения лица. — Настоящая столичная красавица. И смотрит на тебя так…

Она запнулась, подбирая слова.

— Так, будто только и мечтает тебя слопать. Без соли и перца!

Я усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку.

— У тебя слишком богатое воображение.

— Нет, — остановившись, она повернулась ко мне. В свете уличных фонарей ее зрачки казались бездонными, лишь огоньки Москвы отражались в радужной оболочке глаз. — Я — женщина, Лёня. И я вижу, как другая женщина смотрит на моего мужчину.

В ее голосе не было ревности в привычном, скандальном смысле этого слова. Была трезвая, почти холодная констатация факта. И глубоко запрятанная боль.

— Леня, я хочу тебе кое-что сказать, — продолжала она тихо, но твердо. — Я знаю, кто ты. Я знаю, к чему ты идешь. И я понимаю, что на этом пути будут… разные люди. И разные женщины. Я не наивная девочка. Я все понимаю.

Она сделала глубокий вдох.

— Я прошу тебя только об одном. Если… если у тебя с ней что-то начнется, не скрывай это от меня. Не ври. Это, пожалуй, единственное, что я не смогу простить. Ложь. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Обещай мне.

Я смотрел в ее честные, прямые глаза и чувствовал себя последним, негодяем. Она предоставила мне свободу, на которую я не возражал, и взяла на себя тяжесть ответственности, которая могла ее разрушить.

— Обещаю, — сказал я глухо, и это слово далось мне с трудом. — Я никогда не буду тебе врать, Лида.

Она улыбнулась, и мы пошли дальше. Напряжение вроде бы спало, но между нами осталась какая-то новая, едва уловимая нотка грусти.

А я в мыслях то и дело возвращался к словам Доры, таким прямым и отчаянным. Она не говорила обо всем вслух, но я понял все, что имелось в виду и осталось между строк. Она хотела быть мне женой. Но, если это невозможно, согласна и на роль любовницы. Быть рядом в любом качестве, просто чтобы иметь возможность дождаться, надеясь, что однажды место рядом со мной освободится. А Лида… Лида только что «дала добро» на подобные отношения, если я сам этого захочу.

Это было опасное предложение. Опасное и соблазнительное. Дружить с кланом Гинзбургов, с их связями и влиянием, было стратегически выгодно. Моисей Ааронович был не просто гостеприимным хозяином, он был умным и дальновидным игроком, и иметь его в союзниках было бы подспорьем.

А Дора… Она была не просто красивой девушкой. Она была воплощением той самой «другой жизни», которая могла бы у меня быть. Жизнь, наполненная не борьбой и интригами, а тихим семейным уютом, богатством, положением в обществе. Могло ли у нас что-то быть с Дорой, не будь в моей жизни Лиды? Наверное. Уже очень давно я вышел из возраста, когда любимая женщина кажется единственной и неповторимой — понятно, что я мог бы полюбить практически любую достойную девушку. Но это все теоретические размышления, а практически я знаю одно: предавать эту девушку, которая прошла со мной через ОГПУ и нищету, которая так беззаветно верила в меня, я не собираюсь. Но и союз с Гинзбургами — это весьма ценный актив. Что же — в мире, где невозможно никому не доверять, однажды это может стать тем самым козырем, который решит исход игры. Или той самой ловушкой, из которой уже не выбраться.

* * *

Лето 1930 года пришло в Москву духотой и пылью, но в коридорах власти дышалось от удивления легко. Я успешно защитил диплом, а та глухая, ожесточенная «драка за колхозы», которая сотрясала весь аппарат прошлую осень и зиму, постепенно сошла на нет. Накал страстей спал, как оказалось, после обретения доли независимости от экспорта. Причин этого было несколько, что я понимал, наблюдая за этим из своего тихого кабинета, с учетом того, что к некоторым из них я относился непосредственно.

Главным обстоятельством, разрядившим обстановку, стала операция, о которой не писали в газетах, но слухи о которой доносились из самых высоких кабинетов. Моя докладная записка о скупке подешевевших из-за Великой депрессии американских заводов, подданная под соусом «использования противоречий в стане империализма», сработала. Через подставные фирмы торгового представительства «Амторг» в США началась беспрецедентная по своим масштабам закупка целых производственных линий, станков и технологий. Валюта все еще была нужна, ее потребовалось много, но теперь она была потрачена не столько на оплату текущих поставок, сколько на инвестиции в будущее. Необходимость выжимать из деревни последние пуды зерна «любой ценой», чтобы расплатиться за каждый купленный трактор, уже не была столь острой.

Вторым ручейком, влившимся в этот рекорд сравнительного спокойствия, был мой ЭНИМС. Детище, рожденное в спорах и интригах, наконец-то начало давать плоды в промышленных масштабах. Разработанные нами универсальные станки для МТС и более сложные агрегатные станки для заводов-гигантов продолжились в серии. С «Красного пролетария», с ХПЗ, с других заводов в ЦК потекли бодрые отчеты. Цифры роста производства тракторов, моторов, сеялок наполняли статьи газетных передовиц, и радовали сердца и простых граждан, и партийных функционеров. Они могли теперь отчитываться перед Хозяином не только вывезенным зерном, но и произведенной высокотехнологической продукцией. Это было куда приятнее, да и идеологически выигрышно.

В результате давление на деревню немного, но ослабло. Лозунг «сплошной коллективизации» не был снят, но его исполнение на месте перестало напоминать военную операцию на враждебной территории. Перегибы все еще случались, но они уже не проявляли тотального характера. Крестьянину, согнанному в колхоз, дали немного вздохнуть, позволили иметь приличные приусадебные участки, подсобное хозяйство. Конечно, это не было возвращением к НЭПу, нет. Это была тактическая передышка, вызванная изменениями экономической конъюнктуры. Но для страны она была спасительной. К осени крестьяне, видя, что у них не отбирают все подчистую, работали уже не только из-под палки. Урожай в этом году был неплохим. Его спокойно, без чрезвычайщины и продотрядов, собрали и свезли на колхозные склады. Часть сдали государству, часть, хоть и меньшую, небольшую, оставили себе — достаточно, чтобы протянуть зиму. Озимые были посеяны вовремя, на хорошо вспаханной тракторами земле.

Призрак голода, который уже маячил на горизонте, отступил. Конечно, я не тешил себя иллюзиями — опасность еще сохранялась. Горячие головы, видя открывающиеся перспективы, начинали еще больше гнать лошадей. Они шли к Сталину, начинали пропихивать разные авантюрные проекты — пятилетка в три года, и все такое — имея в мыслях еще надавить на деревню и подхлестнуть плановые показатели промышленного производства. Надо сказать, иногда товарищ Сталин шел у них на поводу. Приходилось тонко и аккуратно осаживать таких зарвавшихся субъектов, иногда — путем аппаратных игр, а иногда и в виде докладных записок Вождю.

Аргументы мои были просты: голод в деревне на пятнадцатом году Советской власти сильно скажется на имидже СССР и коммунистического движения в целом. На той работе, что проводит Коминтерн, просто можно будет поставить жирный крест. А главное — это лояльность населения во время неизбежной войны с империализмом.

— Подумайте, товарищи. Если у нас будет голод — народ ведь это надолго запомнит! И когда (замете, я говорю «когда», а не «если»), начнется большая война, пострадавшие от голода районы могу оказаться нелояльны!

— Ничего, ОГПУ и милиция справятся!

— Предстоящая война будет грандиозным противостоянием, заставляющим напрячь нас все силы в борьбе за победу. Товарищи: вспомните, как господа Романовы потеряли власть? Просто в Петрограде были слишком длинные очереди за хлебом! И вот из-за такой мелочи погибла могучая некогда империя. Задумайтесь, если, скажем, Украина или Северный Кавказ в критический момент войны вдруг окажутся охвачены волнениями — не станет ли это той соломиной, что решит исход войны? Или вы забыли, как на кронштадтский лед пришлось посылать делегатов X съезда ВКПб?

Конечно, даже такие разговоры можно было вести лишь с крайней осторожностью.

И я знал, что Сталин все это время продолжал молча наблюдать за мною. И, надо сказать, очень скоро я почувствовал, что его отношение ко мне меняется. Маленков, оказавшийся блестящим организатором и безжалостным администратором, неплохо справлялся с авиаотраслью. Опираясь на авторитет ЦК, мои рекомендации и поддержку Сталина, он жестко гнул свою линию. Постепенно, к концу лета, хаос начал преобразовываться в порядок. Заводы, получив четкие планы и унифицированные чертежи, приступили к наращиванию выпуска. Конструкторы, лишившись возможности «выбить» ресурсы под свои личные проекты, вынуждены были, как правило, работать в рамках единой концепции.

Я наблюдал за этим со стороны, оставаясь в тени. Моё имя нигде не фигурировало, вся слава доставалась Маленкову. Меня это устраивало — Хозяин, видя положительные результаты, все больше убеждался, что мои прогнозы сбываются. Это был мой главный аргумент в этой долгой, молчаливой партии, которую я вел с ним. И я чувствовал, что мой следующий ход в этой партии уже не за горами.

И вот однажды, в один из серых сентябрьских дней, когда я сидел над отчетами ЭНИМСа, в кабинете зазвонил телефон прямой связи. Я снял трубку.

— Товарищ Брежнев? С вами будет говорить товарищ Сталин.

У меня на мгновение перехватило дыхание. Признаться, я не ожидал этого так скоро.

— Слушаю, товарищ Сталин, — произнес я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Зайдите ко мне, товарищ Брэжнев, — раздался в трубке знакомый глуховатый голос с большим акцентом. — Сейчас же.

В его кабинете все было по-прежнему: длинный строгий стол, карта мира на стене, запах табака. Он ходил по ковру, заложив руки за спину. Не поздоровавшись, он остановился напротив меня и долго смотрел своим тяжелым, пронзительным взглядом.

— Садитесь, — наконец сказал он, указывая на стул.

Я сел. Он продолжает ходить.

— Помните наш разговор про авиацию? Вы тогда предложили хорошую идею — навести порядок.

Я молчал, не зная, к чему он клонит.

— Я тогда подумал, — продолжал он, раскуривая трубку, и вновь начиная расхаживать, — может, идея твоя — пустая? Прожект? И я решил посмотреть, реорганизацию по КБ отложили, поставили на отрасль товарища Маленкова. И что же мы видим?

Он остановился и посмотрел на меня в упор.

— А мы видим, что дело пошло. Значит, идея твоя была правильной. А исполнитель — плохой.

Он снова заходил по кабинету.

— Я тебя проверял, Брежнев. И вижу, ты был прав. Возможно, и про единый сектор для контроля над всеми конструкторскими бюро, тоже правильная идея, — продолжал рассуждать он вслух. — Пора наводить порядок во всей нашей технической мысли. Хватит самодэятельности!

Он подошел к столу, взял карандаш и сделал какую-то пометку на лежавшем перед ним листе.

— Готовьтесь, товарищ Брежнев. На ближайшем заседании Политбюро мы решим этот вопрос. Создадим вам новый сектор. А вы, — он поднял мне глаза, — станете кандидатом в секретариат ЦК, с назначением на эту новую должность.

Он сказал это так буднично, словно речь шла о выдаче мне нового пропуска. Но для меня в этот момент переменилось буквально все. Это было признание, вход в высшую лигу. Реальная, огромная власть!

— Идите, товарищ Брэжнев. Работайте, — сказал он, давая понять, что аудитория окончена. — Работы у вас теперь будет много.

Я вышел из его кабинета, шатаясь, как пьяный; шел по гулким коридорам Кремля и не чувствовал под ногами пола. Проверка завершилась и теперь у меня в руках окажется рычаг, которым я, если буду достаточно умен и осторожен, смогу перевернуть не только авиацию, но и всю страну.

Эпилог

1933 год. Москва.

Зима в том году выдалась на редкость снежной и морозной, но Москва жила в своем обычном ритме: гудели заводы, спешили по заснеженным улицам трамваи, а из окон домов лился теплый, уютный свет.

Голода не случилось.

Этот простой, почти будничный факт был для меня главной наградой, главным итогом четырех лет невидимой, изматывающей войны. Призрак этого события, который неотступно стоял за моим плечом с того самого дня, как я поговорил со своим одногруппником Мишей, растворился в морозном воздухе.

События пошли по иному, более позитивному пути. Закупленные в Америке заводы, ввезенные через «Амторг», уже встали на советской земле и, хотя еще не вышли на полную мощность, начали производство продукции. Одним из первых были запущены станкостроительные заводы в Москве, Ленинграде, Иваново и Ижевске. ЭНИМС, ставший флагманом нового ЦК по науке и технике, завалил промышленность новыми моделями станков. Выпуск тракторов и комбайнов вырос в разы. Это развитие позволило Сталину и его окружению ослабить мертвую хватку на горле деревни. Необходимость выжимать из крестьянства последнее зерно для покупки заграничной техники отступила.

Снижение давления на колхозы, начавшееся с 1930 года, дало свои плоды. Крестьянин, пусть и загнанный в колхоз, но получивший возможность работать и у себя, на приусадебном участке, встретил неурожай 1932 года не с пустыми закромами. Да, тот год выдался непростым — засуха, неэффективное управление на местах — все это было. Но это не стало приговором: в деревне был запас. Небольшой, но достаточный, чтобы пережить трудную зиму. А там, где дела шли совсем плохо, использовались запасы Госрезерва.

По моей инициативе для пострадавших из-за засухи районов объявили «налоговые каникулы» — полное освобождение от хлебосдачи на год. Город и армию снабжали сами склады Госрезерва, идею создания которых я подкинул еще в 28-м году. Разумеется, я преподнес это не как акт гуманизма, а как мудрый политический ход: «Проявив заботу о крестьянстве в трудный год, мы не только предотвратим социальное напряжение, но и укрепим союз рабочих и крестьян на новой, социалистической основе, показав преимущества коллективного хозяйства перед единоличным».

И Сталин, видя, что мои прошлые прогнозы сбылись, несмотря на неизбежные финансовые потери, на этот раз согласился,

Эффект превзошел все ожидания: по стране из уст в уста передавалась новость: Советская власть не бросила, Советская власть помогла. Да, пайки были урезаны, вновь ввели карточки, но голода — настоящего, с опухшими детьми и людоедством — не случилось. А в деревнях крестьяне впервые за много лет не боялись, что завтра придут и отберут последнее, и охотно делились друг с другом, выручая соседей. Власть, которая еще недавно казалась безжалостным молохом, вдруг обрела человеческое лицо, и ее авторитет в народе — реальный, а не бумажный авторитет, заметно вырос. Люди видели, что государство может не только карать и отбирать, но и помогать и спасать.

В тени большой финансовой бури и экономических прорывов шла другая, незаметная, но не менее важная работа. Мой радиофакультет в Бауманке, созданный когда-то на голом энтузиазме, выжил и расцвел. Из студенческого кружка, где гениальные одиночки вроде Лосева паяли на коленях свои «кристадины», он превратился в научный центр.

А к 1933 году произошло то, чего я и добивался: от факультета «отпочковалась» новая, самостоятельная ветвь — Особое конструкторское бюро № 5, или, как его для краткости называли в документах, ОКБ-5. Ему тут же выделили отдельное здание, щедрое финансирование по линии Наркомата обороны и почти неограниченные полномочия в своей сфере. Я, как куратор всей научно-технической отрасли в ЦК, конечно, держал его под своим патронажем.

Именно в этом ОКБ, в его гулких лабораториях, пахнущих озоном и канифолью, творилось настоящее будущее.

Прежде всего, первой «темой» стало создание первой по-настоящему портативной войсковой рации. До этого радиосвязь в войсках осуществлялась посредством громоздких ящиков, для перевозки которых необходима была целая автомашина или повозка. Наши ребята, во главе с Лосевым, молодым, энергичным инженером, которого я переманил из Нижнего Новгорода, создали аппарат размером с ранец. Рация «Север», как ее называли, работала на батареях, обеспечивая устойчивую связь на несколько километров, и была проста в применении, как телефон. Это была важнейшая предпосылка для революции в управлении войсками.

Но рации были лишь видимой верхушкой айсберга. Главные успехи еще вызревали в тиши лабораторий. Олег Лосев получил в свое распоряжение целый отдел и полную свободу действий. Его гений, усиленный материальными средствами и мозгами других инженеров, расцвел. Отказавшись от тупикового, как он сам столкнулся, пути применения цокольных вакуумных ламп — громоздких, хрупких и энергозатратных, — он с головой ушел в изучение таинственного мира полупроводников. В его лаборатории, работавшей с кристаллами германия и кремния, научились создавать полупроводниковые диоды и триоды — те самые транзисторы, которые в моей последней жизни появились лишь после войны. Эти крошечные, твердотельные устройства открыли невероятные перспективы: миниатюризация радиоаппаратуры, создание сверхчувствительных приемников и, главное, — путь к совершенно новому классу машин.

Именно на основе разработок Лосева в соседнем отделе ОКБ-5 уже кипела работа над быстродействующей счетной машиной. ЭВМ — это нервная система будущей экономики. Она нужна абсолютно везде: для баллистических расчетов, планирования операций, расшифровки кодов, для управления плановым производством.

Проект возглавил молодой математик, которого я нашел в Академии наук — талантливый молодой человек с холодным, логическим умом и даром предвидения. Их машина, занимавшая целую комнату и состоящая из тысяч мерцающих лампочек и переключающих реле (транзисторы Лосева были еще слишком дорогими и ненадежными для такого масштаба), была далека от персональных компьютеров моего времени. Но она работала и могла за считанные минуты производить расчеты, на которые у целого штата «счетчиц» с арифмометрами ушли бы недели.

Я приходил в ОКБ-5 вечером, без свиты и отзывов. Бродил по гулким коридорам, вдыхал этот ни с чем несравнимый запах зарождающегося будущего. Я смотрел на сосредоточенные лица инженеров, склонившихся над осциллографами, на мерцающие огни прототипа компьютера, и понимал, что именно здесь, а не в кабинетах на Старой площади, закладывается фундамент грядущей победы.

Моя задача была проста: оберегать этих людей от бюрократов, выбивая для них дефицитные материалы, уберегая от косых взглядов чекистов, вечно ищущих везде «вредителей». Я был их щитом, их «крышей», их связью с большой властью.

Они не знали, откуда у меня такие точные и порой пророческие идеи. Для них я был просто хорошим руководителем, начальником, который понимал их с полуслова и всегда был на их стороне. А я, глядя на эту работу, чувствовал себя путешественником во времени, получившим невероятный шанс подтолкнуть историю, помочь ей срезать острые углы и быстрее выйти на правильную дорогу. И каждый новый щелчок реле в счетной машине, новая собранная рация «Север» были для меня подтверждением того, что я на верном пути.

В 1933 году закончилось создание и системы МТС — она стала, зримой и осязаемой реальностью. По всей стране, от Украины до Дальнего Востока, возникло множество промышленных островков, несущих прогресс в бескрайнее крестьянское море. Укомплектованные новыми, надежными тракторами, собранными на заводах, получивших станки от ЭНИМСа, и имеющими рембазы с нашими универсальными станками, МТС превратились в становой хребет сельского хозяйства, центры технической грамотности, школы для вчерашних пахарей, которые садились теперь за рычаги стальных коней. Моя идея сработала: централизованное, грамотное использование техники оказалось на порядок эффективнее, чем если бы эти же трактора были просто розданы по колхозам, где их бы неминуемо «угробили» за один сезон.

Успехи в деревне, усиленные бурным ростом промышленности и технологическими прорывами в данных отраслях, сказались и на моем положении. Тихо и незаметно, без громких назначений и публичных похвал, мой авторитет в аппарате ЦК вырос до немыслимых еще год назад высот. Когда я входил в кабинет на Старой площади, со мной здоровались за руку. Мое мнение по техническим и экономическим вопросам теперь имело вес, сравнимый с мнениями таких титанов, как Каганович или Молотов. Со «старыми товарищами» у меня сложился некий творческий симбиоз: они занимаются идеологией, партийным строительством, карательными органами, я же стал олицетворением другой, новой силы — технологий, проектирования, индустриальной мощи. Сталин, воочию убедившись в том, что мои проекты приносят настоящие, осязаемые плоды, все чаще привлекал меня к обсуждению ключевых вопросов пятилетки. Надо заметить, Хозяин никогда публично меня не хвалил, но при этом, всегда очень внимательно слушал меня, не перебивая и задавая много уточняющих вопросов, и часто — очень часто — после моих докладов он принимал решения в предложенном мной ключе. И это было красноречивее любых слов и наград.

Страна получила передышку. Впереди было примерно пять-семь лет относительно спокойной, созидательной жизни, когда можно было превратить закупленные заводы в работающие промышленные гиганты, перевооружить армию, поднять уровень жизни людей. Семь лет мира. Не более.

Увы, но во внешнем мире все шло своим чередом: 30 января 1933 года рейхпрезидент Гинденбург назвал канцлером Германии Адольфа Гитлера.

Глядя на зернистую фотографию этого человека с нелепыми усиками и безумным взглядом на передовицах газет, я ощущал, как холодная, тяжелая ненависть заливала мне душу. Я сделал все, что мог здесь, внутри страны — спас ее от голода, дал толчок ее промышленности, я направил ее науку по верному пути. Но я был бессилен изменить ход мировой истории, не мог вытравить из душ миллионов немцев тот ядовитый корень реваншизма, из которого, как на дрожжах, взошла эта коричневая чума. Та самая, в борьбе с отзвуками которой я погиб в далеком 2024 году. Впереди был поджог Рейхстага, Хрустальная ночь, аншлюс Австрии и расчленение Чехословакии. Все мои достижения, все наши успехи — это была лишь отсрочка, лишь выигранное время. Будущая большая война неизбежна.

И надо провести ее так, чтобы никому и в голову не пришло повторять закидоны господина с косой челкой.

Но это уже — другая история.

Content

Лёнька-карьерист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог