Единица «с обманом»

РАЗРЕШИТЕ СТАТЬ РЯДОМ

Дорогой читатель! Уже сегодня ты — частица народа, населения нашей планеты. От тебя зависит, каким будет наш народ завтра, какие личности будут творить это великое понятие.

Поверь нам, старшим, на слово: ничто так дорого не обходится обществу, как добрый, умный, совершенный во всем человек. Наша жизнь — это всего лишь три этапа: детство, зрелость и старость. Остальное мы придумываем, чтобы жизнь была длиннее. Так вот: не было на земле человека без детства. Во все времена — ни одного. Ни среди пахарей и сеятелей, ни среди философов, космонавтов, рабочих, политических деятелей, ни среди наших далеких и близких предков, ни среди сущих, не будет их и среди наших потомков — не было, нет, не будет.

Наш народ, его душу можно мерить не только по качествам людей взрослых, надежно держащих на своих плечах главнейшие житейские заботы, но и по нравственным качествам твоей души. Стало быть — и героев произведений, написанных специально для тебя или о тебе.

Сегодня посредством русского языка ты можешь общаться с ровесниками из всех республик нашей великой многонациональной страны, ровесниками-героями литературных произведений. Вот и в этой книге к тебе пришли твои друзья с Украины, пришли, чтобы рассказать о себе.

Школа и детство — понятия нынче почти неразделимые. Это естественно: большая часть времени, отведенная тебе для детства, протекает в школе, с ее насыщенным ритмом, с яркой пестротой характеров, среди которых ограниваются первые черты твоей личности, некоторые из них уже — навсегда, на всю жизнь. Именно поэтому лучшие современные украинские писатели расскажут тебе в этой книге о современной украинской школе.

Герои этих повестей чем-то похожи на тебя, ибо живете вы в одно и то же время, которое оставляет свои яркий след на наших характерах ибо живете вы на одной советской земле в доброе мирное время. Эта похожесть дает тебе возможность общаться с ними на равных, с истинным, душевным доверием, и тогда ты сможешь различить и свою непохожесть на них. Ведь этих героев создали разные писатели, люди разных поколений, каждый из которых по-своему смотрит на жизнь. И конечно же, не забывай, что эти твои ровесники родились и живут на Украине, что к ним переходит опыт их отцов и дедов со своими национальными традициями. Без этого опыта старших человек обедняет себя. Украинские солнечные степи, величие ее просторов, ее песни и предания — они тоже наложили свой отпечаток на твоих украинских друзей.

Впрочем, ты сам с ними познакомишься и почувствуешь, насколько стал богаче. Герои книги, которых мы полюбили, станут нашими друзьями на всю жизнь, они просто не могут нам изменить. Даже тогда, когда мы им изменим, они сохраняют свою чистую верность.

Прочитав эту книгу, ты вырастешь. Сразу на лет десять. Если ты ее прочитаешь за несколько дней, с удивлением ощутишь тайну своего взросления: за несколько дней — на десяток лет. Не веришь? Ты убедишься в этом сам. Мы так задумали эту книгу повестей. Читая ее, ты будешь взрослеть с ее героями. От тебя требуется только внимание и доверие. Не смотри свысока на героев повести Александра Ефимова «Скорей бы вырасти!». Ведь это — ты вчерашний, завтра они станут такими, как ты сегодня. Не будь заносчивым с ними. Ведь они очень хотят вырасти, чтобы стать такими… как ты. За это их надо уважать.

Герои молодого украинского прозаика и драматурга Ярослава Стельмаха уже пионеры. Перед ними только открывается этот загадочный, сложный и еще не совсем постижимый мир, носящий это удивительное имя — школа.

А дальше — тебя уже нетерпеливо ждут озорные, но в сущности добрые и надежные ребята из «Единицы «с обманом» Всеволода Нестайко. Ты, наверное, знаешь увлекательный мир Миколы Трублаини — одного из основателей советской литературы для детей на Украине? Один из ведущих наших сегодняшних прозаиков Всеволод Нестайко самобытно продолжает именно эту литературную традицию. Его повесть «Тореадоры из Васюковки» — одна из любимейших книг твоих украинских друзей. В ней много приключений, юмора, доброты, которая порой просто припрятана в обыденных отношениях, но которая проявляет себя в необходимую минуту. «Единица «с обманом» — это рассказ о современной украинской школе, о радости открытия в себе человеческой отзывчивости, первых проявлений своего характера и своей значимости среди людей. Лукавая ершистость персонажей повести «Единица «с обманом» только кажущаяся, за ней всегда проступает добрая человеческая надежность и участливость.

Не сразу предложит свою дружбу, свою надежную руку (она действительно надежная, ведь кроме всего прочего — это еще и рука фехтовальщика) Славко Беркута — главный герой повести Нины Бичуя «Шпага Славка Беркуты». Нина Бичуя — автор многих книг прозы, вышедших у нас на Украине, в Москве, в других республиках и за рубежом. Почти все ее герои — городские ребята, вовлеченные в сложную и многоликую жизнь большого современного города. Славко Беркута — один из них. Не бойтесь его «многослойности», пусть не пугает вас то, что он почти лишен хрестоматийного «глянца» и однозначной «положительности». Поверьте ему, и вы поймете, как упорно он отыскивает в себе истинные, вечные человеческие качества, то, чем он может быть интересным для других людей. Нина Бичуя создала образ, лишенный назидательности, она хочет, чтобы ты, читатель, вместе со Славком Беркутой как бы продолжили повесть своими личными размышлениями о том, каким быть, а не каким казаться. Да, со Славком Беркутой можно повзрослеть, ведь он решает те проблемы, которые ежедневно решает для себя каждый из взрослых.

Далее, на страницах этой книги тебя ждет Юрко — герой повести Виктора Кавы «История одного велосипеда». Стиль Виктора Кавы пластичен, мягок, ему присуща эмоциональная сдержанность, за которой всегда стоят сильные чувства. В обычном поступке писатель умеет увидеть, вскрыть яркую грань характера своего героя, которому он предоставляет самостоятельность решений и оценок самого себя.

Повесть «История одного велосипеда» — одно из лучших произведений Виктора Кавы о современной школе, а точнее — о школьнике. Хотя непосредственно школьная жизнь Юрка осталась как бы за кадром, но она легко домысливается, ощущается читателем. Ты сам почувствуешь, сколько любви и понимания вложил автор в своего героя. И веры в то, что Юрко будет прекрасным человеком на своей земле.

Знаю, что нелегко тебе будет сразу понять Павла и его друзей из повести Григора Тютюнника (1931—1980) «Огонек далеко в степи». Ведь у них было детство настолько непохожее на твое, что, кажется, это происходило в прошлом веке. А это время было совсем недавно, сразу же после Великой Отечественной войны. Но если ты проникнешься заботами, добротой, светлой одержимостью, чувством первой любви этих парней — тебе будет легче понять себя самого, легче будет делать выбор своей жизненной позиции, без которой человек на земле — всего лишь перекати-поле. Григор Тютюнник много писал для детей и сделает тебя умнее и современнее.

Я умышленно не представил тебе, читатель, всех повестей, которые мы включили в эту книгу. Ведь ты ее будешь читать и все оцепишь сам. Мне хотелось остановить твое внимание на самых типичных героях.

В поэтической повести Андрия Мясткивского «Фет Фрумос и Котигорошко» ты приобщишься к чувству дружбы украинских ребят с детьми других национальностей. Верю, что не разочаруют тебя и повести Виктора Близнеца (1933—1981), Ивана Кирия и Виктора Малеца.

Читай эту книгу доверчиво, внимательно, словно ты сам — ее активный соавтор. И тогда пред тобой пройдет и наша близкая история, и современная школа, и твои украинские друзья, которых ты еще вчера не знал. Сегодня они пришли к тебе. Пришли с добрыми чувствами, с открытой душой, со своими мечтами, чаяниями и ошибками (а как же, друга надо принимать таким, какой он есть, но с условием: он хочет быть лучше).

Если, прочитав последние страницы этого сборника, ты скажешь (пусть даже мысленно) каждому взрослому: разрешите стать рядом — значит, ты стал старше.

Владимир Яворивский

Александр Ефимов

СКОРЕЙ БЫ ВЫРАСТИ!

КТО ТАКИЕ КОМПАНИЙЦЫ?

Прежде чем рассказывать о жизни третьеклассников — Артемка и Тараса, надо тебя с ними познакомить. Артемко и Тарас Компанийцы — родные братья. И хотя учатся они в одном классе, Артемко старше Тараса на целых полтора года. Случилось так, что в ту осень, когда Артемку надо было идти в первый класс, он тяжело заболел, пролежал месяц в больнице, а потом еще месяц дома под присмотром у мамы… И тогда на семейном совете было решено: пусть наберется сил, а на следующую осень пойдет в школу вместе с братом Тарасом — вдвоем-то веселей.

Тарас этому очень обрадовался, но Артемко не больно-то. Он старше на целых девятнадцать месяцев и один день (Артемко родился 12 января, а Тарас — 13 августа следующего года), а должен будет сидеть в одном классе с Тарасом. А тут еще этот мамин любимчик умудрился вырасти на три сантиметра выше Артемка!

В первом и втором классах Артемко старался всячески подчеркнуть, что он старший. Но Тарас (бывает же так!), нисколько не стараясь, все равно выглядел взрослее.

Правда, Артемко быстрей бегает да и в футбол играет лучше, и вообще он проворнее, сообразительней. Ему лучше дается математика, зато Тарас красиво пишет.

Братья с первого дня одни ходят в школу и домой. У каждого свой ключ от двери. Квартиру отпирают по очереди: сегодня — Артемко, завтра — Тарас. И маме немного помогают хозяйничать. За хлебом ходит Тарас, а о том, чтоб в холодильнике всегда были молоку, кефир или ряженка, заботится Артемко. Всё честно, поровну. Мама у них учительница. Но дома она просто мама, как все мамы — варит обед, стирает белье. Разве что позже чем папа приходит домой да еще приносит с собой горы ученических тетрадей с домашними и контрольными работами.

А папа — геолог. Часто уезжает в командировки. Но когда дома — и гуляет с ребятами, и в мяч играет, и в шашки, и в бадминтон. Он никогда не кричит на сыновей и даже может попросить извинения, если, не разобравшись, несправедливо обвинит их в чем-нибудь. Вот какой папа!

И вот сегодня у братьев — первый школьный день в третьем классе.

ВОТ КАКОЙ ЭТО БЫЛ ДЕНЬ

Какого дня вы ждете больше всего?

Сразу и не скажешь. Ответы, ясное дело, будут неодинаковые. Ведь и мы все разные.

Одни скажут — 1 января: Новый год, елка, праздничные утренники, зимние каникулы!

Другие им возразят: нет! Сто раз, тысячу раз, тысячу тысяч раз — нет, нет, н-н-не-е-е-ет! Самый лучший день — день рождения: гора подарков, книги, мороженое, конфеты, игрушки! Здорово! И еще лимонада сколько хочешь и даже больше.

Но Артемко с Тарасом на все это только снисходительно улыбнутся: мол, наш день — всем дням день. Это ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ.

Пока идут занятия, Артемко и Тарас, как и все, стонут, ноют, охают: когда уж наконец каникулы! А с середины августа ждут не дождутся, когда же в школу, когда наступит первое сентября. Потому что этот день — настоящий праздник. И не только у учеников, но и у родителей, и у соседей на твоем этаже, и ниже этажом, и выше этажом, и в соседнем доме, и в соседнем городе или селе. Повсюду.

Так думают и в этом уверены Артемко с Тарасом.

Правда, недавно они узнали, что в некоторых странах начало учебного года приходится на апрель или на ноябрь, но все равно: братья уверены, что скоро во всем мире именно утром первого сентября улицы заполнят толпы мальчишек и девчонок с цветами в руках.

Первое сентября! Да тут сразу так много приятного, нового, что и за несколько дней рождения столько не наберется, даже если добавить к ним еще два-три Новых года. Новая форма с новеньким октябрятским значком, ранец — новый, туфли — новые (старые уже не налезают), ручка, карандаши — новые, резинка разноцветная — новая и учебники новые (еще пахнут краской!). Артемко раскрыл математику, а там и фокусы с цифрами, и загадочные картинки, и стрелочки, и еще что-то совсем непонятное и даже таинственное.

А учебник по природоведению?! В одной книге сразу столько интересного и столько рисунков — такого Тарас сроду не видел! Тут и о том, как «читать» карту, и про разные уголки нашей страны — север, юг, запад, восток, про тундру и пустыни, про горы и моря. Рассказывается даже о местах, где звери и птицы спокойно гуляют, не боясь охотников. Эти места называются заповедниками.

К первому сентября готовишься несколько дней, если не целый месяц. Все надо проверить, сложить, сто раз переложить, выяснить еще раз, где чьи ящички в письменном столе, где чьи полки на этажерке.

Так что, как видите, есть и горы подарков, и цветы, и обновки, и праздничный пирог мама обязательно испечет.

И все-таки самое главное — подготовить подарок школе. Этому научила учительница Мария Яковлевна.

Артемко и Тарас уже третий раз встречают этот день. Правда, первый раз никакого подарка не готовили, зато во второй класс принесли гербарий. Все лето собирали и засушивали листочки, но как же здорово было потом, когда весь класс рассматривал гербарий! Все удивлялись, даже учительница.

А к третьему такому дню ребята подготовили коллекцию камешков. Она получилась не такая большая, как гербарий, зато интересная. И ничего, что не все камешки собрали сами — некоторые папа привез из экспедиции, — зато ярлычки писали вдвоем. И пускай Людка Коваленко не задается со своими бабочками: эка невидаль — сами так и порхают вокруг, а камешки небось на виду не торчат. Тут надо и ума приложить, и терпением запастись. А то наберешь одних булыжников — какая же это коллекция?

У Артемка и Тараса есть гранит, есть кусочек настоящей железной руды. Маленький, а возьмешь в руку — ого, какой тяжелый! Украшает коллекцию и обломок кристаллической соли: его так же, как и железную руду, привез отец. Кристаллики так и играют, так и переливаются, а сами ну просто как выточенные мастером — ровненькие, красивые. Есть у мальчишек и малахит — зеленый с переливами, со светлыми прожилочками. Недаром об этом камне столько сказок и есть даже толстенная книга — «Малахитовая шкатулка».

Ребята и сами кое-что разыскали: серый мрамор, бурый кремень — это из горных пород. Правда, названий не знали, просто собирали все, что под руку попадет, лишь бы камешки были разные и красивые. Это уж потом отец помог немного. Ненужное выкинули, из двойников отобрали те, что получше. От ведра образцов осталось только шесть камешков, но и то хорошо. Так сказал папа, а уж он в этом понимает.

Первого сентября ребята очень рано выскочили из подъезда своего дома, но направились почему-то не в школу, а совсем в другую сторону.

Они сбежали по лестнице на склон к Днепру, миновали Зеленый театр и остановились на лужайке под молодым дубом.

— Здесь?

— Давай!

Сложили на траве портфели, рядом коробку с камешками, на нее бросили букет розовых георгин.

Уселись на землю спинами друг к другу, вытащили из карманов авторучки, листочки бумаги. Сопя и все оглядываясь по сторонам, что-то долго писали, а потом принялись молча паковать таинственные записки.

Артемко свернул бумажку трубочкой, засунул ее в гильзу от патрона, завернул все в тряпочку, затем в газету и положил в целлофановый мешочек. Тарас спрятал свои писания в коробку из-под леденцов «Кетти Бос».

Отмеряли по три шага от ствола дуба — разумеется, в разных направлениях. Артемко вытащил из портфеля складной нож, снял слой дерна, выкопал ямку, положил туда свой сверток и передал нож брату.

То же самое сделал и Тарас.

И все это молча, даже не глянув друг на друга. Закопали, присыпали травкой. Оглянулись вокруг — никого. Еще раз посмотрели на дуб, на свои тайнички, — вроде, запомнили.

Наконец Артемко отозвался:

— Ну, теперь смотри, Тарас!

— Сам смотри! — огрызнулся брат.

И они побежали по тропинке, потом по лестнице, а там по улице, которая вела к школе.

Все цветы, которые за последний час стекались в одном направлении со всех улиц и переулков, собрались в школе. И стало тихо вокруг. Так тихо, как никогда уже больше не будет — ни второго, ни третьего сентября и ни в какой другой день. Потому что сегодня — первое сентября.

Братья как раз поспели в класс к перекличке.

Мария Яковлевна улыбнулась, молча кивнула: мол, садитесь тихонько, и покачала головой, что означало: «Надо же, опоздание в первый же день».

Перекличка проходила весело.

Учительница называла фамилии, ученик или ученица вскакивали, и весь класс поворачивал к ним головы.

И начиналось:

— О, как вырос! Как загорел! А книжки хоть почитал или с утра до вечера гонял в футбол?

И так весь урок.

На перемене — куча новостей. Ребята столпились вокруг Сергийка Скорнякова. Он отдыхал в спортивном лагере, толкал ядро, научился крутить «солнышко» на турнике. Вон какие бицепсы показывает.

Девчонки окружили Таню Майстренко. У нее, как всегда, есть о чем рассказать. Только и слышно: «Какая красота — море, пальмы, а в Сухуми обезьянки! А пароходы, как чайки, белые…» Таня даже первого сентября умудрилась прийти не в школьной форме: белая блузка в красных цветочках, на руке часы, ярко-желтые босоножки, моднейший ранец со «светофором». Ой-ой-ой, не подходи!

А вообще все нормально.

Первый день в школе, как правило, проходит без каких-либо неприятностей, он всегда радостный.

Прекрасный день — первое сентября!

ОБЫЧНЫЙ НЕОБЫЧНЫЙ УРОК

В классе тихо. Октябрята склонились над тетрадями, только слышно, как поскрипывают сосны, шелестят березки да чирикают воробьи. Урок идет в зеленом классе.

Несколько лет назад Мария Яковлевна предложила директору оборудовать во время воскресника такой класс. Трудилась вся школа. Кто расчищал лужайку, кто копал ямки, кто строгал лавки и столы. С тех пор и появился в школе еще один класс — зеленый. Там по очереди проводили уроки по природоведению, географии, устраивали пионерские сборы.

Третий «А» пришел сюда писать сочинение о том, чему каждый научился за лето и кто что узнал за три чудесных месяца.

Мария Яковлевна смотрела, улыбаясь, на своих третьеклашек. Сколько детей переучила она на своем веку? Должно быть, больше тысячи. Разлетелись ученики за тридцать лет учительской жизни: кто офицер, кто врач, кто строитель, есть балерина, киноактриса, машинист метро, ученый, знатный лесовод. Всех их когда-то учила Мария Яковлевна — Маяк. Нет, это она не сама выдумала. Так ее всегда между собой называют ученики. Очень просто: Ма-рия Як-овлевна, сокращенно — Маяк.

Ну вот, все уже пишут. Нет, не все, вот Юля что-то задумалась. Юля — любимица Марии Яковлевны. Хоть учительнице и нельзя иметь любимчиков, но что поделаешь, если Юля такая симпатичная, светленькая, вся в веснушках, тихая, умница, аккуратная!

Ну так и светится вся, как солнышко.

Правда, о симпатии Марии Яковлевны к Юле никто не знает, она относится к девочке так же, как ко всем.

Смотрит старая учительница на светленькую девочку и улыбается: вспомнилась история, происшедшая еще в первом классе.

Было это на уроке рисования. Фантазировали, рисовали кто что хочет: сказочные города, «летающие школы», подводные пейзажи, немыслимых роботов, портреты пап и мам. И вдруг — очень простой, самый обыкновенный рисунок. Хатка, возле нее с одной стороны нарядная девочка, зеленое деревце и сияющее солнышко, а с другой — девочка, вся грязная, сухое дерево и хмурое багровое солнце. Учительница попросила Юлечку рассказать, что она нарисовала.

Тихая, светлая Юлечка тихо сказала:

— Это же так просто. У мамы было две дочки. Одна дочка — ласковая, аккуратная, послушная. Вот она: возле нее и деревце веселое, зеленое-зеленое, и желтое солнышко ей улыбается. А другая дочка — капризная и маме не помогает. Вот у нее и деревце не растет, и солнце над ней красное, сердитое.

С тех пор и прозвали маленькую художницу «Юля Двасолнышка» или просто — «Двасолнышка». И хотя кое-кто из ребят пробовал звать ее Рыжей, сказочное имя победило, и весь класс так ее и зовет.

Но вот и Юля склонилась над тетрадкой. Верно, выбирала, о чем ей написать. И выбрала.

Ну что ж, пусть пишут. О чем же они пишут?

Артемко Компаниец:

«Я стал сильным. Раньше я ни одного раза не мог сделать мостик, а теперь четыре раза могу. И бегаю лучше. Во дворе меня только Виталька обгоняет. Это потому, что мы с папой каждый день делали утреннюю гимнастику и я ходил на спортивную площадку».

Люда Коваленко:

«Чему научилась, вспомнить не могу. А видела много. Была в Историческом музее. Там разные старинные вещи, украшения, ножи и сабли. И еще там была выставка маленьких изделий, не знаю, как они называются. Простым глазом смотришь — какое-то пятнышко. А поглядишь в увеличительное стекло (называется «микроскоп») — там малюсенький замочек с ключиком или рисовое зернышко, а на нем написано стихотворение или молоточек крошечный, а к нему еще и гвоздочки. Такие маленькие, что не знаю, как и рассказать».

Сергий Скорняков:

«Этим летом я впервые летал на самолете. На Черное море. Здорово! Сверху все необычно. Река — ленточка, а озеро — точно бантики. Домики меньше спичечных коробков. Очень интересно лететь в облаках. Тогда кажется, что самолет еле-еле пробирается по рыхлому снегу».

Юля Бондарь:

«Нигде далеко не была. Жила у бабушки, ходила в лес, на речку. Весной мама купила семена астр, и я посадила их. Часть в горшочки, а остальные в землю. Все лето цветочки соревновались — кто раньше зацветет. Победили те, что росли в земле. У них и стебли сильнее и цветы пышнее. А так — лето как лето. Гуляла».

Таня Майстренко:

«Отдыхала с папой и мамой в Сочи. Такое чудо! Пальмы, море. Выучила два новых танца и сто английских слов — по одному слову каждый день. Очень соскучилась по школе…»

Мария Яковлевна ходит между партами, смотрит. Отдохнули, набрались сил ее озорники. Это хорошо.

ИСТОРИЯ С НАЧАЛОМ…

Летом Тарас и Артемко познакомились еще с одним своим братом — двоюродным. Жил он в деревне, которая находится даже в другой области, и приехал в Киев сдавать вступительные экзамены в военное училище.

Сергий все дни напролет сидел над учебниками, бегал на консультации и экзамены. А потом совсем пропал. И только позже мама сказала, что он звонил, благодарил за гостеприимство и сообщил, что стал курсантом училища.

— А когда он придет? — в один голос спросили братья.

— Не знаю. Но обязательно придет.

Сергий и правда пришел. Не так скоро, как этого хотелось братьям, но что поделаешь — человек военный! Он был в новенькой форме с блестящими пуговицами, на петлицах — эмблемы: танки цвета солнца. Широкий пояс, высокая фуражка, на груди комсомольский значок и значок спортсмена-разрядника.

И все отлично сидит на нем да так и сверкает.

— А почему у тебя нет оружия? — спросил Тарас.

— Оружие хранится в казарме, в специальном шкафу. Там и мой автомат — замечательный, новенький!

Артемко ткнул пальцем в эмблему:

— Это ты в танковом училище? А ты плавал на плавучем танке?

Артемко хотел сразу показать себя знатоком в военном деле.

— Нет, еще не приходилось. Но видел.

— На картинках?!

— Почему же? И на танкодроме, и на плацу в училище.

— А буква «К» на погонах — это означает «курсант»? — не унимался Артемко.

— У нас есть книжка, где написано про историю танков, — похвалился Тарас — Как появились, какие были раньше. Хочешь, покажу?

Переступив порог их комнаты, Сергий так и замер на месте:

— Что это у вас?

В комнате, разумеется, было на что посмотреть: убирать за собой братья не любили, и она чем-то походила на поле битвы.

На одной кровати валялись шахматы, покрывало на другой напоминало море в шторм. На столе — кучи книжек, камешки из коллекции, ранцы, майки и даже молоток и гвозди.

Братья засуетились, принялись сгребать все со стола.

— Знаете, что бы вы получили за это в армии? Два наряда вне очереди!

— А что это такое? — робко спросил Артемко.

— Это такое наказанье.

— Что-то вроде двойки?..

— Нет, думаю, похуже. Это может быть и уборка территории, и мытье полов, и не очень приятная работа на кухне. Представляете — все с автоматами шагают на плацу или занимаются возле боевых машин, а перед вами мешок картошки, которую всю надо почистить для повара!

Братья удивленно переглянулись. Сергий это заметил.

— А вы как думали: армия — это красивая форма, оружие да парады? Нет. Армия — это железная дисциплина и порядок. И конечно, многое другое.

— Что, и кровати тоже?.. — Артемко поморщился.

— А как же! У солдата везде должен быть порядок. И в тумбочке, и в вещмешке, и на его боевом посту. Иначе ваши дела плохи. Нам прапорщик рассказывал, как солдаты, бывало, попадали в беду из-за какой-нибудь мелочи, даже из-за оторванной пуговицы.

Тарас тут же скрестил руки на груди, и Артемко точно знал почему: утром они боролись и побежденный не досчитался двух пуговиц на рубашке.

Потом Тарас сказал, что он вообще не собирается быть военным, ему чрезмерная аккуратность ни к чему. Дрессировщику — а Тарас мечтал стать именно дрессировщиком — надо знать зверей. Вот достанет попугая и научит его говорить. А там, может, и до тигров доберется. А что?!

— Э-э, братишка, ошибаешься. — Сергия явно заинтересовал такой поворот разговора. — Я где-то читал, что животные тоже любят порядок, привыкают к нему. Один дрессировщик заметил, что тигр его совсем не слушается. Как он ни бился, что ни делал — все зря. Потом выяснилось, что в тот день дрессировщик случайно положил в карман пачку сигарет, и этот посторонний неприятный запах раздражал зверя. А в одном цирке был лев, который ни за что не выходил на арену, пока ему не расчешут гриву гребешком, да еще обязательно зеленым.

Тарас надулся, отошел к книжному шкафу. Киплинг, Сетон-Томпсон, Копыленко, Скребицкий — книжек у него много, и все про зверей, про птиц, про поведение животных. Он сделал вид, что разговор с Сергием его не интересует. Пусть Артемко треплется, он ведь мечтает стать военным.

— Ты не сердись, Тарас, — обратился к брату Сергий. — Я же вас не упрекаю. Живите как захотите. Станете вы военными или нет — не это главное. По-моему, каждый мужчина с малых лет должен уметь отвечать за себя. С утра сделать зарядку, заправить постель, привести в порядок одежду: ведь пришить пуговицы, погладить брюки, почистить обувь — это же так просто! Будьте мужчинами, ребята!

— Сергий, а ты подари нам такие танки. — Тарас показал на петлички.

— На что ж они тебе, ты ведь дрессировщик? — ехидно поинтересовался Артемко.

— Не ссорьтесь, — успокоил братьев Сергий. — Принесу, только…

Он показал глазами на кровати, стол, задержал взгляд на рубашке без пуговиц.

— Согласны! Договорились!

— Тогда все хорошо! Приду в воскресенье, и пойдем в тир. Хотите научиться стрелять? Дрессировщику это тоже не помешает.

И Сергий ушел.

Вечером ребята долго молча лежали на кроватях.

Первым нарушил молчание Артемко:

— Слушай, Тарас, а что ты написал, ну там, под дубом?

— А ты? — вместо ответа спросил брат.

— Эге, чего захотел.

— А как будем убирать в комнате? Может, по очереди?

— Давай. Только кровать каждый убирает свою. А в комнате по очереди. Я даже могу первым, завтра…

Но чуда не произошло. В школе были очень трудные уроки, поэтому уборку перенесли на послезавтра. А на третий день решили, что уж завтра непременно начнут новую жизнь. А потом опять…

— Слушай, Тарас, скоро ведь Сергий придет, а у нас…

— А что я? Ты ж у нас будущий генерал, ты и убирай.

— Ах так, ну ладно…

И Артемко принялся убирать. День, другой, третий… Они с Тарасом не смотрели друг на друга. На четвертый Тарас предложил мир:

— Ладно, давай уж по очереди. Сегодня я.

ПОЧЕМУ ТРЕТИЙ «А» КРИЧАЛ «УРА»

С вожатыми третьему «А» не везло. В первом классе приходили двое ребят из пятого. Поиграли со всеми на перемене, два раза сводили на мультики. И пропали.

И никакие просьбы не помогали: то у них контрольная, то соревнования, то концерт.

Почти то же самое повторилось и во втором классе. Только с той разницей, что пришел один вожатый — пионер из шестого. Высокий, неуклюжий, размахивал руками, как ветряк. Рассказывал о киевском «Динамо», о разных кубках и суперкубке. Показывал снимки из газет и журналов — тоже все про футбол. Девчонки — те сразу разбежались, а потом и мальчишки потихонечку разошлись — все это они хорошо знали и сами.

Пропал и этот вожатый.

А в третьем классе пришли сразу две…

Обе смугленькие, с пионерскими галстуками, в образцово выглаженной форме.

А какие высокие!

Мария Яковлевна встретила их, улыбаясь, обняла за плечи и сказала:

— Знакомьтесь, это наши вожатые — Светлана Елизаренко и Светлана Чорнощук.

Класс молчал. Мария Яковлевна показала на своих учеников.

— Ну, а эта надувшаяся компания — мой третий «А». Вы не пугайтесь. Это они с виду такие невеселые, а на самом-то деле ого-го!

Потом что-то тихонько сказала вожатым и ушла.

И тут класс ожил, словно в игре «замри — отомри». Зашумели, подняли крик. Сергийко вскочил на парту и всем демонстрировал «ласточку». Артемко схватил под руку Тараса и стал прохаживаться между партами, как по бульвару, обмахиваясь вместо веера дневником. Люда Коваленко подсаживалась то на одну парту, то на другую и о чем-то заговорщически нашептывала девчонкам. На последней парте кто-то «рубил дрова», то есть стучал крышкою.

Растерянные вожатые стояли у доски и очень напоминали учеников, не выучивших урок. Елизаренко попыталась успокоить третий «А», но где уж там! Шум был такой, что она, верно, и сама себя не слышала. Тогда Чорнощук, а за нею Елизаренко сорвались с места и исчезли, как пузырьки на воде.

В третьем «А» сразу же стало тихо.

Нарушила тишину Юля:

— А я их узнала. Помните, когда мы ходили в первый класс, совсем маленькие, у Парка Славы стояли пионеры и переводили нас через дорогу? Это были они! Точно они…

Тарас задумался:

— А что, если они в самом деле хорошие?

— Видали мы таких хороших, — отмахнулся Сергийко.

— Больно нервные. Раньше вожатые хоть месяц к нам ходили, а эти — сразу бежать, — согласился с ним Артемко.

Юля Двасолнышка снова не удержалась:

— Так мы же как эти… как в лесу…

…А вожатые стояли со слезами на глазах в учительской перед Марией Яковлевной.

Должно быть, учителя знают этот секрет. Секрет важных и нужных слов, которые могут успокоить и подсказать. О чем учительница говорила с вожатыми, никто, кроме них, не знает. Но через пять минут они вышли в коридор и медленно двинулись к третьему «А». Постояли минутку у окна, приложили к глазам платочки.

— Ты как хочешь, а я не пойду, — наконец выдавила из себя Чорнощук.

— Света! Так нельзя. Решили — значит, отступать нельзя! — И Елизаренко решительно направилась к двери класса.

Чуть погодя пошла за ней и Чорнощук.

Обе стали у доски, молча обвели взглядом октябрят.

И вдруг Светлана Елизаренко заговорила. Да не громко заговорила, а тихо-тихо, почти шепотом:

— Продолжим нашу приятную встречу. Как нас зовут, вы знаете. Хотели и мы узнать ваши имена и фамилии. Подходили к вам вчера на перемене, но… — Елизаренко глянула на Чорнощук.

— Но ничего не вышло, — тоже шепотом подхватила вторая Светлана.

Третий «А» заинтересовался: такого еще не было. Не обиделись, вернулись и, главное, говорят почему-то шепотом.

Третий «А» выжидал.

Артемко, правда, свернул тетрадь в трубочку, приложил к уху и хотел развеселить класс. Но Тарас дернул брата за рукав: угомонись, мол.

— Только и слышны были дикие выкрики, — продолжала Светлана Елизаренко. — Боня, Кома, Король, Скорня, Люпа, Дюня, Поня…

Третий «А» заулыбался — то ли довольный, то ли пристыженный… Им-то ясно, в чем дело.

— Посоветовались мы между собой, что бы это могло значить? И нам не помогли знания ни по литературе, ни по истории, ни по языку, — Елизаренко продолжала полным голосом.

— Верно, это какое-то неизвестное науке явление, — чуть улыбнувшись, продолжала мысль подруги Светлана Чорнощук.

Светланы явно освоились, осмелели и теперь уже говорили свободно, поддерживая одна другую.

— Мы заглянули в ваш классный журнал, и только тут для нас кое-что прояснилось.

— Должно быть, эти прозвища — все, что осталось от ваших имен и фамилий.

— Вернее, какие-то клочки или уродливые обрывки ваших красивых фамилий…

Светлана Чорнощук раскрыла журнал и прочитала:

— «Бусленко, Бондарь, Веригин, Гайдай, Добровольский, Донец…» А дальше смотрите — «Компаниец…» О, еще «Компаниец». Повезло вам, сразу два Компанийца. Это что, братья?

Артемко вскочил, неуклюже сделал реверанс:

— Рады познакомиться — Артемко и Тарас. А можно спросить?

Вожатые переглянулись.

— Спрашивай… — Чорнощук пожала плечами.

— Вы к нам надолго? На день или на неделю?

— Это зависит от вас, вернее, от нас всех. Мы пришли к вам… — решительно начала Елизаренко, но ее прервал Скорняков:

— Поручение вам дали!

— И поручение…

— И сами мы хотели. Мы мечтаем, когда закончим школу, стать учительницами.

— Это ведь трудно, — искренне вырвалось у Юли.

— Знаем, и все равно хотим. Вот и решили проверить себя. Между прочим, уважаемый Компаниец, это тебя, кажется, все Комой зовут?

— Меня, а что?

— А знаешь ли ты, дружок, откуда пошла твоя фамилия?

— Ну, от папы, а что?

— От папы — это правильно. А у деда твоего, прадеда — откуда эта фамилия?

Класс замолчал, заинтересовавшись, и это ободрило обеих Светлан.

— Так вот, — торжественно сообщила Светлана Елизаренко, — компанийцами в старину называли воинов, сражавшихся на лошадях. Ну, конников, или как их там…

— А есть у вас Бондарь. Это, верно, ваша Боня? — Светлана Чорнощук хитро прищурила каштановые глазки. — Бондарь — это человек, который мастерски делает бочки и разные изделия из дерева. А кто у вас Скорняков?

— Ну, я. — Сергийко неохотно встал. — Боню мы еще зовем Юля Двасолнышка.

— Сейчас о тебе речь. Скорняки — это тоже профессия. Вообще очень много фамилий происходит от занятий наших предков.

— А откуда вы все это знаете? — отозвался со своей парты Тимко Король, питая тайную надежду, что вожатые расскажут и о его необычной и столь пышной фамилии.

— Из книг, конечно, откуда ж еще! Мы вам признаемся, что перед сегодняшней встречей специально просмотрели кое-какие книги, и можем рассказать кое-что на наш взгляд интересное про ваши фамилии.

— Ой, расскажите еще, — пропищали с «Камчатки» Вита и Юля.

В тот день вожатые пробыли в третьем «А» значительно дольше, чем собирались.

Октябрята и не думали, что так охотно будут слушать рассказы о происхождении своих фамилий. Но разве не интересно было узнать, что Олийник произошло от мастеров по изготовлению олии — так называют на Украине подсолнечное масло! И Гончаренко, Гончар, Гончарук, Гончаров — все от одного корня — «гончар». А слово это означает старинную профессию, которая и доныне почетна. Гончары лепят из глины разные вещи — посуду, игрушки. Скорняк — тоже профессия, это мастер, который обрабатывает шкуры и меха. А Бусленко, конечно же, произошло от «бусла» — аиста. Должно быть, кто-то из давних родичей был высок и ходил как аист, или какая-нибудь интересная история с аистом-буслом была у предка Люси Бусленко. А что вы знаете про чепигу? Ну, в третьем «А» есть Василь Чепига, а сама чепига, от которой произошла фамилия, — это ручка плуга, за нее можно «учепиться» — уцепиться. Стало быть, предки Василя были земледельцами. Часто давали фамилии и по месту, где предки жили. Вот Донец — это с Дона, есть такая река…

Здорово!

Правда, не все октябрята в тот день были довольны. Не все фамилии вожатые смогли объяснить. Но условились: они принесут нужные книги и сразу отыщут остальные фамилии. Обязательно!

И классную библиотеку помогут составить.

Тоже обязательно.

Ур-р-аа-а! Есть вожатые в третьем «А». И может быть, и в самом деле хорошие? Увидим…

СНАЙПЕРЫ

Только перед Октябрьскими праздниками Артемко и Тарас снова увидели своего брата. Мальчики ждали его с нетерпеньем: заправленные кровати, чистый стол и выглаженные штаны так и просились, чтобы Сергий осмотрел их строгим взглядом курсанта.

Сергий вошел к ним в комнату серьезный и сдержанный. Осмотрел все молча, потом рассмеялся:

— Так вы молодцы, хоть сейчас в нашу роту. Краснеть, вижу, не придется.

Артемко не выдержал:

— А ты нам танки принес?

Сергий достал из кармана что-то завернутое в бумажку.

— Слово курсанта — закон. Держите и живенько собирайтесь, мне ведь надо сдержать еще и второе обещание.

Тир был недалеко.

По дороге Сергий рассказал, почему не пришел в воскресенье, как обещал. Оказывается, у них ночью была объявлена учебная боевая тревога и начались учения. После переклички и зачтения боевого приказа сели по машинам — и на танкодром. Но самое интересное — форсирование реки. Ребята ведь спрашивали о плавучих танках? И правда, когда техника одолевает реку — это и красиво и величественно. А какая сила!

Артемко и Тарас понимали, что Сергий рассказывает не все. Ясное дело, есть же военные тайны. Но и то, что они услышали, было здорово. Скажете, что ж тут нового: и по телевизору показывали, и в кино — разве ребят этим удивишь? Нет, не удивишь.

И все-таки телевизор и кино — это одно, а живой участник, да еще брат, — это совсем другое дело.

Вот, к примеру, услышали вы по телевизору какое-нибудь военное или морское слово — ну там ватерлиния, шпангоут, стаксель, азимут, — попробуйте-ка спросите у диктора. Дудки! Он себе валит дальше, а вас и не слышит, и не видит. Так что, спрашивай, кричи, а пока у отца не спросишь или не пороешься в энциклопедии — никто не поможет. Да хорошо еще, если папа знает это слово или оно есть в энциклопедическом словаре. А сколько раз бывало так: ищешь в словаре или ждешь отца, а слово-то и забыл.

А Сергий — живая военная энциклопедия. Да что там энциклопедия — целая библиотека! Все он знает — по крайней мере, по дороге в тир Тарас и Артемко убедились в этом. Они и не заметили, как дошли.

Тир помещался в маленьком старом домике. Наверно, там раньше жили люди, но получили квартиры в новом районе, а из их жилища сделали тир и магазин спорттоваров.

— А вы раньше когда-нибудь бывали в тире? — спросил Сергий.

— Да были, только еще маленькими. Отец стрелял, а мы подавали пульки.

— Ясно! Ну, теперь вы повзрослели и ружье сможете удержать. Стрелять будете с локтя. Так легче. Смотрите.

Сергий оперся локтем на загородку, поудобнее обнял ружье, прищурил глаз, на секунду замер — бах! — и олень упал.

— Вот так! Запомните: целиться надо чуть ниже под срез мишени. Так, чтобы ствол держался прямо. Ну, кто первый?

Разумеется, первым вызвался Артемко: он же старший. Тарас уже привык к этому и совсем не обижается на брата.

Артемко стал целиться. Но ружье то подскакивает вверх, то опускается вниз. Наконец приспособился, все хорошо, но куда же целиться? Вот вопрос! Вон зайчик притаился под кустиком, там волк выглядывает из-за елочки, красавец олень висит уже вверх ногами. А дальше — лисичка рыженькая с белой кисточкой на хвостике, белочка с орешками, дельфин красиво выпрыгнул из волны.

Артемко отложил ружье, растерянно заморгал ресницами.

— Что такое?

— Не хочу я стрелять в зайчиков и лисичек.

— Так это ж самые обыкновенные мишени. У нас на полигоне тоже разные — просто черный круг с белым кружочком, черный силуэт «врага», макет танка.

— Вот видишь. А тут — прямо зоопарк.

Наконец Сергий понял, в чем дело.

— Что ж будем делать?.. А! Вон, видишь, на пригорке один за другим танки ползут?

Действительно, эту мишень ребята сперва не заметили.

Черные машины, пушки, танки медленно выползают, исчезают куда-то и снова появляются с другой стороны. Сюда б еще музыку — и было бы прямо как в кино.

И тогда начался настоящий бой. Артемко и Тарас по очереди занимали место у «амбразуры дота» — так братья сразу же окрестили свою позицию за стойкой тира. Звучали выстрелы (настоящие!), взрывы (это музыкальное оформление ребята осуществляли сами). Только и слышно было: клац, тыц, бах, бух! И снова — клац, бух! Настрелялись вдоволь. Стреляли бы, кажется, до самого вечера, если б Сергий не остановил:

— Стоп! Отбой! А то денег на мороженое не хватит.

По дороге домой поели мороженого. И каждый думал, какой славный был денек.

ТРЕТИЙ «А» ОБЪЯВЛЯЕТ ВОЙНУ

В классе случилось ЧП, чрезвычайное происшествие.

Еще бы!

Вчера после уроков ребята вышли во двор погонять в пятнашки. И надо же было такому случиться: Юля поскользнулась и упала в лужу. Запачкала и пальтишко, и платье, и колготки. Еще и промокла! Что делать? Юля живет далековато — пока добежит, того и гляди, простудится. Люда предложила:

— Надо к кому-нибудь заскочить, обсохнуть и почиститься.

Вита согласилась:

— И правда! Таня, ты ближе всех живешь, давай к тебе.

Майстренко надула губки:

— К нам нельзя: в комнатах ковры, а в коридоре вчера пол натерли.

И ушла.

Конечно, все обошлось. Побежали к Скорнякову, он тоже близко живет. Девочки все выстирали, почистили, прогладили утюгом. И через час Юля была дома.

А наутро… Наутро третий «А» гудел, как улей.

Таню еще в первом классе выбрали командиром октябрятской звездочки. Она всегда была аккуратна, вежлива со взрослыми, отличница. Командовать ей сразу понравилось. Она охотно делала замечания. Но чтобы самой кому-нибудь помочь — никогда! Поэтому и подчинялись ей неохотно. А тут еще эта история с Юлей. Этого третий «А» простить не мог.

Таня, ничего не подозревая, влетела в класс возбужденная, бросила портфельчик на свою парту (разумеется, первую) и крикнула:

— Тише, третий «А», внимание! Своевременно возвращайте в нашу библиотеку книги! Сколько можно! И еще: я встретила наших Светлан, вожатых, и они сказали, что вся школа будет собирать макулатуру. После уроков я скажу, кому где. Это очень важное дело.

— А ты уверена, что оно такое уж важное? — полюбопытствовал Скорняков.

— Все должны знать, что из макулатуры делают бумагу для книг, тетрадей, альбомов…

Таня, если ее не остановить, до конца урока будет читать лекцию.

— Никогда не видел, чтобы на книге или на тетради было написано: «Сделано из макулатуры, собранной школьниками», — перебил ее Артемко.

— Тем, кто делает тетради, видней, что на них писать. Вот мы соберем больше всех, тогда, может, и напишут: «Из макулатуры, собранной третьим «А».

— Может, еще и твою фамилию напишут? — Сергийко засмеялся.

Никто не увидел, как в класс вошла Мария Яковлевна.

— Простите, друзья. Запоздала немного. Началась математика.

Но Артемко, вместо того чтобы списывать с доски условие задачи, написал и пустил по партам записку: «Давайте говорить с Танькой шепотом. Помните, как вожатые сделали? Пусть не орет. И вообще, давайте ее переизберем. Долой Майстренко!»

Один прочтет — улыбнется, другой одобрительно кивнет.

Только Тарас скривился: мол, зачем же так?

Записку скоро заметила Мария Яковлевна.

— Что там у тебя, Юля?

— Ничего…

— А все-таки? Это не очень большой секрет?

Учительница подошла к Юлиной парте. На щеках у девочки сразу вспыхнули два красных солнышка. Юля молча положила записку на парту.

Мария Яковлевна взяла бумажку, прочла. И — к доске.

— Серьезное дело. Кто уже прочитал записку? Нехотя поднялось несколько рук.

— Та-а-ак! — Мария Яковлевна пошла меж рядами парт. — И кто же поддерживает идею записки?

Раздались голоса:

— Все…

— Ничего не все. Я против! — заявила Люда Коваленко.

Она вообще была подлиза!

— Значит, насколько я понимаю, не все, но большинство.

Встал Артемко:

— Можно, я скажу?

— Погоди, Компаниец. У меня есть вопрос к Тане. Ты знаешь содержание записки?

— Нет. И не интересуюсь.

— На этот раз напрасно. Здесь написано о тебе. Класс не хочет, чтобы ты была командиром звездочки. Но почему? Опять ты, Артемко? Ну, говори…

— Понимаете… Какой она командир? Только кричит, а ничего интересного придумать не может… А вчера!..

И тут все стали кричать с места.

Мария Яковлевна еле утихомирила ребят.

— Не все разом. Таня, что скажешь? Ведь так думает класс. Я с тобой уже говорила об этом. Правда ведь?

Таня сидела вся красная, насупясь.

И вдруг:

— Это не класс, это все Компаниец.

— Ты несправедлива. Слышала — все недовольны.

— Ну и что? Все равно это его работа. А мне папа говорил, что, если я начальник, голос у меня должен быть громкий. Иначе никто не станет слушаться.

— Так, по-твоему, выходит, ты должна на всех кричать? Разве в этом твоя задача? Это же твои товарищи!

— А мой папа директор, он лучше знает…

Мария Яковлевна перебила Таню:

— А почему ты говоришь с нами сидя?

Майстренко вскочила.

— Мы говорим о тебе, а не о папе. Ребята выбрали тебя командиром звездочки. И вовсе не для того, чтоб ты только давала указания.

Казалось, все ясно. Но мир в классе не восстановился. И Таня почувствовала это сразу после звонка.

Когда она на перемене снова начала объяснять, зачем собирают макулатуру, ребята потихоньку, переговариваясь между собой шепотом, вышли в коридор.

— Ты куда, Двасолнышка? — Таня схватила Юлю за рукав.

— Договариваться о макулатуре. Я думаю сходить в институт. Тут рядом, — шепотом объяснила Юля.

— А чего ты шепотом заговорила?

— Горло болит.

— Скорняков, останься! — крикнула Таня Сергийку.

— Не могу, — так же шепотом отвечает тот.

— И у тебя горло болит?

— Нет, Танюша, — вмешался в разговор Артемко, — с тобой теперь все так будут разговаривать. А почему — сама догадайся. — Артемко сделал гримасу и побежал за ребятами.

Так без Тани, без ее крика и договорились: первое звено идет в соседний дом, второе — в научный институт, а третье и четвертое — в магазин «Обувь». Пришли вожатые, и октябрята рассказали им о своих планах.

— Молодцы! Хорошо придумали! Вот у нас октябрята — соколы! Видели у мастерской таблички? Найдите свою — 3 «А», под нее и кладите.

ТОВАРИЩ РАЙКОМ

Третий «А» два дня собирал макулатуру. У Сергийка дома нашелся безмен (это такие весы): все, что приносили, взвешивали. К концу второго дня куча была уже большая, почти как у семиклассников — 147 килограммов. Всю бухгалтерию вел сам Артемко.

Еще два дня почти на каждой перемене кто-нибудь бегал полюбоваться огромной кучей.

А потом горы старых газет, оберточной бумаги, картонные ящики и коробки осели, ветер разбросал их по школьному двору, а на четвертый день — это была как раз пятница — пошел мокрый снег.

Это же надо — то никак не дождешься снега, а когда он ни к чему — нате вам!

Артемко с Тарасом пришли в школу раньше всех. Постояли около мокрой кучи.

Вот и их табличка — перекосилась, буквы «плачут»…

— Что делать?

В третьем «А» перед уроками только и разговоров было что о гибнущей макулатуре. Обе Светланы подошли к Марии Яковлевне возмущенные, что «дети так хорошо потрудились, а макулатуру не вывозят». И еще Сергийко Скорняков слышал, как они сказали: «Надо жаловаться в райком!»

— А давайте пойдем сами, а то ведь все пропадет, — волновался Артемко.

Но где райком, никто не знал. Не знал даже «читака» Витя Пересунько. И тут Тарас вспомнил: папа как-то носил туда какие-то бумаги. Это такой светлый дом на улице Суворова.

После уроков половина класса собралась у школы. Валил мокрый снег, было скользко.

Держась друг за дружку, гурьбой отправились искать райком. Светлый дом стоял в окружении берез и елей. У подъезда висело много вывесок, но среди них была и нужная: «Райком ЛКСМУ».

В вестибюле молоденький милиционер учтиво козырнул:

— Вы к кому, молодежь?

— Мы по делу…

— Откуда же вы?

— Из двести четвертой школы. Насчет макулатуры, — четко пояснил Артемко.

Милиционер улыбнулся, показал на обитую дерматином дверь.

На ней октябрята прочитали:

«Приемная»

Юля обрадовалась:

— Вот это нам и надо.

Тарас глубокомысленно добавил:

— Приемная — это там, где все принимают. Значит, и нашу макулатуру примут.

Потолкались у двери, выясняя, кому первому заходить. Все-таки страшновато — какой он, этот райком. А что, если сердитый?

Выделили троих: Артемка (это он придумал идти в райком), Тараса (он вспомнил, где райком находится) и Юлю (как представительницу от девочек).

За столом у телефона сидела красивая русая девушка.

— Вам кого, дети?

Дети молчали.

— Вы к кому пришли? — насупилась девушка.

— Вы райком? — наконец отважился спросить Артемко.

Девушка улыбнулась, но, как видно, заинтересовалась.

— Ну, мы райком, а что?

— У нас к вам макулатурное дело. Мы собрали ее, вы же знаете, это очень важно для страны. А у нас ее не забирают и уже снег, вот!

— Все ясно, но это не к нам.

Тарас даже испугался и, как показалось Артемку, обрадовался.

— Пошли. Нам не сюда.

— Нет, постой, — настаивал Артемко.

— А в чем, собственно, дело? — Октябрята и не заметили, что дверь сзади открылась и вошли двое молодых парней с комсомольскими значками.

Девушка объяснила.

Один из парней развел руками:

— Ну, братцы, такими мелочами беспокоить райком… Кто это вас научил?

— Никто нас не учил. — Юля опустила золотую головку.

— Ну так топайте в школу, и пусть ваш директор…

— Постой, Кирюша, — перебил его другой, высокий. — Все точно! А ну, октябрята, заходите ко мне!

На дверях кабинета было написано: «Первый секретарь».

— О, первый! — обрадовался Артемко. — Значит, главный. А кто же тогда девушка у телефона, которая сказала: «Мы райком»?

У первого секретаря стол был втрое длиннее, чем у той девушки, а на столе стояли целых четыре телефона и все разноцветные.

— Значит, так, друзья. Хотя вы и малость не по адресу пришли, но…

— Как же? Нам тетя сказала, что райком здесь, — удивился Артемко.

— Все точно! Кирюша! — обратился секретарь к своему товарищу. — Это же здорово, что октябрята идут за помощью в райком. А ты — «топайте»!..

Первый секретарь подробно расспросил Артемку обо всем, налил каждому по стакану шипучей сладкой газировки из сифона и сказал:

— Все точно! Кирюша, надо разбиться в лепешку, но чтоб был полный порядок. Так я говорю? — обратился он к представителям третьего «А».

— Так, товарищ райком, — обрадовался Артемко. Теперь он окончательно убедился, что «райком» — это высокий парень со значком на груди, а девушка у телефона просто шутила.

Домой октябрята не шли, не бежали, а летели.

Кирюша, видно, таки «разбился в лепешку», потому что к утру школьный двор был чистенький, и только «заплаканные» таблички напоминали о недавних делах.

Когда Таня вошла в класс, все, как всегда, услышали:

— Ну, убедились? Это мой папа позаботился!

Класс словно вымер.

Первым опомнился Сергийко.

— При чем тут твой папа?

— Я ему пожаловалась, что макулатуру не вывозят, и он, наверно, позвонил куда следует. Он знает!

Артемко обвел взглядом класс.

— Ну, поглядите на нее! И тут она со своим папочкой! Мы сами, понимаешь, сами, без тебя собрали гору макулатуры, сами ходили в райком. При чем тут ты со своим папой?!

— А ты моего папу не обижай! И не тронь!

Таня не договорила, упала на парту и затряслась от плача.

Тарас наклонился к брату:

— А мне ее жалко…

— Кого? — спросил Артемко. — Таньку? Так она же, она…

— Знаю… А все равно жаль…

ХОРОШО БЫТЬ РЫЦАРЯМИ

В тот день третий «А» и его вожатые Светланы вышли из школы все вместе, веселой гурьбой. Немного посмеялись над Тарасом, которому на уроке физкультуры никак не удавалось подтянуться на турнике. Потом вспомнили о прозвищах: как-то незаметно все стали их реже употреблять.

Обсудили очередной номер стенгазеты. Юля обещала даже стихи написать, а Витя Пересунько — подобрать несколько загадок.

Вдруг Светлана Елизаренко спросила:

— А кто из вас помнит себя маленьким?

Третьеклассники дружно заявили, что не помнят.

И только Юля тихо сказала:

— А я помню.

— Что же, например? — полюбопытствовала Светлана Чорнощук, вторая вожатая.

— Ну, когда меня в детстве спрашивали, что я больше всего люблю, я непременно отвечала: жареную картошку, халву и мороженое. А теперь, как задумаюсь, вспоминаю свои прогулки с папой в лес. Гуляем, все вокруг разглядываем. Один раз даже ежиху с детками встретили. Когда ходили по грибы, я, пока не найду первый гриб, ужасно капризничала. То устала, то ноги болят, то пить хочу. А как попадется боровичок или семейка лисичек — все, не вытащишь меня из лесу…

Все засмеялись.

— Ну, будем прощаться. Кто куда. До свидания!

И тут октябрята увидели, что к вожатым приближаются двое высоченных старшеклассников. Светланы переглянулись.

— Не забыли, пришли, — сказала Елизаренко.

— Что-то будет. — Чорнощук испуганно кивнула и обернулась к октябрятам: — Вы идите, идите.

— Так, так, брысь, мелкота! — громко проговорил парень в фиолетовых джинсах и желтой кожаной куртке.

Третьеклассники невольно отступили.

— Ну, так что, поговорим? — спросил парень у вожатых, подбоченясь.

Тот, что был пониже, в сером расстегнутом плаще, лихо сплюнул.

— Ябеды несчастные. Охрана природы! Вам что, дерева жалко? А историю учили? Мы — хозяева страны. Все для нас, для детей. Значит, и дерево наше. А они — куда там! Побежали жаловаться!.. Да мы весной сотню посадим. Будет же субботник…

Светлана Елизаренко так и захлебнулась:

— И опять сломаете. Вам все равно, что делать…

— Ну, ну! Ты!!! — И высокий толкнул вожатую в плечо.

Артемко бросился вперед.

— Наших бьют! — И он вцепился в желтую куртку высокого.

Октябрята мигом облепили старшеклассников. Перепуганная Светлана Чорнощук заслонила подругу.

— Вы чего при-при-стаете? — кричал, почему-то заикаясь, Тарас.

— Это еще откуда килька выплыла? — обалдело крикнул здоровяк.

— А ну, брысь, сказано же! — замахнулся на Артемка второй.

И тут… Сейчас даже трудно вспомнить, кто первый, кто за ним, и вообще, как и что произошло. Памятно всем только то, что октябрята устроили настоящую битву портфелями, кулаками и ногтями. Каждый делал что мог. Били, кусали, царапались, орали. До тех пор, пока посреди всей этой кутерьмы не прозвучал грозный голос:

— Что тут у вас?

Старшеклассников как ветром сдуло. У них, оказывается, в сторонке, под березой, стояли велосипеды.

— Так что же случилось? — Это спрашивал дяденька-военный, держа в руках портфель одной из Светлан.

— Уже ничего, — надевая шапку, ответил за всех Артемко.

— А мне показалось, что октябрята заступились за своих старших подружек. Возьмите портфель.

Тарас, которого прямо-таки трясло от всего пережитого, пояснил:

— Это не подружки, а вожатые.

— Тем более. Молодцы. Это по-рыцарски. Будьте здоровы, юные рыцари!

Военный взял под козырек и пошел. Но, пройдя несколько шагов, остановился.

— Моя помощь не понадобится? — спросил он вожатых.

— Нет, нет, спасибо. Военный скрылся за углом.

Октябрята стояли кучкой, чистились, приводили себя в порядок. И вдруг Светлана Елизаренко засмеялась. Все удивленно посмотрели на нее и тоже принялись хохотать.

— Вот это бой!

— А здорово я ему по спине!

— А я сзади — раз! Раз!

— Я вам говорил, что мы — сила!

— Спасибо, друзья! И тебе, Артемко, и вам, Тимко, Тарас и Сергийко, и тебе, Юля. Спасибо! — Вожатые улыбались светло, дружески. — Только больше не драться!

ВСЕ НЕ ТАК ПРОСТО…

…А учительнице их в это время было не очень весело. Она получила письмо от сына. Парень служил на границе, и мать очень скучала по нему.

Октябрята, верно, удивились бы, увидев учительницу в домашнем халате, в косынке (это, чтоб волосы не мешали возиться у плиты). Она готовила на кухне свой любимый салат из свеклы с майонезом, жареную ставриду, чай с клюквой и медом. Еще больше удивились бы ее воспитанники, увидев, что их всегда спокойная учительница так загрустила.

А учительница — тоже человек. И у нее болит материнское сердце, тяжелая от усталости голова, глаза слезятся.

Мария Яковлевна села на кушетку. Еще раз перечитала коротенькое письмо сына. Медленно поднялась, вышла на балкон.

Казалось, это ветер то и дело бьет голыми ветвями деревьев по низким серо-черным облакам и сбивает с них тяжелые капли. Зима не сдается, а весна никак не одолеет ее. Людям не нравится такая погода, от нее прячутся, о ней говорят, как о человеке, у которого плохой характер. А Мария Яковлевна, наоборот, любит это. С каких пор так повелось? Должно быть, с детства. Она еще девочкой любила пройтись по саду, по улице под шум ветра, под шорох ветвей. Вспомнилось, как в такую же погоду во время войны, в эвакуации они с мамой разгружали вагоны с мешками, таскали бревна. Мужчины были на фронте, вот и приходилось женщинам и подросткам заменять их в тылу.

Все делали. Шили белье, гнули металлические крючки для гимнастерок. Особенно запомнились эти крючки. Марийка сперва со страхом и удивлением наблюдала, как ловко и быстро работали материнские руки! Откусила щипчиками проволочку, что-то повернула, согнула неуловимым жестом — и готово. А за вечер — целая кучка поблескивающих крючков. Но вскоре Марийка и сама наловчилась…

Деревья стоят мокрые, черные, держа наготове набухшие почки, которые вот-вот выстрелят в зиму светленькими клейкими листочками, и тогда, верно, им покажется, что это они, наконец, прогнали въедливую предвесеннюю зиму.

Мария Яковлевна улыбнулась. Вспомнила, как в детстве верила, что как раз такой вот весенний дождь приносит весну. За ночь побросает на землю зелененькие травинки, а к деревьям и кустам приклеит нежные листики. Именно приклеит. Она подходила к стволам и трогала пальчиками. Точно! Приклеены! Еще и к пальцам прилипают.

Вот вспомнила себя маленькой, и перед глазами встал третий «А». Ее озорники. Последний класс всегда самый дорогой, но этот и в самом деле хороший. Дружный, хоть и не без своих «но».

Взять хотя бы Майстренко. Не любят ее в классе.

Таня, Таня! Мария Яковлевна вспомнила свое посещение Таниных родителей. Квартира вся увешана коврами, картинами, сервант сверкает хрусталем, телевизор, конечно, цветной, кожаные кресла, на окнах коллекция редчайших кактусов. Но главное — хозяева этой всей роскоши. «Мы не видели детства, — заявил отец, — пусть хоть Татка поживет как следует».

Как следует… А как следует? Неужели это значит — золотые часы, японские курточки, авторучки, модные сапожки, бутерброды с икрой? Действительно, условия для дочки они создали. И учится Таня отлично. А в то же время родители не замечают дочкиного равнодушия, высокомерного отношения к товарищам. А ее разговоры! Только про платьица, юбочки, брошки…

Вот Юля Бондарь не такая. Милая, чудесная, воспитанная девочка!

Впрочем, погоди-ка, учительница. А помнишь, какой урок ты получила от вожатых Светлан? Такое устроили!

Организовали выставку «Бюро находок». Сами придумали. Уборщица каждый день находила в классе то перчатку, то платочек, то ручку, то пенал, то карандаш, даже игрушки. В течение месяца вожатые все это собирали. А потом открыли выставку. Разложили «экспонаты» на столе, на подоконнике, на первых партах. Вот смеху было! А вожатые не смеялись, спокойно говорили октябрятам:

— Вы чего хохочете? То, что вы беспамятные, не так уж страшно. С кем не бывает. Плохо, что никто из вас не бросился на поиски пропажи — вот над этим стоит задуматься.

Мария Яковлевна вспомнила, как она тогда радовалась. Ведь и Светланы когда-то были ее ученицами. А вожатые продолжали:

— Никто из вас и не подумал, что потерянные вещи стоят денег, а деньги эти заработали ваши родители.

И тогда учительницу удивили братья Тарас и Артемко. Перебивая друг друга, они рассказали товарищам, как их отец ходил в первый класс в освобожденном от фашистов Киеве. Без тетрадей, без учебников, с самодельной ручкой.

Вот так! Выходит, ее третьеклассники многое уже понимают.

А месяц назад подходит Светлана Елизаренко и просит провести урок внеклассного чтения вместе с ними.

— Мы нашли очень интересные вещи. Вот смотрите. Почитаем стихи, сказки, которые любил Ленин, когда ему было столько лет, сколько нашим октябрятам.

Мария Яковлевна улыбнулась:

— Только тогда Ленин был Володей Ульяновым.

— Да. Я знаю.

Целый урок тогда читали «Генерала Топтыгина» Некрасова, сказки Пушкина, «Конька-горбунка» Ершова, поэму Рылеева «Иван Сусанин». А с доски на октябрят смотрел увеличенный портрет Володи Ульянова. Тогда Володе было как раз девять лет.

Октябрята бежали домой и обо всех размышлениях учительницы, разумеется, и не догадывались. Пусть родители их ругают, зато важное дело сделано. Простят.

Не знала и учительница, что завтра ее вызовет к себе в кабинет директор и будет говорить о драке октябрят с двумя восьмиклассниками. Никто в тот вечер не знал, сколько смеха будет в восьмом классе, когда все выяснится. И снова Марии Яковлевне придется подумать, как вести беседу со своими воспитанниками: она же учила их, что драться нехорошо, недостойно, а тут… А тут не просто драка, тут проявление солидарности, желание наказать хамство, вступиться за справедливость.

А ученики думают, что учителям живется весело и легко. Да и в самом деле, какие же у них трудности или неприятности? Двоек не получают, контрольных не пишут, башмаки не рвут…

ДАВАЙТЕ СПОЕМ

Вы слышали когда-нибудь, чтобы на уроке чтения пели? Да, да, не на пении, а именно на чтении. Скажете, не бывает? Бывает. Тарас с Артемком могут это подтвердить.

Мария Яковлевна задала на дом выучить наизусть «Юного барабанщика».

У братьев свой способ учить стихи. Сперва делают все уроки, а стихотворение оставляют на вечер. Перед ужином несколько раз читают вслух. После ужина снова берутся за стихи. Теперь уже стараются прочесть на память, только изредка заглядывая в книгу. На ночь кладут ее под подушку. А как проснутся утром, повторяют еще раз. И можно считать — выучили стихи. Это папа их так научил. Конечно, кроме подушки. Ее уже братья сами придумали. Для верности!

И на этот раз сперва сделали математику, быстренько переписали упражнение по украинскому. А потом взялись за стихотворение. Прочитали про себя, потом, по очереди, вслух. Потом вдвоем — дуэтом. Да так громко, что мама в другой комнате услышала. Она вошла как раз, когда сыновья стояли посреди комнаты, плечом к плечу, и грустно декламировали:

С улыбкой юный барабанщик

На землю сырую упал…

Мама присоединилась и дочитала вместе с ними:

Затих наш юный барабанщик,

Его барабан замолчал…

Оказывается, мама тоже знала «Барабанщика». Учила еще в школе и помнит до сих пор.

А еще мама рассказала, что это песня, а песню надо уметь петь. В «Книге для чтения» под названием было написано: «Немецкая революционная песня». Только ведь от этого не легче, попробуй запой, когда не знаешь мелодии. Но мама знала и мелодию, легкую и красивую, похожую на марш. Под эту мелодию даже хорошо было утром в школу идти.

Мария Яковлевна, не раскрывая классного журнала, сказала:

— Ну что, Артемко Компаниец, прочитаешь нам стихотворение? Можешь с места.

Ну просто угадала, что Артемко только и мечтал об этом, но, учитывая обычное ученическое невезение (если выучил урок, никогда не вызовут), и не надеялся на такое счастье.

Так что, услышав свое имя, старший из братьев просто подпрыгнул от радости:

— Прочитаю!..

И замолчал. Почему-то посмотрел в окно, потом перевел взгляд на потолок.

Тарас, зная не очень хорошую память брата, обеспокоился, прикрыв рот ладонью, подсказал:

— «Мы шли… Мы шли под грохот канонады…»

Мария Яковлевна посмотрела на Артемка:

— Ну что? Забыл начало?

— Нет… Я знаю… А можно, мы вместе с Тарасом?

— Как это вместе?

— Мы дома читали и пели — здорово выходило. Можно, мы вместе?

И тут все закричали с мест, что и они дома пели эту песню, что песня очень хорошая и что все хотят петь прямо здесь, сейчас, а не в зале, на уроке пения.

Мария Яковлевна улыбнулась, успокоила октябрят и приложила палец к губам:

— Только тихонько. Как пели революционеры в подполье.

И третий «А» запел. Пели даже те, кто на уроках пения всегда отмалчивался и только для видимости раскрывал рот в хоре.

Пели и видели революционных бойцов, как они идут в бой, как отдыхают между боями, как мчится конница. И конечно, видели барабанщика. Смелого белокурого парнишку в красной (обязательно в красной!) рубахе.

Мария Яковлевна радостно обводила глазами класс, кивала головой в такт пению, а последний куплет спела вместе со всеми:

Промчались годы боевые,

Закончился славный поход.

Убит наш юный барабанщик,

Но песня его не умрет!

ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ СУДА

И все же этот день, который так славно начался, закончился не так, как хотелось.

Последний урок был физкультура. На перемене сперва переодеваются девчонки, а уж потом мальчишки. Все девочки уже прыгали в коридоре через свои скакалки, бегали в синеньких спортивных костюмчиках, а ребят Люда, дежурившая у входа в класс, не пускала.

— Ну, скоро вы? — не терпелось им.

— Подождите.

Когда терпение лопнуло, ребята ворвались в класс и застали там хнычущую Таню Майстренко.

Она вскочила и, ткнув пальцем в Артемка, закричала:

— Я знаю, кто это сделал! Знаю! Это Артемище!

Оказалось, что у Тани пропали шнурки от кедов. А без шнурков как бегать?

Артемко поначалу возражал, оправдывался, а потом махнул рукой: этим нюням все равно ничего не докажешь.

Но Таня не махнула рукой. Она пожаловалась учителю физкультуры, а после урока побежала к Марии Яковлевне.

А когда пошли в гардероб одеваться — новая неприятность. И опять с Таней. И опять плач, крик, слезы. Шубка ее висит вывороченная наизнанку, а рукава крепко перевязаны шнурками от кедов.

— Бандит! Хулиган! — кричала она на Артемка, который стремглав выбежал во двор с пальто в руке.

Там его обступили ребята. Все знали, что Таню он не любил.

— Ну честно, ребята, не я!

Выручил Сергийко Скорняков:

— А если и ты, так что? Так ей и надо! Айда к гастроному. Там накидали такую гору снега…

Побежали все, кроме Артемка.

Настроение у него совсем испортилось. Больше всего его раздражало, что все это зря: он ведь и правда ничего не сделал. Сделал бы — так фиг с ним. Знал бы, за что терпит.

Кто-то тронул его за плечо, и раздался знакомый голос:

— Чего загрустил? Нам по дороге? Ну, пошли вместе.

Мария Яковлевна!

В руках у нее была сумка и пачка тетрадей. Артемко знал, что ей надо помочь, но сразу как-то не отважился: все-таки не просто женщина — учительница!

Наконец решился:

— Давайте тетради, я понесу.

— Спасибо, Артемко, спасибо. Знаешь, тяжеловато — старость. Скоро на пенсию. — Она отдала ему тетради.

— Да что вы, Мария Яковлевна!

— А как же ты думал?

— Не уходите на пенсию, Мария Яковлевна! Мы вас любим. Все-все. Ну, честное октябрятское, любим!

Нет, этого Артемко не сказал, только подумал так. Сказать почему-то не осмелился.

Вместо этого он прошептал:

— Тарас загрустит, как узнает…

— Почему же?

— Он любит вас.

И, помолчав, добавил:

— А знаете за что? Вы хорошая и никогда не кричите… как Танюха.

— Это ты про Таню Майстренко? Что-то вы с ней все время ссоритесь. Но по-честному, Артем, я думаю, не одна она виновата. Вы же третий «А», октябрята. Не враждуйте, договоритесь между собой… Кстати, что там сегодня у вас было?

— Честное слово, не я! — Артемко даже остановился, готовый дать любую клятву.

— Верю, верю. Ничего. Все выяснится. Вот я и пришла. Зайду к Люде, надо проведать ее родителей. Спасибо, Артем! Всего доброго.

Тихо хлопнула дверь подъезда. Артемко постоял несколько секунд и понесся бегом домой, весело размахивая портфелем.

И правда все выяснилось. И очень скоро. Права была Мария Яковлевна.

Утром, перед началом уроков, Артемка и Тараса встретил Сергийко Скорняков:

— Тарас, ты отойди.

— Это еще что?! — заупрямился Тарас.

Старший брат кивнул Сергийку:

— Давай, давай, у нас секретов нет.

— Ну ладно. Я хочу… Словом… Знаешь, это я устроил Таньке. А чего она! Ну, а все накинулись на тебя. Думают, что ты…

Лицо Артемка расплылось в улыбке.

Ребята решили больше не хитрить. Танька пусть думает, что хочет, а Мария Яковлевна должна знать правду. Тарас предложил:

— Надо честно все рассказать.

— Чего захотел!

— Да, это не просто, — согласился Артемко.

— Ладно, что-нибудь придумаю, — потер лоб Сергийко. — Пошли, а то уже звонок.

Весь первый урок (это был украинский язык) Скорняков просидел, заслонив ладонью тетрадь. Все что-то писал, даже когда никто в классе не брался за ручку.

А когда начался второй урок, Мария Яковлевна раскрыла журнал. Вместо того чтобы кого-нибудь вызвать, взяла в руки какую-то бумажку. Потом окинула взглядом класс и, ни на ком не задержавшись, сказала:

— Друзья мои! Скоро вас будут принимать в пионеры…

Класс зашумел. Каждый хотел сказать свое. И то, что известно о первых пионерах, и о Владимире Ильиче Ленине, чье имя носит пионерская организация, и о Надежде Константиновне Крупской, чьи письма к пионерам читала Мария Яковлевна.

— Тише, тише. А то вся школа к нам сбежится. Я вот о чем. Приятно, что мои октябрята уже выросли. Радостно, что вы хоть и делаете ошибки, но умеете их осудить.

Учительница подняла вверх бумажку. Все вытянули шеи, стараясь что-нибудь разглядеть.

— В этом меня убедила эта записка. Писать вы научились. Но, по-моему, лучше все сказать вслух.

Заканчивая урок, Мария Яковлевна неожиданно обратилась к Тане:

— Таня, ты при всех несправедливо обвинила Артемка в том, чего он не делал. Так нехорошо — бросать тень на товарища, не разобравшись.

Таня сердито глянула из-под насупленных бровей.

— А я знаю, что это он!

— Нет, не он! Вот у меня документ, в котором совсем другой мальчик осуждает свой нехороший поступок и, между прочим, просит прощения… у всех.

— Кто ж это? — не сдавалась Таня. — За такие выходки надо судить!

— Ну, зачем же судить, Танюша? Обойдемся и без суда. С кем не бывает. Тот мальчик пока не сознался открыто. Но это не главное. Как думаете, третий «А»?

Снова поднялся шум, крик. Хорошо, что прозвучал звонок. Все высыпали в коридор. И как-то так вышло, что Артемко, Тарас и Сергийко очутились возле Марии Яковлевны. Артемка разбирало любопытство.

— А вы знаете, кто написал этот документ?

— Знаю… А что?

— Откуда же вы знаете? — тихо пробормотал Сергийко.

— Я и до этого догадывалась. А кроме того, будьте же наблюдательны. Документ написан пером, а у всех мальчиков в нашем классе шариковые ручки. У всех… кроме одного.

И ушла.

Мальчишки постояли минуту да как расхохочутся! Оказывается, все так просто! И выше всех прыгал Сергийко, подняв над головой ручку. Красивую зеленую ручку с золотым пером — папин подарок на день рождения.

ПЛАНЫ ВЫПОЛНЯТЬ ТРУДНО

Артемко и Тарас долго будут помнить этот день.

Третий «А» стоит у памятника Неизвестному солдату. Хотя официально он называется обелиск Славы, но все школьники называют этот памятник именно так: Неизвестный солдат.

Конечно, и сами сто раз читали торжественное обещание и слышали, как товарищи учили его наизусть. Кажется, ну что там нового?

И все же… Слова почему-то сразу так и стали перед глазами, как будто кто-то написал Их в воздухе пламенеющей краской. Нет, это не просто обещание, это первая в жизни клятва.

«Я, вступая в ряды пионерской организации…»

Каждый понимал, что он теперь не просто мальчик или девочка, а частица всей страны, огромной и могучей, которую знают и почитают во всем мире. Страны доброй и справедливой.

На груди алеет галстук, только что повязанный вожатой. И вокруг так весело! И так солнечно!

Поздравить третьеклассников пришли к памятнику и папа с Сергием.

Возвращались домой всем классом, до самого «Арсенала».

Отец улыбался, перешептывался с племянником. Должно быть, вспоминал день, когда сам стал пионером. А третьеклассники шли весело, пальтишки расстегнуты, чтобы всем было видно: они уже не октябрята, стали старше. Отныне они пионеры!

Хорошо, что тепло. Правда, и на морозе отец, верно, не заставил бы сыновей застегнуться на все пуговицы.

Вы же понимаете почему…

Артемко, поглядывая на папу и Сергия, спросил:

— У вас еще есть полчасика?

Сергий щелкнул каблуками:

— В вашем распоряжении — до двадцати двух ноль-ноль!

Папа широко улыбнулся.

— Хоть сутки. Теперь я вольный казак.

— Тогда пошли к дубу, — обрадовались братья.

— Куда? — не понял отец.

— Пошли, там увидите.

И вот они на той лужайке, где мы встретились с Тарасом и Артемком первого сентября. Помните?

Мальчики отмерили по три шага от ствола дуба. Предусмотрительный Артемко вынул из кармана складной нож.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил отец племянника.

— Ничего! — ответил тот.

Тарас, сидя на корточках, поднял голову:

— Это наш секрет.

Выкопали коробочку Тараса и гильзу Артемка. Положили на траву.

Папа наклонился к «секретам».

— Насколько я понимаю, секрет у каждого свой?

Артемко кивнул брату:

— Начинай ты!

Тарас пожал плечами:

— Почему же я? Ты старший, вот и давай.

— Ну что ж, он прав. — Артемко, сопя, осторожно вытащил из гильзы бумажку и прочитал:

«ЧТО Я СДЕЛАЮ ЗА ТРЕТИЙ КЛАСС.

1. Стану выше Тараса.

2. Объявлю войну Танюхе.

3. Соберу коллекцию значков с гербами городов.

4. Запишусь в кружок космонавтов».

Потом прочитал свое и Тарас:

«ПЛАН НА ГОД:

1. Пятерка по математике.

2. Прочитать сто книг.

3. Достать попугая и научить его таблице умножения».

Папа помолчал, потом взял из рук сыновей бумажки, еще раз прочитал написанное.

— Ну и как? Все выполнили?

— Вообще-то, дядя Коля, ребята напланировали ого! — сочувственно сказал Сергий.

Артемко покраснел.

— Вырасти почему-то не удается. И зарядку делал, и на каштане висел, а не расту. Сколько ни мерялись, Тарас все равно выше… А про кружок совсем забыл. Зато Майстренко объявил войну.

Папа кивнул:

— Да, мама мне рассказывала. Ну, а как дела у нашего Тараса?

Тот замялся:

— Ну, как?.. Тоже не очень. Но пятерка уже есть. И за год будет четверка, если хорошо напишу контрольную. Прочитал только сорок две книжки. Зато какие были толстые: «Приключения Незнайки» — раз, «Школа» Гайдара — два, «Есть стоять насмерть» — три, «Дерсу Узала»… Вот!

Сергий засмеялся:

— Чего ты оправдываешься? Сам же расписал тут. Сто! А почему не двести? Разве дело в количестве?

— Это ведь первый ваш план? — спросил папа. — Первый. Значит, и опыта не было. А вообще — недурно.

— Я думаю, дядя Коля, главное, что ребята попробовали. Ну и кое-чего все же добились.

— Вот-вот! И это самое главное. Так что выше носы, граждане Компанийцы! Вам же скоро в четвертый? Так составьте новый план. И не прячьте, а повесьте над столом, рядом с расписанием, — подмигнул папа. — Только помните: планы — это хорошо, а главное — выполнять их. Полный вперед, пионеры и комсомольцы!

И пошли домой. Впереди Артемко и Тарас в алых галстуках, трепетавших на легком ветерке, за ними курсант Сергий с комсомольским значком на груди, позади задумчиво шел папа Компаниец. Хороший, умный папа, коммунист, которого они так любили!

СКОРЕЙ БЫ ВЫРАСТИ

В это утро третий «А» собрался в классе раньше, чем всегда. Всем не терпелось увидеть Марию Яковлевну. Ведь вчера учительнице в Верховном Совете вручали орден Ленина.

В час дня в актовом зале яблоку негде было упасть. Третий «А» сидел на почетном месте — в первом ряду. Это ведь их праздник: они всегда говорили, что их учительница — самая лучшая. И вот теперь — видите!

На сцену вышел директор и, глядя за кулисы, зааплодировал. И сразу же аплодисменты подхватил весь зал.

Из-за кулис в строгом черном костюме с белым воротничком вышла Мария Яковлевна. На груди золотом сияет орден Ленина. Когда аплодисменты немного утихли, директор поднял руку.

— Прошу внимания, товарищи. У нас есть маленький сюрприз для Марии Яковлевны. Наша уважаемая юбилярша впервые пришла в школу тридцать лет назад, сразу после войны. Она воспитала много людей, которые сейчас самоотверженно трудятся в разных областях промышленности, науки, культуры. И вот сегодня… Сегодня тогдашние ученики тоже пришли поприветствовать свою первую учительницу.

Оркестр старшеклассников грянул марш из кинофильма «Дети капитана Гранта», и в зал один за другим стали входить седые и совсем молодые мужчины и женщины.

На сцене объятия, смех, поцелуи.

Первым взял слово низенький толстячок с усиками.

— Когда-то я был маленьким и чрезвычайно стеснительным мальчиком. И еще, признаюсь, у меня были не очень хорошие отметки. По чистописанию. Почерк был никудышный… Да и не почерк, одни закорючки. Как говорила тогда Мария Яковлевна, у меня одна буква лявониху пляшет, а другая гопак. Ох и намучилась она со мной! Спасибо от всего сердца вам, Мария Яковлевна. Правда, признаться, почерк у меня не стал идеальным. Напишу, а потом сам не разбираю. Зато навсегда запало в душу, как вы читали нам книги, стихи. И до сих пор помню то, что с вами учили, — и Шевченко, и Пушкина, и Котляревского, и Некрасова. Спасибо вам за любовь и ласку, спасибо за доброе сердце. А вместо подарка примите вот этот мой последний труд, наш дорогой Маяк!

И передал Марии Яковлевне книгу. По залу прошелестело: «Да это же писатель!»

А писателя уже сменил высокий стройный дяденька.

— Ух ты! Да ты знаешь кто это? — шепнул Скорняков Артемку. — Это же чемпион Советского Союза! Я знаю, я видел…

— Тише вы!!!

А чемпион уже говорил.

— Да, сегодня я — чемпион. Но самое смешное то, что в первом классе я часто хворал, и доктора освободили меня от физкультуры. Только Мария Яковлевна не освобождала меня. Наоборот, ходила к родителям, заставляла меня заниматься спортом, делать зарядку, обливаться холодной водой. И вот, если я чемпион, в этом большая заслуга моей первой учительницы.

Чемпион подошел к Марии Яковлевне и учтиво поцеловал ей руки. Сперва одну, потом другую.

От родителей поздравляла Марию Яковлевну мама Майстренко. Она говорила долго и все время улыбалась. В конце вручила хрустальную вазу. Мария Яковлевна смутилась и поставила вазу сбоку, на столе.

А потом поздравляли еще капитан дальнего плавания, недавно побывавший во Вьетнаме, директор магазина, балерина, полковник, медсестра. Все подносили Марии Яковлевне цветы, она ставила их на стол, и вскоре ваза совсем исчезла среди гвоздик, тюльпанов и сирени.

Но вот директор глянул на Таню Майстренко.

— Мы тут немного освободим сцену, передвинем стулья — поздравить Марию Яковлевну хотят ее сегодняшние воспитанники. Слово имеет третий «А»!

Вот это был концерт! Таня Майстренко, как и было условлено, объявила: «Примите, дорогая Мария Яковлевна, наши поздравления», и начались песни, танцы, фокусы Артемка и Тараса, пантомима. Недаром же третьеклассники столько репетировали!

Все аплодировали, смеялись. Только учительница почему-то все прикладывала платочек к глазам.

А когда концерт закончился, бывший ученик, а ныне полковник, провозгласил:

— Вы, бывшие ученики, и третий «А», за мной! У входа в школу вас ждет автобус.

Взрослые ученики Марии Яковлевны разобрали цветы, взяли под руки свою учительницу и все вместе вышли из школы.

В автобусе было шумно. Третий «А» уселся на сиденьях по трое, по четверо, чтобы дать разместиться взрослым.

Полковник стал возле водителя и громко проговорил:

— Милая наша учительница! Мы и до сих пор хорошо помним, как вы любили водить нас на экскурсии. Наверно, и третий «А» тоже не раз уже ходил. Так вот, сегодня мы предлагаем вам совершить экскурсию по местам, где мы работаем.

Где только ни побывал автобус! И у станции метро, и возле военного училища, и возле Театра оперы и балета, и возле института, где делают искусственные алмазы. И все это были места, где работают бывшие ученики Марии Яковлевны.

А как всё объехали, писатель обратился к пионерам:

— А куда вы, ребята, предложите поехать?

Третий «А» смущенно молчал.

Выручил чемпион.

— Слушайте, — предложил он, — а давайте все вместе — на железную дорогу?

— Куда, куда? — не поняла Мария Яковлевна.

— На детскую железную дорогу. Вы нас когда-то катали там. Когда это было? Ну, так… Меня вы катали ровно двадцать лет назад.

— Правильно, Славик, ты молодец. А я и забыла. Как, третий «А»? Согласны?

И автобус зашуршал шинами вверх по улице Парижской коммуны, пересек Советскую площадь и газанул по Большой Житомирской.

Полковник подошел к начальнику вокзала, парню с комсомольским значком, о чем-то с ним поговорил, и через десять минут Мария Яковлевна, ее бывшие ученики и весь третий «А» заняли места в симпатичном красном вагончике.

Артемко, Тарас, Юля, Таня, Сергийко, Люда и их товарищи поглядывали удивленно во все стороны… И было чему удивляться. Вообще-то они слышали о малой железной дороге, но слышать — это одно, а когда собственными глазами видишь своих ровесников в серенькой форме в роли проводника, обходчика, машиниста, дежурного, ревизора — это совсем другое. Ребята не то чтобы завидовали (может, малость и это), а просто… Ну, словом, вы понимаете…

Тимко Король объявил:

— А что? Завтра приду сюда и запишусь. Дадут форму и буду бесплатно кататься.

Девочка-проводница заметила:

— Мы не просто катаемся. Мы тут изучаем и правила движения, и тепловоз, и вообще… А потом будем учиться в техникуме!

На перроне раздался звонок и зазвучал тонкий голосочек:

— Уважаемые пассажиры! Поезд «Орленок» отправляется. Следующая остановка «Яблонька». Счастливого пути!

Мария Яковлевна обвела взглядом весь вагон и потихоньку запела:

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная…

И взрослые и маленькие воспитанники подхватили песню, потому что слова ее знали все. Пели и мальчики и девочки в пионерских галстуках, пели чемпион страны, строитель, писатель, военный, водитель метро и балерина. Даже ревизоры и проводники в вагоне.

Не думай, что все пропели,

Что бури все отгремели, —

Готовься к великой цели, —

А слава тебя найдет…

А мимо окон проплывали цветущие яблони, кусты сирени, черемухи. Между ними в голубом небе промелькнуло черно-белое кружево телевизионной башни. В вышине прогрохотал реактивный самолет, разрезая своим шлейфом небо на две половины.

Артемко то ли себе, то ли Тарасу тихо прошептал:

— Скорей бы вырасти!

Брат похлопал его по плечу:

— Вырастем!

СТРАНИЦА ПОСЛЕДНЯЯ

Чем кончаются книги? Что бывает в самом конце книги?

Известно — точка.

Но, заканчивая рассказ об Артемко, Тарасе и их товарищах, не хотелось бы эту точку ставить.

Ведь у них еще столько впереди — и успехов, и неудач, и открытий, и приключений.

Впереди светлая, радостная школьная жизнь. Столько им еще расти вместе с классом, учиться, радоваться и веселиться! И узнавать новое, и шагать вместе со страной. Страной светлой и могучей, доброй и трудолюбивой.

Так что поставим в конце сразу три точки. А каждый школьник знает, что этот знак ставят, когда не все до конца рассказано…

Перевел Вл. Россельс.

Ярослав Стельмах

САМАЯ ЛУЧШАЯ ПАЛАТКА

ПРИЕХАЛИ!

Что ни говорите, а в лагере было здорово!

Ух, как было в лагере!

Эх, как в лагере было!

А мы с Митьком сначала и ехать не хотели. У нас на лето были свои планы. Но выяснилось, что они не совпадают с планами родителей, и мы поехали в лагерь.

Только наш автобус въехал в ворота, навстречу бежит дяденька в спортивных трусах и майке.

— Куда? — кричит. — Куда вы их привезли?

— Сюда, — отвечает водитель. — У меня тут все записано. На пятьдесят четвертом километре свернуть направо и лесом еще двенадцать километров.

— Я же звонил в город, чтоб сегодня не привозили! У нас еще не все готово. Что я с ними делать буду?

— А я откуда знаю? — пожал плечами водитель. — Я свое сделал — привез их. Не назад же с ними ехать!

— Назад! Назад! Я же звонил в город, чтоб завозили только послезавтра.

— Знать ничего не знаю, — говорит водитель. — Я тут ни при чем. Я привез, а дальше делайте что хотите. Я сегодня должен еще в Житомир съездить.

— Ну, вот… — слышу за спиной чей-то голос. — Завезли сами не знают куда, а у них еще не все готово.

Оборачиваюсь — сидит мальчик, беленький такой, и чемодан на коленях держит.

— Ты зачем чемодан на коленях держишь?

— А это не чемодан, — отвечает он мне. — Это футляр для аккордеона.

— А где аккордеон?

— Да внутри же.

— Ух ты! Так это ты его сюда вез? И играть будешь?

— Буду. Я учусь в музыкальной школе. Мне надо каждый день играть.

— А если бы ты на рояле учился, так и его сюда потянул бы?

— Не зна-аю… Я играю на аккордеоне.

— А что тут такого? — включился Митько. — Он бы только передок отломил, где клавиши, и играл бы себе тут.

— Ничего б я не отламывал. — Парнишка покраснел и отвернулся.

Так я и не услышал, чем закончился разговор водителя с тем дяденькой, все стали вылезать из автобуса.

Вылезли и мы с Митьком. Стоим озираемся. Вокруг кучи мусора, доски лежат. Рабочие ходят. Пилы скрежещут, топоры тяпают. Пахнет краской.

— И скажите, чтоб еще минимум два дня никого не присылали! — кричит водителю дяденька в майке.

— А мне что, — говорит водитель. — Я привез, а вы уж как знаете. Не забирать же их назад.

Он сел в автобус и уехал. Ему ж еще сегодня в Житомир нужно было.

А мы остались: и впрямь — не назад же нам ехать!

Дяденька говорит:

— Привезли все-таки! Я же предупреждал…

А потом как закричит:

— Зачем вы его туда тащите? Разве оно там должно быть? Неужели за руку водить надо!

И побежал куда-то.

Постояли мы минут десять, и тут к нам другой дяденька подходит, в спортивном костюме.

— Здравствуйте, орлы! — говорит он.

Мы ему, конечно, ответили. Кто «здравствуйте», кто «добрый день» сказал, кто еще что-то. А он насупился.

— Разве так, — говорит, — молодое поколение отвечать должно? А ну еще раз! Здравствуйте, пионеры!

— Здравствуйте, — дружнее и громче закричали мы.

— А ну, еще раз! Бодрее! По-солдатски! Здравствуйте, пионеры!

— Здра-вствуйте! — крикнули мы все, как один, даже верхушки деревьев дрогнули, и это ему понравилось.

— Ну, вот, совсем другое дело. Давайте знакомиться. Меня зовут Сергий Анатольевич. Я ваш физкультурный организатор. Прежде всею скажу, что вам с лагерем необычайно повезло.

— Н-да-а, повезло! — шепчет сзади аккордеонист. — Даже принимать не хотят.

— Да помолчи ты! — говорю я ему. — Дай послушать.

— Лагерь наш, — продолжал Сергий Анатольевич, — только что родился. Даже еще не совсем родился, потому что официальное открытие состоится только послезавтра. Но эти дни мы не будем сидеть сложа руки, а, пока приедут остальные пионеры, активно поможем строителям закончить все работы. Так что собственными руками завершим благоустройство жилых помещений и территории.

— Ну вот, — снова заскулил аккордеонист. — Вместо отдыха такое нам подсу-унули…

— А еще вам повезло, потому что впереди у нас необычайно интересный отдых. У нас с вами будут разные конкурсы, соревнования, туристские походы, примерно через две недели проведем военную игру, разучим новые песни и станем петь их у пионерского костра, купаться в реке и даже займемся самбо под моим руководством.

— А что, это обязательно — самбо? — спросил аккордеонист.

— Нет, необязательно. У нас есть и настольный теннис, и бадминтон, и шахматы… Выбирай что душе угодно.

— …Еще кости переломают, ноги повыкручивают, — слышу я рядом шепот.

— Слушай! Ты замолчишь наконец? — не выдержал Митько. — Зачем было тогда сюда ехать?

— А я и не хотел. Это все мама. «Поезжай, говорит, Славусик, там тебе с детишками хорошо будет». А тут…

— Так, выходит, тебе с нами плохо, да? Плохо тебе со мной? — подступил к нему Митько.

— Да нет… — захлопал тот глазами.

— А с ним тебе плохо? — ткнул Митько в меня пальцем.

— Я не зна… Хоро-шо-о…

— Ну и молчи, пока тебе хорошо. Ишь какой: всем он недоволен!

— Так я ж ничего… Я доволен… — робко сказал Славусик и замолчал.

— А теперь, — сказал Сергий Анатольевич, — я хочу вас познакомить с вожатой, Ириной Васильевной.

И как раз тут к нам подошла девушка с повязанным вокруг шеи пионерским галстуком и тетрадкой в руке.

— Здравствуйте, — улыбнулась вожатая.

— Здравствуйте!!! — заорали мы изо всех сил, как научил нас Сергий Анатольевич.

Но Ирине Васильевне это не понравилось. Она отшатнулась и уронила тетрадь на землю.

— Что это за дикость? — сказала она. — Кто вас учил так здороваться со старшими?

— Ну, я пошел, — бодро, но как-то слишком уж быстро сказал Сергий Анатольевич. — А вы познакомьтесь пока…

И очень заспешил куда-то. Но он же был не виноват, что Ирина Васильевна не знала, как должно здороваться молодое поколение.

Ирина Васильевна записала всех в тетрадь, и выяснилось, что приехало нас двадцать семь человек. А потом снова прибежал Сергий Анатольевич и сказал:

— Ну, как — познакомились? А теперь складывайте ваши вещи в одну кучу и пошли готовить вам жилплощадь. Это даже хорошо, что вы приехали. Мы сами не справились бы. Наденьте что у кого есть старое, а то можно в трусах и майках. Только не босиком, еще на гвоздь наступите! — И он повел нас показывать лагерь.

Выяснилось, что старшие отряды будут спать в настоящих военных палатках, так сказал Сергий Анатольевич. Пол у палаток и борта — почти на полметра высотой — деревянные, посредине столб, а на нем брезент. В палатке станут кровати. А младшие отряды будут спать в домиках.

Сначала мы носили на эти деревянные помосты кровати и расставляли их. А потом взялись и за палатки. За какие-нибудь два часа все девять палаток нашего отряда были раскинуты и на каждой выведена цифра.

Нам с Митьком и Славком-Славусиком досталась палатка номер три. Что это была за палатка! Вся зеленая — правда, и все остальные были зеленые, — с двумя оконцами, на каждом сетка от комаров и каждое по желанию можно было закрыть на случай дождя, снега или другого стихийного бедствия. Некоторое время мы с Митьком соревновались — кто быстрее закроет оконца. Семь раз быстрее закрыл Митько, а восемь — я. Когда мы решили попробовать еще по три решающих раза, прибежал Сергий Анатольевич и сказал, чтоб мы не портили государственное имущество, а шли разгружать машину с досками.

Там работа уже кипела. Кто стоял в кузове и подавал доски, кто принимал их внизу, а кто нес к домикам. Сергий Анатольевич тоже носил. Он один брал столько досок, сколько нам и втроем не поднять. Мы с Митьком сначала полезли на машину, но ребята в кузове сказали, что им и без нас тесно, и мы слезли. Потом Митько увидел, что водителя нет, а Сергий Анатольевич понес доски, и предложил:

— Так разгружать неинтересно! Давайте по сигналу! Я бибикну — вы возьмете доску, бибикну второй раз — опустите вниз. В каждом деле нужна организация.

Просто здорово придумал! Работа закипела еще дружнее. Митько бибикал, даже вспотел. Что уж говорить о тех, кто разгружал! Но когда досок в кузове осталось совсем мало, откуда-то прибежал шофер и закричал:

— А ну вылезай сейчас же! Я тебе покажу — аккумулятор разряжать! Игрушку нашел!

И мы с Митьком вылезли из кабины.

После этого работа уже так не кипела, потому что не было никакой организации. Тогда Митько говорит:

— Знаешь, там в кабине ключи остались.

— Ты лучше не трогай, — предостерег я его.

Но он не послушался.

— Я только разочек стартер включу. Ты стань на подножку — будешь смотреть, чтоб шофер сзади не подошел, а то снова крик подымет.

Я и стал. Митько ключ повернул, а машина, оказывается, была на скорости, да как рванет вперед! И прямо на Сергия Анатольевича — он как раз шел, чтоб показать, куда оставшиеся доски носить. Идет, улыбается, горя не знает, а тут на него машина. Сергий Анатольевич испугался — еще бы! Едва успел отскочить.

Митько стартер выключил — догадался наконец, — а Сергий Анатольевич как начал:

— Что это вы себе позволяете? Я не для того сюда приехал, чтобы на меня машиной наезжали, а для того, чтобы поднимать ваш физкультурный уровень!

Прибежал начальник лагеря.

— Это чьи дети? Из какого отряда?

Прибежала Ирина Васильевна.

— Мои дети! Прибежал и шофер.

— Гнать, — кричит, — таких детей в три шеи из пионерского лагеря!

А Ирина Васильевна:

— Вы лучше ключи не оставляйте в машине! Это вам дети, а не пенсионеры! Еще хорошо, что машину не разбили и наш Сергий Анатольевич жив остался.

А Сергий Анатольевич:

— Вот именно! — говорит. — Вот именно!

— Сейчас же отвезите их назад в город! — говорит начальник лагеря. — Пока они тут все не разрушили.

— Чтоб я их к себе в машину посадил? — отвечает ему шофер. — Да никогда в жизни больше в ваш лагерь не поеду. Им еще «спасибо» говори, что машина цела.

— Ведь звонил же я в город! — огорчается начальник лагеря. — И вот на тебе — привезли!

Так нас шофер и не взял. Может, ему тоже надо было в Житомир? После этого нас с Митьком поставили на безопасную работу. Мы брали на складе матрасы, несли их в палатки и раскладывали на кровати. Сперва мы загрустили от такого поручения, но Ирина Васильевна сказала:

— Это тоже полезное дело. Попробуй-ка поспать без матраса на металлической сетке. Вы, можно сказать, обеспечиваете весь лагерь спокойным сном, и за это вам спасибо.

Однако обеспечить весь лагерь спокойным сном оказалось очень хлопотно, потому что взять в охапку больше одного матраса мы не могли, и приходилось все время бегать между складом и палатками. Тогда Митько придумал класть на один развернутый матрас два свернутых и нижний брать за края — я спереди, а Митько сзади. Таким образом мы могли носить уже по три матраса за раз. Но пока что никто нам спасибо не говорил. Ребята, которые работали лопатами, смеялись и кричали:

— Эй вы, матрасники! А где же ваш грузовик? Вы бы на нем все сразу и перевезли!

Нам стало обидно от такого отношения к нашей полезной деятельности, но вскоре я придумал попросить у завхоза новенькие носилки, и мы могли уже брать по четыре штуки. А потом Митько увидал на складе тачку, и мы возили матрасы на ней и брали всякий раз целых семь!

— Вот вам и грузовик! — кричал Митько, проезжая мимо мальчишек, но они все равно смеялись.

Таким образом мы очень скоро развезли матрасы во все палатки и стали снова соревноваться, кто быстрее затянет оконце. Тут пришел начальник лагеря и очень удивился, что мы так быстро управились.

— Вот это молодцы! — проговорил он. — Ничего не скажешь. Я даже не надеялся.

А потом увидел у меня в руках оторванную от оконца тесемку и не удержался:

— Что вы за люди! Ни на миг нельзя оставить без присмотра. Возьмешь иголку и пришьешь!

— А можно, — спрашивает Митько, — мы еще и в домики развезем матрасы? Пусть и младшим отрядам будет мягко спать.

— Конечно! Конечно! — обрадовался начальник лагеря. — Только отдохните!

Но мы уже достаточно отдохнули и снова принялись за дело. С тачкой было намного проще, и за какой-нибудь час мы развезли даже одеяла.

— Я ж говорил: во всем должна быть организация! — хвастался Митько.

Когда вечером была линейка, первая линейка в нашем лагере, выяснилось, что мы все очень много сделали за день и всем нам объявили благодарность, а мне и Митьку сначала выговор, а потом благодарность. И никто уже над нами не смеялся, все понимали, что без матрасов и одеял… какой же отдых без матрасов и одеял? Никакого!

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Итак, на первой лагерной линейке начальник лагеря нас всех похвалил. Он сказал: это даже лучше, что мы приехали заранее, потому что за два дня не только общими усилиями подготовим лагерь к заезду, но и приведем его в образцовый порядок. Ведь даже не все вожатые приехали. Он сказал также, что несмотря на отдельные неприятные случаи, все ведут себя хорошо, и есть надежда — так будет и дальше.

— Это, наверно, мы — отдельные случаи, — шепнул Митько, и я с ним согласился.

Потом выступил Сергий Анатольевич и снова говорил, какой у нас чудесный лагерь и как хорошо мы проведем в нем время.

Потом слово взяла Ирина Васильевна. Она сказала, что электрик проведет свет в палатки только завтра, и поэтому все желающие, особенно девочки, могут сегодня переночевать в домиках. Но никто, даже девочки, ночевать в домиках не захотел.

Сергий Анатольевич сыграл на горне отбой, и все разошлись.

Мы уже познакомились с некоторыми мальчишками — Юрком, Витьком и Вовкой — и очень друг другу понравились: они даже предложили нам лечь у них, по двое на одной кровати. Но вожатая сказала, что нечего выдумывать, потому что полно свободных мест, и мы от них ушли.

Вышло так, что мы с Митьком и Славком остались в палатке втроем. Девочки заняли четыре палатки, мальчики — две, а чтоб полностью занять третью, мальчишек не хватило. Мы улеглись, но спать не хотелось.

— Надо, наверно, пойти попугать девчонок, — сказал Митько, когда стихли вокруг разговоры и смех, — сказал таким тоном, словно ему очень не хотелось этого.

— Зачем? — спросил Славко.

— Потому, что в лагерях всегда пугают, — со знанием дела объяснил Митько. — Ты пойдешь, Серега?

Но я сделал вид, что сплю: очень не хотелось вставать с теплой постели.

— Вот ты только послушай, какой сейчас подымется визг, — сказал мой друг и, завернувшись в простыню, выскочил наружу.

Впрочем, никакой визг не поднялся, а через минуту к нам вошел начальник лагеря, таща Митька за руку.

— Я тебе попугаю! — сердитым шепотом сказал он. — Я тебе попугаю! Еще одна такая выходка — и поедешь к папе и маме. Вон погляди: твои товарищи спят уже давно.

— Я не хотел, — оправдывался Митько. — Честно, не хотел. Я перепутал. Я думал — там девочки.

— Я тебе покажу девочек! Спи сейчас же! — И начальник лагеря ушел.

— Слышишь, Серега? — проговорил Митько. — Поглядел бы ты, как он испугался!

— Да ну? — не поверил Славко.

— Испугался, точно! Да как…

— Что?

— Да как схватит меня за руку!

— Если б он испугался, то за руку не схватил бы.

— С испуга и схватил. И как это я палатки перепутал? Давайте лучше истории рассказывать.

И мы начали рассказывать разные истории. Я рассказал целый ковбойский фильм, а Славко о том, как однажды враги порвали всемирно известному скрипачу Паганини все струны, кроме одной, но он все равно сыграл на одной струне. Тогда Митько поинтересовался, мог бы Славко, если б враги испортили ему весь аккордеон, кроме одной клавиши, сыграть на одной клавише. Славко сказал, что на такие дурацкие вопросы он не отвечает.

— Если так, — обиделся Митько, — я тебе свою историю не расскажу. А она у меня очень интересная. Можно даже без преувеличения утверждать, что ваши рассказы — ничто в сравнении с моим.

Славко очень заинтересовался и стал просить Митька рассказать. Но Митько притворился, что спит, и захрапел. А когда Славко перестал просить, перестал и храпеть.

В лагере царила тишина. Тусклый лунный свет пробивался сквозь щелочку у входа.

Я уж было закрыл глаза, когда услышал шепот Митька:

— В одном черном-пречерном лесу была черная-пречерная поляна. И на этой черной-пречерной поляне стоял черный-пречерный за́мок…

Я эту историю слышал уже раз сто — Митько никогда не упускал возможности поделиться ею с кем-нибудь в любой ситуации. Единственное, что нужно было для этого, — темнота. Такая темнота, как сейчас, вполне его устраивала.

— …стоял черный-пречерный стол, — зловеще шептал мой друг. — А на этом черном-пречерном столе стояла черная-пречерная…

Как ни странно, Славко выслушал рассказ почти до конца, только, когда Митько начал о красной руке, все-таки не выдержал и стал просить, чтоб тот умолк. Митько порассказывал еще немного, а потом замолчал. Я задремал, но спустя некоторое время проснулся от дикого визга. Оказалось, что Митько подполз к Славку и схватил его за ногу.

Славко сидел на кровати и грозил, что завтра обо всем расскажет вожатой. Митько оправдывался, что он просто пошутил, и просил, чтоб Славко не рассказывал.

— Просто ты мне сразу понравился, — объяснил он. — А если мне человек нравится, то мне хочется с ним пошутить… А если мне с кем-то не хочется шутить, то так и знай — этот человек меня не интересует.

А Славко говорил, что он знать ничего не хочет и что ему все равно, с кем там Митько шутит, но чтоб с ним так не шутил. Он опустился на пол, полез под кровать и вытащил оттуда аккордеон.

— Ты это зачем? — удивился Митько.

— Я вспомнил, что сегодня не играл, а мне надо упражняться каждый день, — объяснил Славко.

— Так ведь уже поздно!

— Раз для твоих глупых шуток не поздно, — ответил Славко, — то для музыки и подавно. Я тихонько, никто и не услышит. Все равно ты спать не даешь.

Сначала он сыграл, как сам объявил, гамму до мажор, потом ре мажор. Митько сказал, что он мажорные гаммы знает как облупленные, потому что на уроках пения весь класс их поет, и что Славкины гаммы не то что с мажором, а и с гаммами ничего общего не имеют.

— Это тебе ради таких гамм надо было тащить сюда аккордеон? Я думал, ты Баха будешь играть или «битлов».

— Так темно же, — оправдывался Славко. — Клавишей не видно.

— А не видно, так и не играй.

Но Славко не послушался и объявил ми мажор.

Однако ми мажор он сыграть не успел, потому что прибежал начальник лагеря.

— Это опять ты, Омельчук? — зашептал он, хотя, как мне казалось, ему хотелось кричать. — Чтоб завтра и духу твоего не было в лагере. Сам, сам отвезу тебя домой и собственноручно передам родителям!

— Ну вот, снова Омельчук… — заканючил Митько. — Всегда Омельчук! Я сплю давно! Разве я виноват, что ему среди ночи играть захотелось?

— Странно! — сказал начальник лагеря, увидев Славка. — Это ты решил играть?

— Ага! — сознался тот. — Мне надо упражняться каждый день, а сегодня, выходит, я день пропустил.

— Ну ничего, — утешил его начальник лагеря. — Завтра поиграешь вдвое больше, чем обычно. А сейчас — спать!

— Ты смотри, — заговорил, погодя, Митько. — Ему ничего, а мне — так из лагеря…

Он еще немного побормотал, а потом замолк и засвистел носом. Славко дышал глубоко, и я понял — он тоже спит.

Я же заснуть не мог — все время ворочался с боку на бок и сердился на Митька со Славком. «Это ж надо, — думал я, — не давали человеку покоя, разговаривали, бегали по лагерю, визжали, играли на аккордеоне, а теперь спят как убитые. А ты тут мучайся бессонницей в юные годы».

И вдруг я услышал во дворе чьи-то шаги. Собственно говоря, если б это были  п р о с т о  шаги, то ничего необычного или страшного в них не было бы. Но это были  н е  п р о с т о  шаги: какие-то осторожные, крадущиеся, это я понял сразу. Шаги приблизились к нашей палатке, миновали ее и стали удаляться.

«Может, вор? — промелькнула мысль. — Или какой-нибудь бандит?» И тут я почему-то вспомнил рассказ Митька о красной руке. Не могу сказать, что от этого мне стало легче. Я укрылся с головой, но стало еще страшнее — казалось, что тот, кто ходит по двору, войдет в палатку и начнет душить своей красной рукой. Я побыстрее высунул нос наружу: едва слышные шаги снова приближались.

Я быстро надел сандалии, разбудил Митька и Славка. Сперва Митько рассердился, но когда узнал, что по лагерю кто-то бродит, обрадовался.

— Ха-ха, — сказал он. — Я знаю, чем это дело пахнет. Кто-то узнал, что открытие лагеря задерживается на два дня, а стало быть, тут почти никого нет, и решил воспользоваться случаем и что-нибудь украсть.

— Что тут можно украсть? — удивился Славко.

— Ну, если б я был вором, сказал бы, — ответил Митько. — Мало ли что? Может, кровать или тумбочку.

— И тащиться с ними через лес?

— И совсем необязательно, — заверил Митько. — Я читал, что некоторые воры закапывают краденое неподалеку от места преступления, а когда эту вещь уже перестают искать, выкапывают и спокойненько несут домой.

— Что ж, он станет кровать среди ночи закапывать?

— Да откуда я знаю! Чего ты ко мне прицепился? — рассердился Митько. — «Что да почему»! Что я, грабитель какой? Надо поймать его с поличным.

Славко испугался и сказал, что не пойдет с нами ловить, а останется в тылу, то есть в палатке.

— Это на всякий случай, чтобы я мог рассказать, как все было.

— Это на какой же такой случай? — спросил Митько.

Но Славко не ответил, потому что неподалеку снова послышались таинственные шаги, и схватил меня за руку.

— Не надо, ребята, — зашептал он. — Пусть себе ходит. Какое вам до этого дело?

Но я высвободил руку, и мы с Митьком выскользнули в ночь.

Мы выскользнули в ночь до ужаса темную, неестественно тихую. Я даже не представлял, что в нашем лагере может быть так тихо. Еще несколько часов назад все вокруг кипело: визжали пилы, стучали молотки, звенели ведра, топали ноги, звучали голоса. Сейчас лопаты, носилки, доски немо лежали, ожидая утра, ожидая той поры, когда снова оживут — зазвенят, заговорят, запоют в наших руках.

Но до утра было еще далеко. Уставший от трудового дня лагерь спал. Не спали только мы с Митьком, может, не спал в «тылу» Славко, не спал еще кто-то — ходил только что по лагерю, крадучись, словно вор, прячась от людей. Но кто?

Где-то за нашими спинами приглушенно звякнуло.

«Около столовой», — уловил я.

Настороженно вглядываясь в темноту, мы направились к столовой, но не прямо по аллейке, а мимо умывальников. Возле столовой никого не было.

— Может, он заметил нас и убежал? — спросил Митько, но тут я увидел фигуру, которая двигалась по аллейке назад к нашим палаткам, неся в руках что-то тяжеленькое.

— Оно, — сказал я.

Неизвестный шел не спеша.

— Ишь, — сказал Митько, — уже что-то подцепил. Я же говорил. — Потом помолчал и решительно добавил: — Будем брать!

— Что брать? — не понял я.

— Его брать. Вперед!

Мы старались ступать как можно тише, и неожиданно я услышал, а может, мне это только показалось, что незнакомец всхлипнул. Вот он словно шмыгнул носом…

— Митя, — начал было я, но тут мы увидели, что наперерез незнакомцу бросилась какая-то тень.

— Их тут двое! — вскрикнул Митько.

И вдруг громкий вопль разорвал тишину.

— Сдавайся! — закричал басом Митько. — Руки вверх! Окружай их, ребята! Бери в кольцо! Собаку спускай!

Я понял, что книжки о пограничниках нашли в Митькиной голове надежное пристанище.

Две фигуры перед нами так и замерли на месте.

— Не спускать их с прицела! — не унимался мой друг. — Ни с места! Стреляю без предупреждения!

И вдруг нам прямо в лицо ударил ослепительный свет.

— Третий! — крикнул Митько.

— Омельчук! Стеценко! Опять вы? — услышали мы разгневанный голос начальника лагеря. — Это что такое? Как это называется? Чтоб завтра и духа вашего…

— Это не мы, — заканючил Митько.

— Это вон они, — указал я рукой на грабителей.

Начальник лагеря направил огонек фонарика в ту сторону и мы увидели… Славка с палкой в руке. Рядом с ним, спиной к нам, стоял мальчишка с поднятыми вверх руками. На земле лежал чемодан.

— И ты тут? — угрюмо спросил Славка начальник лагеря. — А это еще кто?

— Я… Коля, — всхлипнул мальчишка. — Мусюкин. Я из Одессы. Приехал к бабушке, но заблудился. А этот меня палкой как ударит! Хорошо, что не по голове.

— А ты чего сразу драться? — спросил начальник лагеря.

— Да это все они наговорили, — объяснял Славко. — Про бандитов каких-то, про черные за́мки… Я и подумал…

— Опусти руки, Микола, — велел начальник лагеря.

— А эти же сказали, что стрелять будут, — обернулся к нам Коля, и мы узнали в нем… Генку Быструшкина.

— Генка! — закричал я. — Это же Генка!

— Ребята! — завопил Генка и бросился к нам.

— Так ты Генка или Микола? — спросил начальник лагеря.

— Генка! Генка это! — объяснил Митько. — Мы с ним в одном классе учимся.

— Так ты, выходит, не из Одессы? — допытывался начальник лагеря.

— Да из какой Одессы! — не унимался Митько. — Мы с ним в одном классе учимся. Он тоже должен был ехать в лагерь.

— Понятно, — сказал начальник лагеря и тут же вздохнул, — не совсем. А как же бабушка?

Как и следовало ожидать, бабушку Генка тоже выдумал. Выяснилось, что сегодня утром Генка вместе со своими родителями вышел из дома. Он направился к райкому комсомола, где нас должен был ждать автобус, а родители — на вокзал, потому что ехали отдыхать на море.

В райкоме Генке сказали, что первая группа, то есть мы, уже уехала, а больше автобусов сегодня не будет. Остальных детей отвезут только послезавтра, потому что «у них там не все готово». Так что пусть Генка идет домой. Но дома у Генки никого не было, папа и мама уехали на море, и Генка решил добираться самостоятельно.

Расспросив, где находится лагерь, он сел на автобус, который шел с автовокзала в Житомир, вышел на пятьдесят четвертом километре и побрел по лесной дороге. Спустились сумерки, наступила темнота, а лагеря все не было. И Генка справедливо рассудил, что раз есть дорога, то она должна куда-нибудь вывести, и шел, пока уже за полночь не добрался-таки до нас.

— Почему же ты так долго ходил по лагерю? — спросил у Генки начальник, выслушав еще и нас.

— Я не знал, мой это лагерь или нет, а будить кого-нибудь побоялся. Вот я и ходил.

— Ну и ну! — покачал головой начальник лагеря. — Это надо же! Двенадцать километров ночью по лесу! У вас еще есть свободное место? — обратился он к нам.

— Конечно, есть! — ответили мы. — Пошли, Генка!

— Расходитесь! — приказал начальник лагеря, потому что вокруг уже собралась немалая толпа: все хотели узнать, что это были за крики, послушать Генкин рассказ. — И ты иди, Микола, то есть Гена Мусюкин, ложись с ребятами. Ну и ночка! Это ж только первые сутки!

— А я и не Мусюкин совсем, — признался Генка. — Я Быструшкин. Это я все выдумал, потому что испугался. Думал, может, вы меня в милицию захотите… А этот еще палкой… Хорошо, что не по голове.

— Что за дети! — пожал плечами начальник лагеря. — Один на машине разъезжает, другой среди ночи гаммы играет, третий бродит по лесу под псевдонимом! Идите и чтоб через минуту все спали. Завтра подъем на час позже.

После этого случая в лагере укрепилось мнение, что Славко — первый в мире смельчак.

— Это ж только подумать, — говорили девочки, — не побоялся глухой ночью один наброситься на неизвестного.

Просто смешно. Как же один, когда мы были рядом, и как же на неизвестного, когда это был Генка. Тоже мне — бандита нашли! Видели б они, как Славко дрожал в палатке!

— Что ты, лучшей фамилии не смог себе придумать? — спросил у Генки Митько, когда мы наконец улеглись.

— А я и не придумывал, — признался Генка. — Она сама придумалась. Вы не говорите никому.

Мы, конечно, молчали, но, должно быть, рассказал начальник лагеря, потому что с тех пор Генку все стали называть Мусюкиным: «Мусюкин, иди сюда!», «Мусюкин, иди туда», «Мусюкин, ты же сегодня дежурный», «Мусюкин, тебя вожатая зовет». И даже начальник лагеря частенько называл Генку Мусюкиным. Но он просто путал: так ему врезалась в память эта фамилия.

Генка сначала очень сердился, а потом перестал.

— Подумаешь, — говорил он. — А будь я в самом деле Мусюкин и выдумай Быструшкина, так меня бы называли Быструшкиным? Мусюкин так Мусюкин. Тоже хорошая фамилия. Ничуточки не хуже.

ОТКРЫТИЕ

За три дня мы навели в лагере такой порядок, что «глазам больно», как сказал Митько. Совсем другой лагерь стал. Нигде уже не было видно ни мусора, ни строительных отходов: посыпанные песком аллейки, свежевыкрашенные беседки — чистота и красота.

На лагерных линейках только то и делали, что объявляли нам благодарности, нам даже надоело. Но не очень.

И вот на третий день, когда наконец все съехались, и начальник лагеря Олександр Миколаевич никому уже больше не кричал «Куда вы их привезли?!», на вечернюю линейку вместе с нами вышла и группа рабочих.

— Друзья! — начал Олександр Миколаевич. — Давайте поздравим людей, которым мы обязаны таким прекрасным лагерем, людей, которые построили его для нас!

Мы все дружно захлопали.

— А ведь не так просто, — продолжал Олександр Миколаевич, — построить лагерь на голом месте. Все, конечно, приходилось делать своими руками и все носить на своих руках: нагружать, разгружать, обтесывать, даже воду для цементного раствора, пока не проложили трубы, приходилось носить от речки ведрами. Все это, конечно, не могло не задержать строительство, ведь нужна техника. А какую же сюда, в лес, можно привезти особую технику? И вот тогда Никодим Петрович, — начальник лагеря указал на усатого коренастого человека с добрым лицом, — бригадир, предложил работать несколько последних дней по две смены. Ну и вот, оглянитесь вокруг, — вот ваш лагерь. Он построен руками Никодима Петровича и его товарищей. Благодаря им вы можете отдохнуть, и, думаю, отдохнуть хорошо.

Мы снова захлопали.

— Слово предоставляется Никодиму Петровичу!

Бригадир шагнул вперед, мгновение помолчал и начал:

— Вот тут Олександр Миколаевич говорил только что о моих руках. — И он поглядел, чуть удивленно, на свои ладони. — Руки, как руки, как у моих товарищей, как у каждого рабочего человека. Да, много поработал я на своем веку, но ведь никто не сидит без дела. Все работают, все трудятся для нашей Родины, выходит, для вас, дорогие дети. Ведь и вы вырастете, возьмете в руки мастерок, чертежную линейку или штурвал комбайна — будете трудиться. Да и за эти дни вы потрудились на славу, помогли нам, так что и от нас, рабочих, большое вам спасибо.

И мы снова захлопали, хотя мне, например, было немного неловко: ведь выходило, что мы хлопаем сами себе.

И словно в ответ на мои мысли, Никодим Петрович сказал:

— Крепче, крепче! Ведь труд надо уважать.

Чудной был этот дяденька, Никодим Петрович!

И рабочие тоже захлопали в ладоши, и начальник лагеря, и вожатые, так что получилось — почти всю линейку мы хлопали. Даже ладони заболели.

— А теперь, — сказал Олександр Миколаевич, — приглашаю всех — и пионеров, и наших гостей — к пионерскому костру, на открытие лагеря.

Мы вышли на просторную поляну. Часть ее была отведена под футбольное поле и спортивные площадки, а часть, верно, специально для пионерских костров. Там уже все было готово: высилась здоровенная куча щепок и хвороста, стояли полукругом стулья и скамьи. Кому мест не хватило, те расселись на теплой траве, но это их не смутило. На земле сидеть еще лучше это всякий знает.

Сергий Анатольевич плеснул на хворост соляркой, зажег факел и вручил его Никодиму Петровичу. Тот торжественно поднял факел над головой, опустил, поднес к куче щепок. И сразу веселое пламя охватило ветки, хвою и уже разгорается, горит, пылает, гудит пионерский костер.

— Первая смена лагеря «Солнечный» открыта! — провозглашает Олександр Миколаевич.

И мы кричим «ура» и снова хлопаем в ладоши.

— А теперь, — продолжает он, — концерт художественной самодеятельности!..

И начался концерт! Каждый, кто хотел, читал стихи, пел, танцевал, рассказывал смешные истории, даже Олександр Миколаевич рассказал — и всем было очень весело.

А потом вышел Сергий Анатольевич. Он сделал два кульбита и три сальто и встал на руки. Обошел на руках вокруг костра и снова вскочил на ноги. Потом взял стул и сделал на нем стойку на руках, а потом убрал левую руку и постоял на одной правой. Мы боялись, что он не удержит равновесия и упадет, но он не упал: начал медленно опускаться, раздвинул ноги… да прямо на этот стул и сел. До чего ж здорово у него вышло, словно он всю жизнь только так на стул и садился. А потом рывком оттолкнулся ногами от земли, сделал обратное сальто и стал на ноги.

Нам этот номер очень понравился. Мы и не знали, что Сергий Анатольевич может такое выделывать.

Тогда вышел Никодим Петрович и сказал:

— Гляжу я на небо.

Мы все поглядели на небо, но выяснилось, что это было совсем необязательно, потому что он просто объявил песню, которую хотел спеть.

Гляжу я на небо

И мысли сплетаю.

Зачем я не сокол?

Зачем не летаю? —

начал Никодим Петрович. Неожиданно мы услышали, что ему подыгрывает аккордеон, и увидали, что это старается Славко. Негромкие звуки вплетались в мелодию знакомой песни, затихали, набирали мягкой силы, и это было очень красиво.

Нам этот номер тоже понравился, и еще понравилось, что, допев до конца, Никодим Петрович пожал Славку руку. Славко даже покраснел от радости. А может, и еще от чего-то — не знаю.

— Пусть Славко играет сколько угодно, — сказал мне Митько, — но без него нам в палатке было бы лучше. Без него у нас могла бы быть вообще лучшая палатка.

А потом Славко уже один исполнил «Турецкий марш» и еще что-то, и ему тоже аплодировали.

— Если Славко выступает, — сказал Митько, — то я тоже могу.

Он вышел к костру и прочитал «Тогда мне лет тринадцать было…» Эти стихи я знал хорошо, ведь мы учили их наизусть в школе.

Потом Митько сказал:

— «Колыбельная», — и начал:

Месяц меж тучек

Ласковый лучик

Нам протянул…

Когда же после «Колыбельной» Митько объявил: «Глибов. «Волк и Ягненок», — все стали смеяться.

— Вы чего? — спросил Митько. — Это очень хорошее стихотворение. Оно даже в учебнике есть.

— Оттого и смеемся, — сказал Генка, — что у тебя все стихи из учебника. А их мы и так знаем. Ты нам что, весь учебник собираешься наизусть прочитать?

— А ты знаешь что-нибудь не по программе? — спросила Ирина Васильевна.

— Нет, — ответил Митько. А потом подумал и сказал: — Знаю. О работе.

— А ну, ну, — подбодрил его Сергий Анатольевич.

И Митько прочитал:

Один баран,

Рогами взяв калитку на таран,

Сказал потом:

— Не дело,

Чтоб от работы голова болела!

Все снова рассмеялись, а Митько спросил:

— Почему вы смеетесь? Ведь это очень хорошие внепрограммные стихи.

— Так ведь стихотворение смешное, — сказал Славко.

— А-а, ну тогда смейтесь, я больше стихов не знаю. Если хотите, могу сплясать.

Одни сказали, что хотят, другие, что не хотят, но Митько все равно начал плясать. Он поднял страшную пыль, а под конец чуть не свалился в костер. Сергий Анатольевич еле успел схватить его за рубашку.

Тут все снова засмеялись, и Митько сел на место.

— Что за народ! — сказал он. — Все им смешно!

Потом мы снова пели, а под конец ребята из старшего отряда стали пускать ракеты. Это были такие трубочки с веревочками снизу. Дернешь за веревочку — ракета взлетает и рассыпается над головами красными, зелеными, белыми огоньками. Это был настоящий праздник!

Потом Митько бросил в костер кусок автомобильной покрышки, которую где-то нашел. Лучше бы он ее не бросал, а еще лучше — не находил бы, потому что она стала так чадить, что все начали кашлять и чихать. И вот, хотя никому не хотелось, а пришлось разбегаться, и еще долго над лагерем висел запах паленой резины.

— Эх ты, такой праздник испортил, — сказал я.

— Я же не хотел, — развел руками Митько. — Я хотел как лучше. Зато теперь буду знать, что нельзя.

КОНКУРС ПЕСНИ

— Дети, — сказала как-то Ирина Васильевна. — Скоро у нас в лагере будет проводиться конкурс на лучшее исполнение песни, надо и нам что-то подготовить.

— Ну, это не трудно, — ответил за всех Митько.

— Не трудно просто так запеть, — возразила вожатая. — А трудно спеть хорошо, да еще и интересное что-нибудь придумать.

— Придумаем, — успокоил ее Митько. — У нас даже свой аккордеонист есть, — и вытолкнул вперед Славка.

— Я так не могу… чтоб ходить и играть, — мигом покраснел и захныкал Славко. — Мне надо сидеть.

— Мы только выйдем на площадку, а там перед жюри ты сможешь и сесть, — пояснила Ирина Васильевна. — Со своим аккордеоном намного лучше.

— Я боюсь, — заскулил Славко. — Это такая ответственность… Я что-нибудь не то сыграю.

— Не бойся, — похлопал его по плечу Митько. — Подумаешь, одну песню. Я для тебя и стул принесу.

— Ну вот еще, сту-ул, — протянул музыкант. — Все надо мной смеяться будут…

Но тут вокруг замахали руками, и Славко замолчал. Что с него возьмешь! Такой уж он трус и растяпа.

Выбрали песню, а потом махнули в лес и стали готовиться к смотру, чтоб никто не видел. Аккордеон на первый раз не взяли. Славко стоял под деревом и играл на губах:

Та-та-та-ра ти-ти-ри…

Мы строем выходили на поляну, делали поворот на девяносто градусов, лицом к воображаемому жюри, и запевали песню.

— Что ж, для первого раза неплохо, — похвалила нас вожатая. — Давайте вот в этом месте, где «Вырастаем мы смелыми», возьмемся за руки и сделаем шаг вперед.

Попробовали — тоже вышло хорошо.

— А давайте, — сказала Люська, — в этом месте и пирамиду сделаем. А я наверху еще и «ласточку».

— А выйдет? — засомневалась вожатая.

— Выйдет, — говорит ей Наталка. — Люська балетом занималась, у нее выйдет.

— Давайте попробуем… — Люська разошлась. — Смотрите, тут станут Вовка, Витька и Генка — вот так, немного присядьте. А сюда им Юрко и Митько свои ноги поставят.

— Я не могу, — говорит Митько. — Я стул несу.

— Ну, так пусть Толик. О! Прекрасно! А я наверх — смотрите. А девочки вот так, полукругом.

— И впрямь вроде неплохо, — согласилась Ирина Васильевна. — А ну, давайте-ка сначала…

— Та-ра-та-ра… — запел Славко.

Мы вышли на поляну и повторили все от начала до конца.

— Не хватает, конечно, четкости и слаженности, — сказала вожатая. — Но у нас еще пять дней впереди.

Пять дней мы ходили в лес и там пели, строились, делали пирамиду, и всем нам это очень нравилось.

Настал день смотра.

— Знаешь что, — говорит мне перед самым началом Митько, — понеси за меня стул.

— Так у тебя уже все отработано, а я и не знаю, когда этот стул Славку подсовывать.

— А долго научиться, что ли? Славко идет первым, а ты со стулом за ним. Как все пропоют «Вырастаем мы смелыми», ты шагнешь вбок и немного вперед и ставишь стул, а он на него садится. Одновременно с пирамидой. Понял?

— Понял. А ты?

— А я? — Митько засмеялся. — Помнишь, вожатая сказала, что трудно придумать что-то интересное. Так я уже придумал. И совсем не трудно. Э-ле-мен-тар-но! Помнишь, на открытии лагеря ребята из старшего отряда салют устроили из ракет, снизу за веревочку надо дернуть? Так я одну такую ракету выменял у пацана. Представляешь? А?

В это время заиграла музыка, и смотр начался. Первый отряд малышей уже пел песню о чайке, которая машет крыльями. При этом они делали руками такие движения, словно хотели полететь. Потом у некоторых, верно, руки заболели, и они их опустили, а другие продолжали махать. Когда эти тоже устали, то первые, отдохнувшие, начали махать снова с таким видом, словно вот-вот умрут.

— Смехота, — сказал Юрко. — Разве это можно сравнить с нашей пирамидой?

Митько только крякнул, и я понял: он едва сдерживается, чтоб не добавить что-нибудь и от себя.

Но вот подошла наша очередь. Митько метнулся в сторону и вернулся с ракетой под рубашкой. Я чувствовал, что все кончится, наверно, немного не так, как запланировал Митько. Между тем отряд вышел уже на середину площадки и повернулся лицом к жюри, состоявшему из начальника лагеря, старшей пионервожатой и врача.

— Три-четыре, — прошептала Ирина Васильевна, и Славко взял первый аккорд.

Вырастаем мы смелыми, —

четко начали мы, но в это время за нашими спинами что-то громко бабахнуло и, зашипев, полетело вверх. Я заметил, как вздрогнуло жюри и как вытянулось лицо у нашей вожатой. Оглянувшись, я увидел, что Люська на вершине пирамиды покачнулась и вцепилась для равновесия в Юркины волосы. Тот взмахнул руками и ударил по носу Толика, Толик схватился за нос правой рукой, которой поддерживал Люську, и они все втроем упали, подминая под себя мальчишек, которые стояли внизу.

Хор на миг замолк, но аккордеон продолжал играть, и все, хоть с опозданием, но увлеченно подхватили:

Дружными и умелыми…

Потом я вспомнил про Славка и посмотрел туда, где должен был находиться наш музыкант. Славко навзничь лежал на песке и, устремив взгляд в небо, сосредоточенно играл. Я понял, что он лежит из-за меня: ведь он, как всегда, сел, не оборачиваясь, на стул, который я забыл ему подставить. Мысленно ругая себя за забывчивость, я едва шевелил губами и смотрел на Славка, когда раздались крики: «Пожар! Пожар!»

Все побежали на кухню, где что-то дымилось, но увидели: мы там уже не нужны. Просто это догорала ракета, только что запущенная Митьком, а от нее загорелся какой-то мусор. Наш повар уже погасил огонь, вылив на него ведро воды, и мы все вернулись на площадку.

Славко так и лежал на том же месте и все играл и играл. Я помог ему подняться, усадил на стул, и наш отряд еще раз запел песню, уже без пирамиды.

И напрасно: нам все равно присудили последнее место. Но вот что нас поразило: Славку, этому растяпе, трусу и нытику, дали специальный приз, за то, что не растерялся, — играл лежа, и не поддался панике, когда загорелся мусор.

А Славко сам уже потом признался: он не мог встать, просто потому что его придавило аккордеоном, и он никак не мог из-под этого аккордеона выкарабкаться.

ПЛОТ

«Ух, как было в лагере!» — написал я в начале своего правдивого рассказа и ни за что на свете не откажусь от своих слов.

Чего мы только не делали! И конкурсы проводили, и соревнования, и в игры всякие играли, и в походы ходили, даже помогали соседнему колхозу собирать клубнику.

Всё делали.

Но больше всего нас привлекала речка. Хорошо, что она была рядом. Плохо только, что мы туда ходили не часто. Ходили часто, каждый день, но нам хотелось еще чаще, потому что мы очень любили природу.

Ну Митько и придумал.

После тихого часа у нас, как правило, был спортивный час. Мы шли за столовую на площадки и выбирали кто что хотел: бадминтон, баскетбол, пинг-понг. Мы с Митьком сперва играли то в баскетбол, то в теннис. Но потом решили, что нашу любовь к природе лучше всего совмещать с футболом. На футбольном поле всегда было больше всего народу. Играли все желающие — хоть двадцать человек, хоть сорок: делились на две команды и играли.

Мы с Митьком записывались к разным капитанам, а немного погодя незаметно удирали с поля. Какая разница — гоняют мяч, скажем, тридцать человек или двадцать восемь. Тем более, что минут через пятнадцать начиналось такое!.. Не футбол, а Ледовое побоище!

Мяча не видно. Игроков тоже. Пыль столбом, и в этой пыли только слышно: «Пас! На меня! Куда? Бей!.. Мазила!.. Витька, сюда!.. Го-ол!.. Как не было? Как не было?» И пошло-поехало: «Я сам видел! Вот тут мяч прошел!» — «Как же ты мог видеть — ты спиной стоял!» — «Я спиной? Ты что, окосел?» — «Сам трепло!» А потом кто-то не выдержит и толкнет противника, а тот ответит и закрутилось… Настоящий бой гладиаторов! Насилу Сергий Анатольевич разнимет.

Мы с Митьком были против такого футбола. Мы очень любили природу и потому, побегав у всех на виду минут пятнадцать, бежали на речку. Речку мы полюбили еще больше, когда сделали плот. А дело было так.

В соседнем лагере «Смелый», который тоже расположен в лесу, но по ту сторону речки, было несколько лодок. Когда мы купались утром, ребята из «Смелого» частенько проплывали на лодках и обзывали нас сухопутными крысами и всяческими другими словами. Особенно старался один — рыжий. Нас это очень обижало, и от обиды мы начинали швырять в них илом и грязью. Их это, верно, тоже обижало, и они еще хуже нас обзывали.

Олександр Миколаевич сказал, что и нам скоро привезут лодки, но их почему-то все не везли и не везли.

И вот однажды, когда мы сбежали от футбольной заварухи на берег, смотрим плывут по воде два бревна.

Я на них и внимания не обратил бы, а Митько вдруг как задрожит:

— Серега! — кричит, — вытаскивай их! — и бросается в воду.

Я и подумать не успел, зачем они ему, а уже плыл следом. Привык: раз Митько сказал, значит, что-то у него в голове уже вертится, что-то он придумал.

Отбуксировали мы их на сушу. Митько говорит:

— Мы из них плот сделаем. Это еще лучше лодки. Надо только длинный шест найти, чтоб от дна отталкиваться.

Посидели мы немного, глядь — еще два бревна плывут. Откуда они плыли, мы не знали, да нас это и не интересовало. Мы их вытащили, а потом побежали в лагерь за молотками, гвоздями и проволокой. Уже через какой-нибудь час у нас было настоящее собственное судно… Даже шест нашли. Правда, поплавать не успели — пора было возвращаться.

Мы затащили плот в камыши и набросали сверху зелени.

— Завтра придем сюда с Генкой, — сказал Митько.

На следующий день, когда мы втроем улучили свободную минутку и подались испытывать плот, то еще издали услышали с реки чей-то счастливый рев. Вообще это должна была быть песня, но какая-то несказанная радость захлестывала певца, и получался именно рев — иначе не скажешь. Мы прибавили шагу и, выскочив на берег, увидали удивительное зрелище.

Посреди реки, на нашем старательно сделанном и тщательно замаскированном плоту, стоял с шестом в руках Славко и, словно очумев от счастья, горланил:

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Молодцу плыть недалечко.

Увидев нас, Славко расплылся в улыбке и закричал:

— Эй, ребята! Смотрите, что я нашел! — и так притопнул ногой, что наше творение чуть не развалилось.

— Ах ты, баргузин! — прошипел Митько, у которого дух захватило от возмущения. Но уже через миг бесценный дар голоса все-таки вернулся к моему другу. — Ну, греби, греби сюда! — закричал он. — Я тебе покажу, как на чужом имуществе кататься! Ты этот плот строил? Ты бревна вытаскивал? Ты их связывал?

Выражение безграничного счастья постепенно сползало со Славкиного лица.

— Так это вы?.. Ваш плот? — запинаясь, спросил он.

— А то чей же! Разве такое добро на дороге валяется? Это же шедевр человеческой мысли! Восьмое чудо света! Мы его месяц строили, а он — «нашел»!

— Так мы же всего десять дней здесь, — только и возразил Славко.

— Ну, десять дней, какая разница! Ты рули, рули сюда.

— Да рулю, — ответил Славко. — А я вот пошел на аккордеоне поиграть, сел на бережку, смотрю — плот. Может, вместе покатаемся?

— Четырех не возьмет, — сказал я.

— А почему? Можно, — неожиданно согласился Митько. — Попробуем, скольких он выдержит. Ты у нас вместо балласта будешь.

— Это как? — не понял Славко.

— Ну, если плот тонуть начнет, мы тебя сбросим.

— Да ну вас, — обиделся Славко.

— Я шучу, — сказал Митько. — Ты что, шуток не понимаешь? Ну-ка, ребята, залезайте!

Плот выдержал всех. Вода, правда, переплескивалась через край и заливала ноги, но это никого не волновало.

— Вот если б здесь еще шатер поставить, — сказал Славко. — Был бы у нас плавучий дом, как в «Зверобое». — А потом спросил: — Митя, дай я немного поотталкиваюсь. — Он взял в руки шест и сказал: — Ну-ка, ребята, берем разгон! — и изо всех сил вогнал шест в дно.

Оказались, что тут, как и во всяком деле, скорее нужна сноровка, чем сила. Шест глубоко вошел в грунт, а поскольку Славко крепко его держал и не хотел выпускать, то так на нем и повис.

Мы замерли. Посреди реки торчал, упершись в дно, шест, и на нем висел Славко, дрыгал ногами и кричал:

— Ой, ребята, тону! Ой, ребята, тону! — Хотя вовсе не тонул — это было всем видно. Впрочем, долго дрыгать ногами ему не пришлось: наш плот, проплыв по инерции метра три против течения, повернул назад и подмял под себя неудачника.

Плот плыл по течению, а мы, ошалев, глядели на то место, где только что висел Славко. Славко не выплывал.

— Мама! — прошептал Генка. — Где ж это он?

— Тут! — тихо послышалось за нашими спинами.

Мы вздрогнули от неожиданности. Каким-то чудом Славку удалось схватиться за веревку, которая свисала с борта, и теперь он держался за нее и негромко булькал.

Мы страшно обрадовались, что все обошлось, и вытащили Славка из воды. Он тоже очень обрадовался, но хоть и сидел уже на плоту, еще долго не выпускал из рук веревку. Потом мы выловили наш шест, подплыли к берегу, высадили Славка и снова стали кататься.

Мы учились управлять плотом, а Славко развесил на ветках одежду и, пока она сушилась, сидел голый в кустах и играл свои упражнения. Вот это была картина!

— Если бы не он, — сказал Митько, когда наш аккордеонист обсушился и пошел в лагерь, — была бы у нас самая лучшая палатка. Ты, Генка и я. А так… Ну, ничего уже не поделаешь! И что за парень! Все у него не так, как у людей!

Мы с ним согласились.

Потом Митько подумал и добавил:

— Выходит, наш плот любой может найти. Значит, надо сделать разборный плот или плот сборной конструкции: каждое бревно прятать отдельно. Это очень просто.

Мы его послушались. С тех пор как только выдавалась свободная минутка, тайком бегали на речку и катались. А Славко, хоть мы его звали, больше с нами не ходил.

— Это не плот, а какая-то душегубка, — говорил он. — Больно мне надо плавать на нем, еще утону. Или простужусь. Катайтесь сами, коли есть охота.

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Про военную игру мы слышали давно: с самого начала знали, что проводить ее собираются в середине июня.

В конце второй недели нам так и сказали: через два дня в лагере будет игра. Сначала проведут старшие отряды, а потом младшие.

Мы уже начали вырезать себе погоны, и пятый отряд начал — планировалось, что именно с пятым мы будем «воевать». Как вдруг на вечерней линейке начальник лагеря Олександр Миколаевич объявляет:

— Четвертому отряду задержаться на пять минут. — И когда мы задержались, сказал: — Сейчас к вам обратится представитель лагеря «Смелый».

Вперед вышел рыжеватый мальчик лет десяти. Я его сразу узнал: это он дразнил нас сухопутными крысами. Что это был за мальчик! На месте он не мог устоять ни секунды! Он приплясывал, подпрыгивал, размахивал руками, и казалось, что это не один мальчик, а два. А то и три! Его непрерывно крутило, дергало, корчило и мотало.

Вначале я его даже пожалел, но потом выяснилось, что это у него не болезнь, а просто такой характер, и жалеть надо совсем не его. Позднее мы узнали, кого надо жалеть.

Ну и удалец! Ну и сорвиголова! Ну и оторвиподошва!

Звали его Микитой. Чего только не вытворял Микита в своем «Смелом»!

Он укреплял над дверями посудину с водой, бросал в печь на кухне патроны, подкладывал в постели своих товарищей лягушек и подпирал поленьями дверь столовой так, что после обеда никто не мог выйти из нее.

Все это были давно испробованные и, возможно, кое для кого даже не очень остроумные шутки. Но он их не гнушался. Однако в творческих поисках Миките тоже нельзя было отказать. Он прокрадывался ночью в радиорубку, включал магнитофон, и тогда лагерные репродукторы будили всех какой-нибудь веселенькой мелодией; разжигал пионерские костры, которые потом не могли погасить три дня; устроил такую дымовую завесу, что приехали пожарные машины.

Весь свой лагерь Микита настойчиво и целеустремленно ставил вверх ногами, и никто не знал, как от него избавиться, потому что юный затейник заявил, будто его родители уехали с геологоразведочной партией на Сахалин. О том, что это было чистое вранье, начальник лагеря с величайшим огорчением узнал лишь за четыре дня до конца смены.

Догадываясь, что за такое поведение его дома по головке не погладят, Микита со свойственной ему изобретательностью стал писать родителям письма.

В первом он советовал им не приезжать, потому что лагерь якобы перебазируется, а куда — он еще не знает и сообщит об этом позже. Во втором он писал, чтоб родители не приезжали, потому что хотя «Смелый» остался на прежнем месте, но сейчас в лагере санитарная неделя и никаких посетителей не принимают. В третьем выдумал еще какую-то ерунду. Так он морочил родителям голову довольно долго, но, в конце концов, его подвела собственная фантазия. В пятом (и последнем) письме Микита заклинал родителей ни в коем случае не приезжать, потому что в лагере началась эпидемия ящура и весь окружающий район на карантине. Однако именно это сообщение привело к обратному результату.

На следующий же день примчались в такси его папа, мама, их знакомый профессор-эпидемиолог и незнакомая тетя из Министерства здравоохранения. Родители немедленно забрали своего здоровехонького сына домой. Но что из того? Смена через четыре дня кончалась.

Из всего сказанного можно составить приблизительное представление о посланце «Смелого».

А пока что, даже не зная ни о «переезде», ни о «санитарной неделе», ни об угрозе «близкой эпидемии», весь «Смелый» с плохо скрываемым ужасом ждал дня, когда к военной игре должен был подключиться четвертый отряд, в котором пребывал рыжий Микита, и когда Микита заявил, что их отряд хочет провести военную игру с нашим отрядом, да еще и на нейтральной территории, вожатые, повара, медработник и сторож — все, во главе с начальником лагеря, облегченно вздохнули и поспешно заверили четвертый отряд, что для них желание детей — закон.

Обо всем этом мы узнали позднее, а сейчас рыжий Микита стоял перед нами, собираясь сообщить, верно, что-то интересное.

— Долой межлагерные перегородки! — решительно начал он и подпрыгнул на месте. — Не будем замыкаться в себе! Настоящая дружба не знает никаких границ, для нее не существует препон! — Он энергично рубанул рукой воздух, словно одним взмахом уничтожая все препоны, которые отделяли его от нас. И потому, Микита встал на цыпочки и покрутил головой, — наш четвертый отряд предлагает провести игру вместе с вашим четвертым отрядом, то есть наш четвертый против вашего! Естественной границей расположения наших частей будет речка. Для преодоления водного рубежа и для перемещения сил наш лагерь выделяет вам три лодки из своих шести. Место проведения военных действий и условия оговорим дополнительно. Готовиться можно с завтрашнего дня. Начало в шесть утра.

Все это он оттарабанил единым духом, немного помолчал, думая, что бы еще сказать умного, а потом добавил:

— Итак, если вы согласны — скажите, а не согласны — не говорите. То есть тоже скажите, но в таком случае мы будем считать, что вы боитесь принять наше дружественное предложение, стало быть, вы проиграли.

— Речка? Лодки? — первая подала голос Ирина Васильевна. — Да они же все перетонут! — и поглядела на начальника лагеря.

— Что мы, маленькие? — закричали мы. — Грести не умеем? Неужели спасуем?

Да и Олександр Миколаевич сказал:

— Ничего, ничего. Речка же неширокая. Ну и вожатые будут рядом. Я не возражаю.

Мы тоже не возражали и принялись обсуждать.

— Я предлагаю вот что, — снова заговорил Микита. — Километрах в трех ниже по течению, там, где речка делает поворот, есть прекрасное место. От этого поворота вперед до пожарной вышки — ее видно издалека и назад, до дороги, будет проходить условная граница расположения ваших войск. А наша территория будет как раз напротив. Если хотите, можно сейчас пойти и посмотреть.

— Что ж мы сейчас увидим? — спросил Юрко, вожатый нашего отряда. — Уже ночь на дворе. А впрочем, какая разница? Там так там.

— Вот и хорошо, — кивнул Микита. — Победит та команда, которая сорвет все погоны с команды противника или завладеет флагом и переберется с ним на свою сторону. Наши погоны — зеленого цвета, ваши — синего. Подпишите эти условия в двух экземплярах — и по рукам! — Он протянул Юрку два листа бумаги.

Мы повертели в руках договор, в нем было написано все, что он уже сказал, и Юрко с Микитой поставили свои подписи.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Микита. — Подготовительные работы можно начинать завтра. Ройте окопы, делайте всякие укрепления — пожалуйста. До встречи.

Он засунул один экземпляр договора в карман и исчез в темноте.

— Что-то он мудрит, — сказал Митько. — Как-то уж очень быстро. Сюда — туда, вы тут — мы там, «окопы ройте», и удрал. Пройдоха! Надо было пойти и посмотреть.

— Вот завтра и посмотрите, — сказала нам Ирина Васильевна, — а сейчас пошли. Кино вот-вот начнется.

На следующий день весь наш отряд отправился знакомиться с местностью. Доходим до изгиба реки…

— Ведь говорил же я! — кричит Митько. — Смотрите!

Поглядели мы на их берег… А там здоровенный луг врезается полукругом в лес, и только вдалеке у самой опушки кустарник. И даже трава скошена. Одни копны стоят.

— Я же говорил! — горячится Митько. — Недаром он свой договор спешил подписать.

— Да-а! — Юрко почесал затылок. — У них лес к речке подступает только вон с того края узенькой полосочкой. И спрятаться негде.

— Так и им же негде прятаться! — отвечает Генка.

— А они за деревьями будут сидеть. Куда мы ни сунемся — сразу видно.

— О, о, пройдоха! — насупился Митько. — Пошли хоть наш лес осмотрим. Может, он и там что-то придумал.

Но как долго мы ни бродили, лес был как лес. Очень хороший. Густой. Он всем понравился. Мы вырыли два окопа, вернулись на берег и стали глядеть на луг. Луг не нравился никому.

— Ясно, что в глубь вражеской территории по открытому месту не побежишь, — сказал Юрко. — Настоящий-то лес за лугом начинается, а сперва только — вон та полосочка от изгиба реки. Ну, а до того края метров семьсот — восемьсот будет. И то хорошо. Ведь они на это и рассчитывают: небось, выставят пикеты на каждом шагу.

— Надо их перехитрить, — предложил Генка.

— Открыл Америку! — бросил ему Юрко. — А как? Пока мы по лесу будем шататься, нас всех переловят. Думайте все. У кого появятся ценные мысли — говорите сразу.

Мы стали думать. Но чем больше мы думали, тем меньше у нас появлялось ценных мыслей. Их было очень мало. Можно даже сказать, совсем не было.

— Мы уже проголодались, — наконец подал голос Генка. — Может, после обеда что-нибудь придумаем?

Но и после обеда никто ничего не придумал. И после тихого часа. И после полдника.

— Знаете что? — сказал под вечер Митько. — Пошли еще раз на речку. Может, на месте виднее будет.

— И я с вами, — вскочил Славко.

— А ты сегодня играл на аккордеоне? — спросил и.

— Нет еще, — вздохнул Славко.

— Ну, тогда нельзя, нельзя! — подхватил и Митько. — Весь мир ждет появления нового аккордеониста, а он, вместо того чтобы играть, побежит куда-то на речку.

— Да ну вас! — отмахнулся Славко.

— То-то же! — сказал я, и мы втроем выскочили из палатки.

Идем по берегу, разговариваем и вдруг видим — за тем самым изгибом, где начинается наша граница, какая-то лодка причалена.

— Интересно! — говорит Генка. — Кто бы это мог быть?

Подходим ближе, и тут из-за деревьев выскакивает этот рыжий из «Смелого».

Отталкивается и садится на весла.

— Это ты! — кричит Митько. — Шпионишь, значит?

— Я! Я! — ехидно усмехается рыжий и правит к своему берегу.

— Выслеживать приезжал? Шпионская морда!

— «Приезжал, приезжал»! — нахально передразнил он. — Договором не запрещено, — и язык показывает: — Э-э-э!

— Видали? — возмутился Митько. — «Не запрещено»! Ишь! «Вы, говорит, окопы ройте, укрепления». Для того чтоб потом все узнать. «Не запрещено, не запре…»! А ну, постой-ка… Сейчас, сейчас… — сказал он, понизив голос, потом засмеялся и победоносно поглядел на нас.

— Придумал? — с надеждой спросил я.

— Придумал, — с облегчением вздохнул мой друг. — После ужина соберем отряд и всё обсудим.

* * *

— Завтра, — начал Митько, когда отряд собрался на волейбольной площадке, — все это знают, — у нас состоится военная игра с четвертым отрядом «Смелого». Вот мы и пришли сюда, чтобы разработать план действий и поделиться ценными мыслями. Враг, поглядим правде в глаза, нас обманул: значительную часть его территории занимает луг. Впрочем, этим он и себе до некоторой степени связал руки. Ведь никакой дурак, конечно, не станет держать флаг на открытом месте. Таким образом, наша задача облегчается. Скажу даже больше: я уверен, что хранить флаг они будут в той части леса, которая находится по левую сторону от нас, между лугом и пожарной вышкой. Справа леса слишком мало, скажу даже больше: и возле речки прятать флаг они тоже не будут, а укроют в глубине. Так что, сами видите, надо сосредоточить наши силы именно на этом квадрате, а он составляет приблизительно лишь четверть вражеской территории. По-моему, логично?

— Гм, по-моему, тоже, — проговорил Юрко. (А что еще он мог сказать о таком блестящем умозаключении?)

— Но вместе с тем, — продолжал Митько, — наша задача и усложняется: в этой части и на подступах к ней, на верное, и враг сосредоточит немалые силы.

— Гм, похоже на это, — согласился Юрко.

— Но надо же еще и нападать, — продолжал мой друг, — и выставлять патрули, проводить разведку. Значит, сил там будет не так уж много.

— Правильно, — кивнул Юрко.

Я же удивлялся: как здорово Митько все рассчитал!

— А теперь скажите — что можно придумать в данной ситуации?

— Я считаю, — заговорил Витька, — что нашему отряду, всем решительно надо перебраться на ту сторону и, сметая все на своем пути, мчаться прямехонько к тому квадрату, о котором ты говорил. Там хватать флаг и — назад. Это единственно правильное решение.

— Но сначала надо найти их флаг, — заметила Люська.

— А в это время, — добавил и я, — их разведка спокойненько обшарит нашу территорию и захватит наш флаг. Да и на трех лодках наш отряд одновременно не переправится. Они и на своем берегу могут напасть.

— Тогда, — говорит Витька, единственно правильным решением будет: нашему отряду сидеть на этом берегу в засаде. Только лодка подплывет — сразу хватай их.

— Можно, — отвечает на это Наталка, — но, понятно, не всему отряду. Следует разделиться. Часть и правда затаится на берегу, часть будет охранять флаг, а остальные переправятся на вражескую территорию.

— Верно, — согласился Митько. — Это и есть единственно правильное решение.

— А я хитрость придумал, — говорит Генка.

— А ну? А ну? — заинтересовались мы.

— Знаете, всякие там шпионы, когда переходят границу, надевают на ноги вырезанные следы — медвежьи или кабаньи… Вот и мы давайте вырежем, например, следы кабана, подкрадемся тихонько на лодках, выскочим на берег — и в кусты. А «зеленые», хоть и увидят следы, подумают, что это кабаньи, и не обратят на них внимания.

— Что ж это, по-твоему, за кабаны, которые из реки выходят? — спросил Юрко.

— Как тридцать три богатыря! — добавил Витька. — Представляю себе картину! Да «зеленые» сразу догадаются.

— А мы копыта прикрепим задом наперед, — отстаивает свое Генка, — и будет казаться, что они на водопой шли.

— А обратно как же? — спрашивает Митько. — Или они через речку поплыли? Это, должно быть, какая-то особая порода. Кабаны-спортсмены! Да и где тут есть кабаны?

— А эти кабаны… Ну, переселенцы, — не сдавался Генка.

— Ну и идеи же у тебя, — рассмеялся Вовка.

— А у тебя вообще никаких, — отвечает ему Генка. — Не хотите, как хотите.

— Вот теперь послушайте меня! — серьезно заговорил Митько, и все замолчали, потому что поняли: он будет говорить о чем-то поважнее, чем кабаны. — Часа три назад мы обнаружили на нашем берегу шпиона «зеленых» — того самого рыжего.

— А-ах! — У четвертого отряда вырвался крик возмущения.

— Проанализировав этот факт, — и ухом не повел Митько, — мы с Сергием решили (решал Митько один), что враг сам вкладывает оружие нам в руки. Вы, видно, не знаете, что мы с Сергием построили плот…

— Так вот почему вас в лагере не видно! — послышался сзади голос Ирины Васильевны. — Ну, сейчас я вас ругать не буду, — она даже улыбнулась. — Продолжай, Митя.

— Вот что я предлагаю, — продолжал Митько. — Мы с Сергием и Генкой — может, еще с кем-нибудь четвертым, больше плот не возьмет, — на рассвете, часов в пять, а то и раньше, переплываем речку и направляемся в глубь вражеской территории. Я пробираюсь в тот квадрат, где, вероятнее всего, будет спрятан флаг, и маскируюсь — может, залезу на дерево. Ребята же останутся в резерве. Сергий в кустарнике, помните — на опушке? Хоть и на виду, но вряд ли кому придет в голову, что там кто-то сидит. А Генка залезет в копну…

— Ну да, в копну, — протянул Генка, — А что, если они ее подожгут?

— Да ты что, сдурел? — не удержался я. — Кто же будет поджигать?

— А кто его знает? Тот рыжий и подожжет. Он, по-моему, на все способен.

— Ну тогда я залезу, — предложил я.

— Нет, пусть уж я, — согласился Генка. — Только смотрите — это на вашей совести будет.

Серьезно ли он говорил это, я так и не понял.

— Ну, вот и все, — закончил Митько. — Итак, наша палатка берет на себя самое ответственное задание: мы попробуем найти и захватить флаг.

— Кажется, неплохо придумано, — ответил за всех Юрко. — Даже здорово!

— Ты говоришь, наша палатка, — спохватилась Наталка. — А как же Славко?

— Ну это уж слишком! — вздохнул Митько. — Такого растяпу с собой брать. Он только все испортит! Хотя, — засмеялся он, — пусть завтра покажет «Смелому» свой приз за песню. Они от удивления остолбенеют, а мы посрываем с них погоны.

— Хи-хи, — засмеялся я.

— И совсем не смешно… — Наталка вскочила. — Вы оба думаете… Думаете… Ах-ах! Какие мы остроумные, какие способные! А Славко в двадцать раз лучше вас.

— Славко?

— Да если б не твой Славко, у нас вообще была бы самая лучшая палатка! — повторил я слова своего друга.

— О-о, высоко забираете! Вот если вас всех из этой палатки выселить, тогда она была бы лучшей… А что у него приз, — это она уже Митьку, — так ты ему просто завидуешь.

— Я-а?

— Ты, ты! Ты свои глупые ракеты пускал, а Славко хотел, чтоб отряд не осрамился!

— Ну и целуйся со своим Славком! — уже не на шутку рассердился Митько.

— А ты целуйся тогда со своим Стеценком или Мусюкиным! — бросила Наталка и пошла прочь.

Славко потупился и стоял красный как вареный рак.

— А ты чего стоишь? — крикнул Митько. — Беги, догоняй! Жених!

Славко вобрал голову в плечи, потупился, и так мне вдруг стало его жалко, так жалко, что я подбежал к нему и… стал рядом, не зная, как его утешить.

Над площадкой повисла неприятная тишина.

— Он Мусюкиным меня никогда не называл! — вдруг крикнул Генка. — Молоток, Славко! — и толкнул его в плечо.

И так это Генка смешно сказал, что мы все рассмеялись, и даже Славко улыбнулся.

— Да чего там…

— А действительно, ребята, — сказала Ирина Васильевна… — если уж ваша палатка такая хорошая, так надо и Славка взять с собой.

— Ладно, — успокоился Митько. — Пусть идет… Будет с Сергием в кустах сидеть.

— Вот и хорошо, — обрадовалась вожатая. — А сейчас, хотя до отбоя еще час, будем ложиться. Завтра подъем в пять.

— Нас, пожалуйста, в четыре разбудите, — попросил Митько. И наш отряд разошелся.

— Эх, была бы у нас самая лучшая палатка, если б не этот аккордеонист, — шепнул мне Митько, когда мы легли.

Я, помню, сказал «да», хотя, откровенно говоря, какое-то сомнение уже закралось мне в душу. «Может быть, этот Славко все-таки не совсем такой, как нам казалось. Конкурс песни… И тогда ночью… он же первый напал на Генку, пусть сперва и боялся. А потом…» Но додумать до конца я не успел, потому что начал засыпать, и уже сквозь сон слышал какой-то шум, голоса, сигнал на вечернюю линейку… А потом все стихло. Наша почти самая лучшая палатка спала. Ей предстоял ответственный день.

ВОЕННАЯ ИГРА

— Ребята, вставайте! Сергий, Славко, — слышу я голос вожатой, и она легонько тормошит меня за плечо. — Вставайте, группа особого назначения! Уже четверть пятого.

«Группа особого назначения — звучит!» — думаю я и сбрасываю одеяло.

— Вот сухой паек, — говорит вожатая. — Успеха вам!

В свитерах и курточках — на дворе таки прохладно — мы выбираемся из росистого, веселого, ну просто звонкого леса к речке и на миг останавливаемся.

Речки нет. Там, где должна быть вода, сплошной туман. Он поднимается могучей густой волной, обволакивает прибрежье, нас, закрывает от глаз противоположный берег, весь белый свет. И только высоко вверху эта волна слабеет, редеет, и верхушки трепетных молочных языков освещены еще слабым красным солнцем, они алеют, пламенеют и… гаснут, исчезают.

— Ух, здорово! — шепчет за моей спиной Славко, но я и сам вижу, как это здорово, как красиво.

— Вот так происходит круговорот воды в природе, — поучительно заключает Генка.

— Знаем, профессор! — Митько натягивает ему на нос пилотку. — Природоведение тоже учили. Пошли к плоту.

Мы выносим из кустов по одному бревну, и Митько привычными движениями скрепляет их проволокой. Готово! Генка и Славко садятся на корточки, а мы с Митьком — я длинным шестом, а он самодельным веслом — упираемся в берег. Еще миг — и наш плот уже плывет в сплошном тумане по течению.

— Хоть бы не заблудиться… — начинает на своих излюбленных нотках Славко, но, перехватив красноречивый взгляд Митька, замолкает, не договорив.

— Тебе б еще радиопеленг, — не выдерживаю я.

Несколько взмахов весла — и мы, подминая осоку, мягко врезаемся в берег. Быстро выскакиваем на сушу. Только Славко ступил в воду и поморщился — холодно! — но от него никто и не ждал ничего другого.

Разбираем плот, одно бревно оставляем тут же, у воды, другие растаскиваем по берегу куда придется: бросаем в кусты, заносим в рощицу, приставляем торчмя к стволу, и уже никто в мире не догадается, что несколько минут назад это были части десантного судна.

— Ну, ребята! — Митько серьезно посматривает на нас, и мы понимаем, что́ он хочет сказать, что́ ожидает нас, чего ждет от нас четверых весь наш отряд.

С чего бы, казалось, волноваться? Игра! Игра — и ничего больше. Ну, застукают тебя, сорвут погончик, крикнут «убит» — и отойди в сторонку, сядь на траву, отдыхай, гляди, чем игра закончится. А сердце стучит сильнее, ты весь в плену какой-то тревоги, а что, если заметят, окружат… И с этой тревогой в груди, присмиревшие, мы молча торопимся лесом в тыл врага. Во вражеский тыл!

— Ну, ребята, — уже на лугу повторяет Митько, — вот ваш кустарник, вот, Генка, твои копны, залезай, хотя бы вон в ту, что поближе. А я пошел. Счастливо!

— Счастливо! — отвечаем мы и смотрим, как удаляется наш приятель.

Вот уже он пробежал те двести метров, что отделяют нас от леса. Раз, второй мелькнула его курточка между деревьями и исчезла.

Мы вырыли в копне нору и, когда Генка залез в нее, снова заложили ее сеном.

— Как тебе там, удобно? — спросил я.

— Вы только глядите, чтоб не подожгли, — ответил приглушенно Генка. Что касается этой затеи, то у него были свои соображения.

А мы со Славком пробрались сквозь колючие ветки в густой кустарник и, набросав прошлогодней травы, улеглись на ней.

— Верно, еще целый час до начала, — пробормотал мой напарник. — Сиди тут…

— А никто тебя сюда не звал, — отрезал я. — Сам напросился.

— Есть охота, — не слушая меня, протянул Славко. — Думаю, надо перекусить, и деловито стал развертывать сверток с харчами.

— А Генка? — спросил я. — Он же голодный там!

— Генка себе еще с вечера карманы набил, — жуя, ответил Славко.

— А Митько?

— Митько? — Он моргнул глазами. — Не знаю…

— Конечно, разве у Митька в голове твои бутерброды!

Я представил, как сейчас сидит на каком-то дереве, прижавшись к стволу, мой голодный и отчаянный, мой самый лучший друг, и кусок застрял у меня в горле.

Полным пренебрежения жестом я отложил бутерброд.

— Чего ты? — удивился Славко.

— Не буду есть! — решительно сказал я. — Митько там голодный сидит, а мы…

— Ну тогда и я, — поколебавшись, проговорил Славко и с сожалением положил свой паек рядом с моим.

Я поглядел на Славка уже не так сердито, хотя, если разобраться, в чем же он был виноват?

А время между тем медленно, а все же проходило, и вот уже над лесом, над лугом, над речкой раздался мелодичный и стремительный голос горна.

Шесть часов! Игра началась!

Еще несколько минут все вокруг молчало, а потом понемногу стало оживать. В лесу, справа и слева от нас, послышались отдаленные голоса, а вот совсем близко пробежала стайка мальчишек и девчонок, и кто-то крикнул:

— Весла, весла тащи быстрей!

— Вот видишь, — вздохнул Славко, — они там на лодках катаются, а ты сиди тут…

— Послушай, — не выдержал я, — как тебя только в классе терпят? Тебя не бьют за то, что ты все время скулишь?

— Они уже привыкли, — откровенно признался Славко. — У нас чудесный класс.

Тут снова послышались голоса, и я осторожно выглянул из чащи. От леса бежали трое мальчишек с зелеными погончиками. Один, долговязый, держал в руке бинокль.

— Давай сюда! — крикнул долговязый, и все трое направились прямо к нам.

Я похолодел, но они, миновав кусты, остановились у копны, где сидел Генка.

— Подсаживайте, подсаживайте, пацаны, — заторопился долговязый, и те двое, не без труда, подсадили его наверх. — Ну, здорово! — крикнул долговязый.

Еще какое-то мгновение он устраивался на сене, а потом навел бинокль на наш берег.

— Вижу! — радостно завопил он, — Вижу, пацаны! Вон одна лодка плывет по течению. Хотят где-то там высадиться. Вот еще одна, а третьей не видно. Высаживаются. Эх, не успели наши!

— Ничего, — утешили его снизу. — Микита там повсюду засады расставил.

— Ага! Вон их пикет! — закричал тот, что с биноклем. — Налево от вышки, за холмиком. А вон еще одна группка. В лодку садятся. Сейчас будут переправляться. Ха-ха-ха! Один в воду упал. Так тебе и надо!

Я весь задрожал. Наши боевые товарищи падают в воду, а им, выходит, так и надо! Ах ты морда зеленая!

— Беги, Генка, к Миките! — приказал долговязый. — Скажи, что одна лодка где-то там, ниже по течению, второй нет. Ну, а третью они, верно, и сами видят. По-моему, это уже вторая ездка. А главное, скажи тем, кто в засаде. Их там человек пять.

И их Генка затопал к Миките.

— Наша лодка! — зазвучало сверху. — И-и-и, прямо на засаду плывет. Не успеет, Генка, не успеет! Куда вы? Куда?! — заорал он, словно те, в лодке, могли его услышать.

И они, конечно, не услышали, потому что уже через три минуты неутомимый наблюдатель кричал:

— Вылезают, вылезают наши! «Синие» нападают! Ну! О! Так тебе и надо, чтобы не нападал. Сорвал! Сорвал погон! Молодец! А это что такое? Так! Так ему! Ага-а! За ноги хватать! Ну-ка, ребята! Ну!.. О, правильно! Эх, ребята… О! Наш сорвал с него погон! Молодец! А он нашего за рукав! Ах ты бандюга! Ты видел такое! Эх, ребята! Бегут… Догоняют… Всё! Наш вскакивает в лодку. Плывет. Плывет. Один наш удрал с лодкой. Это Вовка, Вовка, точно! Один и остался. А вон их лодка. Высаживаются! Высаживаются — и никого из наших нет. Высадились!

Он вскочил на копне, размахивал руками и кричал:

— Генка! Генка! Беги, скажи, что они там высадились! Не слышит. Даже не оглянется! Генка! Генка!

— Что? — раздалось вдруг из копны, из нее вывалился наш Генка, поглядывая на белый свет сонными глазами.

«Вот растяпа! — чуть не закричал я. — Заснул в сене, и вот на́ тебе!»

Двое «зеленых» так и вытаращились на Генку, а он оторопело переводил взгляд с одного на другого.

— И-и-и-и! — завизжал после короткого раздумья долговязый. — «Синий»!!! Хватай его! Хватай, Лешка!

Но Лешка, вместо того, чтоб хватать «синего», попятился с каким-то убитым видом. Увидев, что Лешка пятится, и понимая, что, наверное, мы наблюдаем всю эту картину, наш Генка, глуповато улыбаясь, начал на него наступать.

— Хватай его, хватай! — не унимался долговязый.

— А ну, хватай меня, хватай, — заговорил Гонка, делая шаг за шагом вперед.

И Лешка не выдержал — пустился бежать.

Генка, опровергая правило, что один в поле не воин, ринулся за ним.

Лешка сначала бросился прочь, но, видя, что Генка не отстает, стал бегать вокруг соседней копны.

— Хватай, лови диверсанта! — суетился долговязый, пытаясь слезть, но, как видно, побоялся, потому что копна была высоковата. Тогда он стал во весь рост и завопил:

— Диверсант! Пацаны! Шпион! Пацаны! Сюда!

Я тем временем удивлялся, как у Генки с тем Лешкой еще не закружились головы, потому что они, должно быть, раз сто обежали вокруг копны.

И кто знает, чем бы все это кончилось, не подскочи неведомо откуда еще трое «зеленых» с длинными палками в руках. Не успел я удивиться, зачем им эти палки, как мальчишки уже наставили их на Генку и прижали его к сену.

— Ага, попался! — закричал один. — Ну-ка, пошли в штаб! — И все трое потащили Генку куда-то в лес.

— В штаб его! — кричал долговязый. — В штаб! Здо́рово все-таки Микита придумал с палками…

— Да, — согласился Лешка. — Специально, чтобы в плен брать.

— А ты трус, — бросил долговязый. — Чего ты удирал?

— Сам ты трус! — ответил ему совершенно резонно Лешка. — Надо было помочь!

— Как помочь? Ты что, не видишь — я за врагом наблюдаю!

— Не велика цаца! — ответил Лешка. — Побоялся спрыгнуть.

— Ты сам чуть штаны не потерял, пока удирал, — ощетинился долговязый. — Голоштанник!

— Ах ты рожа! — закричал Лешка. — Сидит там с биноклем и командует!

— Вот и сижу, — ответил долговязый.

— Ну и сиди, как осел, на сене, — проговорил Лешка. — А я с тобой больше не дружу, — и побежал к речке.

Я давно заприметил, что там торчат двое «зеленых». К ним и направился мальчишка.

— Сам ты осел без штанов! — крикнул ему вслед долговязый и снова припал к биноклю, что-то бормоча. Должно быть, ругался.

— О, а тех уже не видно, — еще разобрал я. А потом: — И этот где-то пропал…

— Нам еще долго? — дернул меня за ногу Славко. — Мне уже надоело тут сидеть…

— Ну так беги домой, — ответил я.

— Как же, домой! Пойма-ают! — вздохнул он. — Спать хочется.

— Ну и спи, — отозвался я и снова раздвинул ветви.

Что происходило на нашем берегу, я не знал, да и долговязый на копне молчал, потому что некому стало рассказывать, что он видит.

А я видел перед собой только луг и троих — уже с Лешкой — «зеленых» на берегу возле лодки. Они, верно, ждали первой удобной минуты, чтоб перевезти кого-то на ту или другую сторону. Все было тихо.

Но вдруг какой-то неясный, непонятный шум за спиной заставил меня навострить уши. Я отполз назад, пригнувшись, петляя в кустах, прокрался к тому краю кустарника, который выходил к лесу. Шум усиливался, уже можно было даже различить отдельные возгласы. Они звучали все ближе, и я увидел, как из-за деревьев выскочил Митько с палкой в руке, а за ним метров за сто от него мчалась целая орава — человек семь «зеленых».

— Стой! Флаг! Лови его! Флаг! — кричали преследователи, и тут до меня дошло, что в руках у Митька не просто палка, а «вражеский» намотанный на древко флаг!

Уже после, когда все кончилось, мой друг рассказал о своих приключениях.

Распрощавшись с нами, он подался в тыл врага и уже три раза пробежал туда и обратно по очерченному своей стратегической мыслью квадрату, как вдруг наткнулся на свежевыкопанный и замаскированный окоп. Неподалеку, да где там неподалеку — совсем рядом среди прочих деревьев стоял раскидистый дуб.

Рассудив, что сама судьба вырастила его на этом месте, Митько взобрался наверх и притаился в ветвях.

Он слышал горн, который оповещал о начале игры. Несколько раз мимо дуба пробегали мальчишки и девчонки из «Смелого», но в окоп никто из них и не думал залезать. Ничего важного за это время Митько тоже не заметил. Он уже было пожалел, что напрасно сидит там, и стал прикидывать, как бы ему незаметно сменить позицию, но тут услышал: «Шпион! Шпиона поймали!» А еще через каких-нибудь десять минут под дубом остановились двое «зеленых», и один сказал:

— Вот этот окоп. Поймали кого-то из «синих» — в копне сидел. Микита сказал, чтоб флаг перепрятали, потому что там стало уже опасно. Они сейчас весь луг прочешут может, еще какого-нибудь «синего» поймают. Ты пока вы рой углубление, мы флаг туда сунем и землей присыпем. А я за флагом побежал, в третий окоп.

Вернулся он через несколько минут и стал ругаться, что ничего не сделано.

— А чем же копать? — ответил его товарищ. — Зубами?

— Зачем зубами? Лопатой.

— А где я ее возьму? Нет лопаты!

— Как нет? Должна же на дне лежать.

— Нет тут ничего.

— Вот люди! Это кто-то из наших вчера прихватил… Эй! Как там на передовой? — закричал он кому-то. (Ответа Митько не услышал.) — Ну, давайте, давайте! Посиди пока с флагом, а я мигом за лопатой смотаюсь. И еще кого-нибудь для охраны возьму.

Такой удачи Митько не ожидал. Такая удобная минута! Такой случай! Он мысленно поблагодарил нашего Генку (пусть Генка его простит!) за то, что его поймали, и того аккуратного мальчишку или заботливую девчонку, которая забрала вчера в лагерь лопату, чтоб не оставлять ее до утра в окопе. Потом осторожно спустился на землю, еще какую-то минуту, а может, и две лежал, прячась за стволом, и осматривался. Рядом вроде никого не было. Зоркий страж сидел на корточках у самого края окопа, чуть боком, а больше спиной к Митьку и что-то чертил палочкой на земле. Флаг лежал рядом.

Митько осторожно подполз к караульному, в нескольких шагах от него поднялся и подбежал вплотную.

— Убит, — ласково и тихо сказал Митько, левой рукой срывая с противника погон, потом правой уперся мальчугану в шею, и тот вниз головой полетел в окоп.

Схватив флаг, Митько пулей сорвался с места и, уже отбежав на большое расстояние, услышал за спиной отчаянный вопль «убитого»:

— Фла-аг!!!

Все это Митько, конечно, рассказывал уже потом, а сейчас именно этот крик: «Фла-аг!» — только более громкий, потому что кричало уже несколько человек, и услышали мы со Славком. Мы увидели, как из леса мчится Митько, а за ним с криками и свистом бегут «зеленые».

В том, что Митька им не догнать, не было сомнения: я знал, как бегает мой друг. А дальше? Бежать наискось через весь луг до дальней опушки? Но там же может быть полно «зеленых», а есть ли наши? К речке путь тоже отрезан: там маячила охрана лодки, которая теперь напряженно вглядывалась туда, откуда доносился крик, стараясь понять, что происходит.

— Стой! Лови его! Флаг! Ребята, перехватывайте! — кричали преследователи.

— Сюда! Пацаны! Флаг! — заорал долговязый на копне, и до тех, кто был у речки, дошло, что они проигрывают. Они поняли: у того, первого и быстрого, их флаг, и сейчас решается судьба сегодняшней игры. Оставив свой пост, они с воинственными криками бросились навстречу Митьку.

Тут уж выход напрашивался сам собой: свернуть налево, снова податься в лес, но с ближнего к нам края, и так, лесом, путая следы, постараться добежать до речки — может, там встретят наши? Так же, видно, рассудил и Митько. Сначала он бежал, словно обходя нашу засаду, а потом круто свернул налево и через несколько секунд, тяжело переводя дыхание, влетел в кусты, где сидели мы.

Я уже говорил, что кустарник, который мы выбрали, густо разросся на большом куске луга. Так что можно было пробежать незамеченным сквозь него, выскочить с любой стороны или же некоторое время прятаться в зарослях. Это и сбило противника. Потеряв из вида Митька, «зеленые», вместо того чтобы бежать за ним следом, стали окружать нас и на этом проиграли несколько секунд.

— Вы тут? — перевел дух мой друг. — Побежали! Должны!.. Успеть!

И мы втроем, не разбирая дороги, рванули через кустарник. Но, еще не выйдя на открытое место, я увидел сквозь ветви, что из леса, где мы собирались искать спасения, спешат нам навстречу четверо «зеленых».

Это было полное окружение! Более полное окружение трудно себе представить!

— Все! — замер я на месте. — И там они!

— Все! — растерянно повторил Митько. — Эх, хоть бы несколько наших! Где они бродят, бараньи головы? Что ж делать, Серега? Их тут не меньше десятка! Догонят же! — Он чуть не плакал. — Эх, такая операция!

А что я мог посоветовать?

Все ближе крик и тойот ног… И вдруг Славко, который за все время не проронил ни слова, Славко, который сначала скулил, что ему хочется есть, а потом, что ему хочется спать, этот растяпа, увалень, маменькин сынок, этот добыватель призов и всяких там первых мест, стремительно снял с древка полотнище, сунул его Митьку, крикнул: «Ребята, не высовывайтесь еще пять секунд!» — и бросился с голым древком прочь от нас на открытое место. Словно нарочно, он оказался на виду у всех трех групп.

— Сдаешься? — закричали «зеленые».

— Сдавайся! — вторили им другие.

Но Славко сдаваться не хотел. Сначала он направился к той группе, которая бежала от берега, а когда до нее осталось совсем немного, повернул направо и метнулся мимо копны прямо на луг его, должно быть, влек простор, степные ветры и тому подобное.

— Куда ему! — махнул рукой Митько.

— Не убежит! — кивнул головой я.

Между тем наш аккордеонист бежал вперевалочку, как всегда, немного смешно, все дальше и дальше от нас, а за ним с гиканьем мчались все «зеленые». Мне даже показалось, что они получают удовольствие от этой погони с за ранее известным финалом.

Мимо нас промелькнула та группа, что так некстати показалась из лесу, и мы сразу присели в кустах. Но все же я успел заметить: кто-то из «зеленых» смеялся.

— Не убежит, — вздохнул Митько.

Еще несколько секунд я наблюдал погоню и… вдруг понял. Я все понял! Ведь «зеленые» же не знали, что в кустах нас трое, и все-все, кто ловил сейчас Славка, думали, что выбежал из кустов тот, кто и спрятался в них, что гонятся они за тем, кто захватил флаг.

И еще я понял, что Славко, этот… этот молодец, этот чудесный аккордеонист, этот завоеватель призов и победитель лучших конкурсов, сделал так нарочно и что путь к реке свободен! Еще мгновение я ошеломленно глядел на луг перед собой, где сейчас не было ни души, а потом повернулся к Митьку:

— Митя, да…

Но и Митьку все стало ясно.

— Быстрей! — крикнул он, и мы понеслись, помчались, на крыльях полетели к реке.

— Привет неутомимым наблюдателям! — крикнул я долговязому, который так и сидел со своим биноклем в руках и тупо уставился на нас. Только через несколько секунд я услышал его голос:

— Па!.. Па!.. Пацаны! Смотрите!

Но чем он мог нам помешать? Мы были уже далеко.

О, как завыли, как заверещали наши противники! Как завопили отчаянно! Как бросились все, кто был на лугу, вдогонку за нами! Но и мы старались как могли, и земля убегала из-под наших ног.

Вот уже последняя копна, вот отлогий берег, и я на полном ходу вскакиваю в лодку противника, а Митько упирается руками в корму, отталкивается и с маху прыгает на дно.

Тридцать метров, всего лишь тридцать метров выиграли мы благодаря хитрости Славка, и их оказалось достаточно.

И вот уже из-за деревьев на нашей стороне выбегают наши, и уже видно Вовку, и Юрка, и Наталку, и они машут нам руками и кричат: «Давай, ребята!» И даже Сергий Анатольевич издали размахивает руками. И вот уже рядом наша лодка — и в ней Витька, Люська и еще кто-то; и Митько становится во весь рост на корме, и в руках у него развертывается на ветру и трепещет «вражеский» флаг!

Мы кричим «ура!», этот крик подхватывают и в лодке, и на берегу, и дальше в лесу, и дальше — кажется, в самом Киеве звучит этот крик! К этому могучему многоголосью присоединяется еще одно тоненькое «ура!» — с того берега, откуда мы только что приплыли.

Я оборачиваюсь и вижу — это кричит наш Славко!

Славко из нашей палатки!

Славко из нашей — самой лучшей! — палатки…

Перевел Вл. Россельс.

Всеволод Нестайко

ЕДИНИЦА «С ОБМАНОМ»

ДАВАЙТЕ ЗНАКОМИТЬСЯ

Утро.

Пять минут как начался урок. В коридорах пусто и тихо.

Но вот хлопает парадная дверь. И сперва гулко (в вестибюле), потом глуше (в коридоре) слышатся быстрые шаги: какой-то бедолага припозднился.

Скрипнула в конце коридора дверь одного из классов, и тоненький виноватый голосок жалобно пискнул: «Можно?»

Что-то с укором говорит учительница.

Дверь затворяется. И снова никого.

День начался. Пусто и тихо в коридорах.

Только школьный кот Сократ, весь в мелу и чернильных пятнах, степенно идет по самой середине коридора. Он пользуется удобным случаем. Кот хорошо знает, что, когда прозвонят с урока, ему придется задрав хвост уносить ноги и всю перемену метаться по школе, спасаясь от пылких объятий друзей живой природы.

Сократ идет и меланхолически поглядывает на двери.

Все двери одинаковые, только на одной табличка с надписью «1 класс», на другой — «10 класс». И за одной дверью лопоухие первоклашки, высунув от усердия языки, глубокомысленно выводят в тетрадках кружочки и палочки. А за другой — усатые десятиклассники играют в «морской бой» с накрашенными десятиклассницами, в то время как практикант-учитель, похожий на ученика с наивными глазами, исписывает доску замысловатыми формулами.

Но нас не интересуют ни те, ни другие.

Осторожно, на цыпочках идемте за Сократом к двери с табличкой «4-й «Б». Табличка перекошена, уголок у нее отбит, но надпись видна хорошо.

Подошли. Прислушались. За дверью тихо. Ни звука. Как говорят, муха пролетит — и то услышишь.

Может, класс пустой?

Приоткроем дверь. Заглянем одним глазком…

Не-ет!.. Все на месте!

Сидят как полагается. Лица сосредоточенные, серьезные. Ни улыбок, ни озорства. Не дети — ангелы.

Что такое?.. Может, мы не туда попали?.. Разве про таких напишешь повесть? Может, поискать настоящих живых учеников?..

Да нет, стойте!..

Вот учительница Лина Митрофановна, которая медленно прохаживается по классу, вдруг подает голос:

— Спасокукоцкий! Ну-ка, не заглядывай к Травянко!

«Ага! — догадываемся мы. — Контрольная!»

Теперь ясно, почему такой порядок.

Лина Митрофановна сурово хмурит брови и зорким взглядом окидывает класс — она следит, чтоб никто ни у кого не списывал.

Но только где это видано, чтобы на контрольной никто ни у кого не списал?..

Вот с третьей парты на пол падает промокашка. Но с этой парты ее никто не поднимает. За нею нагибаются с четвертой.

Лина Митрофановна делает резкое движение:

— Что такое? В чем дело?

— У меня промокашка упала, — невинно хлопают глазами с четвертой парты.

Лина Митрофановна не видела, с какой парты упала промокашка, — и все в порядке!..

«Мой четвертый «Б» — просто невозможный!» — часто говорит Лина Митрофановна.

«Мой четвертый «Б» доведет меня до инфаркта!» — говорит Лина Митрофановна.

«Мой четвертый «Б» только и держит меня на свете!» — говорит та же самая Лина Митрофановна.

Так когда же она говорит правду?

Какие же они — эти четырнадцать мальчиков и десять девочек, что склонились сейчас над тетрадями? Хорошие или плохие?

Давайте-ка поближе познакомимся с ними! С кого начнем?

Ну хотя бы вот с этих двоих, что сидят за первой партой в среднем ряду перед самым столом учительницы.

СПАСОКУКОЦКИЙ И КУКУЕВИЦКИЙ

Оба они кругленькие, лопоухие и курносые.

Только этот, с рыжей родинкой на носу, — Спасокукоцкий. А тот, со щербатым зубом, — Кукуевицкий.

Спасокукоцкого зовут Лесик.

Кукуевицкого зовут Стасик.

Больше всего на свете Спасокукоцкий любит конфеты «Тузик».

Кукуевицкий больше всего на свете любит конфеты «Белочка».

Но если нет ни «Тузика», ни «Белочки», они жуют любые, какие подвернутся: «Золотой ключик», «Эру», «Кис-кис», «Морские камушки», «Пчелку», «Коровку» и даже твердые — о камень не расшибешь — козинаки.

Так уж исторически сложилось, что в первый день в первом классе учительница Лина Митрофановна посадила их за первую парту перед своим столом. Посадила их туда потому, что они были самыми маленькими в классе.

Такая уж им досталась доля.

Эх, доля ты, доля!.. Когда тебе уже семь лет, а в трамвае или троллейбусе дают от силы пять с половиной — ох, до чего же ты страдаешь, как тебе хочется хоть на тютельку, хоть на сантиметрик быть выше!.. Быть бы как Игорь Дмитруха, вон тот, что сидит на последней парте и обстреливает жеваными бумажными пульками из стеклянной трубочки классную доску…

Спасокукоцкий искоса глянул на Кукуевицкого и подумал: «Кажется, он все же чуть пониже меня… Вон как на локти опирается и шею тянет. Так и есть. Совсем малявка. А наверное, считает меня малявкой. Думает, что я коротыш и тряпка. Что об меня можно ноги вытирать. Нет уж! Не позволю ему так думать!»

На большой перемене, когда они стояли возле окна в коридоре, грызли козинаки и смотрели, как во дворе на спортплощадке старшеклассники карабкаются по канату, Спасокукоцкий причмокнул языком и сказал:

— А мы этим летом на даче были. И я влез на во-от такое здоровенное дерево. На самую верхушку. А там гнездо коршуна. И в нем птенцы. Пестренькие такие… Но я их не взял. Чтоб за них коршун глаз выклевал? Очень надо! Посмотрел, пальцем потрогал и слез.

Кукуевицкий захлопал глазами, и козинак застрял у него в горле. Он хотел что-то сказать, но не смог, а только проблеял, как козлик:

— Ме-меее!..

Тут зазвенел звонок, и пришлось идти в класс.

Спасокукоцкий торжествовал: «Ага! Съел?! Знай наших! Малявка!»

Но на следующей перемене Кукуевицкий заморгал мохнатыми ресницами, покраснел и тихо сказал:

— А я как-то зимой пошел на Днепр посмотреть подледный лов. Лед был только у самого берега, а дальше — вода. Встал на льдину, а она оторвалась и поплыла. Все кричат. Но я не испугался. «Эй! — кричу. — Побыстрей спасайте, а то мне в гастроном за сметаной нужно!» И за мной послали катер, и выловили меня уже за городом, возле Лукова острова. Но сметану я все-таки успел купить.

Спасокукоцкий крякнул и тоже покраснел. Потом собрал все свои силы и сказал:

— А мне… а я… а мне настоящий пожар гасить пришлось. Во! На даче. Загорелась солома возле коровника. Но я не растерялся, схватил ведро с помоями и… Если б не я, сгорел бы к свиньям и коровник, и хата, и все на свете…

— А я… — скромно опустил глаза Кукуевицкий. — А я… остался как-то раз один в квартире. И вдруг звонит вор. И говорит: «Открывай! Киевгаз!» Знаем мы, какой Киевгаз! Я весь так и обмер. «Не открою! — говорю. — Давай отсюда, а то как сейчас возьму папкино ружье да как стрельну через замочную скважину!» Он говорит: «Вот дурак!» Но я не открываю. Он испугался и ушел.

Спасокукоцкий тяжело вздохнул и, чуть не плача, сказал:

— А я… а меня один раз велосипедом переехало… И однажды я часы мамины проглотил… Вместе с ремешком…

Настроение у Спасокукоцкого испортилось вконец.

Сидя на уроке, он исподлобья поглядывал на Кукуевицкого и думал:

«Неужели этот малявка не врал! Неужели он и вправду на льдине плавал и с вором так храбро разговаривал… А я-то все ведь выдумал — и про коршуна, и про пожар…»

На самом-то деле это он чуть не спалил коровник. Баловался спичками — солома и загорелась. От испуга он завизжал, как поросенок. Прибежала мать, схватила ведро с помоями и залила огонь, а сыну сгоряча так наподдала, что он полетел в лужу.

Спасокукоцкий сверлил глазами Кукуевицкого, пытаясь догадаться, соврал тот, или нет.

Но Кукуевицкий смотрел так ясно и невинно, что ничего нельзя было понять.

И Спасокукоцкий решил не сдаваться.

На следующий день стало известно, что Спасокукоцкий на той же самой даче вытащил из речки утопавшую маленькую девочку, лазил в колодец спасать котенка и ездил верхом на лихом коне Электроне…

Однако выяснилось также, что Кукуевицкий, в свою очередь, прогнал бешеную собаку, лазил в канализационный люк за ключами, которые уронила туда соседская девчонка, а во время военного парада катался на ракетной установке.

Теперь Спасокукоцкий с опаской разворачивал газету «Зирка» и читал заголовки — нет ли статьи о Кукуевицком. А когда передавали по радио «Пионерскую зорьку», боялся услышать знакомую фамилию.

Прошло несколько дней, полных рассказов о подвигах.

Спасокукоцкий и Кукуевицкий ходили с гордо поднятыми головами, расправив плечи. Они даже ростом стали выше.

Но однажды Кукуевицкий не пришел в школу, должно быть, заболел.

Спасокукоцкий проскучал все пять уроков. В голове без толку вертелось нерассказанное захватывающее приключение — поединок Спасокукоцкого с гигантской гадюкой (как раз вчера он прочел книгу Сергея Артюшенко «Шутка с питоном»). Это было такое приключение, что Кукуевицкий от зависти лопнул бы. А он не пришел.

В плохом настроении Спасокукоцкий вернулся домой.

Обедал он без всякого аппетита. За столом мать удивленно взглянула на него, потом внимательно присмотрелась и сказала:

— Ну-ка, открой рот!

Ничего не подозревая, Спасокукоцкий повиновался.

— Ой! — вскрикнула мама, — У тебя же дырка в зубе! Кариес! Боже мой! Нужно немедленно к зубному!

— Что?! — Спасокукоцкий выпустил из рук ложку, и она, звякнув о край тарелки, плюхнулась в борщ.

— Нужно немедленно идти к зубному, — повторила мама. — Немедленно! — она уже набирала номер телефона. — Алло! Скажите, пожалуйста, когда принимает стоматолог?.. Хорошо. Спасибо!.. — и положила трубку. — Идем сейчас же!

— Я-а-а не пойду! — сказал Спасокукоцкий.

— Пойдешь! — твердо сказала мама.

— Не пойду, — еще тверже сказал Спасокукоцкий.

— Ты что — хочешь остаться без зубов?! Доигрался со своими конфетками! Я сколько раз предупреждала — не ешь столько сладкого! Не грызи без конца конфеты!..

— Я не пойду! — на высокой ноте отчаянно выкрикнул Спасокукоцкий.

— Пойдешь, — спокойно сказала мама, пудря перед зеркалом нос.

— Я не могу… Мне плохо, — скривился Спасокукоцкий. — Живот болит!

— Ничего у тебя не болит, — сказала мама и стала подкрашивать помадой губы.

— Ой! Ой! — Спасокукоцкий скорчился и лег щекой в тарелку.

— Ты же знаешь, на меня это не действует, — невозмутимо сказала мама, подкрашивая щеточкой ресницы.

Это была правда. Мама Спасокукоцкого была тверда, как алмаз.

Полежав немного в борще, Спасокукоцкий поднял голову, обобрал со щеки капусту и тяжело вздохнул:

— Ты хочешь, чтоб я погиб!..

— Я хочу, чтоб мой сын не остался без зубов. Чтобы ему не пришлось носить в портфеле стаканчик со вставной челюстью.

…Через пять минут они уже шли к детской поликлинике. Мама крепко держала Спасокукоцкого за руку, а он автоматически переставлял ноги и ничего перед собой не видел: все расплывалось в слезах. Только в такт цоканью маминых каблуков бухало в груди сердце.

Запахло лекарствами — они вошли в поликлинику.

Возле стоматологического кабинета не было никого — прием только что начался — они оказались первыми.

Спасокукоцкий шагнул в дверь, и у него похолодело внутри. У стены стоял стеклянный шкаф, в котором на стеклянных полочках лежали блестящие никелированные инструменты для выдергивания зубов — клещи, «козьи ножки»…

А посреди кабинета, рядом с креслом, стояла  о н а — бормашина. Та адская бормашина, про которую Спасокукоцкий еще в детском саду наслышался от вечно перепуганной Талочки Дударенко. Голубая, обтекаемой формы, похожая на рубку подводной лодки, бормашина смотрела на него желтым глазом и будто подмигивала.

Первым желанием Спасокукоцкого было рвануться и дать деру. Но позади остро пахла парфюмерией неумолимая мама. А впереди приветливо улыбался и пах лекарствами высокий лысый дяденька с бородавкой на носу — врач. Все пути к бегству были отрезаны.

— Заходите, заходите, — ласково заговорил врач и широким жестом указал на кресло. — Пожалуйста, садитесь, молодой человек. Сразу вижу, что передо мной настоящий мужчина.

Но Спасокукоцкий не поддался. Он прекрасно знал эти врачебные штучки-дрючки: улыбается, улыбается, а потом ка-ак вгонит шприц, или ка-ак резанет скальпелем, или ка-ак ткнет еще чем-нибудь — не успеешь и глазом моргнуть (Талочка Дударенко не раз о том рассказывала).

Спасокукоцкий не двигался с места.

Мама неожиданно подхватила его под мышки и, хотя он что есть силы задрыгал ногами, подняла и, как маленького, усадила в кресло.

Врач нажал на какую-то педаль, и кресло поехало вверх. А сердце Спасокукоцкого покатилось вниз.

— Ну-с, раскроем рот и посмотрим, что у нас там делается, — усмехнулся возле самого носа Спасокукоцкого зубной врач.

— Лесик, ну ты же хороший мальчик. Раскрой ротик. Ну, будь умничкой! — чужим, кротким голосом сказала мама.

— Ну-с! — повторил врач.

— Эге-х! — стиснув зубы, мотнул головой Спасокукоцкий.

— Не понимаю. Вы что — глухонемой?

— У меня не открывается рот, — не разжимая зубов, процедил Спасокукоцкий. — Свело, наверное, челюсти.

— А-а, это бывает, — заулыбался врач и взял Спасокукоцкого двумя пальцами за щеки. Чуть сдавил их. Рот сам собой и раскрылся.

Другой рукой врач ловко поднес к зубам Спасокукоцкого маленькое кругленькое зеркальце на длинной металлической ручке.

— Г-г-г-ав! — выпалил Спасокукоцкий и укусил врача за палец.

— О-у! — отдернул руку врач. — Так вы мне, хлопче, палец откусите. Как я тогда работать буду? — И вдруг строго: — А ну-ка, раскрой рот! Живо!

Это подействовало, и Спасокукоцкий раскрыл рот. Врач снова поднес зеркальце к зубам.

— А-а-а! — закричал Спасокукоцкий.

— Что такое? Я же еще не дотронулся.

— Болит.

— Не может быть.

— Ага. Вам «не может быть». А мне «может». Это же не ваши зубы! Я больше не хочу. Я уже слезаю.

— Да ну! — сказал врач. — И где ты такой грамотный учишься? В какой школе? В каком классе? Вот возьму и напишу про тебя в стенгазету.

— Напишите, напишите! — сказала сзади мама и назвала номер школы и класса.

— Что?! — весело воскликнул врач. — Вот здорово! В том же классе учится и моя дочь. Люба Присяжнюк.

— Да-а-а? — Спасокукоцкий от удивления разинул рот. И правда в их классе училась такая девчонка.

«Ой! Это ж теперь все узнают… И Кукуевицкий узнает… Пропал я, пропал. Опозорил себя на всю школу. Засмеет теперь меня Кукуевицкий, вконец засмеет. Всем расскажет и про пожар, и про колодец, и про коня Электрона… Что же теперь будет?..»

Занятый своими мыслями, Спасокукоцкий не заметил, как врач включил бормашину и она тихо-тихо зажужжала. Было совсем не больно… Прошло несколько минут, и врач весело сказал:

— Ну, вот и все!.. Два часа ничего не есть!..

Он надавил на педаль, и кресло опустилось.

— Вы свободны!

Спасокукоцкий слез с кресла и, шатаясь, как после космического полета, сделал несколько неверных шагов к маме. Мама улыбалась, протягивая к нему руки.

«И это все?.. А я, дурак, боялся!.. Дрыгался, кричал и кусался! Эх-х!.. А Кукуевицкий не испугался бешеной собаки, плавал по Днепру на льдине и прогнал вора… Кукуевицкий — герой, а я… Эх я!..»

И так ему стало худо, так худо, что он скривился и… заплакал.

— Ну и ну! — удивленно воскликнул врач. — Чего это ты? Все же позади! А-а… Ты, может, думаешь, что я наговорю про тебя Любе? Так ничего плохого не было! Ты молодец! Держался героем!..

«Герой» шмыгнул носом и вытер слезы.

А когда они с мамой вышли из кабинета, в коридоре послышался женский голос:

— Вот видишь, хлопчик совсем не боялся!.. Ну, ничего же страшного… А ты…

Спасокукоцкий обернулся.

В очереди возле двери на стуле рядом с матерью сидел заплаканный Кукуевицкий…

* * *

За Спасокукоцким и Кукуевицкий на одной парте с Надей Травянко сидит Шурик Бабенко.

Надя Травянко — выдающаяся личность (это она при всем классе выдала Лене Монькину), но сейчас речь не о ней.

Сейчас давайте познакомимся с Шуриком Бабенко.

ШУРИК БАБЕНКО

Шурик Бабенко не был героем. Шурик был тихий, нерешительный и застенчивый мальчик.

Как-то исторически так сложилось, что с самого раннего возраста он был лишен общества мальчишек. Маленький, худенький, бледный, он очень часто болел, и мама, как говорится, пылинки с него сдувала. Она не только не отдала его в детсад, но даже во двор гулять одного никогда не пускала. И рос он таким домашним существом, словно какая-нибудь лупоглазая комнатная собачка, которую на руках выносят из дому, а она дрожит, бедняжка, и еле держится на своих тонких ножках.

Лет до шести Шурик с родителями жил в большой коммунальной квартире, где проживало еще несколько семей. На всю квартиру Шурик был единственный мальчик. Все остальные дети — девочки: Галочка, Талочка, Манечка, Танечка, Зиночка и еще Катруся. И Шурик буквально с пеленок, хочешь не хочешь, вынужден был, как и они, играть в куклы, в «дочки-матери», прыгать через скакалочку. И однажды он сказал бабушке: «Я пошла к Галочке». Было ему тогда года три.

С буйным мальчишеским племенем Шурик познакомился только в школе. К тому времени его родители уже получили отдельную квартиру в другом районе города. Отправляясь первый раз в первый класс, Шурик и не предполагал встретить там кого-нибудь знакомого. И вдруг увидел Галочку. Оказывается, ее семья тоже получила квартиру в этом районе. Галочка искренне обрадовалась, увидев Шурика. И сразу же рассказала девчонкам про их дружбу. К концу занятий весь класс уже знал, как Шурик играл в куклы, прыгал через скакалку и однажды сказал: «Я пошла к Галочке». И тут вертлявый воображала Валера Галушкинский, который вместо «ш» выговаривал «ф», закричал, захихикал:

— О, Фурик девчатник! Фурик девчатник!

И все мальчишки в классе засмеялись. В эту минуту они все чувствовали себя мужчинами. Один только Шурик был девчатник.

Вот так началась самостоятельная жизнь Шурика в школьном коллективе. Собственно говоря, первые два года она была не очень-то самостоятельной и не очень в коллективе. Самостоятельно в коллективе Шурик лишь сидел на уроках. Во время перемены он сиротливо стоял у стенки в коридоре — либо просто так, либо жевал бутерброд. А после уроков в вестибюле его ждала мама или бабушка, и самостоятельность Шурика заканчивалась. Даже домашние задания Шурик делал вместе с мамой.

Только в третьем классе ему разрешили одному ходить в школу и гулять во дворе. Но мало что изменилось. В мальчишечью компанию он войти не умел. Молча стоял у стенки возле пожарной лестницы и смотрел, как ребята носятся по двору. Даже плакса Леня Монькин не считал Шурика за человека.

А Шурик страдал. Шурик страшно страдал… Он бы все отдал, чтобы быть таким, как Игорь Дмитруха! О, Игорь Дмитруха — великий он человек! Молоток — как скажут хлопцы! Из таких вырастают полководцы, герои и чемпионы. Даже когда после доброй головомойки от завуча Веры Яковлевны он склоняет голову и говорит: «Я больше не буду» — это звучит у него гордо и независимо.

А как он съезжает по перилам со второго этажа! Как лихо сплевывает сквозь зубы!

А самое главное — как он играет в футбол! Ах, как играет в футбол Игорь Дмитруха! Для ребят он — и Блохин, и Буряк, и Бессонов, вместе взятые.

Шурик, не задумываясь, отдал бы всю свою коллекцию значков, чтобы забить хотя бы один гол так, как Игорь Дмитруха. Но Шурик мог только мечтать об этом. Шурик играть в футбол совсем не умел. Ведь футбол — такая штука, в которую в одиночку не научишься, тут даже мама не поможет. Скорее наоборот. Когда Шурик попробовал погонять мяч по комнате и, конечно, нечаянно разбил в книжном шкафу стекло, мама отобрала мяч и выкинула в мусоропровод.

Правда, один раз… Сделав уроки, Шурик вышел во двор и, как всегда, стал у стенки возле пожарной лестницы. Мальчишки — было их человек двадцать — играли они — кто лучше, кто хуже. И чтоб было все по справедливости, да и поинтересней, составы команд постоянно менялись. Оставались прежними только капитаны — Игорь Дмитруха и Валера Галушкинский. Остальные разбивались на пары. Обнявшись, они с минуту шептались между собой, потом подходили к капитанам и спрашивали:

— Мати-мати, что вам дати: яблоко иль грушу?

— Яблоко, — говорил, к примеру, Дмитруха, и тот, кто по условию был «яблоком», шел к нему в команду, а «груша» катилась в команду Галушкинского.

Так вот, в тот день Лене Монькину не было пары. Будь на его месте кто-нибудь другой, он подосадовал бы малость и остался в запасе. Но Леня Монькин был зануда: «А почему я! А я хочу! А я не буду!» Он поднял такой гвалт, что Игорь Дмитруха в конце концов сплюнул сквозь зубы и кивнул в сторону Шурика:

— Иди вон с ним!

Леня подскочил к Шурику, и, даже не спросив, хочет тот играть или нет, обнял его за плечи, и щекотно зашептал в самое ухо: «Ты — дыня, я — арбуз. Пошли!» И потащил его к капитанам:

— Мати-мати, что вам дати: дыню иль арбуз?

Леня подмигнул Дмитрухе, делая ударение на слове «арбуз». Ему, конечно, хотелось в команду Игоря. Но Дмитруха почему-то сказал:

— Дыню!

Может, нарочно, а может, не заметил подмигивания.

У Шурика все внутри онемело — будто он вдруг оторвался от земли и полетел вверх.

— Будешь стоппером, — бросил ему Дмитруха и побежал к центру поля.

Шурик оторопело захлопал глазами — он не знал, что такое «стоппер»… Его вновь охватило ощущение полета, но уже не вверх, а вниз, в пропасть.

— Чего стал, балда! Беги к воротам! — крикнул ему кто-то из мальчишек.

Шурик со всех ног кинулся к воротам.

— Ты куда, растяпа, это же не наши ворота! — снова крикнули ему.

Шурик резко остановился и, как загнанный заяц, рванул в противоположную сторону.

— Стой тут! — дернул его кто-то за руку.

Шурик замер.

Раздался свисток. Игра началась.

Шурик стоял, и сердце его билось, как мяч в сетке ворот. Он не мог разобраться, где «наши», где «не наши». Все сливалось у него перед глазами, мельтешило и дергалось.

— Играй в стенку!.. Замкни штангу!.. Прессинг! — слышал он со всех сторон и ничего не понимал.

И вдруг он увидел — прямо на него катится… мяч.

Шурик оцепенел. Было так страшно, будто катился не мяч, а бомба. Шурик не мог шевельнуться. Мяч подкатился, стукнулся о Шурикову ногу и остановился.

— Пасуй! Пасуй сюда! — услышал Шурик голос Игоря Дмитрухи.

Шурик будто проснулся, засеменил на месте, размахнулся и неуклюже скребнул ногой по земле рядом с мячом. И в этот миг налетел Валера Галушкинский. Ударил по мячу, вратарь с хеком шлепнулся на землю, но было уже поздно.

— Фтука-а! — не своим голосом закричал Галушкинский.

— Ура! Штука! — подхватил Леня Монькин, прыгая на спину Галушкинскому. И еще несколько галушкинских игроков подбежали и стали обнимать своего капитана.

А Шурику показалось, что это его сердце выскочило из груди и вместе с мячом влетело в ворота…

Игорь Дмитруха подбежал к Шурику, пнул его в плечо:

— Хромай с поля, партач! — И закричал Галушкинскому: — Мы играем без стоппера!

Так закончился для Шурика его первый в жизни футбольный матч. Больше никто его играть в футбол не звал. И он сидел у себя на балконе или сиротливо стоял на своем месте, у стены возле пожарной лестницы. И кто знает, сколько бы он еще там простоял, если бы не одно происшествие.

Этим летом, как всегда, Шурик с родителями ездил отдыхать в Евпаторию. А когда вернулся, то узнал, что в их дом переехал знаменитый футболист, капитан команды «Метеор», заслуженный мастер спорта Гелий Бумбарасов. Шурик жил на втором этаже, а Бумбарасов поселился на третьем, над их квартирой. Мальчишки были взбудоражены до крайности и гудели, как пчелы. Еще бы! В их доме жил сам Бумбарасов, железный Бумбарасов! Все болельщики называют его «Директор» — такой он степенный и серьезный: никогда не спешит, не суетится, но самые отчаянные форварды не могут его обойти. Бумбарасов был стоппером. Шурик уже знал, что стоппер — это центральный защитник, главная сила в обороне.

Теперь мальчишки играли в футбол от зари до зари. И так старались, так старались, аж пар шел от них. Каждому хотелось, чтоб его игру увидел и оценил Директор. Правда, Директор дома почти не бывал — то на тренировке, то в отъезде.

Но сегодня Директор дома, это ребята знали точно. Во время вчерашнего матча, который транслировали по телевидению, он получил травму, и видно было, как он, прихрамывая, ушел с поля.

Шурик сидел на балконе и смотрел во двор. Там ребята играли в футбол. С тех пор как к ним переехал Бумбарасов, Шурик чаще всего сидел на балконе. Тут он чувствовал себя ближе других к знаменитому Директору, и ему это было приятно. Он видел, что мальчики то и дело поглядывают на бумбарасовский балкон, и невольно видят его, Шурика, в такой близости к Директору, что наверняка завидуют. Это тоже было Шурику приятно. А когда он порой слышал шаги Бумбарасова у себя над головой, сердце его радостно замирало. И ему хотелось совершить что-то необычное, геройское и чтобы это увидали и ребята, и Директор, и все-все. Эх, если б, например, начался вдруг пожар, и на глазах у всех Шурик вынес травмированного Директора из огня. Или… еще что-нибудь… Но пожара не было. Бумбарасов не курил и с огнем обращался осторожно. Правда, один раз (это было на другой день после приезда из Евпатории) Шурик проснулся среди ночи от какого-то грохота на кухне. Шурик бросился туда и увидел: с потолка льет, а мать и отец, шлепая босыми ногами, подставляют миски, кастрюли, корыто… Мать громко ругалась, а отец ее успокаивал. Потом позвонил Бумбарасову по телефону и сказал:

— Простите, по-моему, у вас что-то творится на кухне. Смотрите, чтоб не испортило вам полы. У нас льет, как из ведра.

Оказалось, что с вечера не было воды. Директор открутил кран и забыл, а ночью вода пошла… Но то было ночью, все мальчишки спали и ничего не видели, и Бумбарасов не был травмированным, и, если уж на то пошло, то выносить бы пришлось Шурика, а не Бумбарасова…

Валера Галушкинский сегодня не играл, он поехал с родителями в село к родственникам. Вторым капитаном был Леня Монькин, и команда Игоря Дмитрухи побеждала с разгромным счетом 23:5. Игорь носился по полю как угорелый. Никогда не играл он так яростно, так вдохновенно — забил восемнадцать голов! Такой триумф бывает, может, раз в жизни. Неужели Директор не видит этого? Нет, не мог он этого не видеть. После каждого гола команда Дмитрухи так ревела от восторга, что стекла звенели. И хоть на балконе Бумбарасова не было, он, конечно же, смотрел в окно. Ну не мог же он не смотреть!

Неожиданно Монькин прорвался к дмитрухинским воротам. Назревал гол. Игорь Дмитруха, спасая свои ворота, изо всей силы встретил мяч сильнейшим ударом и, как говорят футболисты, мяч «дал свечу». Он взлетел высоко-высоко и упал… прямехонько на балкон Бумбарасова. Все так и ахнули, разинули рты и только растерянно переглядывались. Вот уж совсем непредвиденная, позорная комбинация получилась! Идти беспокоить травмированного Директора, извиняться, мы, мол, запулили мяч к вам на балкон…

О! Это значит опозорить себя в глазах знаменитого футболиста на веки вечные. Легче было провалиться сквозь землю.

Игорь Дмитруха стоял белый как сметана.

И тут у Шурика внутри что-то щелкнуло — будто сломался какой-то предохранитель.

Сбоку к Шурикову балкону была прикреплена деревянная решетка, по которой вился дикий виноград.

Шурик влез на перила и начал карабкаться по этой решетке вверх к бумбарасовскому балкону.

Снизу послышались крики: «Смотри! Ух ты! Лезет!»

А Шурик лез и ничего не ощущал, кроме нервной щекотки в горле. А в голове звенела одна отчаянно-радостная мысль: «Я герой! Я герой! И все это видят! Ой, я герой!»

Он почти долез, еще совсем немного… И вдруг ботинок зацепился за виноградную лозу. Стараясь освободиться, Шурик глянул вниз и… похолодел! Он почувствовал высоту. Шурик судорожно сжал пальцы и оцепенел. Он понял, что теперь не сможет оторвать рук от перекладин решетки, не сможет ни взобраться вверх, ни спуститься вниз.

Скользкий страх холодным потом покрыл все его тело. Шурик открыл рот и — не крикнул, нет, голоса не было! — жалобно и растерянно мяукнул, как замученный котенок.

И тут чья-то сильная рука схватила его, оторвала от решетки и потащила вверх.

— Ах ты дурень!.. — сердито крикнул Директор. Он поставил Шурика на балкон и дал ему легкий подзатыльник, потом другой, третий…

Шурик только клевал носом в такт и всхлипывал…

…Три дня он не выходил во двор и даже на балконе не появлялся.

Шурик сгорал от стыда, вспоминая, как Бумбарасов тащил его, будто шкодливого котенка, а потом при всех надавал подзатыльников. На четвертый день пришлось пойти в аптеку — заболела бабушка. И только вышел Шурик из дома, как тут же наткнулся на ребят. Они стояли, разбившись на пары, — готовились к игре.

Заметив Шурика, Валера Галушкинский, который сегодня приехал и только что появился во дворе, по привычке захихикал:

— О, Фурик Бабенко выполз!

Но никто из мальчишек не засмеялся. А Игорь Дмитруха сплюнул сквозь зубы и пнул Галушкинского в плечо:

— Не цепляйся к нему! Он — молоток! Ему  с а м  Директор по шее надавал!

И было в этих словах уважение, а может быть, и зависть.

…На следующий день Шурик стоял во дворе на своем обычном месте — у стенки возле пожарной лестницы.

Но он не просто стоял.

Он согнулся и чуть подался вперед, и поза его выражала напряженное ожидание. Метрах в десяти от него Игорь Дмитруха разгонялся, чтобы ударить по мячу.

Игорь Дмитруха тренировал Шурика Бабенко на вратаря.

* * *

За третьей партой в среднем ряду сидит худенькая девочка с длинной шеей, коротко остриженная под мальчика.

Это Макаренко Нина, или, как называют ее девчата, Макар, а мальчишки — Макаронина.

МАКАРОНИНА

Макаронина считала, что девчонкой она родилась случайно. Ее совсем не интересовало то, что обычно интересует девчат. Она играла в футбол и в хоккей, стреляла из рогатки, рисовала во время уроков на последней странице тетрадки военные корабли, танки, самолеты. И подсмеивалась над девчонками. Одевалась она тоже, как мальчишка, и дома ходила всегда в джинсах или в шортах. И решительно не признавала ничего белого — ни белых кофточек, ни тем более белых платьев — с ее мальчишескими замашками все белое немедленно превращалось в грязно-серое, а то и в черное.

Но мальчишки ревниво относились к такой сопернице. Они редко принимали ее в свою компанию, а если и принимали, то все время старались подчеркнуть, что она все же девчонка, хоть по правде сказать, в футбол и в хоккей она играла не хуже, а даже лучше многих из них. Но такой уж мальчишки народ — не любят они, чтоб девчонки посягали на их права.

А Макаронина будто не замечала высокомерного отношения к ней мальчишек. Гаркнет на нее, к примеру, Игорь Дмитруха или Валера Галушкинский во время игры в футбол:

«Шевелись! Чего пасешься на одном месте?!»

А через минуту она уже кричит Любе Присяжнюк или Тане Вербе, которые спокойненько стоят в сторонке и смотрят на игру.

«Чего пасешься на одном месте?!» Хотя они ей нисколько не мешают.

Девочкам это, конечно, не нравилось. Девочки с Макарониной не дружили. Водились с ней только две ученицы Галочка Билан и Светочка Черненко.

Галочка Билан и Светочка Черненко были неразлучны еще с детского сада. Обе хрупкие, с тоненькими ручками и ножками — будто невесомые. Кажется, дунь на них — и полетят. Всегда в чистеньких платьицах, с большими бантами, они во время перемены, взявшись за ручки, чинно прохаживались по коридору школы, как в фойе театра. Все тетрадки и учебники у них были обернуты белой бумагой, а сами обертки в цветочках и переводных картинках.

Галочка и Светочка олицетворяли собой все девчоночье, что только можно было олицетворять. И на первый взгляд казалось просто странным, как это Макаронина могла с ними водиться.

А дело обстояло очень просто. Макаронина спасла однажды Галочку Билан и Светочку Черненко от хулигана и драчуна из четвертого класса «А» Гришки Гонобобеля.

Гришка Гонобобель ни с того ни с сего начал цепляться к Галочке и Светочке — выбивал у них из рук портфели, кидался огрызками яблок, отнимал переводные картинки и вообще всячески обижал. К тому же делал все это исподтишка, после уроков, подстерегая их по дороге домой.

Галочка и Светочка тихо страдали и только хныкали по углам. Защититься сами они не могли, а жаловаться боялись.

Кто знает, как долго бы все это продолжалось, если бы однажды не подвернулась Макаронина. Она увидала, как в проходном дворе за школой Гришка Гонобобель выбил у Галочки и Светочки из рук портфели, сорвал с подружек банты и с гоготом убежал.

Галочка и Светочка, ни слова не говоря, подняли портфели и тихо захныкали.

Макаронина подскочила к ним:

— Ну! Что же вы?! Ух, я б ему… Эх вы, размазни…

Галочка и Светочка только шмыгнули носиками.

На следующий день Макаронина подошла к Гришке Гонобобелю и громко на весь коридор сказала:

— Если ты, обормот, еще раз хоть пальцем тронешь Галочку и Светочку, я из тебя котлеты сделаю!..

— Что-о?! — густо покраснел Гришка Гонобобель. — Получить захотела?! А ну, хромай отсюда! — и толканул Макаронину.

Макаронина размахнулась и неумело, но звонко шлепнула Гонобобеля по щеке.

Гонобобель кинулся на Макаронину, ткнул ее кулаком раз, другой, сделал подножку (на это он был мастак), и Макаронина упала. Но тут раздался отчаянный крик Шурика Бабенко:

— Хлопцы! «Ашники» наших бьют!

И вмиг как из-под земли выросли Игорь Дмитруха, Валера Галушкинский, Витасик Дьяченко.

Так уж повелось издавна, что «бешники» и «ашники» вечные соперники. И не только Макаронину кинулись защищать мальчишки, но и честь своего славного класса «Б». Но зазвенел звонок, и на этом все кончилось.

Две недели Макаронина гордо, как знак отличия, носила под правым глазом синяк. А когда он стал сходить, даже подмалевывала его.

Зато Гришка Гонобобель Галочку и Светочку больше не задирал. Такие типы, как Гришка Гонобобель, распоясываются только тогда, когда не получают отпора. А стоит дать сдачу, как они тут же утихают. Они не любят осложнять себе жизнь…

Так сама судьба связала Галочку и Светочку с Макарониной чувством благодарности. А Макаронину с ними — гордое сознание собственного благородства.

Это не было дружбой. Слишком они были разные, чтобы дружить. Но когда Макаронина не хотела набиваться в мальчишечью компанию, она звала к себе Галочку и Светочку, и те, конечно, не могли ей отказать.

Так было и в тот сентябрьский день.

Учебный год только-только начался, еще свежи были воспоминания о лете, и на переменах, собираясь группками, ребята живо обсуждали летние каникулы — где кто отдыхал, что с кем случалось.

Валера Галушкинский, захлебываясь, рассказывал, как он с мальчишками тайком убежал в лес из лагеря и до позднего вечера бродил там с разными приключениями. Это было на окраине Киева, в Пуще-Водице. «Под самым носом, а такие приключения!» — вздыхали с завистью ребята.

— А на каланчу лазил? — спросил Витасик Дьяченко.

— На какую каланчу? — вытаращил глаза Валера.

— Ну даешь! Был в Пуще — и каланчу не знаешь!.. Да по дороге на совхоз «Виноградарь». Там теперь жилой массив Ветряные горы. А когда-то был только совхоз. И над ним шефствовал Киевский университет, где учились мои родители. Они ездили в совхоз с культбригадами. Давали концерты самодеятельности. Отец на эту каланчу даже ночью лазил и пел там. А потом мне показывал, и я с ним тоже лазил. Ух, здорово!.. Метров сто, наверно! Стоишь… а внизу лес. Будто на самолете над лесом летишь, ну точно, как на самолете, ведь каланча вверху шатается. От ветра. Аж в груди щекочет. Здорово!..

Валера Галушкинский сразу скис. А Игорь Дмитруха вдруг загорелся:

— Хлопцы! Давайте. А? Давайте махнем туда сегодня!.. Мария Васильевна как раз болеет. Пятого урока не будет. До Пущи каких-нибудь полчаса. На двенадцатом трамвае. С Подола. Я знаю! Я там на шестой линии с детсадом два года на даче был. Махнем! А?.. Что? Слабо́?..

— А что… давай!.. Чего там!.. Запросто!.. — чувствуя необходимость оправдаться, встрепенулся Валера Галушкинский и добавил виновато: — И как я ее не заметил?.. Не в ту сторону ходили, наверно…

— Значит, всё! Идем! — решительно сказал Игорь Дмитруха. — Кто с нами?

Спасокукоцкий и Кукуевицкий переглянулись и оба покраснели.

— Я… мне сегодня… на музыку, — сказал Спасокукоцкий.

— А мне… с мамой… к портнихе, — сказал Кукуевицкий.

Было видно, что оба соврали. А тут еще и Леня Монькин:

— Я бы с радостью, но мама… билеты в кино взяла. Просто неудобно. А то я бы… я бы!.. — и он ударил себя в грудь.

— А мне к больной бабушке зайти нужно, лекарства занести, — опустил глаза Шурик Бабенко. Он говорил правду.

— Эх, вы! Слабаки! Струсили! — презрительно скривился Игорь Дмитруха. — Ну, что ж — мы и одни поедем. Я, Валера и Витасик.

— И я! И я!.. — закричала сразу Макаронина и обернулась к Галочке и Светочке: — Правда ведь? Правда, девчонки? И мы поедем! Правда ведь?..

Галочка посмотрела на Светочку широко раскрытыми глазками и открыла ротик. А Светочка посмотрела на Галочку широко раскрытыми глазками и тоже открыла ротик.

Но ни Галочка, ни Светочка не промолвили ни слова.

Им очень хотелось сказать, что они еще никогда-никогда в жизни не ездили одни так далеко, что мамы их еще не пускают, что… Но они не могли этого сказать. Не могли, не могли они перечить человеку, который спас их от хулигана и драчуна Гришки Гонобобеля…

Макаронина решительно воскликнула:

— Все! Мы тоже едем! Я, Галочка и Светочка!

И победно глянула на «слабаков» — Монькина, Спасокукоцкого и Кукуевицкого.

Игорь Дмитруха тоже глянул на них и процедил сквозь зубы:

— Слабаки!.. Вот Макаронина — молоток! Даже Галочка и Светочка молотки!.. А вы манна каша — простокваша!..

И как ни били себя в грудь Монькин, Спасокукоцкий и Кукуевицкий, это не спасло их от стыда и позора.

Макаронина цвела, как роза.

Сразу же после четвертого урока Игорь, Валера, Витасик и Макаронина с Галочкой и Светочкой в напряженном молчании сели на шестьдесят второй автобус, быстренько доехали до Подола, пересели там на двенадцатый трамвай и покатили дальше.

Трамвай долго плутал среди узеньких улочек, тащился мимо каких-то заводов и фабрик, мимо заросших бурьяном двориков, садов и огородов, за которыми кое-где возвышались белые многоэтажные дома. Наконец он выбрался на площадь Шевченко, где новым микрорайоном заканчивался город, и неожиданно въехал в лес. Будто вырвавшись на волю, трамвай помчал, что было духу раскачиваясь из стороны в сторону и распевая веселые дребезжащие песни.

В открытые окна врывались запахи прелой листвы, грибов и лесной свежести. То и дело по окнам хлестали ветки и с них залетали в вагон листочки — и совсем еще зеленые, и слегка багряные, и оранжевые…

Мальчишки сидели сосредоточенные и серьезные.

У Макаронины глаза сияли.

А Галочка и Светочка сидели бледные, плотно сжав губки, и с опаской поглядывали в окно — в какие дебри везет их этот шаткий, будто пьяный, трамвай.

— Ты хорошо помнишь, где сходить? — осевшим голосом спросил Валера у Витасика.

— А как же! На второй остановке. Там еще такая деревянная будка, а рядом полосатый столб с надписью: «Берегите лес!»

Первая остановка была на опушке леса. А до второй трамвай ехал минут десять. Наконец остановился. В окно они сразу увидали деревянную будку и полосатый столб с надписью.

— А? Что я говорил? Айда! — весело крикнул Витасик, и они всей гурьбой бросились к выходу.

Двери хлопнули, закрываясь, трамвай набрал скорость и через несколько секунд исчез за деревьями. Только рельсы какое-то время еще гудели, будто гигантские потревоженные струны. На остановке остро пахло просмоленными шпалами, разогретыми солнцем. Как всегда на незнакомом месте, все завертели головой, озираясь по сторонам.

Галочка и Светочка оглядывались настороженно, с нескрываемым страхом. Мальчишки, а с ними и Макаронина, бросали взгляды, будто командиры перед атакой.

— А вон еще будка и полосатый столб! — воскликнул Дмитруха.

И вправду, на другой стороне трамвайного пути тоже стояла деревянная будка, а рядом с ней полосатый столб и чуть дальше — другой, оба с надписями.

— Так в какую же сторону идти? — спросила Макаронина.

Валера Галушкинский хихикнул:

— «Так — овраг, и так — овраг… Один указатель — на восток, другой указатель — на запад. А посередине — каменная фигура человека…»

И, поднявши ногу, застыл в уморительной позе. Недавно по телевизору показывали какой-то фильм, и Валера уже несколько дней, и к месту и не к месту, повторял реплики из этой картины. Сейчас это пришлось кстати, и все засмеялись. Даже Галочка и Светочка. Хоть настроение у них было не очень-то веселое.

— Вспомни, вы рельсы переходили или нет? — спросил Игорь.

Витасик задумался, потом решительно мотнул головой:

— Нет! Не переходили! Нет!

— Ну тогда идем! — скомандовал Игорь.

И они двинулись лесной дорогой.

И тогда наверняка

Вдруг запляшут облака, —

бодро запел Витасик, чтобы развеять неловкость, которая возникла из-за этой путаницы с будками и столбами.

И кузнечик запиликает на скрипке, —

дружно подхватили Игорь, Валера и Макаронина.

С голубого ручейка

Начинается река,

Ну, а дружба

Начинается с улыбки, —

звонким эхом катилась по лесу впереди них песня.

— А вы чего не подпеваете? — обернулась Макаронина к Галочке и Светочке.

Те только пожали плечиками и отмахнулись.

— Эх вы, манна каша — простокваша! Уже скисли! Домой, к мамочке захотелось! Ха-ха-ха! — засмеялась Макаронина. — Привыкли за мамину юбку держаться.

Галочка и Светочка покраснели, но ничего не сказали.

Все дальше и дальше заходили они в лес. Прошли мимо еще одной деревянной конусообразной будки, похожей на индейский вигвам. А лес все густел. Вдоль тропинки плотной стеной стояли дубы, березы и лещины, а над ними вздымались стройные стволы сосен, чьи кроны шумели высоко над головой.

Вдруг впереди сразу посветлело. Деревья расступились и открыли большую солнечную поляну. Поляна была не совсем обычной — огорожена островерхими кольями в метр вышиной.

— Что это? — спросила Галочка.

— Загон, — таинственно прошептал Валера.

— Для тигров, — еще таинственнее добавил Игорь.

— И для ягуаров, — не остался в стороне Витасик.

— А что? Думаете, тут нет диких зверей? — с испугом спросила Светочка, и глазки ее сделались большими и неподвижными, как у куклы.

— Идемте назад. Да ну ее, эту каланчу! Уже поздно, — забеспокоилась Галочка.

— Мамы уже там знаете как волнуются! — сказала Светочка.

— Эх вы, маменькины дочки! — возмутилась Макаронина. — Недаром хлопцы вас ни в грош не ставят. Манна каша — простокваша!..

Мальчишки гордо переглянулись.

— Сколько же еще до каланчи? — спросил Игорь.

— Да здесь уж близко, — виновато сказал Витасик. — Мы тогда минут пять шли, не больше.

— А мы уже десять идем, — сказала Галочка.

— Может, мы не в ту сторону пошли? — спросила Светочка.

Витасик опустил глаза.

— Нужно влезть на дерево и посмотреть, — сказал Игорь. — Ты ж говоришь, что каланча высоченная. Так ее с дерева обязательно будет видно.

— Я! Я! Я полезу! — вырвалось у Макаронины и, не дав ребятам опомниться, она первой кинулась к ближайшему дубу и стала карабкаться вверх. Лезть было больно — голые ноги обдирала жесткая кора, но Макаронина, не обращая внимания на боль, лезла все выше и выше, будто боялась, что кто-то из мальчишек ее опередит.

Ей так хотелось именно сейчас, когда подружки раскисли, показать свою ловкость!..

Она добралась уже до середины дуба, как вдруг сухой сучок под ногой обломился, руки не выдержали, и Макаронина, сбивая листья и ветки, полетела вниз.

— Ой! — вскрикнули разом Галочка и Светочка.

Макаронина глухо шлепнулась на кучу листьев и сразу же вскочила.

— Ха!.. Ха-ха!.. Мягкая посадка… Хи-хи-хи… Вот летела! Правда?

Она пыталась говорить бодро и весело, но по глазам было видно, что она еле пересиливает боль…

— Ой! У тебя же кровь! — вскрикнула Галочка.

Левая нога Макаронины ниже колена была окровавлена.

— А-а… Царапина! — махнула рукой Макаронина. — Сейчас листом залеплю и все.

Она подняла с земли листок и приложила к ноге. Но кровь не унималась. Рана была глубокая — падая, Макаронина напоролась на сук.

— Ого-о! — сказал Валера.

— Угу-у! — протянул Витасик.

А Игорь Дмитруха только молча нахмурил брови.

Вся нога Макаронины была уже красной, и пальцы ее, зажимавшие рану, тоже стали красными.

— Вот! Не перестает чего-то… — стиснув зубы, прошептала Макаронина.

— Ого-о! — повторил, но уже тихо и растерянно Валера.

— Угу-у, — едва слышно протянул Витасик.

— Нужно… нужно «скорую помощь»… — каким-то не своим голосом проговорил Игорь. Да где же тут, в лесу, возьмешь «скорую»? Но должен он был хоть что-нибудь сказать, ведь он же был Игорь Дмитруха, командир и заводила.

Мальчишки стояли растерянные и беспомощные. И только хлопали глазами, глядя на Макаронину.

— Смотри ты, не перестает, — прошептала Макаронина. Бледная, губы дрожат. Она уж и сама не на шутку испугалась.

Кругом лес. И никого. До трамвая минут пятнадцать. Да и ходит он через двадцать минут. А кровь течет и течет.

— Нужно немедленно перевязать, — сказала вдруг Галочка и посмотрела на Светочку.

— Чем? — свела брови Светочка.

— А ну, помоги! — и Галочка решительно взялась двумя руками за подол своего белого фартучка. Светочка нагнулась и, ухватив зубами, оторвала полоску.

— Ой! Зачем?! — тихо, одними губами выговорила Макаронина.

— Молчи!.. А ну, давай!.. — И, встав на колени, Галочка и Светочка начали осторожно бинтовать Макаронине ногу.

Одной полоски оказалось мало. И Светочка оторвала новую, уже от своего фартучка. А потом еще одну оторвала Галочка.

Прикосновения их пальчиков были такими осторожными, такими легкими, почти неощутимыми. И будто только от этих прикосновений, боль понемногу утихла, а кровотечение прекратилось.

Макаронина глядела сверху на их склоненные головки. К горлу подступал комок, и она все пыталась его проглотить, чтобы не расплакаться.

А мальчишки стояли молча, не зная, что делать, и выглядели пришибленными…

Перевязав Макаронине ногу, девочки сплели руки «стульчиком» и приказали:

— Садись!

— Да нет, нет! Я сама!

— Садись! — властно повторили они. — Ты разве не знаешь, что тебе нельзя двигаться. Может снова пойти кровь. Ну!

И Макаронина села, обняв их за плечи. А девочки, согнувшись, понесли ее.

Тут уж мальчишки не выдержали:

— Ну, давайте уж мы! Давайте!

Но девочки молчали и несли, пока не выдохлись.

Но и тогда сперва показали, как нужно делать«стульчик», объяснили, что нужно идти в ногу, не шатаясь, и только после этого позволили нести.

Все их наставления мальчишки выполнили послушно, полностью признав девчачий авторитет.

До трамвая дошли без приключений, а на площади Шевченко (опять-таки по совету Галочки и Светочки) пересели в такси и благополучно доставили Макаронину домой.

…Четыре дня Макаронина в школу не приходила.

А на пятый день дверь класса отворилась и… все удивленно ойкнули никто ее сперва и не узнал.

Нина была в хорошо выглаженном платьице, в белых гольфах, а на голове — большой белый бант. И белая повязка на левой ноге совсем не бросалась в глаза.

И все будто впервые в жизни заметили, что Макаронина, пожалуй, даже красивая девочка…

* * *

За первой партой возле окна сидит кудрявенькая девочка с пухлыми губками и симпатичными ямочками на щеках.

Это Ляля Иванова.

Рядом с ней — невзрачная, длинноносенькая, со скромными рыжеватыми косичками девочка, в очках. Это — Туся Мороз.

ЛЯЛЯ ИВАНОВА И ТУСЯ МОРОЗ

Ляля Иванова — это вам не просто Ляля Иванова.

Ляля Иванова — внучка видного ученого, члена-корреспондента Академии наук, профессора Иванова.

Первый раз в первый класс она подъехала на черной «Волге» и с таким букетом цветов, что из-за него не видно было самой Ляли.

Несколько дней Ляля ездила в школу на машине. Но потом учительница Лина Митрофановна поговорила с Лялиной бабушкой, и Ляля стала ходить в школу пешком, как все. Надо сказать, свою бабушку Ляля называла просто — Муся. А дедушку-профессора, на вид молодого и спортивного, называла просто — Гриша. Они ее страшно любили и во всем ей потакали. Ляля, собственно говоря, и воспитывалась у дедушки с бабушкой. Ее родители, геологи, все время были где-то в экспедициях — то по Сибири, то по Средней Азии, и Ляля их почти не видела.

Туся Мороз — это просто Туся Мороз.

Родители ее — самые обычные люди. Отец — инженер в какой-то ремонтной конторе, а мама — экономист.

К тому же мать с отцом разошлись, и Туся живет без отца, только с мамой и бабушкой, которая работает контролером в заводском Дворце культуры. А дедушки нет совсем. Дедушка, инвалид Отечественной войны, умер три года тому назад…

Профессор Иванов очень любит животных. У него две собаки — пудель Артемон и сенбернар Дейк; три кота: сибирский — Кузьма, ангорский — Васька и сиамский — Базилио. А на подоконнике в столовой стоит огромная клетка, в которой качаются десять разноцветных попугайчиков. И есть еще аквариум, где плавает с полсотни блестящих рыбок…

В отличие от своего деда, Ляля ко всему этому зоопарку совершенно равнодушна.

А вот Туся…

Когда Туся в первый раз пришла в гости к Ляле, она онемела от восторга. Она кидалась от кота Васьки к пуделю Артемону, от пуделя Артемона к попугайчикам, от попугайчиков к коту Базилио. И только ойкала.

А перед сенбернаром Дейком она просто окаменела.

Сенбернар и вправду был необычайный: не собака, а гора, с головой, как у теленка. Он смотрел добрыми умными глазами и, казалось, что-то хотел сказать.

— Ой! — тихо вздохнула Туся и, молитвенно сложив на груди руки, присела на корточки. Будто это был не пес, а какой-то идол.

— Ха-ха-ха! — звонко засмеялась Ляля. — Что — испугалась?.. Да он же смирный. Как овечка. Смотри!..

Ляля подбежала к сенбернару, схватила его за ухо и что есть силы дернула.

Дейк покорно нагнул голову. Потом оскалил зубы, будто усмехнулся.

Туся протянула руку и, едва касаясь густой шерсти, нежно погладила Дейка. В глазах ее была такая радость и ликование, что Ляля снова засмеялась:

— Ох и смешная же ты! Собак, что ли, не видела никогда?.. Идем, я тебе лучше свои игрушки покажу.

По дороге Ляля толкнула ногой Артемона («Прочь!»), прогнала с кресла Базилио («Расселся тут!») и кинула подушкой-думкой в Кузьму («А ну-ка, брысь!»). Видно, ей было приятно показывать свою власть над теми, кто вызывал такой восторг у Туси.

Но Лялины игрушки особого впечатления на Тусю не произвели.

Ни заводной слон из Индии, ни игрушечный домик из Америки, ни кукла из Японии, которая умела говорить.

Туся равнодушно слушала Лялины объяснения и посматривала то на Артемона, то на Базилио, то на попугаев.

Наконец Ляля заметила это и сказала:

— А ну тебя! Ничего ты не смыслишь в игрушках. Идем тогда погуляем с Дейком и Артемоном.

Туся так и подскочила от радости:

— Ой! А можно?

— Ха! Спрашиваешь!.. — передернула плечиком Ляля и крикнула через все комнаты: — Муся, мы идем гулять с Дейком и Артемоном!

— Хорошо-хорошо, Лялечка, — послышалось из кухни. — Только долго не ходите, скоро будем обедать.

— Сколько захотим, столько и будем, — сказала Ляля капризным голосом и подмигнула Тусе: — Никуда обед не сбежит.

Бабушка в кухне этого не слышала, да если бы и слышала, то, наверное, ничего своей любимой внучке не сказала бы. Так тут было заведено.

Туся наверняка никогда в жизни не чувствовала себя такой гордой и счастливой, как в этот раз, шагая рядом с Дейком и держа его за поводок.

Прохожие останавливались и улыбались, глядя на них.

А Тусе казалось, что ноги ее не касаются земли.

…С тех пор Туся стала часто приходить к Ляле. Они вместе готовили уроки, играли, рисовали (и Ляля и Туся любили рисовать). Дейк, Артемон, Васька, Кузьма и Базилио привыкли к Тусе. Дейк и Артемон приветливо махали хвостами, Васька и Кузьма ластились, а Базилио, который ласкаться не любил, просто выгибал спину.

Туся непременно здоровалась с каждым из них отдельно. Но больше всех она любила сенбернара Дейка. Всякий раз она старалась принести ему что-нибудь вкусное — кусочек колбасы, конфетку или еще что-нибудь. И угощала так, чтоб не видели ни Артемон, ни Васька, ни Кузьма, ни Базилио. И правда, ведь не могла же она приносить столько, чтобы хватило на всех.

Дейк осторожно, одними губами брал у нее с рук угощенье, глотал и склонял голову, словно в знак благодарности. А она обнимала его и прятала свое лицо в мягкую шерсть…

…И вот однажды, когда Туся и Ляля шли из школы, Ляля вдруг остановилась и сказала:

— Туська, понеси немного мой портфель. А то у меня что-то руки болят. Ну, пожалуйста!

Туся покраснела, но взяла портфель и понесла… В другой раз, когда они дежурили по классу, Ляля сказала, надувши губки:

— Туська, вытри доску, а то у меня заноза под ногтем… Ну, пожалуйста!

Туся снова покраснела, но Ляля так жалобно сморщилась, что Туся взяла тряпку и вытерла доску.

А еще как-то, когда Туся вытащила из портфеля новую шариковую ручку, которую ей накануне подарила бабушка, Ляля воскликнула:

— Ой! Какая хорошенькая! Подари мне! — и, не дожидаясь ответа, бросила: — Спасибо!

Туся так растерялась, что не сказала ни слова и протянула ручку Ляле.

И такое стало повторяться часто.

Сперва Ляля делала это так, чтоб никто не видел и не слышал. Но потом перестала стесняться и говорила уже при всех:

«Туська, возьми, пожалуйста!..»

«Туська, сделай, пожалуйста!..»

«Туська, принеси, пожалуйста!..»

Туся много раз хотела отказаться, хотела даже поссориться с Лялей, но каждый раз вспоминала добрые умные глаза сенбернара Дейка, вспоминала Артемона, Базилио, Кузьму и Ваську — и не могла отважиться. Не хватало духу.

А когда Таня Верба, или Люба Присяжнюк, или еще кто-нибудь из девочек говорили возмущенно: «Чего ты бегаешь за ней, как собачонка?» — Туся только краснела и опускала глаза: «А что такого… Она же вежливо просит!»

Против этого возразить было нечего — Ляля всегда говорила: «Пожалуйста!»

…На новогодний утренник в школу пригласили родителей.

Вместо Лялиных — они, как всегда, где-то странствовали, — пришли дедушка и бабушка.

А из Тусиных родных не пришел никто: мама заболела, бабушка дежурила (у них во Дворце культуры тоже устраивали елку).

Вся школа была разнаряжена. В коридорах висели гирлянды, на окнах были наклеены разлапистые, величиной с ладонь, снежинки, на стенах — смешные карнавальные маски. Из зала неслась веселая музыка.

Концерт еще не начался. Все толклись в коридорах, возбужденно шумели. Ляля, наряженная Снегурочкой, ходила красная и недовольная. Ей было жарко. Ватная шубка Снегурочки сильно грела.

Туся, в легком костюме Дюймовочки, ходила следом за Лялей.

— Туська! — капризно сказала вдруг Ляля. — Пойди купи мандаринок. Вот тебе деньги! Так жарко, просто ужас!.. Ну, пожалуйста!

Туся бросила растерянный взгляд на профессора Иванова. Тусе вдруг нестерпимо стыдно стало перед профессором, и она со всех ног кинулась к буфету.

Профессор, который все слышал, тоже растерялся — раскрыл рот и будто захлебнулся.

— Ляля! — наконец выдохнул он. — Ляля, что ты?! Как же ты?! Как можно!

— А что такого?.. Я же вежливо… Сказала «пожалуйста»… — наивно захлопала глазами Ляля. — Да ну тебя! — обиженно махнула она рукой и пошла по коридору.

Спасокукоцкий и Кукуевицкий хихикнули. Профессор сперва покраснел, потом побледнел, потом снова покраснел. Но потом взял себя в руки.

Спасокукоцкий и Кукуевицкий видели, как профессор подошел к Тане Вербе, склонился и что-то долго ей шептал. Таня сперва удивленно раскрыла рот, потом усмехнулась, закивала головой и куда-то побежала. Но Спасокукоцкого и Кукуевицкого это уже не интересовало.

А потом Игорь Дмитруха и Валера Галушкинский видели, как Таня Верба, собрав в кружок девчонок, что-то им горячо говорила.

Но Игорю Дмитрухе и Валере Галушкинскому не до девчачьих секретов. Игорь и Валера готовили свой секрет — во время выступления Деда Мороза они собирались зажечь бенгальские огни в зале.

Ляля стояла у окна рядом с Тусей и ела мандарин. К ним подошла Надя Травянко и сказала:

— Ляль! Сходи купи мне булочку! Так чего-то есть хочется. Вот тебе деньги. Ну, пожалуйста!..

Долька мандарина застряла у Ляли во рту.

— Ну, пожалуйста! — настойчиво повторила Надя.

Ляля глянула на Надю, потом на Тусю, густо покраснела, хотела что-то сказать, но помолчала, взяла деньги и медленно пошла по коридору.

Ее перехватила Люба Присяжнюк:

— Ой, Ляляха! Ты в буфет? Купи мне шоколадку… Так чего-то хочется!.. Ну, пожалуйста!..

Ляля еще сильней покраснела, так что слезы выступили на глазах, но взяла деньги и пошла дальше. Не прошла она и трех шагов, как ее окликнула Тося Рябошапка:

— Ты что, в буфет? Купи мне пирожное. Эклер. Ты же знаешь, я ем только эклеры… Ну, пожалуйста!..

Ляля прикусила губу.

А к ней уже бежала Таня Верба:

— Ляляха! А мне заварное, слышишь!.. И прямо в зал неси. А то уже начинается!.. Мы пошли. Спасибо!..

И не успела Ляля глазом моргнуть, как девчонки сорвались с места и побежали в зал. Все. Кроме Туси, которая смотрела на Лялю с отчаянием и искренним сочувствием…

Минут через десять Игорь Дмитруха и Валера Галушкинский, которые сидели в зале у окна и уже собрались зажечь бенгальские огни, вдруг заметили, как из двери школы на улицу вышла в пальто нараспашку Ляля Иванова. А за ней дедушка и бабушка. Ляля шла и горько плакала.

Туся по-прежнему ходит в гости к Ляле. Но Ляля уже не посылает ее в буфет, не просит нести свой портфель и вытирать доску.

Между прочим, Ляля до сих пор не знает, какую роль в этой истории сыграл ее дедушка.

* * *

За четвертой партой в левом ряду сидят головастый парнишка с насупленными бровями и курносая девочка с короткими косичками. Одна из косичек забавно торчит вверх, а другая в сторону.

Парнишка — это Костя Швачко, или Котька, или Котяра, или просто Кот.

А девочка — это Зойка Логвиненко, или Заяц.

КОТ И ЗАЯЦ

Котька и Зойка знают друг друга чуть ли не с рождения. Их матери и отцы — друзья детства. Котька и Зойка родились почти одновременно: Котька в январе, а Зойка в феврале. И с тех пор росли не разлучаясь. Дуэтом, в два голоса, кричали, лежа в колясках. Потом одновременно сделали первые шаги в Ботаническом саду. Одновременно болели всеми детскими болезнями. Ходили в один детский сад. И в школу пошли вместе. Да к тому же сразу во второй класс. Так случилось, что когда нужно было идти в первый, Котька сломал ногу. И чтобы он не очень переживал, Зойкины родители решили не отдавать в школу и Зойку. Словом, программу первого класса они освоили дома.

Лина Митрофановна, конечно, посадила их за одну парту.

В школу они ходили вместе. И из школы тоже. Жили в одном доме.

В первый же день, когда Котька и Зойка на большой перемене, взявшись за руки, ходили по коридору, Леня Монькин ткнул в них пальцем и закричал:

— Жених и невеста! Жених и невеста! Ха-ха-ха!

Спасокукоцкий и Кукуевицкий тут же захихикали.

Котька, не говоря ни слова, подошел к Лене Монькину, потянул его одной рукой за чубчик, а другой влепил в самую макушку звонкий щелчок.

— Молодец! — одобрительно воскликнул Игорь Дмитруха: Котькина решительность ему понравилась.

И Леня Монькин не отважился дать сдачи, только загундосил:

— Вот псих — и пошутить нельзя…

Вообще Котька сразу всем понравился. Ловкий и смекалистый был он мальчишка. За что бы ни брался, все у него выходило на диво легко и просто.

Загонят ребята мяч на дерево, кидают, кидают в него камнями, чтобы сбить, а ничего не получается. Котька прицелился — бац! — и мяч уже на земле.

Или закатится стальной шарик от подшипника в узкую щель. Мальчишки мучаются-мучаются, чем только не выколупывают этот шарик — не могут достать. А Котька магнит на ниточке в щель опустит — и нате вам шарик!

Ничего не скажешь, ловкий и смекалистый был он парнишка.

А вот Зойка — полная противоположность. Неловкая и невезучая до крайности, прямо какая-то бесталанная головушка. Всегда с ней что-нибудь случалось. То позабудет что-нибудь, то разольет, то разобьет, то потеряет.

И сама над собой смеется:

«Ах, растяпа я, растяпа!..»

И часто сама себе предсказывала неудачи.

Вот играют во дворе все в салочки. Бегают друг за другом, весело кричат.

Зойка говорит:

«Смотрите, как бы мне нечаянно не споткнуться!»

И через какую-нибудь минуту, смотришь, споткнется и со всего маху летит на землю.

Все смеются.

И Зойка смеется, хоть и морщится, разбитое колено все же болит.

Или дежурит она по классу, нужно цветы полить.

«Ой, смотрите, как бы мне не облиться», — говорит Зойка.

Не успела сказать — глядь и вправду облилась.

«Ну, Заяц!» — смеются ребята. А больше всех сама Зойка.

А Котька только краснеет и брови хмурит. Уже не на всех переменах Котька ходил с Зойкой. Мальчишки все чаще забирали его в свою компанию.

Да Зойка и сама подталкивала его:

«Иди-иди к ним!»

Но в школу и домой они по-прежнему ходили вместе. И сидели за одной партой. И уроки делали вместе. И все у них было как и раньше…

Но один раз перед началом уроков в коридоре Игорь Дмитруха сказал:

— Слушай, Кот! Чего ты к ней липнешь?

Котька покраснел:

— Ничего я не липну… Просто…

— Ну как — не липнешь!.. Прилип. Только и знаешь, что возле нее крутишься.

— Да нет… просто… — Котька нахмурился.

— Слушай, — Игорь Дмитруха положил ему руку на плечо, — слушай, садись со мной! Будем в «морской бой» на уроках играть и вообще…

Котька растерянно заморгал и пожал плечами:

— Да как-то… как-то…

— Да ну тебя! — воскликнул Игорь Дмитруха. — Подумаешь — «друзья детства»! Так что теперь — до пенсии ходить, держась за ручки. Ты же хлопец! Ты молоток! А она… сама же про себя говорит — «растяпа»…

— Да ну… — еще пуще покраснел Котька.

— Все! Идем тебя переселять! — И Игорь Дмитруха решительно направился к парте, где Зойка рылась в своем портфеле и, как всегда, не могла чего-то найти.

— Заяц! — сказал Игорь Дмитруха. — Кот переселяется ко мне! Мы с ним в «морской бой» будем играть и… и вообще.

Зойка на миг застыла с открытым ртом, глянула на Котьку и, сразу опустив глаза, суетливо стала помогать Дмитрухе собирать уже разложенные ею на парте Котькины тетради и учебники:

— Ага… да-да… а как же… конечно…

Котька стоял, уставившись в пол, и не смел поднять на нее глаз.

И только когда сел рядом с Дмитрухой на последнюю парту возле окна, посмотрел в ее сторону.

Зойка улыбалась и кивала ему — все, мол, хорошо. Но Котька по глазам видел, что она страдает. И ему стало не по себе.

Но возвращаться уже было поздно…

После уроков Игорь Дмитруха повел ребят в соседний двор на строительную площадку, где экскаватор рыл котлован под фундамент нового здания. Туда можно было пролезть через дырку в заборе. Но потом приходилось убегать от прораба. Это было здорово и даже не совсем безопасно. Всюду висели предостережения: «Не стой под стрелой!», «Помни, что дома у тебя дети!» и т. д.

Котька и на этот раз показал свою ловкость и вовремя разыскал запасную лазейку в заборе, когда прораб уже совсем близко кричал, размахивая шляпой: «А ну, кыш отсюда, воробьи! Отвечай за вас потом!» И все благополучно удрали через эту аварийную дырку, а потом хвалили Котьку. А он отмахивался, но в душе ему было приятно, и он уже совсем не думал про Зойку…

Чтоб вместе идти в школу, Котька и Зойка каждое утро встречались внизу у подъезда. И всегда ждали друг друга.

На следующий день Котька нарочно запоздал минут на пять. Когда он вышел, Зойки у подъезда не было. Котька почувствовал облегчение. Он не знал, что ей сказать, как объяснить вчерашнее…

Зойка была уже в классе.

Котька нарочито весело поздоровался с ней и прошел к Игорю Дмитрухе.

Зойка улыбнулась и кивнула ему…

Прошло несколько дней.

Теперь на большой перемене и после уроков Котька бегал только с мальчишками, играл с ними в футбол, в казаки-разбойники…

Иногда он замечал одиноко стоящую Зойку, которая смотрела, как они играют.

На миг у него сжималось сердце, но тут кто-нибудь из мальчишек начинал над ним подсмеиваться, и он спешил отвернуться и не смотреть в ее сторону. Он просто старался не думать о ней, так как это волновало его, беспокоило.

— Хлопцы! Сегодня после уроков экспедиция в джунгли! — сказал как-то Игорь Дмитруха.

— Ух ты! — переглянулись Спасокукоцкий и Кукуевицкий.

— Бемц! — выпалил Валера Галушкинский.

Экспедиция в джунгли — это уж точно «бемц». Это было интересно. «Джунглями» в школе называли зеленый уголок возле кабинета биологии. Там было много разных горшков: от порядочной кадки с пальмой до совсем маленьких горшочков с вьющимися растениями, что висели по стенам. Самые разнообразные растения так причудливо переплетались друг с другом — что и вправду казалось, будто ты в джунглях.

Какой соблазн, особенно мальчишкам, залезть в эти «джунгли»!

Но уборщица, грузная Олимпиада Самсоновна, решительно запретила и близко подходить к «джунглям». А с Олимпиадой Самсоновной шутки плохи. Даже усатого десятиклассника она может взять за ухо и отвести к директору.

Но что такое опасность для Игоря Дмитрухи? Для Игоря Дмитрухи без нее жизни нет.

Переждав после уроков минут десять, пока школа опустела, Игорь Дмитруха, Котька и еще несколько мальчишек на цыпочках поднялись на третий этаж.

От самой лестницы мальчишки двинулись по коридору к «джунглям» ползком. Ползли по-пластунски и только сопели.

Двери классов были открыты.

Нигде никого.

Свернули по коридору за угол.

Вот и «джунгли»…

Первым в зеленое переплетение полез Игорь Дмитруха, за ним — Котька. Больше никто из ребят залезть не успел. Игорь Дмитруха вдруг приглушенно вскрикнул: «Олимпиада! Тикаем!» — и ужом выскользнул из «джунглей». То ли ему почудилось, то ли в этом и состоял замысел операции — сказать трудно.

Котька от неожиданности дернулся, ударился обо что-то головой и, выскакивая из «джунглей», услышал, как сзади что-то тяжко грохнулось на пол.

«Свалил горшок!» — мелькнуло в голове. Хотел вернуться, но ноги уже вынесли его за угол в коридор.

— Игорь! — бросил на бегу Котька. — Погоди! Стой! Игорь! Я, кажется, горшок свалил. Вернемся, Игорь!

— Да ну тебя! — отмахнулся Дмитруха, не оборачиваясь.

Котька остановился, тяжело дыша. Прислушался. Тихо. Никто не гонится. Дмитрухе, наверное, почудилось.

Собравшись с духом, Котька на цыпочках пошел по коридору назад.

Дошел до угла и осторожно выглянул.

И…

Зойка сидела на корточках и пыталась сложить расколотый горшок.

Будто кто-то схватил Котьку за горло — у него сперло дыхание. Зойка, которую он предал, старалась скрыть последствия его, Котькина озорства.

Как она тут оказалась? Должно быть, слышала, что они собираются в «джунгли», и увязалась за ними.

Котька будто прикипел к месту, не мог шевельнуться.

И тут, словно из-под земли, возле Зойки выросла Олимпиада Самсоновна.

— Это еще что такое?! Ах ты…

Зойка растерянно заулыбалась:

— Ой!.. Не сердитесь… Это я… Я нечаянно… Я ведь такая растяпа… Это же все знают…

Котька, набрав полную грудь воздуха, тяжко вздохнул и вышел из-за угла навстречу Олимпиаде Самсоновне…

На следующее утро они встретились, как и прежде, у подъезда. И придя в школу, сели рядом за свою четвертую парту в левом ряду.

Игорь Дмитруха не сказал ни слова.

* * *

Леня Монькин сидит один.

Лина Митрофановна уже несколько раз сажала с ним девочек, но ни одна больше двух дней выдержать не могла.

ЛЕНЯ МОНЬКИН

Леня, или, как его еще называют, Ленчик Монькин, страшно не любил женский род, то есть девчонок. Существовали на это свои причины. В раннем детстве он был очень похож на девочку. Возможно потому, что мама отпускала ему длинные волосы, повязывала большой яркий бант и вообще наряжала, как куклу. Незнакомые женщины в троллейбусе всплескивали руками и ахали: «Ах, какая у вас хорошенькая девочка!» Ленчик густо краснел, а мама весело смеялась. Со временем из случайно подслушанного разговора взрослых он узнал, что его мама, оказывается, очень хотела, чтобы у нее была девочка, а вот родился он, Ленчик.

Как видите, у него были все основания не любить девчонок. Да к тому же коварная судьба (может, потому что и сама женского рода!) то и дело подкладывала ему свинью (как видите, тоже женского рода!) — сталкивала с этими девчонками. И всегда выходило так, что девчонки брали верх. То какая-нибудь Таня Верба лучше, чем он, отвечала урок, то какая-нибудь Люда Присяжнюк быстрее бегала, а Тося Рябошапка лучше бросала снежки… Не говоря уже про Макаронину, которая даже в футбол играла лучше, чем он. Ленчик краснел, стискивал зубы и смотрел на них испепеляющим взглядом. Он бы их всех! Но после того, как Надя Травянко при всем честном народе надавала ему тумаков, с девчонками он не связывался. Тьфу! Гори они синим огнем!..

Ленчик был филателистом — собирал почтовые марки. У него было уже три кляссера — специальных альбомчика с кармашками для марок. Больше филателистов в классе не было. Тут Ленчик соперников не имел. Но и триумфа особого тоже.

Когда он принес в класс свои альбомчики, мальчишки сперва обступили его, начали, толкаясь, разглядывать. И Спасокукоцкий с Кукуевицким даже восторженно закричали: «Ух ты!.. Ах ты!..» Но тут Игорь Дмитруха ревниво скривился, вытащил из кармана упаковку заграничной жевательной резинки и стал щедро всех угощать. И ребята тут же потеряли интерес к маркам. А Спасокукоцкий и Кукуевицкий пренебрежительно хмыкнули: «Подумаешь — марки! Барахла-то…» Будто и не они только что ухали и ахали. А девчонки в сторону Ленчика даже не взглянули — то ли зная Ленчиково к себе отношение, то ли по девчачьему своему легкомыслию.

Один только Шурик Бабенко досмотрел кляссеры до конца. И на следующий день тоже начал собирать марки. Однако, собрав девять марок, неожиданно увлекся значками и забросил марки. Впрочем, Ленчик на него не обижался. На мальчишек Ленчик никогда не обижался. Мальчишкам он мог простить все на свете. Ведь то мальчишки!..

Этой осенью Тося Рябошапка принесла в класс новое увлечение — переписываться с девочками из социалистических стран. Летом она отдыхала в Одессе в пионерлагере «Молодая гвардия». Познакомилась там с зарубежными пионерами, исписала целую тетрадь адресов и раздала те адреса подружкам. И вот завязалась бойкая переписка. Таня Верба писала Исмене в польский город Катовицы; Надя Травянка — Эрике в Эйзенах, что в Германской Демократической Республике, а сама Тося Рябошапка переписывалась сразу с тремя — с болгаркой Снежаной из Пловдива, с румынкой Мариорой из Бухареста и Йованкой из югославского города Дубровника.

Теперь у девчонок только и разговоров было, что об этой переписке.

— А Эрика мне написала…

— А я Снежане написала…

— А мне Йованка написала…

Соберутся где-нибудь в уголке или возле чьей-нибудь парты, друг дружке показывают письма, фотографии, сувенирчики всякие. А то сядут, книжками загородятся (чтоб мальчишки не подсмотрели) и пишут: голову набок свесят, буквы странные выводят, разными красками цветочки в уголках писем малюют (это чтоб красивей было) — и сопят.

Ленчику такое дело было бы, как говорится, «до лампочки» (подумаешь, пишут: «А я сегодня пятерку получила…», «А я вчера интересное кино смотрела…»), если бы… не марки. Когда он видел в девчачьих руках заграничные конверты и на них яркие таинственные марки, его глаза загорались, а сердце начинало ныть. Ведь они, стрекотухи писклявые, ничегошеньки в этих марках не смыслят и все равно выбросят (чтоб им пусто было!).

Как-то, перехватив взгляд Монькина, Тося Рябошапка вдруг встрепенулась:

— Ой, тебе, наверное, марку нужно!.. Бери!

И другие девчонки, услышав, тоже ойкнули:

— Ой! Правда! Ты же собираешь! Возьми! Возьми!

Ленчик покраснел, как помидор, презрительно скривился и сказал:

— Спасибочки! У меня такие есть! Сколько угодно!

Ну не мог же он принять от них — о т  н и х! — эту подачку, как вы не понимаете!.. Хоть у него, конечно, таких марок не было!

И еще бо́льшая досада на девчачье племя охватила его.

«Ишь! В марках ни бельмеса не понимают, а им со всего света письма с такими марками идут!.. А я…» И как-то сама собой возникла у Ленчика мысль — а почему бы и ему не начать переписываться с кем-нибудь из братских стран. Это же так просто: написал коротенькое письмо, а тебе пришел ответ, снова написал — и снова ответ, и каждый раз на конверте — марки. Отклеивай и складывай в кляссер… Но кому и куда писать? Где взять адрес? У этих сорок-белобок? Так у них же все адреса девчачьи. А писать девчонке, даже если бы Ленчика на куски резали, он бы не стал. Только мальчишке! Но где же достать адрес мальчишки, который живет за границей?..

И вдруг…

Помог случай (недаром он мужского рода!).

Ленчик взял в библиотеке книжку, которую только что перед ним сдала Надя Травянко, — «Небывалое бывает» Сергея Алексеева. Пришел домой, открыл, а там — письмо. Только, пожалуйста, не думайте, будто Ленчику очень интересно читать чужие письма!.. Но если уж ты такая ворона, что оставляешь свои письма в библиотечных книжках, то кто тебе виноват?

Это уж, извините, не твое письмо, библиотечное.

И его могут прочитать все абонементы — ой! — абоненты.

А если я абонент, то…

Ленчик развернул письмо.

Добрый день, Надя!

Очень спасибо тебе за фото ваш прекрасный Киев. У меня все порядок. Только есть один неприятность. Я поссорился с мой друг Гудрун, что живет в соседстве, в шестой номер. Ну, ты знаешь. Поэтому я теперь переживаю. Не знаю, как сделать назад мир и дружба. Ну, вот! А как ты? Пиши. Буду отвечать. Привет.

Эрика.

У Ленчика сердце так и подскочило. Ой! Так это ж то, что нужно!

Гудрун! Мальчик! Да еще и поссорился с Эрикой. Вот молодец! Наверно, здорово она ему в печенки въелась, эта Эрика. А что ж! Девчонки — они все одинаковые. Что у нас, что у них. Наверняка выставлялась, какая она и красавица, и отличница, и все умеет. А ему это надоело, и он сказал ей по-немецки: «Катись от меня подальше!» И теперь она, вишь ты, переживает, не знает, «как сделать назад мир и дружба». Наверно, сама такая же, как Надька Травянко, если с ней переписывается. И тот Гудрун еще, гляди, разлопоушится да и помирится с ней. Надо ему написать, предостеречь, поддержать.

Адрес есть. Раз по соседству, значит, на той же самой улице. Правда, фамилии не знаю. Но Эйзенах город небольшой. Значит, и дома там-небольшие. И вряд ли в шестом доме будет много Гудрунов. Такое необычное имя. Может, он и на весь Эйзенах один.

Ощущая жар в груди и дрожь во всем теле, Ленчик сел писать письмо.

Добрый день, Гудрун! — бодро начал он. — Пишет тебе Леонид из Киева. Не удивляйся, что я пишу. Просто наши девчата переписываются с вашими. И мне стало известно, что ты поссорился с Эрикой. Она теперь переживает и не знает, как с тобой помириться. А ты не переживай. Я уверен, что это она виновата. У нас тоже девчонки вредные, и мы с ними воюем. С ними иначе нельзя.

Давай будем переписываться. Пиши мне, а я тебе.

С международным приветом

Леонид Монькин.

Ленчик подумал-подумал и приписал:

Я собираю марки. А ты?

Он перечитал письмо и остался им очень доволен. Здорово написано, не то что девчачьи ахи-охи… Гудрун оценит. И приписку сделал ловко. Ничего не просил, а сразу каждому дураку ясно, что нужно прислать марок.

Ленчик пошел на почту, купил специальный международный авиаконверт и отправил письмо.

А то, Травянкино письмо, чтобы она ни о чем не догадалась, подсунул ей в грамматику — пусть думает, что сама туда положила.

И стал ждать ответа.

День ждет, два, три… Ждет неделю…

Каждый день несколько раз заглядывает в почтовый ящик. Даже отважился спросить женщину-почтальона. Та усмехнулась и весело сказала: «Пишут».

За это время Ленчику даже приснился международный вагон.

Ему приснилось, что на его имя прибыл из-за границы целый вагон марок. И он не знает, куда эти марки деть. Железнодорожное начальство требует, чтобы он немедленно разгружал свой вагон, а мама не соглашается, чтобы он заваливал всю квартиру марками…

Так было во сне. А наяву — ни марок, ни писем не было.

Прошла еще неделя. И три дня. Ничего.

Кроме газет, журнала «Барвинок» да счетов за междугородные переговоры родителей — ничегошеньки.

Ленчик прямо возненавидел почтовую сумку почтальона (у-у, тоже женского рода!..).

В конце концов он махнул рукой: «А! Наверно, этот Гудрун не получил моего письма. Фамилию я ж не написал. Ну и пусть! Очень надо!»

И вот когда он уже совсем махнул на письмо рукой и перестал ждать, пришел ответ.

Возвращаясь из школы, Ленчик встретился у подъезда с почтальоншей. Та заулыбалась и весело сказала:

— А-а! Товарищ Монькин?! Леонид?! Тебе письмо! — Она быстро перебрала в сумке большую кипу писем, вытащила одно и подала ему.

Занемелой рукой Ленчик взял длинный конверт. И, растерявшись, даже забыл поблагодарить почтальоншу. Та, все еще улыбаясь, вошла в подъезд, а он остался на улице.

На левом краю конверта была наклеена синенькая полоска, на которой белыми буквами написаны иностранные слова, а с правого края — разноцветные марки — целых семь! На одной — дяденька в очках, на другой — какие-то дома, на третьей — причудливый орнамент, а на четырех других — невозможно красивые птицы со сказочным опереньем. У Ленчика аж дух захватило. Таких марок у него еще не было.

«Молодец, Гудрун! Ух, молодец! Просто молоток!»

Дрожащими пальцами Ленчик разорвал конверт.

На землю выпали цветные открытки — вид какого-то старинного замка. И еще одна — поменьше. На оборотной стороне этой открытки было написано:

«Леониду от Эрики и Гудрун.

На дружбу-фройндшафт».

Ленчик перевернул открытку и… сердце его остановилось. С цветной фотографии, обнявшись, улыбались ему… две девчонки!..

Если бы ему сейчас прямо на голову упал с неба марсианин, — Ленчик не был бы так поражен. Гудрун девчонка!.. Это было невероятно. Этого не могло быть! Эрика же писала: «Мой друг Гудрун», «Тот, что живет в соседстве…» И вдруг Ленчик вспомнил: «Только один неприятность…» Да это ж она просто… просто сделала ошибку. Еще плохо знает язык — путает падежи и роды. А он-то, олух: «У нас тоже девчонки вредные, и мы с ними воюем. С ними иначе нельзя…» Вот тебе и «один неприятность»!.. Ох уж смеялись, наверное…

Из подъезда вышла улыбающаяся почтальонша.

— Ну что — дождался? Приятно получать письма, правда? О, да еще и от девчат! — она глянула на фотографию, которую он не успел спрятать, и подмигнула ему.

Лучше бы она ударила его своей сумкой по голове!

«Дождался»! Вот уж точно, дождался! Только чего?

Ой! Что ж теперь будет!

Эрика и Гудрун, конечно же, написали Наде Травянко, а та теперь раззвонит по всей школе… И… «У нас тоже девчонки вредные…» Ну дадут теперь ему эти девчонки! Задразнят, засмеют — жить не захочешь!.. Хоть на край света беги!

На следующий день Ленчик в школу не пошел.

С утра заохал, застонал и сказал маме, что очень болит голова и горло. Мама, конечно, с тревогой ощупала его лоб и, хотя температуры не обнаружила, сказала, чтоб сидел дома.

До полдня Ленчик пролежал на тахте, перебирая и разглядывая марки. Для новых семи марок он отвел отдельную страницу кляссера. Что бы там ни было — не выбрасывать же их!

Лежал, рассматривая марки, и думал.

А эти Эрика и Гудрун, видно, ехидные девчонки. Ни слова ему не написали, только послали фотографию. Мол, смотри, дурачок, и будь умнее. Догадайся сам, в какую лужу ты сел со своим письмом! Марок ему, видишь ли, захотелось! Барахольщик! Так вот тебе эти марки, клей их себе хоть на нос! Но за эти марки ты еще поплатишься! Слезами умоешься!

И так Ленчику стало худо, так худо, что показалось, будто он и вправду, заболел. И голова вроде бы заболела и горло… И температура как будто стала подниматься.

А дома — никого. Мать с отцом на работе, придут только вечером.

Ленчик почувствовал себя таким одиноким и несчастным, и так ему стало жаль себя, что он… заплакал.

И в это время в дверь позвонили. Ленчик вскинулся: «Неужели мама?» Когда он болел, мама иногда отпрашивалась с работы и приходила сразу после обеда.

Ленчик быстренько вытер слезы и побежал отворять.

Открыл дверь и… оцепенел.

На площадке с портфелями в руках стояли Таня Верба, Тося Рябошапка, Люба Присяжнюк и Надя Травянко.

— Ты что? Захворал?

— Почему тебя не было в школе?

— Мы принесли тебе уроки.

— И пришли проведать. Я получила письмо от Эрики.

Ленчик съежился, втянул голову в плечи и попятился.

— Ой, девочки, он на самом деле больной! — сказала Тося Рябошапка. — Смотрите, какой бледный!

— И… и заплаканный! Смотрите! — вскрикнула Люба Присяжнюк.

— Ой, что у тебя болит? — заохала Таня Верба.

— Ему нужно немедленно лечь! — воскликнула Надя Травянко.

И не успел Ленчик опомниться, как девчонки подхватили его под руки, потащили к тахте и силой уложили.

«Ну, сейчас начнется!» — с отчаянием подумал Ленчик и закрыл глаза — он не хотел видеть их торжествующих лиц.

На какой-то миг девчонки притихли. А потом…

— Ой, — прошептала Тося Рябошапка. — Смотрите, как ему плохо!

— Кажется, потерял сознание! — ужаснулась Таня Верба.

— Бедняга! — прошептала Люба Присяжнюк. — Видите, какой он впечатлительный. А мы…

— А мы, — вздохнула Надя Травянко, — мы же всегда считали, что он противный… А он взял и помирил Эрику и Гудрун.

Ленчик приоткрыл один глаз — смеются или нет? Но девчонки и не думают смеяться. Лица их были серьезны и озабоченны.

— Так ведь и пишут, — снова вздохнула Надя Травянко. — «Нас помирил ваш хороший товарищ, Леонид Монькин. Передайте ему много спасибо!» И что он там такое написал?..

И вдруг Ленчик все понял. И совсем открыл глаза. Ну конечно! Ведь он же написал Гудрун, что Эрика мучается, и Гудрун стало совестно, и она первая побежала мириться (ведь это же так важно, чтоб кто-нибудь сделал первый шаг!). Ну конечно же, сам того не желая, он помог им помириться. И никто над ним теперь не будет смеяться и ехидничать.

Горячая волна нежданной радости внезапно охватывает Ленчика, и он не может сдержать улыбку. Девчонки смотрят на него и тоже открыто и радостно улыбаются.

И тут ему вдруг приходит на ум, что радость — женского рода… И дружба, между прочим, тоже…

Но мир все-таки мужского…

* * *

Однако хотя доброта — тоже женского рода, это совсем не значит, что мужской род начисто ее лишен.

Вон за последней партой в левом ряду у стенки сидит малый. Он будто из другого класса, старше всех и выше ростом. Это…

ФИГУРА

Когда он первый раз вошел в класс, Игорь Дмитруха всплеснул руками и закричал:

— Ух ты! Фигура!

И это прозвище сразу прилипло к нему.

Он был выше всех в классе на целую голову, а то и на две, с длинным смешным носом и длинными руками, которые торчали из коротких рукавов. Угловатый и нескладный, он ходил, шаркая полусогнутыми ногами, а правой рукой махал и загребал назад, будто бил себя по невидимому хвосту.

Звали его Юра Хитрюк.

Он учился бы уже в пятом, но целый год проболел и даже лежал в больнице. Он жил во Львове, а после болезни переехал в Киев.

Фигура был добродушный, незлобивый и мягкий. Игорь Дмитруха распознал это сразу. Имея на всякий случай за спиной своих «адъютантов» — Лесика Спасокукоцкого и Стасика Кукоевицкого, он подошел к новичку, который молча занял свободное место на последней парте в левом ряду, и с ехидной вежливостью спросил:

— Слушайте, дядя, вы правила поведения учеников знаете? Они висят в каждом классе!

— Н-ну з-зна-аю, — враз покраснев, торопливо сказал новичок (он еще и заикался!).

— Ой, сомневаюсь! — покачал головой Дмитруха. — А что гласит пункт восьмой?.. Пункт восьмой правил для учащихся гласит: «Приветствуй учителей и других работников школы, знакомых и товарищей. Выполняй правила уличного движения». А вы? Вы нас приветствовали?

— Я… я… кивнул…

— Ах, вы «кивнули»! А где же ваше здрассте? У нас говорят: «Здравствуйте, дорогие друзья!»

Спасокукоцкий и Кукуевицкий хихикнули.

— Прекратить! — цыкнул на них Дмитруха.

Спасокукоцкий и Кукуевицкий тут же умолкли.

— Ну, поздоровайтесь, уж будьте так добры! — кротко сказал Дмитруха.

Фигура неторопливо поднялся из-за парты и, склонивши голову набок, криво усмехнулся:

— Н-ну… Зд-драссте… дорог-гие д-друзья…

— Вот! Это — другое дело!.. А ну, дорогие друзья, поприветствуем и мы Фигуру!

Дмитруха, как дирижер, взмахнул руками, и весь класс хором прокричал:

— Здра-ствуй, Фи-гу-ра!

А потом, повторяя за Дмитрухой, все прокричали еще три раза:

— Фиг-ура! Фиг-ура! Фиг-ура! — точно так же, как кричат «физкульт-ура!».

И всем сразу стало весело. И Фигуре тоже. Он от души смеялся вместе со всеми. Видно, он любил шутки и веселых людей. И Дмитруха, должно быть, ему понравился. Он даже хотел что-то сказать, но тут вошла учительница, и начался урок.

А на перемене Дмитруха подошел к Фигуре, который подпирал в коридоре стенку, и сказал:

— Нет! Все-таки ты правил для учащихся не знаешь! А что гласит пункт седьмой? Пункт седьмой гласит: «Разумно проводи свободное время: читай книжки, принимай участие в работе кружков, занимайся физкультурой»… А ты чем занимаешься? Стоишь как столб. Непорядок. Ну-ка, выполняй правила!.. Давай займемся физкультурой. Посмотрим, на что ты способен. Ну-ка, отойди от стены! И когда Фигура послушно отошел, Игорь Дмитруха воскликнул: «Гоп!» — и мигом вскочил ему на спину. От неожиданности Фигура покачнулся и едва не рухнул.

— По коням! — закричал Дмитруха.

Спасокукоцкий вскочил на Кукуевицкого, Валера Галушкинский на Шурика Бабенко, Леня Монькин на Витасика Дьяченко. И лихая кавалерия затопотала по коридору, пока властный голос завуча Веры Яковлевны: «Сейчас же прекратить!» — не прервал ее галопа.

— А ты молодец, Фигура! Здорово гарцуешь! — сказал Игорь Дмитруха, когда они возвращались в класс — Объявляю тебе благодарность и награждаю орденом Буцефала!

Он вынул из кармана значок с изображением конской головы и собственноручно приколол Фигуре на грудь.

— Спас-с-сибо! — покраснел тот и захлопал глазами.

А Спасокукоцкий и Кукуевицкий посмотрели на него с неприкрытой завистью и досадой — они почуяли, что утрачивают расположение командира. И не ошиблись. Такой уж характер был у Игоря Дмитрухи — он, не задумываясь, вмиг менял своих приближенных. И хоть Спасокукоцкий и Кукуевицкий оставались пока что «адъютантами», но первым и ближайшим стал с этого дня Фигура.

— Фигура! За мной! Вперед! — командовал Дмитруха и мчал по коридору.

А за ним, махая и загребая назад правой рукой, неуклюже бежал на полусогнутых ногах Фигура.

— Фигура! На первый этаж! В спортзал! — кричал Дмитруха и, дробно стуча, сбегал по лестнице.

А за ним, махая и загребая назад правой рукой, неуклюже переступал через две ступеньки Фигура.

— Фигура! За компотом и пирожками! Короткими перебежками! — давал команду Дмитруха и, расталкивая всех, летел в буфет.

А за ним, махая и загребая назад правой рукой, на полусогнутых неуклюже обегал встречных Фигура…

— Тю! Прямо, как собачонка! — украдкой хмыкали Спасокукоцкий и Кукуевицкий, забыв, как совсем недавно точно так же бегали они сами…

Рассказывая кому-нибудь про Фигуру, Дмитруха называл его теперь уже не просто «Фигура», а «мой Фигура»:

«Посмотрели бы вы на моего Фигуру…», «Мой Фигура ходит во как!.. Смехота!..», «Вызывает математичка моего Фигуру, а он подняться из-за парты не может — я его за хлястик к спинке привязал. Ха-ха-ха!..».

Под настроение Дмитруха складывал про него шутливые стихи:

Попросим мы, друзья, Фигуру

Собрать за всех макулатуру!

Стоит Фигура, как скульптура,

Не хлопец, а карикатура!

Ну, а Фигура… Юра так долго (целый год!) лежал в больнице, и так истосковался по мальчишескому братству, и таким веселым геройским хлопцем казался ему Дмитруха, что не замечал ни его покровительственного тона, ни насмешливых слов, ни обидных шуток.

А может, замечал, но прощал. А может, просто такой уж мягкий, добродушный характер был у него.

И на все дмитрухинские «шутки» Фигура только широко улыбался, показывая крупные неровные зубы.

Но один раз…

Один раз Игорь Дмитруха принес в школу пистолет.

Ребята аж застонали, увидев этот пистолет, глаз не могли отвести. Никто сроду не то что в руках не держал, — никто даже не видел такого пистолета.

Это был пневматический пистолет, который стрелял резиновыми пульками. На десять метров бил так, что оставлял на теле синяк.

Игорю привез откуда-то этот пистолет его старший брат-спортсмен.

Два раза выстрелить Игорь дал только Фигуре. По одному разу стрельнули Спасокукоцкий и Кукуевицкий. Больше стрелять Игорь не дал никому.

На большой перемене Игорь Дмитруха, гордый и независимый, как никогда, размахивая пистолетом, помчался во двор. Мальчишки из класса, все до единого, завистливо соня, молча побежали за ним.

Чтоб никто из старшеклассников не помешал, подались в соседний двор, за сараи, где никого не было.

Фигура мелом нарисовал на стене сарая мишень, и Дмитруха начал стрелять. Нужно отдать ему должное — стрелял он хорошо. Меткий все-таки этот малый, Игорь Дмитруха! И всякий раз, как он попадал в цель, Фигура с истинным восторгом восклицал:

— Вот молодец!.. Ух ты! Вот молодец!..

Вдруг из-за сарая появился маленький полосатый котенок. Посмотрел на ребят, повел хвостиком и тихо мяукнул.

У Игоря Дмитрухи глаза так и загорелись.

— Внимание! — прошипел он. — Начинается охота на бенгальского тигра!

И, выставив вперед руку с пистолетом, стал подкрадываться к котенку.

— Н-не н-надо! — умоляюще сказал Фигура.

— Молчать! — огрызнулся Игорь. — Прекратить разговоры! Не мешать охотнику!

И, прицелившись, выстрелил. Котенок дернул лапкой и жалобно мяукнул. Но почему-то не убегал. Он был, наверно, еще глупый и не понимал опасности.

Фигура в два шага подскочил к котенку и схватил его на руки.

— Што-о?! — вскипел Дмитруха. — А ну, отдай бенгальского тигра!

— Н-не отдам! — глядя исподлобья, тихо произнес Фигура. — Ем-му же б-больно! — Длинные в чернильных пятнах руки, торчащие из коротких рукавов, бережно прижимали к груди котенка.

— Отдай сейчас же бенгальского тигра, карикатура заикашная! — зло прошипел Дмитруха и схватил котенка за хвост. «Бенгальский тигр» хрипло, почти без голоса, замяукал.

И тут случилось неожиданное.

Фигура взял Дмитруху двумя пальцами за нос и прищемил так, что тот вскрикнул и отпустил котенка.

Тогда Фигура осторожно поставил котенка на землю, спокойно одним движением вырвал у Дмитрухи пистолет и закинул на крышу сарая. Потом сгреб Дмитруху и поднял на руки (все-таки он был старше на год и выше на голову).

Дмитруха беспорядочно задрыгал ногами.

Фигура отнес его к луже под водосточной трубой, положил ничком на землю, притиснул сверху коленом, взял одной рукой за чуб и начал носом макать в лужу, приговаривая:

— П-пункт последний правил поведения для учащихся г-гласит: «Б-береги природу! Охраняй ж-животных!» А ты что делаешь? А? А ну, говори, б-будешь мучить ж-животных? Б-будешь?

Мальчишки стояли молча. Только Спасокукоцкий и Кукуевицкий хихикнули, но переглянулись и сразу замолчали.

А Фигура методично макал Дмитруху носом в лужу и приговаривал:

— Б-будешь? Г-говори — б-будешь?

Дмитруха хотел что-то сказать, но только пускал в лужу пузыри.

Наконец он не выдержал:

— П-пусти! Ну п-пусти! Не буду б-больше! П-пусти!

И Фигура сразу отпустил.

Издалека донесся звонок на урок. Мальчишки все так же молча, не говоря ни слова, повернулись и побежали в школу. За ними, махая и загребая правой рукой, на полусогнутых неуклюже бежал Фигура.

А капитан футбольной команды, верховод и командир Игорь Дмитруха сидел на корточках возле лужи под водосточной трубой и горько плакал. И можно было подумать, что это он наплакал целую лужу…

* * *

За второй партой в левом ряду у стены сидит рыжий, как огонь, мальчик с мохнатыми насупленными бровями. Это Тимка Довганюк. Как и Фигура, он недавно в классе — с третьей четверти прошлого года.

Рядом с ним сидит белобрысый курносый Павлик Назаренко, редактор классной стенгазеты. Если бы перед Новым годом кто-нибудь сказал Павлику, что он будет сидеть за одной партой с рыжим Тимкой, Павлик громко рассмеялся бы:

— Что?! Да я лучше в клетке с тигром буду сидеть! И приятней и безопасней…

Перед Новым годом у Павлика были причины так говорить.

Потому что…

ПАВЛИК НАЗАРЕНКО И ТИМКА ДОВГАНЮК

Завтра — Новый год.

На фасадах домов, украшенных гирляндами электрических лампочек, большими цветными буквами написано: «С Новым годом!» О празднике красноречиво напоминают веселые улыбки красноносых Дедов Морозов, выставленных в витринах магазинов.

Праздничное настроение охватывает всех.

Павлик одевается и выходит во двор. Пушистые белые хлопья мелькают перед глазами и холодят щеки… И снегу так много!..

Вы когда-нибудь лепили снеговика?.. Ну, тогда вы, конечно, знаете, какое это веселое и вместе с тем кропотливое дело. Оно требует серьезности, таланта и, главное, старательной дружной работы. Имеется в виду не какой-нибудь чахленький снеговичок-подросток, а настоящий солидный новогодний снеговик — двухметрового роста, с ведром вместо шляпы, с морковиной-носом и с метлой в могучей руке. Снеговик, который всю зиму напролет стоит во дворе, вызывает всеобщий восторг и удивление.

Вот такого-то снеговика и лепила вся их компания, когда Павлик вышел во двор. В этом дворе жило целых восемнадцать человек из их класса.

Работа только началась, и Павлик сразу же присоединился к друзьям.

Скоро на пригорке возле забора выросло туловище снеговика.

Девчата побежали за метлой и ведром, а Вася Дубчак, который уже второй год ходит в художественную студию, начал лепить голову снеговика. Все завороженно следили, как бесформенный ком снега оживал прямо на глазах. Вот уже видны уши, рот, подбородок, угольки-глаза… Большая толстая морковина пристроилась над губами — и вот симпатичный толстяк-снеговик весело усмехнулся, будто благодаря за то, что ему дали жизнь.

Это было так здорово, что все захлопали в ладоши.

— Эх, жаль, что весной он растает, — вздохнула Тося Рябошапка.

— Ничего, до весны еще далеко! — беспечно махнул рукой Валера Галушкинский.

— Во всяком случае, до весны простоит — это факт! — с обычной уверенностью сказал Игорь Дмитруха.

— А то нет?! Простоит!

— Абсолютно!

— Х-ороший снеговик!..

А снеговик усмехался, и всем казалось, что он даже подмигивает — непременно, мол, простою до самой весны!

И вдруг…

Из-за забора вылетел камень и ударил снеговика по голове так, что всех запорошило снегом. С грохотом покатилось ведро-шляпа. Веселая усмешка снеговика рассыпалась на тысячи серебристых снежинок.

Несколько мгновений снеговик стоял без головы. Но тут же другой камень бухнул ему в грудь, снеговик пошатнулся, метла выпала из его руки, и он упал.

— Бу-га-га! — из-за забора показалась голова мальчишки в мохнатой шапке-ушанке.

— Рыжий!

— Ах ты гад рыжий!

— Пожарная команда!

Они почем зря ругали парня, но даже не двинулись с места, чтобы поймать его и дать ему взбучку. Они хорошо знали, что это безнадежное дело. Он был неуловимый.

Презрительно усмехаясь, мальчишка в насмешку помахал рукой и пропал…

Зовут его Тимка. Но никто никогда не называет его так, а некоторые даже и не знают его настоящего имени. Для всех он — ненавистный Рыжий, «пожарная команда».

Вот уж полгода — откуда он только взялся такой — тянется эта отчаянная вражда. Он и они: он — один, их — восемнадцать, десять мальчишек и восемь девчонок. Но это вовсе не значит, что на их стороне перевес. Наоборот, потому они так и ненавидят его, что ничего не могут с ним сделать. Даже Игорь Дмитруха признал свое бессилие.

Сколько всяких обид от него!..

У Тимки большие, навыкате, бледно-голубые глаза, наглые и насмешливые: «Бесстыжие глаза», — сказала про них Таня Верба. Все лицо в мелких веснушках, словно какой-то шутник-маляр брызнул на него золотистой краской. А волосы, как жар, огненно-красного цвета.

Ну, конечно же, он — Рыжий. Это первое слово, какое срывается с языка, когда увидишь его. И какие же обидные язвительные оттенки приобретает оно в устах его восемнадцати врагов!

Рыжий Тимка хорошо знает, как к нему относятся, и не оттого ли в его выпученных глазах то и дело вспыхивают злые огоньки. Эти огоньки разгораются в пламя мести, и вскоре «вражий лагерь» уже дрожит в бессильной ярости.

Рыжий расстраивает игры, всем мешает и все портит. Сколько раз они пробовали отлупить его, но это им не удавалось. Тимка такой отчаянный и верткий, что всегда вырывается и наутек, оставляя на лицах врагов синяки и ссадины.

За две недели до Нового года Тимка заболел. Все почувствовали себя счастливыми. Во дворе настали тихие, мирные дни.

В канун Нового года все и думать забыли про Тимку. Будто его и вовсе не было.

И вот сегодня…

Они молча стоят посреди двора и чуть не плачут, глядя на жалкие останки снеговика.

— Ну — все!.. Капец!.. — стиснув зубы, цедит Игорь Дмитруха. — Сегодня не будем портить себе праздник, а завтра… подловим и дадим ему так, чтоб на всю жизнь запомнил! Все!

— Правильно! — поддерживает Валера Галушкинский.

— Абсолютно! — соглашается Ленчик Монькин.

Итак, решено. Завтра же, в первый день Нового года, с пакостями Рыжего будет покончено. Или он, или они.

В гнетущем молчании все расходятся по домам.

…Павлик слоняется по празднично убранным комнатам. На душе у него тошно. Из головы не идет Рыжий Тимка. Такого снеговика развалил! Ну чего он лезет? Чего хочет от них? Для чего все время шкодит? Ну, погоди, завтра тебе будет!

В воображении Павлика встает картина справедливого суда над Рыжим Тимкой. Мальчишки лупят его, приговаривая: «Это тебе за снеговика!.. А это за поломанный скворечник!.. А это за футбольный мяч!..»

— Павлик, вынеси мусор, — говорит из кухни мать.

Павлик одевается и выходит во двор.

На дворе уже совсем темно. Снег валит густыми хлопьями и кружит белым роем в лучах фонаря, который висит у ворот. Как раз там стоят мусорные ящики. Павлик выбросил мусор и повернулся, как вдруг заметил возле забора какую-то темную фигурку. Фигурка возилась в снегу на том самом пригорке, где еще совсем недавно стоял снеговик. Что можно делать одному там, в потемках? Кто это?

Павлик хотел было крикнуть, но почему-то передумал. А вдруг вор? Или шпион?.. А-а глупость! Откуда может взяться тут, во дворе, шпион? И все-таки Павлик осторожно поставил ведро в снег и, крадучись, подался вдоль забора к фигурке.

Снег бьет в лицо, набивается за ворот, но Павлик не обращает внимания. Все ближе, ближе.

Вот он уже слышит голос — фигурка что-то бормочет приглушенно. И… Павлик аж присел от неожиданности. Он узнал голос Рыжего! Малодушный страх сковал тело Павлика и холодом проник в сердце. Павлик хотел убежать, но ноги словно приросли к земле и, бессильные, не смогли двинуться с места.

Тем временем Рыжий, не замечая его, продолжал возиться на пригорке, что-то тихонько бормоча. Павлик прислушался. То, что он услышал, так удивило его, что он забыл про страх.

— Игорек, а ну возьмись, браток!.. А ты, Павлик, с того края заходи! Разом! Взяли! Галочка, не крутись под ногами, а то еще придавим невзначай. Вася, отойди, тебе еще работы хватит. Ты художник. Ты будешь лепить голову. Ну-ка, хлопцы! Разом!..

Только теперь Павлик разглядел, что делает Рыжий. Рыжий лепил снеговика! Один, огромный ком снега уже стоял на пригорке, а Рыжий катал второй. Он лепил снеговика один. Если закрыть глаза и не смотреть, то казалось, что все восемнадцать тут, рядом с ним. Рыжий называл каждого по имени, обращался к каждому и сам отвечал за них. И голос у него был такой добрый, что даже не верилось, что это говорит Рыжий. Это было невероятно: Рыжий изображал всю их компанию. И себя самого считал их другом. Тут, в одиночестве, когда никто из них не знал и не видел этого, Рыжий дружил с ними со всеми…

Тимка подкатил второй ком к первому, обхватил его руками и пытался поднять. Он стонал от натуги, ноги его скользили по снегу, он падал, вставал и снова силился поднять, но тяжелый ком не поддавался. И как он ни подбадривал себя — все напрасно. Он был один. А одному такое не под силу. Рыжий глубоко вздохнул и вдруг припал к забору, спрятав лицо в согнутый локоть.

Его плечи начали вздрагивать.

Рыжий плакал!

Он плакал тихо, сдерживая всхлипывания и тяжело дыша. Так плачут только те, кто редко плачет и стыдится своих слез. Так плачут одинокие и гордые люди.

Павлик почувствовал, что сердце его кто-то стискивает все сильнее и сильнее и слезы наворачиваются ему на глаза. Он вдруг понял все. Он понял, как тяжко Рыжему, как страдает он от своей одинокой жизни, как опротивело ему враждовать с ними и как хочется дружить…

И тут Павлику припомнился случай, который так удивил его когда-то. Однажды он увидел, как Рыжий встречал свою маму на трамвайной остановке. Она работала водителем трамвая и приходила домой поздно. Рыжий иногда подолгу ожидал ее на остановках. И вот Павлик стал свидетелем как раз такой встречи.

Рыжий — этот дерзкий и злой забияка — припал к матери, как совсем маленький мальчонка, и нежно так и тоскливо шептал: «Мамочка, родненькая! Я так соскучился без тебя…»

Ух как удивился тогда Павлик! «Ишь, — подумал он, — как придуривается!»

А выходит, что нет. Выходит, Рыжий не такой уж злой. Он добрый и нежный. Только очень гордый и самолюбивый. И затравленный, как волчонок. Ведь они же никогда не сказали ему доброго слова. Даже когда он не задевал их. Гнали его, дразнили и насмехались над ним. Трудно теперь выяснить, кто первый начал и кто больше виноват — он или они. Но так уж сложилось, и поздно о том говорить.

Ясно одно: Рыжему очень худо. Ему намного хуже, потому что он один.

Еще совсем недавно, каких-нибудь полчаса назад, Павлик люто ненавидел Рыжего, ненавидел и боялся. А теперь…

Павлик решительно поднялся, вышел из-за своего укрытия и подошел к большому снежному кому, рядом с которым лежал еще один — поменьше. Они должны были стать туловищем снеговика.

— Тимка! — крикнул он и не узнал собственного голоса.

Рыжий вздрогнул и поднял голову.

— Тимка! — повторил Павлик. — А ну-ка, помоги мне! Давай поднимем этот ком. Вдвоем мы его осилим. Знаешь, ты здорово придумал — слепить сейчас снеговика. Вот хлопцы завтра удивятся! Вот будут рады! Ну-ка, давай!

Первое утро Нового года — ясное, солнечное, радостное. Небо чистое и безоблачное, и снег так слепяще искрится на солнце, что даже глазам больно…

Во дворе веселый гам. От звонкого смеха вздрагивают заснеженные ветки деревьев. Ребятишки катаются на санках, барахтаются в пушистом снегу, играют в снежки.

А на пригорке, у забора, стоит снеговик. Он не очень красивый, чуть-чуть кривобокий, но ужасно симпатичный. Прищурив один свой глаз-уголек, снеговик обводит взглядом всю компанию. Сколько их? Девятнадцать! Да! Не восемнадцать и один, а девятнадцать!

И снеговик радостно улыбается…

А после зимних каникул Тимка Довганюк перешел к ним в школу, в их класс «Б».

И только теперь они узнали, что из-за этой вражды он полгода не хотел переходить сюда, а каждый день ездил в школу на противоположный конец Киева, где раньше жил…

* * *

За предпоследней партой в правом ряду у окна сидит паренек в синей спортивной блузе от тренировочного костюма с белыми полосками на рукавах и на вороте. Это Вовка Онищенко, один из лучших спортсменов не только в четвертом «Б», но и во всей школе, а может быть, даже и в городе. У него второй разряд по плаванию и первый по прыжкам в воду. Он не раз на соревнованиях занимал призовые места. Вовка, так сказать, спортивная гордость школы.

А в этом году случилось вот что…

ВОВКА ОНИЩЕНКО

— По-про-шу-у ти-ишины!.. Урок начался.

Но тишина пришла не сразу — еще с минуту слышалось шарканье ног и переговоры.

Учительница математики Мария Васильевна терпеливо ждала.

Наконец гомон утих.

— Кто не выполнил домашнее задание, поднимите руку. — Класс не шевельнулся. — Хорошо. Тогда начнем.

Палец учительницы медленно ползет по журналу, по синему столбику фамилий, а глаза поверх очков внимательно оглядывают класс.

Вовка пригнулся, прямо лег на парту грудью, спрятав голову за спину Витасика Дьяченко, сидящего впереди. Тело напряглось, словно перед прыжком, а в голове только одно: «Неужто не пронесет? Неужто не пронесет? Не…»

— Онищенко!

«Все!..» Вовка тяжко вздохнул, медленно поднял крышку и встал, повесив голову, как осужденный. Он ничего не говорит, да и к чему?.. Учительница и без слов все поняла.

— Садись! Единица «с обманом»!

Потом она вызвала Любу Присяжнюк, и та стала бойко отвечать урок.

Вовка не слушает. Вовка сидит, подперев кулаком щеку, и исподлобья смотрит на Марию Васильевну. Смотрит с такой бессильной яростью и отчаянием, как может смотреть только побежденный на победителя.

Что она наделала этой своей единицей!.. Что она наделала!.. Все пропало! Сергей Петрович ни за что на свете не допустит Вовку к соревнованиям. Ни за что на свете!.. Его тренер Сергей Петрович — железный человек.

Да что и говорить — в спортивной школе, куда ходит Вовка, это закон: у кого плохие отметки, к воде не подходи.

А как Вовка ждал этих соревнований! Городские ведь! Первые три призера едут в Лейпциг на международную встречу породненных городов — Киева и Лейпцига.

Лейпциг… Международные соревнования… Представляете?..

А у Вовки были реальные шансы на призовое место. Сам Сергей Петрович сказал: «Если хорошо отработаешь вхождение в воду, твой прыжок «сальто с пируэтом» может потянуть на девять баллов».

Сам Сергей Петрович… И вот… Ну, конечно, он, Вовка, виноват… Конечно… Ну, не выучил…

Но вчера же по телевизору был хоккей. Большой хоккей! СССР — Канада. Матч с канадскими профессионалами!.. Люди добрые, разве же можно было в это время готовить уроки? А перед этим тренировка. А позавчера — такие две серии шли в кино, закачаешься! Что? Нельзя уж и посмотреть? Все видели, а ему нельзя?.. Когда уж эти уроки делать? Ночью, что ли?.. Сергей Петрович сам говорил, что переутомляться нельзя, а то потеряешь спортивную форму.

Да к тому же Вовка был абсолютно, ну абсолютно уверен, что его не спросят. Ведь Мария Васильевна его совсем недавно вызывала. И поставила тройку с плюсом. С плюсом! Вполне хорошая оценка… Спокойненько можно было его, Вовку, сегодня не трогать. Но ведь нет же — вызвала! Назло… Ну как к ней можно относиться после этого?..

И что это вообще за учительница?! Какая-то чудачка.

А отметки какие она ставит! Это ж комедия, а не отметки! Ни у одного учителя в мире не бывает таких отметок. И выдумала же! Единица «с обманом» (Единица, обведенная кружочком, единица за обман — это когда сразу не признаешься, что не выучил урока)! «Двойка — почти тройка» (2—3) — это когда старался, готовил урок, но ничего не вышло. А плюсы и минусы!.. Тройка с двумя минусами. Четверка с тремя минусами. Пятерка с плюсом. Просто плюс без всякой цифры (когда хорошо ответил на частный вопрос).

Какие-то допотопные оценки. И куда только директор смотрит?..

А это надоевшее в начале каждого урока: «По-опрошу ти-ишины!»

Выговаривает она эту фразу, растягивая слова и смешно складывая свои сморщенные старческие губы дудочкой.

Ну что за учительница, скажите на милость! Карикатура! Смехота!

…На столе у Марии Васильевны лежит портфель. Старый потертый кожаный портфель, на крышке которого белеет похожая на параллелограмм металлическая пластинка с надписью, тоже стертая и поцарапанная, так что слов уже не видно и надпись разобрать невозможно. Этому портфелю очень много лет, наверное, в два раза больше, чем Вовке. А она все еще его носит. Такое старье! Не может купить новый. Просто противно смотреть.

Вовке почему-то вспомнилось, как он однажды летом встретил случайно Марию Васильевну в Ботаническом саду. Она сидела на лавке с маленькой белокурой девочкой лет пяти. Та капризничала, кривила губки и не хотела есть хлеб с маслом.

— Настуся, ну съешь хоть кусочек. Я тебя прошу, — ласково уговаривала ее Мария Васильевна.

Настуся отворачивалась и махала своей пухленькой ручкой:

— Ой, отстань, ба! Сказала не буду, и все. Не приставай!

Словом, Мария Васильевна ничем не отличалась от тех многочисленных бабушек, которые целыми днями гуляют со своими внуками в Ботаническом саду, — кто с шитьем, кто со старой зачитанной книжкой, и каждая с неизменной кошелкой, в которой бутылка молока да завернутые в бумагу бутерброды.

И как всякая капризная внучка, беленькая Настуся имела над Марией Васильевной беспредельную власть. Трудно было поверить, что это та самая Мария Васильевна, которая безжалостно выводила в классном журнале единицы «с обманом» и другие страхолюдные оценки.

Как не любил теперь Вовка Марию Васильевну!.. Больше всех на свете!

…В соревнованиях Онищенко не участвовал. Сергей Петрович оказался и вправду железным человеком. И хоть Вовка, утратив всякую гордость, старался оправдаться, доказывал, что это случайно, что он не виноват, и даже, чуть не плача, клялся: «Я больше не буду», — ничего не помогло.

Мало того! Когда в классе узнали, что Вовку не допустили к соревнованиям, все с гневом накинулись на него.

— Ты что — сдурел?! — кричала Макаронина. — Схватить единицу перед самыми соревнованиями!.. Это ж нужно уметь!

— Не мог решить какой-то несчастной задачи! — вторила ей Надя Травянко.

— Ты же не только себя подвел! Ты же подвел всю команду! — захлебывался Валера Галушкинский.

— Мы на тебя так надеялись! — чуть не плакала Таня Верба. — Думали, у нас в классе будет чемпион. А ты…

— Пигмей! — резал ему в глаза Игорь Дмитруха. — Ты же Сергея Петровича знаешь как подвел!.. Ему же за тебя, может быть, заслуженного тренера дали бы. Пигмей! — Игорь Дмитруха был признанный авторитет в спортивных делах.

Как горько Вовке было слушать эти укоры! Сердце его разрывалось на части. Он был страшно самолюбив. А самолюбивые люди в своем унижении стараются обвинить кого угодно, только не себя. И Вовка винил во всем Марию Васильевну. «Все она, все из-за нее!» — в бессильном отчаянии думал он.

Он усердно готовил уроки и ждал. Ждал, что Мария Васильевна вот-вот его вызовет, он блестяще ответит, получит пятерку с двумя плюсами и скажет: «А между прочим, я же и тогда все отлично знал. Только у меня очень болела голова, и я не мог отвечать. А вы даже не спросили меня, в чем дело. Вы сразу поставили единицу «с обманом». И я промолчал — из принципа. Вы же видите, что я все знаю. А вы… Эх вы!.. Вы испортили жизнь не только мне, но и моему тренеру Сергею Петровичу. Из-за вас ему не присвоили звание заслуженного тренера. Можете радоваться!..» Гордо подняв голову, он выйдет из класса. И Мария Васильевна наконец поймет, как она была несправедлива и жестока. Но будет поздно.

Такую благородную и красивую месть придумал Вовка.

Но Мария Васильевна все почему-то забывала вызвать его. К тому же в этом году она стала прихварывать, и ее уроков часто не бывало. И невысказанные благородные слова Вовки звучали в его душе — никому не слышные.

Настал март. Всюду еще лежал снег, ночами мороз частенько разукрашивал окна причудливыми узорами, но в воздухе уже пахло не по-зимнему, свежо и задористо, — прелой прошлогодней листвой и набухшими почками. А когда выпадали погожие безоблачные дни, на пригорках из-под снега проступали черные проталины влажной земли. Проталины будто дышали мартовским воздухом.

Близилось 8 Марта — Международный женский день. По традиции, в классе женщин поздравляли накануне — седьмого.

Вовка целый месяц мастерил маме подарок — чемоданчик-аптечку со множеством отделений и ящичков для лекарств (Вовкина мама работала врачом на «скорой помощи»). Но вручить его утром не смог — мама спала после ночного дежурства.

Поэтому Вовке не сиделось на уроках. Ему не терпелось побежать домой и торжественно поднести маме подарок. Он боялся — а вдруг мама, проснувшись, подумает, что он вообще ей ничего не подарит в этот день?

Как долго тянутся сегодня уроки! И как назло последним был урок Марии Васильевны. Этот урок казался Вовке просто нестерпимым.

Вовка уже не думал о том, чтобы Мария Васильевна вызвала его. Ему сегодня было не до того.

Ну что она тянет? Могла бы в конце концов и чуть пораньше отпустить. Все-таки праздник. Да и сама ведь женщина. Пусть бы шла праздновать.

Но Мария Васильевна, должно быть, не понимала этого. Она дотянула объяснение урока до самого звонка. Когда прозвенел звонок, ученики сразу засуетились, доставая портфели. Но с места вставать не отваживались — Мария Васильевна все еще стояла у стола.

Было непонятно, чего она мешкает, раньше ведь никогда не задерживалась в классе после звонка.

Мария Васильевна сняла очки, провела рукой по утомленным глазам и улыбнулась какой-то странной, дрожащей улыбкой. Потом тихо, как будто самой себе, сказала:

— Вот и закончился мой последний урок… Всего вам доброго, дети…

Наконец-то! Вовка рванулся с места и выскочил из класса. Но в коридоре вдруг остановился. Что такое? За ним никто не выбежал. Мария Васильевна, видно, еще что-то говорила. На миг Вовка заколебался: «Как-то нехорошо вышло». Но потом решил: «А! Наверно, говорит, чтоб мы своих мам поздравили с праздником. Сами знаем! Не возвращаться же из-за этого», и побежал домой.

Мама очень обрадовалась Вовкиному подарку. Она была так растрогана, что слезы навернулись ей на глаза. И все потому, что Вовка сам, собственными руками, смастерил аптечку. И хотя подарок отца — шерстяной костюм — стоил дорого, он все же проигрывал рядом с Вовкиным. Чувствовалось, что отец завидует сыну. Торжествующему Вовке даже стало жаль отца. И он из благородства начал хвалить его подарок, но мама сказала, что Вовкин все равно лучше.

Настроение у Вовки было таким, как будто он совершил геройский поступок, это очень приятно. Когда мать и отец наконец взялись за свои дела, Вовка пошел к соседям. Соседи, конечно, все уже знали про подарок и тоже стали хвалить Вовку. Правда, значительно сдержаннее, чем родители. А восьмиклассница Нюрка и совсем ничего не сказала. Она крутилась перед зеркалом, куда-то собираясь. Такое Нюркино поведение не понравилось Вовке.

— Куда ты так расфуфырилась? — спросил он.

— Как это — куда? — подкрашивая ресницы, пискнула Нюрка, — в школу. На торжественное собрание, посвященное 8 Марта.

Вовка хмыкнул — подумаешь, счастье, торжественное собрание! Нюрка сегодня его раздражала.

— Слушай, Вовка, — она обернулась, — чего же ты скрывал, что ваша Мария Васильевна уходит на пенсию? Ее сегодня на собрании торжественно провожают.

— Что-о? — от удивления Вовка аж рот разинул.

Нюрка внимательно посмотрела на него:

— Ты что — не знал?

— Да нет… А что тут такого?.. Подумаешь…

Теперь уже Нюрка хмыкнула:

— Тоже мне — фрукт! Отношение называется. Все-таки — на пенсию…

Вовка пробормотал что-то невнятное и выскочил из комнаты.

…Игоря Дмитрухи не было дома. Витасик Дьяченко пошел в кино. Шурика Бабенко забрала к себе тетка. Валера Галушкинский пошел с мамой к портнихе. Ну, как назло — никого. Даже Таня Верба — Вовка пересилил себя и забежал к ней, хоть никогда не ходил домой к девчонкам, — и та была в библиотеке.

У Вовки голова пошла кругом. Как же так? Как он мог не понять ее слов: «Вот и закончился мой последний урок…» И выскочил. Даже не подождав, что она скажет дальше. А она что-то еще говорила. Конечно, говорила. Прощалась. И вышло так, будто Вовка нарочно выбежал, чтобы не присутствовать при этом. И Мария Васильевна попрощалась со всем классом. Со всеми, кроме него…

Ну и пусть!.. Кстати, злополучную единицу «с обманом», конечно, теперь можно считать недействительной. Не будет новая учительница обращать внимание на эти страхолюдные оценки.

Нет! Нехорошо все-таки вышло. Ну что бы ему подождать еще минутку… И тогда — вместе со всеми. А так: все вместе, а он — один. И Вовка вдруг почувствовал себя одиноким-одиноким. Такое у него бывало, когда он запаздывал и прогуливал урок или когда его выгоняли из класса. Ему тогда казалось, что все делают что-то правильное, нужное, но для него теперь уже недосягаемое. И становилось тревожно и как-то страшновато…

Вовка осторожно проскользнул в дверь школы и, воровато оглядываясь, стал подниматься по лестнице на второй этаж, где находился зал. Вовка знал, что на такие торжественные собрания учеников младших классов не приглашают — а только старшеклассников. Знал также, что если его увидят, то отправят домой — дисциплина есть дисциплина. Но Вовка не мог не прийти сейчас в школу. Что-то тянуло его сюда неудержимо, как тянет, говорят, преступника на место преступления.

Когда Вовка подкрался к дверям, послышались громкие аплодисменты — наверное, закончилось чье-то выступление. Дверь осталась приоткрытой, и Вовка видел часть зала и сцену, где расположился президиум. В центре президиума сидела Мария Васильевна. Очевидно, ее уже начали провожать, так как все аплодировали и смотрели на нее, а она одна не аплодировала. И лицо у нее было взволнованное и такое растерянное, как бывало в классе, когда поднимался шум. И казалось, она сейчас встанет и по привычке скажет: «По-опро-ошу-у ти-ишины-ы!» Но она не встала и не сказала. А встал Павел Павлович, учитель физкультуры, который тоже сидел в президиуме, только с краю. И сразу в зале стало тихо, очень тихо, так что Вовка даже затаил дыхание, чтобы не выдать себя.

— Дорогая Мария Васильевна…

Вовка не узнал голоса Павла Павловича — мужественный и властный на уроках, сейчас он звучал тихо и смущенно.

— Дорогая Мария Васильевна… Вы знаете, что я не умею выступать и говорить речи. Вы хорошо это знаете. Вы даже укоряли меня за такую особенность, когда я был еще Павликом-Равликом[1], вашим учеником. В этой самой школе вы были нашим классным руководителем. Но сегодня я не могу не выступить. Сегодня из нашего коллектива уходите вы, самый дорогой для меня человек, мой бывший учитель и мой нынешний товарищ по работе… Эх, не умею я говорить… Но, знаете, я ведь благодаря вам стал учителем… Хотел быть таким, как вы… И не знаю… может… Да что я говорю… Не то я говорю… Мария Васильевна, родная, дорогая вы моя… Спасибо вам за все, что вы сделали для меня, для нас, для всех, кого вы учили. А их сотни, тысячи… Наша школа навсегда останется для вас родным домом. Вы не покидаете нашу семью, а просто, просто…

Павел Павлович вдруг покраснел, заморгал, потом вышел из-за стола, подошел к Марии Васильевне, склонился и поцеловал ей руку. Он какое-то время так и стоял, склонившись и припав губами к ее руке. А Мария Васильевна другой рукой гладила его по голове и что-то шептала. Глаза у нее были влажные и часто-часто моргали.

В зале царила мертвая тишина. Вовка весь съежился. Ему стало казаться — будто все здесь уже знают, что он стоит за дверью, и знают, как он невзлюбил Марию Васильевну, и знают даже, какую «благородную» месть придумал для нее. И такою жалкой и никчемной показалась Вовке эта «благородная» месть, построенная на уловках и лжи, что захотелось убежать, но он не мог двинуться с места.

Снова послышались рукоплескания, а потом на сцену вышла какая-то не знакомая Вовке девятиклассница. Она говорила звонким торжественным голосом, каким обычно декламируют стихи на школьных вечерах самодеятельности. От волнения Вовка плохо слушал, но одна фраза сразу дошла до его сознания: «Ваши единицы «с обманом» учили нас честности и правдивости».

Единица «с обманом»! Это же была последняя его оценка у Марии Васильевны. И вообще это была последняя единица «с обманом», которую поставила Мария Васильевна: после Вовки больше никто не получил такой оценки. А Вовка так и не исправил ее. Она осталась теперь у него навеки.

Будут у Вовки и четверки, и пятерки, но никогда ему не исправить этой единицы «с обманом». Потому что оценки ему будут ставить другие учителя. А Мария Васильевна уже никогда не поставит ему ни «двойки — почти тройки», ни четверки с двумя минусами, ни пятерки с плюсом — никогда. И Вовка вдруг впервые понял всю безнадежность и непоправимость короткого слова — н и к о г д а. Его охватило отчаяние.

«Но ведь и то, что я сейчас стою под дверью и подслушиваю — это ведь тоже обман, это нечестно. Неужто я всю жизнь буду врать и делать что-то нечестное? Неужели на всю жизнь мне одна оценка — единица «с обманом»?»

Может быть, потому что Вовка был захвачен своими мыслями, а в зале снова захлопали, — он не услышал шагов. И только когда кто-то толкнул его, он резко обернулся. Позади стояло четверо семиклассников: три ученицы и с ними Костя Лось, которого Вовка хорошо знал. Тот тоже был заядлым спортсменом — чемпионом школы по гимнастике. Семиклассники держали в руках две корзины с цветами.

— Чего стоишь на пороге? — спросила Вовку белокурая девочка, которая несла корзину в паре с Костей.

— Да это Вовка Онищенко. Из четвертого «Б». Прыгун в воду, — скороговоркой выпалил Костя. — Мария Васильевна у них преподавала. Пришел, наверное, приветствовать от класса, запоздал и боится, чудак, войти… Ну, пошли, старик! Давай быстрее, а то кто-нибудь снова начнет выступать, тогда неудобно.

Тут Костя ловко подтолкнул Вовку коленом, и тот очутился в зале. Все произошло так неожиданно и молниеносно, что Вовка не успел сказать ни слова.

Аплодисменты, которые уже затихали, раздались с новой силой. Весь зал поднялся и стоя аплодировал, пока семиклассники несли на сцену корзины с цветами. Проход между рядами стульев здесь узкий, Вовке некуда было деться, и он, бледный, перепуганный насмерть, поневоле шагал перед семиклассниками, ощущая себя, как во сне.

И вот Вовка — на сцене. Семиклассники ставят цветы на стол президиума и тут же возвращаются назад в зал. А Вовка, вдруг утратив над собой власть, торчит на месте в каком-то отчаянном оцепенении.

Директор школы Осип Гаврилович некоторое время вопросительно смотрит на него, потом улыбается и неожиданно говорит:

— Слово имеет ученик четвертого класса «Б» Онищенко Владимир.

У Вовки потемнело в глазах. Невыразимый страх охватывает его. Как это случилось? Для чего он здесь? Что делать?..

Все тело у Вовки — будто чужое. Особенно руки. Он не знает, куда их деть. Они мешают ему. Он то закладывает их за спину, то засовывает в карманы, то сжимает так, что трещат суставы…

Все ждут. Вовка молчит.

— Говори, Онищенко, не стесняйся, — ласково приглашает директор.

— Ну! «Дорогая Мария Васильевна…» — шепотом подсказывает Павел Петрович, который сидит совсем близко.

— Дорогая Мария Васильевна, — машинально повторяет Вовка, пугается собственного голоса и замолкает.

Но уже поздно. Теперь нужно что-то говорить. И слова вырываются сами собой — судорожные, бессвязные, неудержимые…

— Я… у меня… Я ничего не хотел… Я просто… У меня… единица «с обманом»… последняя… больше ни у кого… И я не исправил… Не успел просто… Я хотел… Учил… Честное слово… Теперь все-все знаю… Честно…

Вовкин голос вдруг задрожал, сорвался, перед глазами поплыли огненные круги. Вовка рванулся с места, кинулся в глубь сцены и, забившись в угол, горько заплакал.

Тут он почувствовал, как кто-то обнял его за плечи и куда-то повел. Он шел, закрыв лицо руками, и ничего не видел.

Потом, все еще всхлипывая, он сидел на диване, и кто-то в молчании гладил его по голове. А когда Вовка наконец успокоился и открыл глаза, то увидел, что сидит в учительской, а рядом с ним — Мария Васильевна, и больше никого.

Заметив, что Вовка уже не плачет, Мария Васильевна улыбнулась ему и почему-то шепотом, хотя никого в комнате не было, сказала:

— Глупенький, глупенький мой хлопчик! Ишь что выдумал! Нет у тебя никакой единицы «с обманом». Ты ее только что исправил. Слышишь?.. Исправил. Не каждый способен осознать свою вину и громко при всех признаться. Только честный человек…

Пройдет много лет, Вовка станет Владимиром Ивановичем, инженером, космонавтом, а может, и учителем, но никогда в жизни он не забудет этой минуты и этих слов.

* * *

Перед Вовкой Онищенко рядом с Любой Присяжнюк сидит чернявый, цыганистый Витасик Дьяченко. Витасик — первый ученик в классе, круглый отличник. Но он совсем не похож на тех горе-отличников, которые ничего, кроме уроков, не знают и знать не хотят. Когда вертлявые хорошисты и троечники весело играют в футбол, они все сидят за столом, уткнувшись носом в книжку.

И Витасик, конечно, любит читать, но его тянет также поиграть в футбол, в казаки-разбойники, в салочки… А иногда он не чурается и таких ребячьих затей, какие, казалось бы, совсем не к лицу круглому отличнику. Как, например, с этим Фантомасом…

ВИТАСИК ДЬЯЧЕНКО

Витасик волнуется. Витасик страшно волнуется. Сегодня у его старшего брата, девятиклассника Романа, — премьера. Первая в жизни премьера! И не в какой-то там школьной самодеятельности, а в театре. В Народном театре Механического завода, в самом настоящем театре, на спектакли которого продают билеты и которым руководит заслуженный деятель искусств Анатолий Сергеевич Алмазов.

Роман хочет стать артистом, мечтает поступить в Киевский театральный институт. И какая же это была радость, когда Алмазов, разыскивая по школьным драмкружкам хлопца-исполнителя на роль Яшки в пьесе «Именем революции», выбрал именно его, Романа.

И вот сегодня премьера.

Роман с самого утра ушел в театр на последний прогон перед премьерой. А Витасик ходит и волнуется. Ему кажется, что если бы он сам выступал, то так бы не волновался. Он очень любит своего брата.

Витасик долго бродил около гигантских колонн заводского Дворца культуры. Его так и тянуло хоть одним глазком… Но двери были заперты, и он повернул к дому.

Возле подъезда его окликнули:

— А мы тебя ищем. Айда с нами!

Он обернулся.

Это был Игорь Дмитруха со всей ватагой. У Витасика не было сейчас желания идти с ними, но и не хотелось, чтобы они подумали, будто он трусит. И он пошел.

Возле крайнего дома на их улице, который только в этом году заселили, они остановились.

— Ты станешь тут, ты на углу, а ты на лестнице, — приказывал Игорь, тыча мальчишек в грудь пальцем. — А мы с Витасиком туда!

Настороженно озираясь, он шмыгнул в подъезд.

Витасик за ним.

По-кошачьи, бесшумно поднялись они по лестнице. Вот уж и пятый этаж. Возле пятьдесят восьмой квартиры перевели дух, прислушались. Игорь вытащил из кармана мел и написал на двери большими буквами: «Берегись Фантомаса!» Потом оба в страшной панике, будто за ними гнались волки, загремели вниз по лестнице, пулей выскочили из подъезда и уже всей гурьбой пустились наутек.

Это началось недели две назад, когда мальчишки посмотрели фильм «Фантомас». Все, конечно, были под впечатлением. Особенно Игорь Дмитруха. Он выпячивал нижнюю челюсть и по-фантомасьи дико хохотал. И где только мог, писал мелом «Фантомас».

Как-то под вечер, когда все сидели и думали, что бы еще такое выкинуть в духе этой страхолюдины, возле них остановился приземистый незнакомый мужчина в берете. Посмотрел на стену, где было нацарапано здоровенными буквами «Фантомас», поморщился и сказал:

— Вы бы, ребятки, стерли это… бог знает что! Дом-то ведь новый… Разве для того вас грамоте учили?

И хоть он говорил довольно миролюбиво, Игорь Дмитруха ощетинился:

— А мы тут при чем? Вы видели? А докажите!

Человек ничего на это не ответил, подошел и сам стер надпись. Посмотрел устало на ребят:

— Эх, вы… писатели! — и пошел.

Игорь Дмитруха не любил, когда ему делали замечания. Глаза его вспыхнули:

— Фантомас таких обид не прощает!.. Ха!.. Ха!.. Ха!.. Нужно проследить, где он живет.

И мальчишки, сгибаясь в три погибели и держась поближе к стенам, устремились за незнакомцем.

Жил он в крайнем новом доме, в пятьдесят восьмой квартире. В тот же день на со двери появилась надпись: «Берегись Фантомаса!» Война была объявлена!

И хоть был это самый обыкновенный дяденька и фамилия его была простая (на первом этаже висел «Список жильцов», где они прочитали: «58 — Захарченко В. Г.»), но разыгравшееся мальчишеское воображение делало его таинственным, загадочным и опасным.

Завидев во дворе приземистую фигуру, Игорь Дмитруха приглушенно выкрикивал: «Захарченко!»

И вся фантомасья ватага кидалась врассыпную…

А то, что Захарченко больше к ним не подходил, никому на них не жаловался и терпеливо вытирал свою дверь, делало его просто непостижимым.

Но сегодня Витасику было не до Захарченко. Сегодня — премьера.

И когда после «операции» мальчишки начали играть в салочки, он не остался с ними, а побрел ко Дворцу культуры.

Какой это был длинный день! Казалось, все часы отстают.

Знакомая контролерша Дворца культуры (Тусина бабушка) заговорщицки поманила его пальцем и сказала:

— Только что была в зале. Твой Роман играет, как Смоктуновский!.. И это на репетиции!.. А что же на премьере будет!..

Витасик просиял от удовольствия. Но не успокоился. «А! Это она так!.. Чтоб я не волновался…»

Но вот наступил вечер.

Витасик с отцом, матерью и соседкой Маргаритой Михайловной сидит во втором ряду перед самой сценой и с нетерпением ждет. Руки нервно сжимают программку, где среди действующих лиц и исполнителей напечатано: «Яшка — Роман Дьяченко». Эту строчку Витасик перечитывает в сотый раз…

Наконец свет гаснет. Прожектора осветили занавес, и сразу воцарилась тишина.

Занавес поднялся. Началось.

На сцене — тысяча девятьсот восемнадцатый год. Маленькая железнодорожная станция. Пассажиры. Среди них двое ребят — двенадцатилетний Вася и девятилетний Петя.

Витасик поворачивает голову назад и переглядывается с Игорем Дмитрухой, который сидит со своим отцом в четвертом ряду. Игорь Дмитруха пренебрежительно морщится: мальчиков на сцене играют девчата. Только взрослым может казаться, что они похожи на настоящих мальчишек. Витасика раздражают их противно писклявые голоса. Но вот на сцене появляется беспризорник Яшка. Витасик даже не сразу узнает в нем своего Романа. В лохмотьях, чумазый — только зубы блестят, когда говорит. У Витасика замирает сердце: «Ой, чтоб только не сбился, не забыл слов!..» Но напрасно он волнуется. Роман держится уверенно, публика ловит каждую его реплику, даже аплодирует.

Отец и мать радостно улыбаются. А Витасик так и сияет. Тяжкий груз спадает у него с сердца, и становится легко и хорошо. Вот какой у него брат!

Когда началась вторая картина, Витасик смотрел на сцену не очень внимательно. Роман говорил, что во второй картине его не будет. Витасик крутился в кресле, поглядывая то на прожектора осветительной ложи, то на ярусы, то на галерку, как вдруг публика зааплодировала. Он резко повернул голову. На сцене стояли Ленин и Дзержинский…

Рукоплескания стихли так же внезапно и дружно, как и возникли.

Ленин заговорил.

Зал замер.

И хотя Витасик, конечно, понимал, что на сцене только актер, все равно это было удивительно.

Витасик много раз видел Ленина в кино. Но то было кино. А тут за несколько метров — рукой дотянуться можно — ходил по сцене ну прямо-таки живой Ленин!

А пьеса продолжалась. В ней происходили бурные события. Коварные эсеры Романовский и Малинин, а также изменник Ярцев всеми силами старались вредить революции. Погиб отважный Яшка.

И тут Витасик поймал себя на том, что его не так волнуют козни эсеров и участь Яшки — хоть и играл его Роман, — как хочется снова увидеть Ленина. Он с нетерпением ждал, когда же снова тот выйдет на сцену. И когда в последней картине Ленин все-таки появился, у Витасика радостно забилось сердце…

Занавес медленно опустился.

Зал так и взорвался аплодисментами. Несколько минут бушевала настоящая буря. Трижды опускался и поднимался занавес. Слышались возгласы, но сначала нельзя было разобрать слов.

Наконец пробилось:

— Браво, Захарченко! Браво! Браво!

И весь зал подхватил и начал скандировать:

— Браво, За-хар-чен-ко! Бра-во, За-хар-чен-ко!..

Тревожная догадка уколола Витасика. Он оглянулся на Игоря Дмитруху. Тот растерянно хлопал глазами.

Витасик лихорадочно развернул программку и сразу нашел: «В роли Ленина — заслуженный артист УССР В. Г. Захарченко».

И тут же вспомнил: Роман как-то говорил, что на роль Ленина пригласили в театр настоящего артиста, который живет где-то по соседству с ними.

То был их Захарченко!

Витасик еще раз обернулся, но тут все встали, продолжая аплодировать, и он потерял Игоря Дмитруху из виду.

Вдруг ему пришло в голову: сейчас Захарченко пойдет домой, а на двери… Витасик сорвался с места и, расталкивая людей, кинулся к выходу. Его теснили, наступали на ноги. Он оцарапался о какие-то острые женские украшения, но не почувствовал боли. Быстрей, быстрей!.. Возле раздевалки уже была очередь — небольшая, несколько человек, но все равно пришлось ждать.

Не застегиваясь, он выскочил на улицу и во весь дух помчался к крайнему дому.

По лестнице бежать уже не было сил. Хватаясь за перила, он поднимался, перешагивая через две ступеньки.

Ну вот и пятый. Витасик поднял голову.

Игорь Дмитруха прямо рукавом старательно вытирал дверь. Он не слышал шагов Витасика и не видел его.

Витасик повернулся и тихонько на цыпочках пошел вниз…

А ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ, ЧТО ОНИ ПИШУТ…

И вот они тихонько сидят за партами и пишут контрольную. Это не обычная контрольная. Это — сочинение. На свободную тему — «Кем я хочу быть». Вроде бы и старая, но для каждого в его собственной судьбе вечно новая тема…

Узнав, о чем нужно писать, Спасокукоцкий и Кукуевицкий горделиво переглянулись и не долго думая сразу уверенно написали одно и тоже: «Буду космонавтом». А уж потом дороги их разошлись — Спасокукоцкий собирался лететь на Марс, а Кукуевицкий — на Венеру. Свои будущие космические полеты они и описывали сейчас.

Шурик Бабенко, наоборот, долго думал, подняв голову и глядя в потолок… В душе его шла борьба. Ему очень хотелось стать знаменитым хоккейным вратарем, таким, как Владислав Третьяк. Но Шурик очень плохо катался на коньках — ноги разъезжались, как у коровы на льду. Все в классе это хорошо знали. Поэтому он горько вздохнул и стал писать, что будет инженером. Как папа.

Нина Макаренко (Макаронина) писала, что мечтает стать летчицей, как знаменитая Марина Попович. Она, конечно, не отказалась бы стать и космонавтом, как Валентина Терешкова или Светлана Савицкая.

Туся Мороз писала, что мечтает работать в зоопарке. Она представляла себе то несметное число зверей и птиц, за которыми она будет приглядывать каждый день и любить их, и сердце ее наполнялось невыразимой радостью.

А Ляля Иванова с завистью смотрела на Тусю и грызла ручку. Она не знала, что писать. Ляля еще не задумывалась над тем, кем станет, когда она вырастет. Но нужно же было что-то писать, и Ляля написала, что, пожалуй, станет художницей. Хотя и сама в это не очень верила.

А вот Вася Дубчак верил, потому что уже ходил в художественный кружок Дворца пионеров и без рисования просто не мог себе представить жизни. И он тут же на тетрадном листке нарисовал автопортрет.

Леня Монькин тоже твердо знал, чего хочет. Он будет работать в магазине «Филателия». Пусть тогда кто-нибудь потягается с ним в собирании марок!..

Котька Швачко (Кот) намеревался сделаться изобретателем. У него уже и сейчас было несколько гениальных идей. И одна из них — создание карманного транзисторного аппарата «Гипноз благородства», который бы мощными радиоволнами побуждал людей к благородным поступкам и чувствам.

А Зойка Логвиненко (Заяц) писала не простое сочинение. Она писала стихи. О том, как радостно жить на свете, когда цветы распускаются и солнце светит в окошко, когда у тебя друзья по всей стране…

Как вы уже догадались, Зойка мечтала быть поэтессой…

Вовка Онищенко готовился стать олимпийским чемпионом, а потом тренером, как Сергей Петрович.

Галочка Билан и Светочка Черненко писали, что мечтают выучиться на врача. Только Галочка хотела быть педиатром — лечить детей, а Светочка — хирургом, вырезать гланды и аденоиды… Между прочим, намерение сделаться врачами возникло у них после поездки в Пущу-Водицу, когда они так героически оказали первую помощь Нине Макаренко (Макаронине).

Витасик Дьяченко, краснея, писал, что хотел бы стать артистом. Как Захарченко («Если выйдет…»).

Таня Верба тоже мечтала стать артисткой. Певицей. Но у нее уверенности было больше. Она и вправду хорошо пела. Как-то у них в классе была встреча с одним детским писателем. И на этой встрече Таня запела песню. Писатель восхитился ее пением и сказал, что Таня несомненно станет знаменитой певицей. И даже попросил, чтобы она сейчас же дала ему пропуск на свой будущий концерт. И Таня написала на листке из тетради пропуск и дала писателю. А писатель пообещал, что непременно сбережет его и придет на концерт лет через пятнадцать, когда Таня станет знаменитой певицей…

Валера Галушкинский писал, что станет моряком — капитаном дальнего плавания. Мечтает уже много лет, с самого детства. И это была правда.

У Тимки Довганюка тоже сомнений не было. Он твердо решил водить трамвай. Как мама.

А вот Павлик Назаренко еще не надумал. Ему хотелось бы стать и авиаконструктором. Как Антонов. И селекционером. Как Ремесло.

Зато Надя Травянко и Тося Рябошапка не затрудняются в выборе, они будут ботаниками-селекционерами — это уж точно. Они уже ходят в Ботанический сад, им дают семена, из которых они дома в горшочках выращивают растения.

Люба Присяжнюк еще точно не знает, но, может быть, станет портнихой — она очень любит шить.

А Юра Хитрюк (Фигура) знает точно — он будет токарем на заводе. Как его папа и старший брат.

Игорь Дмитруха долго думал, как бы точнее сформулировать свою мечту… Думал-думал и наконец написал: «Хочу быть Героем Советского Союза!»

Игорь Дмитруха был Игорь Дмитруха…

Склонились над партами четырнадцать мальчиков и десять девочек.

Думают. Пишут. Сопят…

«Мой четвертый «Б» — самый лучший!» — часто говорит Лина Митрофановна.

«Мой четвертый «Б» — просто невозможный!» — так же часто говорит Лина Митрофановна.

«Мой четвертый «Б» доведет меня до инфаркта!» — говорит Лина Митрофановна.

«Мой четвертый «Б» только и держит меня на свете!» — говорит та же самая Лина Митрофановна.

Так когда же она говорит правду?..

Перевел Н. Симаков.

Иван Кирий

ПЯТАЯ ОСЕНЬ

ГЛАВА I

К нам в школу приезжают нежданные гости, и я после этого решаю поменять свою будущую профессию

Для меня нет ничего лучше леса. Я уже всем ребятам объявил и отцу с матерью, что после школы пойду на лесника учиться. Отец не возражал — что ж, эта работа почетная и нужная, а Ольга, старшая сестра, услышав наш разговор, ехидно усмехнулась:

— Лесником хочешь стать, а в дневнике тройки.

Я, конечно, на нее ноль внимания, не всем же быть отличниками, как она. Все равно, думаю, стану лесником.

А со вчерашнего дня все переменилось.

Шел у нас урок украинского языка. Учительница Татьяна Игнатьевна вызвала к доске Степана Муравского и спросила, почему он в диктанте слово «Крым» написал с маленькой буквы, а «стежка» — через «ш». Я тем временем смотрел в окно — не меня же спрашивают — и завидовал взъерошенным воробьям, что задорно чирикали на кустах сирени. Завидовал первоклашкам, которые веселой гурьбой уходили домой с новенькими портфелями и ранцами. А мне еще нужно было отсидеть два урока. И это в такой день, когда на дворе, хотя и сентябрь, тепло, солнечно, как летом, когда тебя так и тянет погонять мяч или махнуть в лес. Да, нелегко быть пятиклассником.

Вдруг напротив школы остановились две машины: наш колхозный «бобик» и какая-то темно-зеленая «Волга». Я толкнул локтем своего соседа по парте Юрку Тарадайко.

— Смотри, кто-то приехал!

Из передней машины вышел завклубом Николай Николаевич, а из «Волги» — трое незнакомых мужчин. Среди них выделялся один — лысый с черной бородой.

— Наверное, комиссия из области, — прошептал Юрка. — А может, артисты?

— Да зачем это артистам приезжать к нам в Паляни́чки, да еще среди недели!

Приехавшие вместе с Николаем Ивановичем вошли в школу.

Каково же было наше удивление, когда на перемене мы узнали, что к нам приехали писатели из Киева. Подумать только! Живые писатели! Таких гостей у нас еще никогда в школе не бывало.

Мы все толпились в коридоре, волновались и ждали; может, хоть один из них выйдет из учительской. Вот интересно!

Наконец, из учительской вышел наш директор Мефодий Васильевич и объявил:

— Всем классам идти на спортплощадку и строиться, там состоится встреча с писателями.

— Ур-ра-а-а! — закричал я и кинулся к выходу.

По команде пионервожатой Нины и учителя физкультуры Петра Степановича все выстроились полукругом в два ряда. В первом — девчонки, во втором — мы.

В центре полукруга несколько девчат держали большие букеты цветов. «Для писателей», — догадался я. Цветы у нас растут вокруг школы на клумбах и вдоль дорожек — бархатки, циннии, сальвии. Мы сами их сажаем.

«Девчата — цветы, а мы, хлопцы, тоже что-нибудь должны им подарить», — подумал я и сказал Юрке:

— Давай сбегаем в сад, натрясем яблок и груш.

— Зачем? — удивился Юрка.

— Писателям!

Тот рассмеялся.

— Да что они, яблок не ели?

Но я выбрался потихоньку из строя и со всех ног бросился в сад, который тут же — возле спортплощадки.

— Куда ты, вернись! — окликнула меня Нина.

Но я перепрыгнул через кусты смородины и полез на яблоню, ветви которой так и гнулись от крупного золотого ранета.

Потряс ветку. Яблоки посыпались как из мешка, глухо ударяясь о землю. Тут на площадке раздались аплодисменты. «Уже пришли», — догадался я и второпях спрыгнул с дерева так неловко, что зацепился за сук рубашкой и разодрал ее почти до ворота.

Вот беда! Как же теперь на люди покажешься. Хоть садись и плачь! Но плакать некогда.

Набил яблоками карманы, набрал даже полный картуз — от лишней скирды не будет беды — и, придерживая разорванную рубашку, скорей на площадку.

Я потихоньку встал на свое место возле Юрки. Речь держал директор, все внимательно слушали его, и никто не обратил на меня внимания.

— К нам в район приехала группа писателей, — говорил Мефодий Васильевич. — Они ездят по селам, читают новые произведения, рассказывают о своей работе. Сегодня они побывали на нашей ферме, в тракторной бригаде. А теперь вот пришли в школу, чему все мы очень рады.

Потом он назвал каждого писателя по фамилии. Тот выходил вперед, кланялся нам, улыбался, и мы ему хлопали. А лысый бородач еще и подмигнул нам.

Сначала директор предоставил слово самому старому из гостей, поэту. Ему лет пятьдесят, но он без бороды. Поэт шагнул вперед, пригладил и без того ровные русые волосы и, щуря на солнце голубые глаза, стал рассказывать, как он учился в родном селе, а потом в горном училище в Донбассе, как работал в шахте и мечтал стать инженером.

Но мечты его унесла война. Из горного института он пошел на фронт, был минометчиком, разведчиком, а потом военным корреспондентом. Там, на фронте, и начал писать стихи, совсем не думая, что это станет его профессией. Выпустил несколько книжек. На некоторые его стихи композиторы написали музыку, и они стали песнями.

Потом он читал стихи. Стихи были хорошие, и читал он здорово — громко и нараспев. И мы ему долго хлопали.

Вторым выступал лысый. Он тоже оказался поэтом, И был он намного моложе первого, хотя и носил бороду. В городах, говорят, теперь такая мода. После окончания университета он учительствовал в сельской школе, а теперь работает в издательстве. Писать стихи начал еще студентом. Читая свои стихи, он очень сильно размахивал руками, но ему мы тоже хлопали, не жалея ладоней.

Последним вышел худощавый мужчина средних лет с черным кудрявым чубом. Он говорил тихо и как будто стесняясь. Сам он — журналист, много работал в газетах. А теперь пишет рассказы и повести для детей. Когда назвал свои книжки, в рядах зашумели. Многие, видно, уже читали их, и я подумал — вот возьму в библиотеке и тоже почитаю. Если так гудят, наверно, уж очень интересные.

Писатель достал из бокового кармана книжечку и прочел два смешных рассказа из школьной жизни. Мы хохотали, должно быть, на все село, а он хоть бы усмехнулся: убрал книжечку в карман, поклонился нам и стал на свое место рядом с бородатым. Молодец, вот уж правда молодец! На вид такой серьезный, а как смешно пишет.

Я так лихо ему аплодировал, что даже яблоки из карманов посыпались. Про них я совсем забыл.

Собрав яблоки, я стал лихорадочно соображать, как же их подарить гостям. Выйти и сразу отдать — страшновато. Что скажет директор? Подождать возле машин — кто знает, когда они поедут, мне ведь нужно на урок. А тут еще Юрка подзуживает:

— Неси, чего стоишь?

Но все вышло как нельзя лучше. Когда стихли аплодисменты, директор предоставил слово председателю совета пионерской дружины Докийке Черняк, тоненькой чернявой дивчине из седьмого класса.

Запинаясь от волнения, она громко прочитала решение совета дружины о принятии наших гостей в почетные пионеры. Потом из первого ряда выбежали девчата и вручили писателям букеты.

Вот тут-то, подбодренный хлопцами, я и выскочил со своими яблоками и молча стал совать их гостям.

Все вокруг засмеялись.

Смеялись и писатели, а директор сказал:

— Это яблоки из нашего сада, берите на здоровье.

Детский писатель взял несколько яблок, поблагодарил, а потом спросил, где я порвал рубашку.

— Да на яблоне, — пробормотал я.

Писатель похлопал меня по плечу и с улыбкой сказал:

— Ничего! Я тоже рвал на деревьях и рубашки, и штаны, когда был такой, как ты. Это не беда. А вот учишься как? Двоек нет?

Я опустил глаза и признался, что в четвертом иногда бывали, а в пятом пока не заработал.

— И не нужно. Учиться надо хорошо, тогда легко будет в жизни. Станешь кем захочешь. А кем ты хочешь быть?

Я пожал плечами. Потом неожиданно для самого себя спросил:

— А писателем трудно стать?

Гость усмехнулся.

— Трудно. Учиться нужно много, много работать. Знать жизнь, людей. А кроме того — иметь еще и способности от природы. Может, они у тебя есть. Вот старайся, и они сами о себе заявят.

Он дружелюбно стиснул мне плечо, и я побежал на свое место.

Провожали мы гостей всей школой и махали им руками до тех пор, пока машины не скрылись за поворотом.

В школе до конца уроков, а потом дома я все думал о встрече с писателями. Еще бы! Увидел людей, которые пишут книжки, кого знают во всех городах и селах! Да не только увидел, а и послушал их, а главное, еще и разговаривал с ними. По правде сказать, я завидовал им. Это ведь как хорошо: написал книжку, люди читают, хвалят. Приехал в клуб или в школу, тебе все рады. Хоть и сказал писатель, что трудное это дело, но зато как здорово!..

И я решил: стану писателем. А чтобы сразу проверить, годен я на это или нет — начну писать книгу. Про себя, про своих друзей, про школу… Хвалиться об этом пока никому не надо. А вдруг не выйдет? Буду писать тайно.

С таким решением я и заснул, а рано утром стащил у Ольги общую тетрадь и до ухода в школу начал писать.

ГЛАВА II

Обо мне и моих друзьях, о школе и учителях, о нашем селе Палянички

Наверное, надо сначала описать себя.

Я худющий, длинный. «Как жердина», говорит обо мне мать. (Зато здорово бегаю! Чемпион класса на все дистанции!)

Лицо продолговатое, щеки запали. Нос прямой, заостренный и, по-моему, даже великоват. Но что поделаешь? Глаза черные, блестящие. И брови тоже черные. Чуб кучерявый и тоже черный. Его я никогда не расчесываю гребешком, а только пятерней.

С весны до осени хожу босиком и без картуза. А в жару — так вообще в одних трусах и только в прохладные дни надеваю рубашку и штаны. Штанины закатываю до колен.

Что там греха таить — я малость ленив. Правда, если уж очень захочу — сделаю, будьте уверены. Но часто забываю про уроки — то правила не выучу, то стихотворение. Увидев в дневнике двойку, отец напоминает мне об уроках ремешком.

По-моему, это с его стороны непедагогично.

А вообще, кто захочет побольше узнать обо мне, пусть спросит у родителей, а я буду рассказывать дальше.

Звать меня… Стойте, забыл сказать про свой голос! Грубый. Значит, бас. Говорю, как в трубу. Бывает же? Сам высокий, а голос низкий!

Звать меня Филипп Жайворон[2]. Мне больше подошла бы фамилия Черногуз[3] — ведь я высокий, длинноногий, — но это не от меня зависит.

Отца зовут Антон Иванович. Он колхозный тракторист, а мать — Вера Кондратьевна — доярка. Живу я с родителями мирно, хотя иногда и достается мне от них, но это мелочи. Чего в жизни не бывает? Все равно они для меня — самые лучшие на свете.

Моя сестра Ольга учится в соседнем селе в десятом классе. Она вредная, и много о ней рассказывать не буду.

Мы живем у самого леса, огород выходит прямо на опушку. Двор у нас большой, хата кирпичная с верандой. За хатой широкий навес, напротив кирпичный погреб, дальше — колодец, пей не хочу! Есть и сад: яблони, груши, вишни, сливы, абрикосы.

В хозяйстве у нас корова с теленком. Я их пасу до поздней осени. Держим еще свинью, кур и уток. За ними ухаживают мама и Ольга. Правда, бывает, что они просят меня отнести поесть курам или свинье, но я обычно долго собираюсь, и тогда кто-нибудь из них говорит: «Ну, ладно, уж я сама, горюшко ты мое!» Я в таких случаях не спорю.

Ух, а недавно мы купили цветной телевизор «Рубин», и теперь я смотрю все футбольные матчи! Есть еще мотоцикл с коляской и два велосипеда. На мотоцикле ездит отец, а на велосипедах мы с Ольгой катаемся. Мама ходит на ферму пешком, ей недалеко.

Не знаю, как в городах, а у нас на селе тебя знает каждый. Живем, как родные, соседи друг к дружке чуть ли не каждый день заходят. А уж мы, ребята, и подавно, как одна семья, только что не под одной крышей: вместе скотину пасем, вместе в школу ходим.

Но самая большая дружба у меня с Володькой Железняком по прозвищу — «Это самое». Прозвали его так за то, что он, когда отвечает урок или рассказывает что-нибудь, то и дело вставляет слова «это самое». Они всегда у него на языке: «Это самое, как его… А что, если, хлопцы, это самое…»

С Володькой мы соседи, хата — к хате, огород — к огороду. С детских яслей мы с ним неразлучны.

Володька из себя неказистый. Ростом ниже меня. Бледный, и всегда у него что-то болит. Глаза добрые и даже застенчивые. Говорит девчачьим голосом. По сравнению с моим басом — пискля. И весь он какой-то уж очень нежный… Вот только его темно-рыжий чуб жесткий, как проволока. Причесывай, не причесывай, торчит во все стороны, как стерня.

Дружба у нас крепкая и верная. Володька учится лучше меня и всегда мне помогает. Особенно по математике, с которой у меня нелады еще с первого класса. А ему задачку решить, что стручок вылущить. Вот голова!

Мой сосед по парте Юрка Тарадайко. Юрка живет на другом конце села, и после уроков мы встречаемся редко. Он и скотину пасет отдельно, и купаться к нам не ходит: пруд у них свой. А в школе мы рядом. И один другому помощник: задачки списываем, подсказываем, когда надо. Иногда завтраками делимся и одалживаем друг у друга тетрадки, ластик или карандаши.

Юрка хоть и скуповат, а мне ни в чем не отказывает. Вот только очень уж он гоняется за хорошими отметками. Настырный такой, всегда хочет быть первым. И страшно форсит перед девчонками. Он у нас самый красивый.

Я тоже как-то сказал ему:

«Чего ты выламываешься, как кукурузный бублик».

«А что ж я виноват, что я такой?» — ответил он.

Теперь я на это уже не обращаю внимания.

Есть и еще у меня товарищи — Толик Дума, Степан Муравский, Борис Чамлай. Да в общем-то все ребята нашего класса.

А вот с девчонками не то. Некоторые из ребят за одной партой с ними сидят, а я не захотел. Все они подлизы и чуть что — в слезы да жаловаться. Может, это у меня оттого, что сестра вредная. Или не могу забыть один случай? Было это летом, перед тем, как идти в первый класс. Купался я в пруду и забросал илом девчонок, проходивших мимо. Они сперва разревелись, а потом, пошептавшись, быстренько разделись и ко мне. Поймали в воде, вытащили на берег и отлупили. Да еще и штаны в пруду намочили и завязали узлами так, что пришлось мне без них до дома бежать.

Ну хватит про девчонок. Хоть их в нашем классе и больше, чем мальчишек, а мы их все равно побеждаем. Школа у нас — восьмилетка. Она старая, построена, говорят, еще в те времена, когда создавали колхоз. Тогда было меньше детей — она казалась просторной, а теперь нам тесно. И коридор узкий, и классы все сплошь партами заставлены. Раньше было в ней семь классов. Восьмой сделали из бывшей квартиры директора. А на занятия в мастерскую или химический кабинет нужно идти через дорогу в старенькую хату.

Но мы к этой школе привыкли и терпеливо ждем, когда построят новую. Председатель колхоза на последнем собрании обещал. Клуб готов, теперь на очереди школа.

Учителя у нас почти все местные. Есть и приезжие, но живут они в селе давно, еще отцов наших учили, и теперь тоже стали своими. И директор Мефодий Васильевич — математик, и завуч Антон Петрович — географ, и классный руководитель Татьяна Игнатьевна — словесник.

Когда-то наши Палянички были самостоятельным колхозом, а теперь бригада.

От большой дороги на Ивановку, с которой наше село объединилось в один колхоз, к Паляничкам прилегает поле, а с трех других сторон — лес. Большой лес. В нем водятся лоси, кабаны, белки и много других зверей и птиц.

И летом и зимой в Паляничках тихо. Посреди села из конца в конец тянутся заводи, перегороженные запрудами. Две заводи стали очень маленькими, а три других совсем занесло илом. Они заросли роголистником, лозой да осокой. Может быть, это какие-то другие озера? Улицы у нас ухабистые, узенькие, разбегаются во все стороны. И только широкая главная, что разделяет Палянички пополам, — ровная, мощеная.

В центре села — школа, клуб и два магазина. Есть еще ясли и детский сад. Все хаты Паляничек и постройки возле них прячутся в плодовых деревьях. И если посмотреть на село с высокого бугра или дерева, то покажется, что на лесной поляне кто-то насадил большой сад.

Красиво наше село Палянички!

ГЛАВА III

О том, как я написал письмо министру и что из этого вышло

На грамматику украинского языка я всегда смотрел сквозь пальцы. Очень не любил зубрить. Зачем, думал я, знать, что такое существительные, числительные и всякие другие премудрости. Главное — грамотно писать. А оказалось, без знаний грамматики писать-то не научишься.

И решил я взяться за грамматику по-настоящему, как говорят, обеими руками. Но… У меня не было учебника. И ни у кого в нашем классе не было. Когда мы летом заходили в магазин, продавщица говорила, что учебники украинского языка еще не получала. Как только дадут их на базе — привезет.

И вот мы уже третью неделю ходим в школу, а учебников все нет. Мы к Татьяне Игнатьевне, а она нам: «Что могу поделать, у меня и у самой нет». Кто-то из девчат спросил, можно ли пользоваться старыми учебниками.

— Нет, — сказала учительница. — Они устарели. С этого года мы с вами будем заниматься по новой программе. А пока придется повторять материал четвертого класса.

«Ну и ну, — подумал я. — Да когда ж они, эти новые учебники, появятся? Может, написать самому министру? Мол, новую программу выпустили, так давайте и новые учебники! А что ж? Я слышал от отца, что иной раз люди обращаются с просьбами не только к министрам, а даже в Верховный Совет, и им помогают».

Сказал на перемене ребятам.

— Давай, давай! — отозвался Степан Муравский. — Напишем, а то учить не́ по чему, а тебе за это двойку.

Вот хитрый! Это он про тот диктант, за который двойку схватил. Но ведь мы же его за четвертый класс писали!

— Напишем, напишем! — закричал Володька Железняк, а за ним и другие мальчишки.

Только Юрка Тарадайка сказал с кривой усмешкой:

— Захочет министр ваше письмо читать! У него и без вас дел хватает!

— А вот и захочет! — накинулись на него Степан с Толиком. — Наши министры из народа. Это не какие-нибудь капиталисты…

— Его завидки берут, что это не он придумал, — срезал Юрку Васёк Рябоконь.

— Ну и пишите, посмотрим, что выйдет, — надулся Тарадайко и пошел к девчатам, которые неизвестно почему хохотали под грушей на весь двор.

Мы решили пока не говорить им. А то раззвонят по всей школе. Подпишемся только мы, мальчишки, и пошлем.

— А кто же будет писать? — спросил Степан. — Я ведь, сами знаете…

— Филипп, это самое, пускай и пишет, — сказал Володька. — Он же придумал. И почерк у него, это самое, неплохой.

Другие спорить не стали. А мне как раз и хотелось самому, ведь я же еще никогда не писал писем министрам!

Следующим был урок русской литературы, которую начал вести у нас Юхим Юхимович. Хороший учитель! У него мы чувствовали себя свободно.

Он не придирается к мелочам. Объясняет, четко выговаривая каждое слово, и требует, чтобы мы отвечали так же. Юхим Юхимович не ходит между партами по классу, а только от стола до двери и назад.

Поэтому я и решил заняться письмом на его уроке, чтоб послать после школы.

Дождавшись, пока Юхим Юхимович сделает перекличку, я вырвал из тетради два листка и написал: «Дорогой товарищ министр!»

Написал и задумался. Можно ли так начинать? «Дорогой»… Что он мне, родственник? И потом, как писать «министр» — с большой или с маленькой буквы? Хотел кого-нибудь спросить, да вовремя удержался. Засмеют! Мол, взялся министру писать, а как, не знает! И я заменил слово «дорогой» на «уважаемый», а «министр» вывел с большой, чтоб не обиделся.

Дальше написал, что мы, пятиклассники села Палянички, очень любим родной язык, но до сих пор нам не привезли новых учебников. Так нельзя ли, товарищ Министр (называем так потому, что не знаем, как ваше имя и отчество), распорядиться, чтобы их нам побыстрей прислали. Нам всего-то нужно двадцать три книжки и одну нашей учительнице Татьяне Игнатьевне.

Получилось как будто складно. Расписавшись внизу первым, я свернул письмо и хотел уже передать Толику и Борису (они справа от меня в соседнем ряду), как вдруг кто-то выхватил у меня письмо.

Оглянулся — Наталка Лебедь, наша отличница, председатель совета отряда.

— Отдай!

Но она спрятала руку с письмом за спину.

— Прочитаю, что ты тут министру написал, — хихикнула она.

Глянул на Юрку, он тоже прячет ухмылку. Вот это чья работа! Значит, он ей на перемене сказал. И такое зло меня взяло!

— Ну, подожди, предатель, — процедил я сквозь зубы, а сам обернулся и — хвать Наталку за косу. Косы у нее длинные, пушистые, с розовыми бантами. — Сейчас же отдай письмо!

И потянул так, что она скривилась от боли.

— Пусти.

— Отдай письмо, — и тяну за косу еще сильней.

На помощь Наталке кинулась ее подружка Галя Слободянюк.

К нам повернулся весь класс, и Юхим Юхимович прервал рассказ о былинах.

— Жайворон, Лебедь! Что случилось?

Я встал из-за парты, поднялась и Наталка.

— Она выхватила у меня из рук письмо, — сердито сказал я.

— Лебедь, зачем ты это сделала? Кому адресовано письмо? — спросил Юхим Юхимович.

— Министру… — Наталка запнулась. — Министру просвещения.

Юхим Юхимович поднял свои кустистые брови, левая щека его с глубоким шрамом дернулась. Видно, он рассердился.

— Лебедь, что за шутки?

Наталка молчала. Молчал и я. Наступила гнетущая тишина.

— Юхим Юхимович, — поднялся из-за парты Степан Муравский. — Она правду говорит. Ребята из нашего класса решили написать министру просвещения и поручили это Филиппу.

Тень недоумения и гнева исчезла с лица учителя. Заскрипев протезом, он подошел к первой парте.

— Интересно. О чем же вы решили написать?

Я рассказал.

Юхим Юхимович попросил Наталку дать ему письмо. Она отнесла и, возвращаясь назад, сверкнула на меня своими зелеными, как у кошки, глазами. Села и украдкой показала мне язык. А я только сжимал от злости кулаки. Юхим Юхимович пробежал письмо глазами.

— Что ж, — сказал он после паузы. — Само по себе такое письмо достойно внимания. Это хорошо, что вы так стремитесь к знаниям, хотите иметь учебники. Правда, мы уже позаботились об этом, и вам их скоро пришлют. Но уж если вы так хотите написать, то-о-о про-шу-у… Жайворон, к доске!

Внутри у меня все похолодело, лоб покрылся капельками пота. «Ошибки», — подумал я, выходя к доске.

— Ну-ка, напиши нам слова — ми-ни-стр, Па-ля-нич-ки и двадцать, — сказал Юхим Юхимович.

Пишу, а за спиной — шу-шу-шу! — ребята что-то подсказывают.

Написал, отступил в сторону.

— Правильно или нет? — спросил Юхим Юхимович.

Поднялось несколько рук, и все девчачьи.

— Я, я скажу, — тянулись они друг перед дружкой.

На лице учителя расцвела улыбка.

— А мальчики что же молчат? Из солидарности?

И тут руку поднял Юрка.

Но Юхим Юхимович будто и не заметил его и повернулся к Гале Слободянюк.

— Скажи, пожалуйста, сколько ошибок сделал Жайворон в этих трех словах?

— Три! — выпалила Галя. Меня так и бросило в жар.

— Слово «министр» почему-то через «ы», «Палянички» — через «о» и «двадцать» без мягкого знака.

Вот тебе и на! Ну и отличился! Грамотей!

Я почувствовал, как вся кровь бросилась мне в лицо, даже уши горят. Стою и не смею взглянуть на класс. А там шумят. Мальчишки что-то доказывают девчонкам, девчонки — мальчишкам.

— Тихо, тихо! — постучал карандашом по столу Юхим Юхимович. — Еще не все. Жайворон забыл в письме про запятые. Вот, например: «Мы ученики села Палянички очень просим вас товарищ министра…»

Я был убит. Просто уничтожен. А учитель повернулся к мальчишкам:

— Ну так как? Будем подписывать письмо?

Те молчали.

— А девочкам не обидно, что мальчики хотели обойтись без них?

— Нет, нет! — закричали девчонки. — Зачем нам такое письмо!

— Значит, инцидент исчерпан, — горько усмехнулся Юхим Юхимович. — Садись, Жайворон. Как это ни прискорбно, но за грубое нарушение дисциплины на уроке я ставлю тебе двойку.

На перемене я сгоряча двинул Юрке, стукнул в плечо Наталку и сам потом весь день ходил как побитый.

ГЛАВА IV

На поиски Вити. В ночном лесу

Был воскресный солнечный день и такой теплый, что если бы не летали белые осенние паутинки — время жатвы, да и только.

В этот день все наше село копало картошку. На огороды вышли и стар и мал. Сосед от соседа не отстает. Все торопятся по хорошей погоде успеть сухую картошку в погреб ссыпать.

Звякают ведра, кричат дети, перекликаются соседки, спрашивают, как урожай и много ли уже накопали.

Вышли на свой огород и мы: мама, Ольга и я. Отец обещал приехать только к вечеру, он был занят на колхозном поле.

Ольга лопатой выкапывала куст, мама выбирала клубни, а я относил сухую ботву в кучу. Работа у меня была пустячная, и я то и дело брался помогать маме.

— И чтой-то ты сегодня такой работящий? — ехидно спросила сестрица. — Уж не натворил ли какой беды в школе?

Она всегда меня в чем-нибудь подозревает.

— Чего натворил! — буркнул я. — Тебе никогда не угодишь. Не сделаю чего-нибудь — лодырь. А делаю — тоже нехорошо.

А сам подумал: «Ну и нюх!»

Я и на самом деле старался недаром: когда дома узнают про двойку и о том, как я подрался на перемене, то, может, мое старание хоть немного смягчит родителей. Если бы только это!

Когда обо всем стало известно директору, Мефодий Васильевич захотел немедленно со мной поговорить. А я, вместо того чтобы идти к нему, схватил свой портфель и прыгнул в окно. Побоялся, что директор хоть и добрый, а за драку по головке не погладит.

На следующий день, в субботу, я вышел из дома как полагается, с книжками. Прихватил побольше еды: хлеба, сала, яблок. Но к школе и не думал идти.

— Скажешь, что заболел, — бросил я Володьке и свернул на соседнюю улицу, которая вела на наше кладбище.

На кладбище запрятал портфель в кустах боярышника, а сам подался в лес, чтоб никому на глаза не попадаться. Там и слонялся до конца уроков. Потом встретил ребят за школьным садом и узнал вот что.

После первого же урока наш классный руководитель Татьяна Игнатьевна послала ко мне домой члена группы «скорой помощи» Светлану Гануш узнать, что со мной. Группы эти есть у нас в каждом классе, и если кто-то из учеников «захворает» после получения двойки, члены ее немедленно отправляются на дом. Светлана съездила на велосипеде и сказала, что наша хата заперта, дома никого нет. Тогда Татьяна Игнатьевна написала записку и велела Светлане передать ее моему отцу. Что в этой записке — неизвестно. И как мальчишки ни просили, Гануш прочесть не дала.

Нужно было что-то предпринять! Ох и попадет мне теперь от отца. И за двойку, и за драку, и за то, что в школе не был. Заварилась каша-малаша.

— А знаешь что? — весело воскликнул вдруг Васёк Рябоконь. — Я придумал, не горюй! Давай отнимем у Светки записку и пригрозим, чтоб никому ни слова. А ты в понедельник скажешь Татьяне Игнатьевне, что отцу было некогда.

— Давай, давай! — поддержали его ребята. — А там, как говорится, перемелется.

И заварилась каша еще круче. Нагнали мы Гануш на улице, отняли записку. Девчонка заплакала и сказала, что все равно придет к нам домой и расскажет все отцу.

Вчера Светлана не пришла. Значит, может прийти в любую минуту. И пока копали картошку, я чуть шею не вывихнул, весь извертелся — не показалась ли Гануш.

Но время шло к полдню, а девчонка не приходила. «Наверно, тоже картошку копает», — с облегчением подумал я. И стал мечтать о том, чтобы она со своей картошкой провозилась до самой ночи и обо мне забыла.

Однако, хоть Светка к нам и не пришла, отец все равно узнал про мои школьные «подвиги». От Светкиного отца, с которым он работает в одной бригаде.

— Значит, хулиганом стал? — сказал отец, когда вернулся. И позвал меня с огорода в хату. — Хорошо же, сейчас ты у меня отведаешь! — И пошел в другую комнату за своим флотским ремнем.

Я ждал и даже не подумал бежать, было бы еще хуже. Но в этот раз мне крупно повезло. Как только отец появился на пороге с широким ремнем в руках, в радиодинамике смолкла музыка и зазвучал тревожный голос:

— Внимание, внимание! Говорит колхозный радиоузел! В лесу заблудился четырехлетний мальчик Витя Шелудько! Пошел с детьми по грибы и не вернулся! Просим всех немедленно выйти на поиски Вити! Все на поиски Вити!

Отец швырнул ремень на диван, сказав, что поговорит со мной завтра, и вышел из хаты.

Я облегченно вздохнул, а Ольга к матери:

— Видишь, я же говорила! Недаром он так старался.

— Ох уж эти дети, — грустно покачала головой мама. — Каково-то теперь Шелудьчихе? Растишь, растишь их…

Сказала не сердито, но с обидой, и мне стало стыдно. Я почувствовал, что краснею. И в ту минуту мне захотелось подойти к ней, прижаться, будто маленькому, но я не посмел. А когда она собралась вернуться на огород, я взял у нее из рук ведро и сказал:

— Давай я!

Мне хотелось сделать для нее что-нибудь, доказать, что я не плохой сын.

Я насыпа́л картошку в ведро и вдруг подумал: а почему бы и мне не пойти на поиски Вити? В лесу я знаю каждую тропинку. Найду мальчишку, приведу к родителям. И забудет про угрозы мой отец, а директор школы пожмет мне руку и скажет Татьяне Игнатьевне: «Исправьте Жайворону двойку за поведение, он свою вину искупил».

Только ведь мать не отпустит меня одного. Побоится, что заблужусь. Я задумался. На соседском огороде копал картошку Володька Железняк.

«Ура-а! — чуть было не крикнул я от радости. — Пойдем вместе с Володькой».

Маму не пришлось долго упрашивать.

— Бегите, — сказала она, — только как стемнеет, тут же назад. А то сами еще заблудитесь!

— Да мы в лесу как дома! И Витьку мы сразу найдем, вот увидишь.

— Да бегите, хвастунишки, — улыбнулась мама, и на душе у меня стало легко: значит, уже не сердится.

Минуту спустя мы бежали через огород к лесу, прихватив на всякий случай карманные фонарики.

Вечерело. Солнце медленно спускалось за лес, и оттуда выползали навстречу нам тени.

Перейдя через поросший боярышником и терном ров, мы услышали голоса. Где-то в чаще, среди строгих сосен и дубов, среди берез, повязанных желтыми косынками, гулко разносилось:

— Ого-го-го-го-го-го-оо! Ви-и-и-тя-а-а! Где-е ты-ы-ы!

— Значит, еще не нашли, — сказал Володька. — Давай и мы кричать. Ви-и-и-тя-а-а-а!

Мы торопливо углублялись все дальше в лес, не обращая внимание на то, как быстро темнело. Золотисто-алое небо сделалось темно-синим, и на нем светлячками вспыхнули первые звезды.

Окликая Витю, мы почти совсем перестали слышать голоса людей, которые тоже звали его.

— Стой! — сказал Володька. — Может, мы, это самое, не туда пошли?

— Туда. Ты что, забыл эту тропинку? Сколько раз мы по ней ходили! Еще немного, и она повернет вправо и выведет нас на широкую просеку.

Идем дальше, кричим. Но ни Вити, ни просеки. Тропка вьется то влево, то вправо, становясь все уже и неприметнее. Стало сыро, остро запахло прелой травой, палыми листьями. Мы то и дело спотыкались о корни.

Володька вновь остановился.

— Давай послушаем, где кричат, и пойдем туда, чтоб, это самое… не заблудиться.

Постояли. Послушали. Нигде ни звука. Лес тихий и равнодушный. И такой темный, что за два шага впереди и тропы не видно. Осенью темнеет быстро.

— Может быть, Витьку уже нашли и все давно в селе? — глянул на меня Володька.

— Кто их знает? — отозвался я. — А может, как и мы, стоят и отдыхают.

Мне, конечно, очень хотелось, чтобы Витю отыскали мы.

— Что ж, тогда идем дальше, — вздохнул Володька и с криком «Ви-и-и-тя-а-а!» двинулся вперед, освещая путь фонариком.

Я брел за ним и тоже кричал, но уже каким-то дребезжащим голосом.

Вдруг Володька обернулся ко мне:

— Мы зря с тобой кричим вместе. Так оба охрипнем и будем, как немые. Давай по очереди. То ты — то я. И своим фонариком не свети. Будем пользоваться пока моим, надо беречь батарейки.

Так мы и сделали. Кто окликал Витю, тот и светил.

Наконец деревья расступились, и мы оказались на широкой поляне, густо поросшей высокой травой. Я услышал, как под ногами дышит земля, и в нос ударило болотной затхлостью.

— Гнилое озеро, — сказал я Володьке.

А ведь оно очень далеко в лесу. Летом гадюки тут кишмя кишат. Вот куда нас занесло!

— Где ж твоя просека? — спросил Володька.

— Идем обратно, — вместо ответа сказал я ему и, бросив под ноги луч фонаря, повернул назад.

Володька двинулся за мной.

Не успели мы пройти и десяти шагов, как над нашими головами что-то вскрикнуло, прошумело, обдав нас ветром, и будто рухнуло где-то впереди. Мы с Володькой как по команде упали на землю и притаились.

Когда все стихло, Володька прошептал:

— Что это?

— Птица, видно, какая-то, — ответил я тоже шепотом и почувствовал, что все мое тело дрожит.

— Вот черт, — Володька поднялся на ноги.

— Видно, нас испугалась.

Дальше снова пошли молча. Мы уже не звали Витю, а только сопели да прислушивались, не идет ли кто следом.

В лесу стало совсем темно. Так темно, что если бы не наши фонарики, неизвестно, как бы мы находили тропинку. А ведь нам нужно было спешить.

Мой фонарик светил все слабее и слабее.

— Батарейка садится.

— Ничего, у меня новая, вчера только вставил, — отозвался Володька сзади. — Хватит, чтоб из лесу выйти. — И вдруг схватил меня за руку: — Стой!

Он испуганно надышал мне в ухо:

— Вон, видишь, слева… Светятся два огонька. Волки, наверное.

Он не отпускал моей руки, и я не мог разобрать, кто из нас дрожит сильнее.

— Не вижу, — выдавил я, шаря глазами в непроглядной темноте.

— Вон, слева, слева, — шипел Володька и куда-то меня тянул. — Тикаем!

Наконец неподалеку от нас, слева, я и вправду увидел два огонька, похожие на вытаращенные глаза.

— Падаем, как будто мертвые, — шепнул я Володьке, бухнулся на землю и затаил дыхание.

— А зачем? — спросил Володька, ложась рядом.

— Волки мертвых не трогают, — зашептал я сердито. — Молчи.

Но Володьку будто черт попутал.

— Откуда ты знаешь?

— Да в какой-то книжке читал. Молчи!

А он опять:

— Думаешь, волк дурак, не отличит живого от мертвого? И потом, это самое, я такое слышал про медведей.

Сдерживаем дыхание. Ни шелеста, ни звука. Только где-то в ночном небе отдаленный гул самолета.

Я отважился и поднял голову. Глаза волка неподвижно светились на том же самом месте.

— Если это волк, так он бы уже давно подошел, — сказал я Володьке.

Он тоже поднял голову.

— Смотрит. А может, он сам испугался?

— Ну-ка, посвети туда своим фонариком, — велел я Володьке. — Волки, говорят, огня боятся.

— Да-да! И я слыхал, — встрепенулся Володька и направил луч фонарика туда, где мы только что видели два холодных неподвижных огонька.

— Да это же гнилой пенек! — обрадовался Володька. — А я, это самое… Тьфу ты! Идем посмотрим!

Ну да, ведь трухлявые пеньки ночью светятся белым светом, как фосфор.

Подошли к пеньку. Так вот кто нас напугал!

— А мы-то думали, что волк! Чтоб ты сгорел! — двинул по нему ногой Володька.

Мы с перепугу забыли, что в нашем лесу волки вообще не водятся. За первым пеньком-«волком» мы увидели второй, потом третий, четвертый. А между ними в бурьяне — кучи сухих веток. И снова откуда-то потянуло болотной сыростью.

Я понял, что мы… заблудились.

Мне стало неловко перед Володькой. Ведь это же я подбил его идти на поиски. А еще хвалился матери: я в лесу как дома. Так это днем. А теперь ночь.

Заметив, что я скис, Володька осветил меня фонариком.

— Да не горюй, это самое… выберемся!

Нет, все-таки молодчина этот Володька! Он уже догадался обо всем и теперь меня же успокаивает.

— Давай сначала хорошенько покричим, может, кто-нибудь отзовется, тогда пойдем на голос, а нет — будем искать дорогу сами.

Приложив ладони рупором ко рту, мы в два голоса дружно закричали:

— Ого-го-го-го-го-оо! Сю-у-у-у-да-а!

Эхо покатилось далеко-далеко и затерялось где-то в черном молчании леса.

Мы крикнули еще несколько раз. Но больше уже не могли — охрипли.

— Наверно, нас все же далеко занесло, — виновато сказал я. — Увлеклись. Нужно было пристать к тем, кто искал Витю, а мы все сами.

— А-а, что уж теперь, — махнул рукой Володька. — Идем искать тропинку пошире. Она обязательно выведет нас на какую-нибудь просеку, а там видно будет.

…Мы долго плутали по лесу, наткнулись на барсука, который сам испугался нас. Потом Володька наступил на ежа и упал. Кончилось тем, что мы до конца израсходовали батарейки и остались без света в ночном лесу.

— Вот теперь все, — устало вздохнул Володька и сел под толстенным деревом, до которого мы добрались уже на ощупь.

Я молча примостился рядом. Болели ноги, саднили исцарапанные руки и лицо.

— Володь, ты на меня не сердишься? — спросил я.

— За что? — буркнул он.

— Ведь это я подбил тебя идти в лес…

— Подбил, подбил, — рассердился Володька. — Я бы и сам пошел. Давай лучше, это самое, подумаем, где нам поспать до утра, а то я уже носом клюю.

Мне тоже хотелось спать. Было совсем поздно. Сон и усталость брали свое. Сколько мы бродили по лесу, сказать трудно.

Ощупав могучий ствол и убедившись, что это дуб, мы с грехом пополам вскарабкались на него. Здесь нас уже никто не достанет. Мы крепко привязали себя ремнями к самым толстым сучьям. Так и продремали до утра.

Сон был, конечно, куриный, донимал холод — ведь мы сорвались в лес налегке.

На зорьке разбудил нас громкий лай. Какая-то собака, стоя на задних лапах и упираясь передними в ствол нашего дуба, сердито размахивала хвостом.

— Что там такое, Оскар?

К дереву подошел знакомый лесник Антон Антонович. Он, как всегда, был с ружьем за плечами, в кителе с зелеными петлицами. На поясе патронташ, на голове — высокая форменная фуражка с кокардой в виде листьев дуба.

И я, и Володька обрадовались ему, как родному.

— Это мы, Антон Антоныч! — крикнул я и начал отвязываться.

— Кто такие? — с напускной строгостью спросил лесник. — И что это вас туда занесло?

Спустившись вниз, мы рассказали, как пошли искать Витю, а сами заблудились.

Антон Антонович добродушно рассмеялся, блеснув ровными рядами зубов, которые под черными усами казались особенно белыми.

— Вот артисты! Хлопчика этого мы еще вчера нашли, а теперь вас ищем. Вот артисты!

Он быстро вывел нас на опушку, откуда мы уже сами направились по тропинке в село.

ГЛАВА V

Оказывается, я не такой плохой ученик

Когда мы с Володькой прибежали в школу, там уже знали, что мы, разыскивая Витю, сами заблудились и ночевали в лесу. Все ребята не давали нам проходу, расспрашивали, что да как. Даже Наталка Лебедь. Видно, перестала обижаться.

Не знаю, как Володька, а я чувствовал себя героем. Ведь, кроме нас, из пятого класса никто Витю не искал. Ходили только восьмиклассники.

На первом уроке была русская литература. Юхим Юхимович объявил, что сегодня нам привезут учебники по украинскому языку.

— Ну, а поскольку все у нас пока что складывается неплохо, — продолжал Юхим Юхимович, — то сейчас Жайворон расскажет об Илье Муромце, о котором мы не закончили разговор на предыдущем уроке.

Юхим Юхимович, верно, думал, что я не читал былины и не слушал, когда рассказывали о ней другие, потому что писал письмо министру, — вот он меня сейчас и поймает. Как бы не так!

Я вышел из-за парты и рассказал так четко и ясно, что ему даже ни разу не пришлось меня поправлять.

— Молодец, — похвалил учитель. — А еще какие ты знаешь былины, кроме этой?

Я ответил.

— Что ж, ставлю тебе пять, — склонился он над журналом. — Теперь подтяни дисциплину. Садись.

Юрка искоса глянул в мою сторону и сразу же отвернулся. Завидует, что ли?

А другие ребята за меня радовались. Каждый дружески мне улыбался, а Степан Муравский прислал листок с рисунком: я иду на Соловья-разбойника. Он здорово у нас всякие смешные рисунки делает. Его даже хотели выбрать в редколлегию классной стенгазеты, но он наотрез отказался. «Не хочу, — говорит, — карикатуры на товарищей рисовать».

Во время переменки я на радостях возил ребят по двору. Держась за плечи, каждый гикал на мне, как на коняге, а я подпрыгивал и старался сбросить верхового наземь.

Возле нас толпились малыши, раздавались крики, смех. И вот в этой кутерьме, везя на себе Васька Рябоконя, своего последнего наездника, я неожиданно наткнулся на директора.

— Жайворон! Это что за фокусы?

— Извините, Мефодий Васильевич, мы играем, — пробормотал я, отдуваясь.

— Мы так… в шутку, — виновато проговорил и Васёк.

— Наш Филипп сегодня заработал пятерку у Юхим Юхимыча, — похвалился Толик Дума.

— Вот и решил всех нас покатать на себе, — добавил Степан Муравский.

Мефодий Васильевич усмехнулся.

— Ах, вот оно что. Так, может, по такому случаю ты и меня прокатишь?

Ребята так и грохнули.

— А что? Он сильный!

Мефодий Васильевич смеялся вместе со всеми, и у меня на душе отлегло: может, он позабыл про драку?

Но он не забыл и велел зайти к нему на большой перемене:

— Только не вздумай снова бежать.

Настроение у меня тут же упало, но ребята успокаивали:

— Не бойся, Мефодий Васильевич у нас добрый, обойдется. А если что — выручим.

И тут Юрка не выдержал:

— Не думай! Не поможет тебе и пятерка. Все равно попадет!

— Посмотрим, — ответил я, даже не взглянув на него.

Разговор у нас с Мефодием Васильевичем был, к моему удивлению, не таким уж страшным. В его кабинете в это время были Татьяна Игнатьевна и пионервожатая Нина.

Мефодий Васильевич спросил:

— За что ты побил Тарадайко?

Я рассказал.

— И ты считаешь, что сделал правильно?

Я промолчал.

— Так вот что, — сказал Мефодий Васильевич. — Я думаю, делать тайну из этого письма не стоило, вы всё должны решать в классе сообща — и мальчики, и девочки. И ты уж совсем не прав, что накинулся на Юру с кулаками. Это уже хулиганство. Сегодня у вас состоится сбор пионерского отряда, который обсудит твое поведение. Думаю, на нем ты поведешь себя правильно. Договорились?

Голос у Мефодия Васильевича тихий, мягкий. В его серых, чуть прищуренных глазах светилась доброта, и мне ничего не оставалось, как сказать:

— Хорошо.

— Вы еще не беседовали с отцом? — спросил директор У Татьяны Игнатьевны.

— Нет, он не приходил, хотя я ему и передавала.

Мефодий Васильевич вышел из-за стола.

— И не тревожьте его. Мы сами разберемся. Иди, Жайворон, на урок, — и легонько подтолкнул меня в спину.

В коридоре меня поджидали ребята и сразу же засыпали вопросами.

— Ну как?

— Что он сказал?

— Очень ругался?

— После уроков будут обсуждать меня на сборе отряда, — сказал я.

Этот сбор был очень бурным. Девчонки защищали Наталку Лебедь и Галю Слободянюк, говорили, что мы, мальчишки, зазнайки и задиры.

Мальчишки же все дружно заступались за меня и обвиняли Юрку, называли его воображалой и девчатником.

Потом выступили Нина и Татьяна Игнатьевна.

Они говорили, что мальчики и девочки нашего класса должны дружить. Тогда и учеба и дисциплина будут на высоте.

Сбор постановил:

а) пионера Филиппа Жайворона за недостойное поведение, за то, что ударил пионеров Ю. Тарадайко и Н. Лебедь, строго предупредить (хотя были и такие, которые стояли за строгий выговор);

б) обязать Филиппа Жайворона в присутствии всего класса извиниться перед Н. Лебедь и Ю. Тарадайко;

в) указать Юрию Тарадайко на то, что и он поступил неправильно, выдав тайну своих товарищей;

г) подобных случаев в классе не должно быть, всем ученикам нужно дружить и учиться только на 4 и 5.

Ох, и не хотелось мне извиняться перед Юркой! Перед Наталкой — ладно, все-таки она девчонка.

Но раз уж так решил сбор — пришлось подчиниться.

Зато пункт «в» был ударом по Юрке. Он кривился, как от горькой редьки, и когда голосовали, что-то выкрикивал, спорил, но все равно с ним никто не согласился.

И вообще сбор мне понравился. Выступали кто как умел и говорили всё, что думали. Честное слово, хороший сбор! И хоть пошел я домой строго предупрежденным, у меня было легко на душе, будто сбросил с нее какую-то тяжесть. Только спать хотелось после ночи в лесу.

ГЛАВА VI

Фотография в письме. Спасение Васька Рябоконя от двойки. Приключения в лесу

Мой отец служил матросом на Балтийском море. Много интересного рассказывал он мне про свою службу. Она хоть и нелегкая, но интересная и делает человека смелым, учит верности и товариществу. Тот, кто подружился с тобой на море, останется другом на всю жизнь.

Вот такой друг есть и у моего отца. Три года служили они на одном корабле, рядом спали. Он тоже живет в деревне. Работает в колхозе под Ярославлем. Зовут его дядя Семен, а фамилия Волков. Скоро уж десять лет, как оба отслужили, а все переписываются, ездят друг к другу в гости.

А этим летом к нам приезжала жена дяди Семена с сыном Олегом, который, как и я, учится в пятом классе.

За две недели, пока он гостил, мы так сдружились — водой не разольешь. Целыми днями пропадали в лесу, на пруду, в поле. И спали тоже вместе. В сарае, на сене.

Этот рыжий тихий мальчик, веснушчатый и курносый, мне сразу понравился. Он такой дока, с ним везде интересно.

Но больше всего мне нравится, что он хорошо знает лес. Может безошибочно определить породу дерева, знает много лекарственных растений, различает по голосу птиц. Да это и не удивительно. Деревня Олега, как и наше село, — и лесу. В их школе работает кружок юных лесоводов, и он — староста. Кружок имеет свою лесную делянку, следит за ней, приводит в порядок.

Когда Олег уезжал, мы договорились, что будем писать друг другу. О себе, о своих школьных делах.

Однажды, вернувшись из школы, я нашел в почтовом ящике письмо. Глянул — мне, а внизу обратный адрес Олега: Ярославская область, деревня Алексино.

Я сел на ступеньку веранды и разорвал конверт. В сложенном вдвое тетрадном листе лежала фотография: группа мальчиков и девочек в лесу. Среди них я сразу узнал Олега. Он был со своим звеном юных лесоводов. В письме Олег извинялся, что так долго не писал. Сразу же, как приехал домой, подоспела работа в лесу, а потом они всей школой помогали сушить сено.

Дальше Олег писал, что этой осенью они должны посадить тысячу молодых деревьев, сделать полсотни новых кормушек для зверей и птиц, заготовить им корм на зиму.

В конце письма Олег спрашивал, как идут дела у меня и других ребят, с которыми он познакомился, и сильно ли выросли наши школьные кролики. Больше всего Олег беспокоился, конечно, о своем ушастике.

Была у Олега из-за этого кролика целая история.

У нас в школе своя ферма, кроликов на двести. Просчитав в газете, что ученики одной школы на Полтавщине вырастили больше тысячи кроликов, мы тоже решили завести ушастых. Смастерили клетки, принесли из дому по крольчонку. Пока их было мало, за ними присматривал один класс, а как расплодились — еще два класса. Дежурили звеньями. Когда дежурило наше звено, взял я с собой и Олега. Наши питомцы ему так понравились, что он ходил от клетки к клетке, вытаскивал их за уши, гладил, разговаривал с ними. И вот один серебристый, большущий такой, возьми да и вырвись у него из рук. Олег испугался, хотел потихоньку его накрыть. А тот, чертяка, стреканул как ужаленный в огород. Олег за ним. А кролик шасть — и под собачью будку. Олег с разгона чуть на собаку не налетел! Как ему удалось отскочить и — на яблоню, я и до сих пор не могу понять.

Ох, и была же тогда морока! Хозяев как раз не было дома, а собачища цепь так и рвет, никого к дереву не подпускает. С час, должно быть, сидел Олег на яблоне, пока не пришла из магазина хозяйка.

Посмеялись мы тогда над этим приключением, а Олег больше всех. «Надолго, — говорил, — запомнятся мне ваши кролики».

На следующий день я принес письмо Олега в школу. Читали вслух и все рассматривали фотографию. Когда ее увидала Светлана Сологуб, она весело на весь класс закричала:

— Ой, девчата! Это же тот курносый, которого пес дяди Петра на яблоню загнал!

Все в классе знали эту историю и дружно рассмеялись.

Прозвенел звонок, и мы стали рассаживаться по партам. Васёк Рябоконь, скривившись, будто у него болят зубы, сказал:

— Пропал я, братцы… Если Марина Марковна вызовет, схвачу двойку, не успел выучить.

— А ты думай, что не спросит, тогда так и будет, — пошутил кто-то.

Но шутки шутками, а, сделав перекличку, Марина Марковна обвела всех пристальным взглядом и сказала:

— Так вот, тема нашего урока — органы цветкового растения. Расскажи нам о них, Рябоконь.

Я не видел выражения лица Васька, но думаю, что он в эту минуту побледнел и ноги у него задрожали. Мне стало жаль его, и я, будто мне кто-то шепнул, мигом поднял руку.

Марина Марковна удивленно подняла выгоревшие за лето и без того белые брови.

— Что случилось, Жайворон? Ты хочешь отвечать?

Я знал, что Марина Марковна очень любит, когда интересуются ботаникой. Увлекшись, она может отвечать на вопросы весь урок, а то еще и переменку прихватить. Вот этим я и решил воспользоваться.

— Извините, пожалуйста, — начал я. — Какие травы, кусты и деревья растут в Ярославской области? Такие же, как у нас, или другие? Ведь климат там, наверно, более суровый?

В глазах Марины Марковны вспыхнули искорки. Она приветливо посмотрела на меня.

— А почему тебя интересует именно Ярославская область?

Я рассказал ей про Олега, показал фотографию и дал прочитать письмо.

— Молодцы, — похвалила Марина Марковна ребят с Ярославщины. — Вы обязательно с ними переписывайтесь, — и стала отвечать на мой вопрос.

Васёк Рябоконь был спасен.

— Давайте, правда, напишем коллективное письмо ярославцам, как советовала Марина Марковна? — сказала на перемене Наталка Лебедь. — Организуем такое же звено у себя и будем соревноваться.

— Правда, давайте! — поддержали ее девчонки.

Я, конечно, не стал спорить. Мне было приятно, что Олег — мой друг, и все это благодаря мне. Кроме того, хоть я извинился перед Наталкой и она уже разговаривала со мной, я все же чувствовал себя перед ней как-то неловко. И если ей хочется…

После уроков Наталка объявила: всем остаться. Будем писать письмо лесоводам Алексинской школы.

Все радостно зашумели.

…Тихий осенний день клонился к вечеру. Мы с Рябоконем шли через лес. Класс поручил нам попросить у Антона Антоновича какую-нибудь работу, раз мы решили стать юными лесоводами.

Но Антона Антоновича мы не застали — он уехал в лесничество, и мы возвращались домой ни с чем.

Шли медленно, не торопясь, разговаривая о том о сем, любуясь вечерним лесом.

А он был хорош — этот осенний лес! Весь погруженный в торжественную тишину, такую глубокую и настороженную, что даже треск сухой ветки под ногами был громок, как выстрел. Заходящее солнце ярко освещало верхушки уже пожелтевших кленов и берез, которые на фоне зеленых дубов и сосен казались совсем золотыми.

В развесистых кустах красного боярышника никли к земле его полные тяжелые гроздья, там и тут розовели круглые кисти переспелой бузины.

А каким душистым и свежим был лесной воздух! Он пах и первым опавшим листом, и орехами, и бузиной, и еще грушами-дичками, что лежали под деревьями в чаще и которых никто не собирал.

Залюбовавшись этой красотой, я незаметно для себя сошел с тропинки и услышал, как под ногами что-то звякнуло, зашелестела бумага. Глянул — клочки газет, консервная банка, разбитая бутылка. Кто-то, видно, «культурно» развлекался на природе.

Скоро тропа, по которой мы шли, вывела нас на небольшую зеленую поляну с копной сена посредине, а потом на просеку, всю разъезженную подводами. Это была лесная дорога, которая вела в село.

И тут мы с Васьком застыли как вкопанные. В нескольких шагах от нас посреди дороги стоял лось — высокий, стройный и могучий. Стоял неподвижно и умоляюще смотрел на нас.

— Что за диковина? — не поверил я глазам своим. — Уж не статуя ли это? Но почему ее поставили здесь, посреди дороги? И когда?

Нет, конечно, не статуя! Лось живой, настоящий. Вон и ноздри дрожат.

— Нога… Смотри, у него нога передняя… — зашептал Васёк, схватив меня за руку.

Теперь и я увидел, что лось стоял с поднятой передней ногой.

— Раненый, что ли? — глянул я на Васька.

— Давай подойдем поближе, — сказал он.

Сделали шаг, другой. Лось стоял все так же неподвижно и все так же умоляюще смотрел на нас большими глазами.

Когда мы подошли к лосю совсем близко, он поднял ногу еще выше, и мы увидели, что из окровавленного копыта торчит острый осколок бутылки — лесной красавец звал нас на помощь.

— Бедняга! — вырвалось у меня.

— От этого лучше ему не станет, — буркнул Васёк. — Давай-ка вытащим лучше! — И велел мне подержать раненую ногу лося.

Лось стоял притихший, будто окаменел, и когда я с опаской взял его за ногу, он даже не шелохнулся, только засопел тревожно.

Приговаривая: «Потерпи, родненький, потерпи», — Васёк ловко ухватил стеклянный осколок и с силой выдернул его из раны. Лось задрожал всем телом и потянул ногу из моих рук. Но Васёк велел мне еще подержать.

— Сейчас перевяжем!

Он мигом достал из кармана носовой платок, свернул его, наложил на рану, из которой лилась кровь, и туго завязал концы узлом.

— Теперь иди, — сказал он лосю и отступил в сторонку, давая ему дорогу.

Я тоже посторонился.

Лось осторожно поставил ногу на землю. Постоял с минуту, будто раздумывая, что ему дальше делать, и, прихрамывая, пошел по тропинке, по которой мы только что вышли на дорогу.

Вот его уж совсем не стало видно в чаще, затих шелест потревоженных им веток, а мы все еще долго смотрели ему вслед, взволнованные происшедшим.

Лось, дикое животное, попросил у людей помощи! Кому сказать — не поверят.

И когда тронулись дальше, Васёк возмущенно сказал:

— Бессовестные. Бить бутылки в лесу! Ведь это ж не только лось может пораниться. Я бы с такими не знаю что сделал.

Я был с ним согласен.

На следующий день, когда мы с Васьком рассказали ребятам про лося, класс возмущенно зашумел, и тут же было решено после уроков пойти всем к леснику и посоветоваться, что нужно сделать, чтобы такого в лесу больше не повторялось.

Антон Антонович выслушал нас внимательно.

— Хорошее дело вы задумали, — сказал он. — Мне приятно иметь у себя таких боевых помощников. Мы немало можем с вами сделать. А начнем вот с чего: я сделаю несколько десятков щитов, а вы придумайте текст обращения, напишите его на этих щитах, и мы расставим их по лесу. Потом проведем санитарный смотр тех мест, где чаще всего бывают люди, очистим их от стекол, консервных банок. И третье: создадим из вас специальную дружину, которая будет дежурить в лесу в дни праздников и следить за порядком. Остальную часть наших дел обсудим позднее, я поговорю об этом в своем лесничестве. Идет?

— Идет! — закричали мы дружно.

Через несколько дней при въезде в лес на центральных тропах и перекрестках лесных дорог стояли внушительные фанерные щиты, на которых большими буквами было написано:

«Друзья! Не ломайте кустов и деревьев, не засоряйте лес консервными банками и бутылками, не бейте стекол. Они могут поранить лесных обитателей и вас самих! Охраняйте лес! Берегите природу!»

А внизу подпись: «Юные лесоводы».

ГЛАВА VII,

почти полностью посвященная Юрке Тарадайко

Если б я был писателем, я, конечно, знал бы, что про меня думает Юрка Тарадайко, потому что писатели знают о своих героях все. Даже что им снится. Я же про Юрку ничего не знал. Догадывался только, что дуется он на меня. После сбора отряда, на котором я извинился перед ним, прошло уже много дней, а Юрка все не разговаривал со мной, старался не замечать. И когда мы писали письмо звену Олега, он только ехидно усмехался: валяйте, мол, валяйте, выйдет из этого тот же пшик, что и из письма министру. Я не утверждаю, что точно так он думал, но приблизительно, наверно, так.

Неохотно ходил Юрка и расставлять щиты в лесу.

Но на него никто не обращал внимания.

Может быть, он сердился из-за того, что изменила к нему отношение Наталка Лебедь. До того отрядного сбора она иногда шутила с ним, объясняла ему уроки, а если что-нибудь ей нужно было от него, то называла его «Юрок» или «Юра». А теперь все больше стала обращаться ко мне: «Жайворон да Жайворон», а иногда и «Филипп».

Чудило этот Юрка! Кто же виноват, что она так. А мне все девчонки одинаковы. Что она, что Галка, что Светка. Или, может, это из-за отметок? Юрка заработал две тройки, а я четверку и пятерку. Может, он мне просто завидует? А то, что я двойку из-за него получил, он забыл? Да и пятерку мне поставили по физкультуре за прыжки в длину. Что же тут такого, если у меня ноги длиннее всех в классе?

А в общем, это не дело. Сидим за одной партой, а как чужие. Ну погорячился я, ну стукнул, но ведь потом извинился. И зло у меня на него уж давно прошло, а он все дуется. Вот чудо в перьях. Но наконец и мы с Юркой помирились. Только давайте по порядку.

В следующее воскресенье после того, как расставили щиты, мы всем классом вместе со старшей пионервожатой вышли, в лес на санитарную уборку.

Задание было такое: внимательно осмотреть ближайшие к опушке поляны и тропинки и, если попадутся стекла или консервные банки, — закапывать в землю. Мы прихватили с собой саперные лопатки.

С девчонками пошла вожатая, а с нами остался лесник. Был он, как всегда, в кирзовых сапогах, в форме и с ружьем за плечами. И, как всегда, шутил:

— Ну, гвардейцы, за мной шагом марш!

При каждой встрече Антон Антонович называл нас по-разному: орлы, партизаны, герои, сорванцы, футболисты или еще как-нибудь.

Нам это нравилось. И еще нравилось, что Антон Антонович знал в лесу каждое дерево, названия всех трав и цветов, птиц и зверей, умел читать звериные следы, определять возраст деревьев, предсказывать погоду. И так интересно рассказывал об этом — заслушаешься.

Мы пошли гурьбой за лесником, и, улучив момент, я спросил, не видел ли он того самого лося, у которого мы с Васьком склянку из ноги вынули.

— Видел, — сказал Антон Антонович. — Недавно встретился мне в десятом квартале. Хромает еще. Передавал вам привет.

Все засмеялись. Только Юрка молча плелся позади, безразличный и какой-то сонный.

На широкой просеке, что вела в глубь леса, как золотисто-зеленый коридор с голубым потолком неба, Антон Антонович остановился.

— Отсюда и начнем, друзья мои, — сказал он. — В этом квартале больше всего полян. Осмотрите их внимательно и сделайте все, что нужно. Идите по двое, чтоб веселей было, пара от пары недалеко, перекликайтесь, чтоб не заблудиться, а я наведаюсь в питомник и встречу вас на соседней просеке.

Он сам разделил нас на пары и велел двигаться.

Я оказался в одной паре с Юркой.

Пошли на некотором расстоянии друг от друга. Мне не хотелось первым окликать Юрку. А он молчал.

Через несколько минут слева от меня прозвучало:

— Фи-и-и-ли-и-ип… Ка-а-а-ак вы-ы-ы та-а-а-ам? Ого-го-го-го! — Это был Толик Дума.

Я ответил, что вспугнули медведя, а так все в порядке.

Услышав нашу перекличку, отозвались Васёк Рябоконь, Степан Муравский и другие. Однако скоро голоса стихли. Должно быть, началась работа.

Я же пока ничего не нашел: ни банки, ни склянки. Ни одной поляны не попадалось на пути.

Вот досада, куда они подевались? Ведь Антон Антонович говорил, что в этом квартале их много.

Иду между деревьями, отвожу руками ветки, чтоб не хлестали в лицо, и время от времени поглядываю вправо на Юрку. Может, он на что-нибудь наткнулся. Серенький его картузик то исчезал за кустами, то появлялся вновь.

Но наконец я набрел на поляну. Небольшая, круглая, как зеленое блюдце, вся залитая горячим солнцем, наполненная запахами трав. Здесь было много папоротника и каких-то желтых осенних цветов. Не поляна, а сказка. Любуйся — не налюбуешься, дыши — не надышишься.

Утерев рукавом вспотевший лоб, я быстро прошелся по поляне несколько раз, заглядывая под каждый куст, но нигде ничего не заметил. Должно быть, сюда или никто не заходил, или только настоящие друзья леса.

Сколько я задержался на этой поляне, не знаю. Но когда снова нырнул в чащу, то Юрки нигде не было.

«Наверное, ушел вперед, — решил я и ускорил шаг. — Еще подумает, что я нарочно отстал».

Шел быстро, только лопата звенела по веткам да шелестели кусты. Прошел уж, наверное, метров триста, а Юрки все не было. Тогда в голове мелькнула мысль: «А может, он меня бросил? При Антоне Антоновиче не посмел и решил это сделать тайком».

Я стал себя успокаивать. Ну и пусть, обойдусь без него. В конце концов, не обязательно идти вместе. И стал звать Толика Думу.

— Ого-го-го-го-го-го-о-о-о… — послышалось в ответ, будто из глубокой ямы.

Значит, ребята ушли далеко. Нужно торопиться. Но тут же подумал: «А вдруг Тарадайко заблудился или ногу подвернул?»

Иначе б я его уже догнал. Надо еще покричать.

— У-у-ра-а-а-а… — ответило мне эхо.

Крикнул еще раз и еще. Тихо. Как сквозь землю провалился! Или не хочет отзываться?

«Ну уж сейчас найду и прямо скажу — нечего из себя корчить обиженного», — решил я и, отсчитав тридцать метров вправо — мы шли на таком расстоянии друг от друга, — вернулся назад.

Юрку нашел минут через пять. Он лежал скорчившись и тихо ойкал.

Я склонился над ним:

— Что с тобой?

— Живот… — простонал он. Лицо его было бледным, на глазах слезы. — Болит… внизу… Не могу идти…

— Чего ж ты мне не крикнул? Вернулись бы назад.

Юрка, кривясь от боли, сказал, что боль в животе не давала кричать. У него еще с утра началось, но он думал — пройдет, и никому о том не сказал.

— Ну и зря. Что же теперь с тобой делать?

Юрка виновато хлопал глазами.

— Полежу малость, может, пройдет. Я покачал головой.

— А если нет? Если у тебя что-нибудь такое… Может, надо скорей в больницу?

Услышав про больницу, Юрка побледнел.

— Нет, нет, что ты! Я сейчас встану и пойду, — он сперва сел, а потом, держась за живот, стал подниматься.

Я помог ему встать.

Но, ступив шагов пять, Юрка снова сел, а потом лег, держась за живот руками.

— Нет, не могу, — прошептал он.

Придется нести, решил я. Нести до просеки, где ждет Антон Антонович. Он что-нибудь придумает.

— Не донесешь, — сказал Юрка. — Я тяжелый. Лучше зови хлопцев, пусть придут и помогут.

— Донесу, — бодрился я. — А звать — пустое дело. Они уже далеко. С тобой нужно спешить.

Юрка обнял меня за шею, и я поднял его на руки. Идти было тяжело. Мешали ветки, цепляясь со всех сторон. Пройдя шагов сто, я запыхался, пот заливал мне глаза, ноги подламывались.

— Оставь меня и беги за хлопцами, — просил Юрка. — Один не донесешь.

— С передышками донесу, — упорствовал я. — Давай садись мне на закорки.

Нести на спине мне было удобнее, но Юрка сказал, что ему больно. Я снова взял его в охапку и, напрягая силы, пошел по узенькой тропинке.

С каждым шагом Юрка становился все тяжелее, а тропка делалась все у́же и, казалось, вот-вот совсем исчезнет или заведет в такую чащобу, из которой не выбраться.

Тогда я стал воображать, что Юрка легкий-легкий, как пушинка, и его ничего не стоит нести, что тропка впереди становится все шире и шире и через десяток-другой метров выведет на солнечную просеку, где нас ждут ребята и Антон Антонович.

И стало мне от этого легче и веселей на душе, и даже когда Юрка сказал: «Передохни!», я хотел еще пронести. Но он все-таки настоял, чтобы я позвал ребят. Они уже были где-то рядом. И правда, их голоса слышались совсем близко.

— Иди-и-ите сю-у-у-да-а-а! — закричал я.

— Чего-о-о-о? — раздался в ответ голос Рябоконя. — Иди-и-и-те вы-и-и ссю-у-у-да-а!

Пришлось крикнуть, что с Юркой плохо.

Мы сообща вынесли товарища на просеку и стали хором звать Антона Антоновича.

Он прибежал через несколько минут и, узнав, из-за чего такой шум, только спросил:

— Кто из вас шибче всех бегает?

Ребята посмотрели на меня.

— Вон той дорогой, — показал мне лесник, — только что поехал на подводе наш объездчик Михайло Петрович. Нагони его. Пусть вернется к нам. Юру надо немедленно отвезти в больницу.

Я опрометью помчался.

Когда Юрку бережно положили на телегу, устланную лесным сеном, он пристально посмотрел на меня своими большими серыми глазами, в которых стояли слезы, и будто хотел что-то сказать. Но подвода тронулась, а он так и не сказал ни слова.

ГЛАВА VIII,

которая кончается дождем и моим разговором с директором школы

Перед большой переменой, как только учитель географии Антон Петрович сказал «до свидания» и мы ринулись с мест, на пороге класса выросла пионервожатая Нина. Глаза ее весело сияли, круглые щеки алели ярче пионерского галстука.

— Внимание, внимание! Письмо с Ярославщины, от пионеров Алексинской школы! — И помахала над головой большим белым конвертом.

Раздалось дружное «Ура!», и все хором закричали:

— Читайте! Читайте!

— Письмо адресовано председателю совета отряда. Пусть она его и прочтет.

Схватив письмо, Наталка почему-то взглянула на меня, слегка покраснела и сказала:

— Толстое. Что же здесь такое?

И в один миг Наталка очутилась в тесном кругу. В конверте было письмо и четыре фотографии. Они тут же пошли по рукам.

— Дай мне!

— Ну, хватит вам разглядывать!

На одной из фотографий было все звено Олега с лесником в центре, а на других — лесоводы за работой: копают ямки для саженцев, ставят изгородь, несут жерди, на которых подвешены рюкзаки.

— Что это? — толкнул меня локтем Володька Железняк.

На оборотной стороне фотографии было написано: «Расселение муравьев».

Все стало ясно из самого письма. Ярославцы писали, что ухаживают за лесом на ста семидесяти гектарах возле своего села. Здесь они выращивают много молоденьких сосен и других деревьев. Молодняк подсаживают каждую осень. Следят за чистотой леса, мастерят из пеньков и березовых жердей столы и лавки, строят шалаши в местах отдыха.

— Вот здорово! — воскликнул Степан Муравский. — И мы так же сделаем!

Дальше было про лесных муравьев. Оказывается, муравьи — лучшие санитары. Они защищают деревья от разных болезней, уничтожают лесных вредителей. Поэтому каждую весну алексинцы переселяют муравьев туда, где их мало.

Такого мы еще не знали. Вот ведь интересно!

Толик Дума сразу предложил выделить из нашего звена специальную муравьиную бригаду. Предложения посыпались одно за другим. Кто-то из девчат сказал:

— Давайте вместе с деревцами выращивать в лесу и цветы.

— Цветы — что! — выкрикнул Боря Чамлай. — Лучше арбузы и дыни. Выбрать порядочную поляну и разбить на ней бахчу. Придут в выходной день люди, а мы им кавунчиков — ешьте на здоровье.

— Правильно! — поддержали его ребята. — Лучше бахчу.

Нина едва угомонила нас:

— Это мы решим в другой раз. А сейчас — перемена!

Но только вышли из класса, прозвенел звонок. Начался урок русского языка.

— Чем вы так взволнованы? — спросил Юхим Юхимович. — Ах, письмо с Ярославщины! Так это ж чудесно! Только в ответном письме не делайте ошибок! А теперь — дежурный, кто сегодня отсутствует?

За передней партой, возле стола учителя, поднялась худенькая невеличка Софийка Лесовая с золотистыми косами:

— Тарадайко отсутствует. Он в больнице.

— Так, знаю. Аппендицит. А вы уже навещали его после операции?

В классе наступила тишина. И было слышно, как под окном на верхушках акаций шумят воробьи.

— Нужно проведать, — сказал Юхим Юхимович. — Как же так?

И я решил сегодня же съездить в больницу на велосипеде. Это недалеко, в соседнем селе Желудевке, где учится моя сестра Ольга. Махнем вдвоем с Володькой.

И тут меня кто-то легонько толкнул в спину. Оглянулся — Наталка. Подает записку: «Филипп, давай после уроков поедем к Юрке. Жди меня за селом. Н.»

Вот тебе и на! Чего это ей вздумалось меня позвать? Я же хотел с Володькой.

Несколько минут не знал, что ответить. А потом подумал: она ведь все-таки председатель совета отряда. Как тут отказаться? И написал на обороте: «Хорошо. Ф.»

Наталку за селом я ждал довольно долго. Но когда она, раскрасневшаяся, наконец подкатила и спросила, долго ли я жду, сам не зная почему ответил:

— Нет, только что приехал.

— Тогда айда! Догоняй! — И мигом вырвалась вперед, только шины зашелестели да затрепетала за плечами синяя косынка.

Дорога была хорошо укатана, и Наталка мчалась, как на мотороллере. Я едва поспевал.

— Не догонишь! — кричала она, оглядываясь и рассыпая звонкий смех.

Но вы же знаете, что такое спортивная злость! Я стиснул руль, пригнулся и заработал ногами что было силы.

— Ну что? — кивнул я через плечо, когда обогнал. Она глянула на меня разрумянившаяся, веселая.

— Ты же мальчишка. И силы у тебя больше, и ловкости.

Мне стало приятно. Не зная, что ответить, я промолчал.

Дальше ехали медленней, говорили про школу, про письмо алексинцев.

— А ты Олегу пишешь?

— Да, недавно написал.

— Я бы тоже хотела переписываться с какой-нибудь девочкой из их школы. Ты напиши об этом Олегу.

— Ладно, — пообещал я.

Обогнув небольшое кукурузное поле, дорога свернула вправо и пошла по краю леса, по-осеннему разноцветного. Я сказал Наталке, что больше всего люблю осень.

— И я тоже, — сказала она. — Только позднюю, когда уже холодно и идут дожди.

Это меня рассмешило.

— Что ж тогда в ней хорошего, если кругом грязь и слякоть?

Наталка нахмурилась.

— А я вот люблю.

Потом она неожиданно затормозила. Остановился и я.

— Ты ничего не взял для Юрки?

Я покачал головой.

— А ведь к больным полагается приходить с гостинцами.

— Да я хотел, но мама говорит, что Юрке еще, наверно, ничего нельзя есть.

Но это не успокоило Наталку.

— Тогда знаешь, — сказала она, — давай свернем в лес и нарвем цветов. Ему будет приятно.

Я не стал спорить, но почувствовал какую-то досаду. И чего она с ним так носится? Но тут же себя пристыдил: конечно, больных не навещают с пустыми руками.

Цветов мы нарвали быстро. Наталка связала их корешками ежевики и пристроила на свой багажник.

Когда мы снова в пути нажимали на педали, она, глядя на дорогу, сказала:

— Неужели и теперь Юрка с тобой не будет разговаривать? Ведь ты его, считай, от смерти спас.

— Не будет, и не надо, мне-то что?

— Пусть только попробует, — насупилась Наталка. — Я его так отчитаю, не посмотрю, что хворый.

От этих слов мне снова стало радостно, захотелось и ей сказать что-нибудь хорошее. Но я не знал что и только попросил:

— Не нужно, а то еще подумает, что ты за меня заступаешься.

— Пускай думает что хочет, — выпалила она и покраснела.

В Желудевке возле больницы мы даже вскрикнули от неожиданности — смотрим: стоят, опираясь на велосипеды, Толик Дума, Борис Чамлай и Степан Муравский. Они сразу к нам:

— Где же вы были? Выехали вон когда, и все нет.

— Почему не сказали, что поедете к Юрке?

— Это не по-товарищески!

Я не знал, что ответить в оправдание. Выручила Наталка.

— Чего раскричались? Мы сперва хотели узнать, пускают ли к Юре. А если пускают, то проведать его в воскресенье всем классом. По дороге заехали в лес нарвать ему цветов. А вы чего?

— Не слышала разве, как стыдил нас Юхим Юхимович, — за всех ответил Степан. — Вот и мы тоже решили.

Но Наталка и тут взяла верх.

— Он же не сказал, что обязательно сегодня. Нужно организованно. Ну да ладно. Узнали, где Юра лежит?

— Нет. Вас ждали.

Тогда Наталка поставила свой велосипед к забору и заявила:

— Постойте, я сейчас все узнаю. Моя тетка работает здесь медсестрой.

Она быстро вернулась и велела всем идти за ней.

Велосипеды мы поставили под деревом, а сами пошли к окну Юркиной палаты. Наталкина тетя Оксана обещала ненадолго открыть окно, потому что в палату нельзя: сегодня неприемный день.

Больничный корпус стоял в большом саду, в котором пахло яблоками и грушами. Под каждым деревом полно падалицы, которую никто не собирал.

Одно из окон открылось, и оттуда выглянула девушка в белом халате. Она совсем не походила на тетку — ей было лет двадцать.

— Ведите себя тихонько, громко не говорите, — предупредила она. — Даю вам по три минуты на каждого. Юра уже чувствует себя хорошо, но утомляться ему нельзя. Кто из вас Филипп? Его Юра просил заглянуть первым.

Я удивился. Чего это вдруг у него такое желание?

Медсестра посмотрела на меня и заулыбалась:

— Так это ты нес его в лесу на себе? Молодец! Юра очень благодарен и хочет тебе об этом сказать. Разговаривайте, а я пока выйду.

Под окном я увидел два кирпича. Должно быть, кто-то принес их, чтобы было повыше. Я тоже встал на кирпичи и заглянул в палату. Юркина кровать стояла слева, у стены. Он лежал, укрытый белой простыней, и сам был белый, как простыня, а запавшие серые глаза стали еще больше.

Я поздоровался, спросил, как он себя чувствует. Юрка растерянно улыбнулся.

— Хорошо. Врач говорит, дня через два начну ходить. — И замолк. Потом тихо так: — Прости меня, Филипп… Я… такой… Я… знаю… Мне стыдно перед тобой… Врач говорил… если б на два часа позже… А ты нес меня… Спасибо, Филипп. — На глазах у Юрки блеснули слезы. Он отвернулся.

И у меня вдруг слова застряли в горле, я не знал, что ответить.

Пока мы оба молчали, в палату вошла Наталкина тетка.

— Что, поговорили? Вот и хорошо. Быстрей заглядывайте все разом и убегайте, а то главный врач идет.

Я отступил от окна, и на кирпичи сразу же вскочила Наталка с букетом цветов.

— Это тебе от нас, — положила она букет на подоконник и, не давая слова сказать другим, стала расспрашивать Юрку, что ему можно есть и что принести в следующий раз, какую книжку хотел бы прочесть, рассказала про письмо алексинцев и про наши отметки за эти дни. Тарахтелка, да и только!

По дороге домой, когда мы немного отстали от ребят, Наталка спросила меня, почему Юрка был как будто заплаканным. Я рассказал.

— Он понял, какой ты… — и замолкла, будто ей не хватало слов.

— Какой же?

— Хороший, настоящий друг, — и Наталка, вырвавшись вперед, стала догонять ребят.

Я тоже налег на педали.

На следующее утро пошел дождь. Он лил как из ведра. Небо затянуло серыми тучами, они наплывали из-за леса, проносились над селом и пропадали за горизонтом.

Я вспомнил вчерашнюю поездку к Юрке, вспомнил слова Наталки, что ей нравится, когда холод и дожди.

Вот чудо-юдо! Как можно любить такое?!

— Должно быть, дождь надолго, — сказала, войдя со двора, мать. — Может, наденешь пальто и сапоги?

— Тоже скажешь! — улыбнулся. — Это ж не зима. А сам подумал: «Чтоб Наталка смеялась!»

В школу пошел в ботинках и в костюме, накрывшись старым Ольгиным дождевиком. Что он девчачий, меня не смущало, главное, не промокнуть. Но лучше б я промок в тот день до нитки или еще хуже — увяз бы по уши в грязи. Лучше бы…

Эх, да что там говорить «лучше бы», если в классном журнале против моей фамилии появилась двойка за поведение. А случилось это так. Шел урок ботаники. Марина Марковна велела всем приготовить домашнее задание: цветковое растение.

Каждый положил на край парты листок бумаги, к которому был пришит нитками засушенный цветок со стеблем, листочками и корнем.

Проверив мой гербарий, Марина Марковна сказала «хорошо» и подошла к парте Наталки и Гали. Я обернулся, чтоб посмотреть, какой гербарий у них, и невольно глянул в окно. Как раз в этот момент учитель физкультуры Петр Степанович бежал через двор. В одной руке он держал футбольный мяч, а в другой — раскрытый зонтик. Он недавно приехал к нам из города и всегда в дождь ходил под зонтом. Обходя большую лужу, Петр Степанович поскользнулся и упал.

Падая, Петр Степанович выронил и зонтик, и мяч. Зонтик тут же подхватило ветром и понесло по двору. А мяч покатился в лужу.

Мне бы сидеть тихо, ведь что ж тут такого, если человек упал. А я прыснул со смеху и пнул в плечо Андрея Завгороднего, сидевшего впереди:

— Глянь в окно!

Он глянул, а за ним и его сосед, и оба захихикали.

Догнав зонтик, учитель стал вылавливать им футбольный мяч и вот уже почти дотронулся до него рукой, как снова поскользнулся и упал.

Засмеялось еще несколько человек.

— Отчего тебе так весело, Жайворон? — спросила Марина Марковна. Должно быть, я заливался громче всех. — Встань!

Я поднялся, но от смеха ничего не мог выговорить.

Вы же знаете, как это бывает, когда нельзя смеяться. Смех тебя разбирает ни с того ни с сего, и ты никак не можешь остановиться, будто кто-то тебя щекочет.

— Жайворон, в чем дело? — снова спросила учительница.

А я хохотал теперь уже на весь класс. Марина Марковна спросила меня в третий раз и, не получив ответа, рассердилась:

— Выйди из класса! А чтоб впредь неповадно было смеяться на уроках, я ставлю тебе двойку за поведение!

И тут же, не мешкая, выполнила свое обещание.

Весь мой смех сразу улетучился.

— Жайворон, я жду!

Делать было нечего, я поплелся к двери.

В пустом коридоре тишина. Слышно было, как хлестал за окнами дождь и где-то на улице буксовала машина. Потом из-за нашей двери долетел голос Марины Марковны; рядом, в шестом классе, кто-то читал стихи. В восьмом раздался голос Юхима Юхимовича, а потом приглушенный смех — должно быть, он сказал что-то веселое.

Я отошел от двери и посмотрел в окно. Дождь не переставал. На школьном дворе стояли большие лужи. Грустно мокли под дождем деревья.

От этого мне стало еще тоскливее. Что ж тут смешного? Ну, упал человек. И сам я падал не раз. А теперь вот стой тут и подпирай стенки. Да еще и двойка. Уже вторая. Теперь попадешься кому-нибудь на глаза: Татьяне Игнатьевне, директору или пионервожатой. Если б не дождь, убежал бы во двор, переждал бы там до перемены. И только об этом подумал, как из учительской вышел Мефодий Васильевич. Он был в шляпе и плаще с поднятым воротником.

— О, а ты почему, Жайворон, не на уроке? — спросил он меня.

Я опустил глаза.

Директор снова спросил, почему я не иду в класс.

Отступать было некуда. Пришлось признаться.

— За что ж она тебя выставила? — поинтересовался Мефодий Васильевич, пристально глядя на меня.

И тут, в коридоре, с глазу на глаз я рассказал ему все, как было.

Мефодий Васильевич помолчал немного, потом сказал:

— Двойку тебе Марина Марковна поставила справедливо. И из класса отправила — тоже. А чтобы в коридоре не томился, возьми плащ и пойдем посмотрим, как там наши кролики, не протекает ли крыша над ними. Я как раз туда собрался.

Вот это была радость! Директор не кричал, не отчитывал. Да я бы теперь пошел с ним на край света!

В крольчатнике нигде не протекало, но дождь захлестывало ветром в дверцы клеток, и мы с Мефодием Васильевичем стали закрывать их полиэтиленовой пленкой, которая была в запасе на случай непогоды.

— Вот теперь хорошо, — удовлетворенно сказал директор и спросил, люблю ли я кроликов.

— А как же! — обрадовался я. — Такие шустрые!

— А мне они нравятся тем, что не кричат, когда голодные, — пошутил Мефодий Васильевич.

На обратном пути напротив окон нашего класса он взял меня под руку.

— Смотри не упади, а то увидят твои товарищи — смеяться будут.

И я почувствовал, что краснею.

ГЛАВА IX

Тетрадь в макулатуре. Может, правда лучше стать лесником?

Наконец дождь кончился. Он лил без устали целую неделю, и даже если не считать полученной из-за него двойки, хлопот он принес достаточно — из-за дождя в тракторной бригаде у отца сорвался график пахоты зяби и уборки свеклы, на огородах осталась невыкопанная картошка.

А нашему классу дождь помешал пойти с письмом алексинских лесоводов к Антону Антоновичу узнать, какую делянку он нам отводит и что в первую очередь нужно делать.

Но наконец распогодилось, солнце снова залило землю теплом и светом. Повеселевшие люди взялись за работу, чтобы как можно скорее все доделать, ведь скоро заморозки. Непогода словно дала сигнал: спешите, время не ждет!

Нашлось дело и у нас в школе. Как только подсохла земля, все классы вышли докапывать картошку и собирать яблоки на пришкольном участке. И сад и огород мы растим для себя. Нам готовят в школе обеды. Колхоз дает крупу, мясо, молоко, а овощи и фрукты у нас свои.

Нашему классу поручили собирать яблоки. Крупные, целые мы укладывали в корзины и относили в школьный погреб за крольчатником, а червивые и побитые откладывали отдельно.

С тех пор как Марина Марковна влепила мне двойку и выставила за дверь, я избегал разговоров с Наталкой, и когда встречался с ней взглядом, отворачивался. Мне стыдно было, что я своими двойками подвожу весь класс. Мы же соревнуемся с шестым по учебе и дисциплине. А Наталка-председатель совета отряда, и я считал, что она на меня за это сердится больше всех.

Я носил яблоки с Володькой Железняком, но его кто-то из хлопцев позвал, и я стоял возле корзины, ожидая, пока он вернется. В саду раздавались веселые крики и шутки, и я не услышал, как подошла Наталка.

— Что стоишь, Филипп? Не с кем носить? — она кивнула на корзину.

— Володьку жду.

Наталка взяла корзину за ручку.

— Давай вместе.

Я ничего не сказал. Понесли. Молча сошли по ступенькам в погреб. Молча высыпали яблоки в ящик у стены. Я уже взял корзину в руки и хотел было идти, как Наталка спросила:

— Филипп, за что ты на меня сердишься?

Я глянул на нее удивленно.

— Я? Сержусь? Это ты, наверно, сердишься.

Тогда удивилась Наталка.

— А я-то за что должна на тебя сердиться?

— За двойки, которых у меня целых две! — выпалил я. — Класс подвожу…

Наталкины глаза широко раскрылись, заиграли веселым блеском. Она громко, на весь погреб, рассмеялась:

— За это, конечно, сержусь! — и выбежала из погреба.

Когда я выскочил за ней с корзиной в руке, Наталка уже подбегала к саду.

На перемене, перед последним уроком, к школе подкатил на велосипеде наш сельский почтальон дядя Тимоша. Он был такой огромный, что велосипед под ним казался игрушечным. Что делать — никакой другой работы дядя Тимоша выполнять не может, потому что над сердцем у него застрял осколок снаряда, и этот осколок угрожал ему ежечасно.

Но почтальон не обращал на это никакого внимания, всегда был весел и бодр. Все мальчишки из Паляничек любили его. Он был для нас настоящим героем…

Дядя Тимоша подкатил к школе, поставил велосипед у крыльца и начал отвязывать от багажника большущий сверток в желтой бумаге, перевязанный шпагатом.

Мы обступили почтальона со всех сторон:

— Что это вы привезли?

— Посылка какая-то, книжки, должно быть, — ответил дядя Тимоша. — Из Киева.

«Посылка так посылка, — подумали мы. — Директору, наверно, или завучу».

И разошлись.

Когда со школьного крыльца к нам на спортплощадку долетел звонок, оповещая об окончании последнего урока (была физкультура), и мы хотели бежать в класс, Петр Степанович попросил нас никуда не расходиться — сейчас сюда придут все старшие классы и состоится сбор.

Мы засыпали его вопросами: какой сбор?

Петр Степанович ответил, что выступит директор, а что он скажет, скоро узнаете.

За несколько минут возле нашего класса выстроились шестой, седьмой и восьмой. Пришли классные руководители, пионервожатая Нина и Мефодий Васильевич. Нина несла с собой стул, а директор — ту самую посылку. Только она была уже развязана. Положив посылку на стул, Мефодий Васильевич сказал:

— Дорогие ребята, вы, должно быть, хорошо помните встречу с писателями, которая состоялась в начале сентября. Так я говорю?

— Та-а-а-ак! — дружно откликнулись мы.

— Ну вот, а сегодня наши добрые знакомые прислали нам чудесный подарок: библиотечку из своих собственных книг и книг товарищей по перу.

Над спортплощадкой раздались дружные аплодисменты. А я, кажется, хлопал сильнее всех. «Эх, — думаю, — прочту все эти книжки. Потом возьму у директора адрес того детского писателя и пошлю ему письмо. Расскажу, что сам пишу книгу… Вот здорово будет, если ее напечатают! Подумать только: Филипп Жайворон — писатель!»

— Нужно бы и нам что-нибудь послать в подарок писателям! — крикнул кто-то из старшеклассников.

— Яблок! Орехов! Цветов! — раздались голоса.

Мефодий Васильевич заулыбался и поднял руку.

— Самым лучшим подарком для них будет ваша отличная учеба, — сказал он. — А теперь посмотрите, какие книжки нам присланы. Завтра библиотекарь их запишет, и вы сможете почитать, кто что захочет.

Книжки вмиг разошлись по рукам, зашелестели страницы, послышались радостные возгласы: «У тебя какая?! У меня про войну! А у меня приключенческая!»

Бегая от одной группы к другой, заглядывая через головы, я искал книжку того писателя, с которым разговаривал. Но ее нигде не было, и я уж начал волноваться: неужто не прислал?

Наконец увидел ее у девчонок из нашего класса.

— Чур, читаю первым! — крикнул я.

Книжка была толстая, но такая, что можно засунуть в карман. На обложке берег моря, и под скалой — двое мальчиков в лодке.

— Наверно, интересная, — сказала Наталка. — Можно, я после тебя?

— Ладно, — пообещал я.

И тут же мы решили, что завтра хорошо бы отвезти какую-нибудь книжку Юрке.

— Он любит приключенческие, — сказал Степан Муравский. — Ему нужно что-нибудь про шпионов.

И когда Мефодий Васильевич объявил, что все свободны, мы пошли провожать его и Нину с книгами до самого школьного крыльца.

По дороге домой меня так и подмывало признаться Володьке, что я хочу стать писателем и уже начал писать книгу. Но помешал один шестиклассник, Петро Грызун, капитан нашей футбольной команды. Он завел разговор про очередную игру динамовцев Киева и Тбилиси, и мы до самого дома спорили, будут ли киевляне опять чемпионами.

А дома… Вы не можете представить, что меня ожидало дома! Но я забегаю вперед. Должно быть, от волнения.

Нет, нужно все по порядку.

Вернувшись из школы, я наскоро пообедал и дай, думаю, почитаю свою рукопись. Может, там ни складу ни ладу. Ведь писал, не перечитывал.

Ту общую тетрадь я спрятал в диван, на котором сплю, между нашими старыми книгами и тетрадями, чтоб сестра не наткнулась. Так вот, лезу я в свой тайник — и… глазам своим не верю. В нем… пусто. Ни книжек, ни тетрадок, ни моей рукописи. Меня даже пот прошиб. И в горле пересохло. Что за чертовщина! Куда же все могло подеваться?

Может, мама вынесла на чердак или в сарай. Я кинулся с фонарем в сарай, обшарил все углы. Ничего не нашел и на чердаке, только шишку на лбу набил о стропило.

Значит, куда-то Ольга задевала, решил я. Но куда? Обыскал еще раз хату, слазил в погреб. Все напрасно.

Сижу, чуть не плача, на ступеньках веранды. Хорошо, что не похвалился Володьке. Попросил бы показать, а тетрадки-то нет! Значит, кто я? Брехун, выходит.

Сижу жду Ольгу. Вот-вот должна приехать.

Она всегда возвращается из школы на час позже меня.

Но вот наконец скрипнула калитка, дзенькнул велосипедный звонок. А вот и она! Раскрасневшаяся, веселая. Тут плакать хочется, а ей смешки.

— Ты… ты куда запрятала старые тетради из моего дивана? — спрашиваю ее сердито.

А она как засмеется на весь двор.

— Что, прозевал макулатуру? Не зевай, Фомка, на ярмарке!

Я чуть не упал от горя: сдала в макулатуру! О сборе макулатуры у нас объявляли на собрании, и каждый класс взял обязательство. Вот уж не думал, что Ольга меня опередит!..

Значит, все пропало. Все пропало! Что же делать?

Я, должно быть, побледнел, потому что Ольга сразу же перестала смеяться.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Когда ты отвезла? — пробормотал я.

— Кого? — не поняла она.

— Кого, кого? Мои тетради! — уже закричал я.

— Сегодня утром. А что такое? — снова ничего не поняла моя сестрица.

— Куда сдала? В кооперацию? — спрашивал я ее, ничего не объясняя.

— Нет, в школу, завхозу. Он ведет учет по классам и сбрасывает все в гараже. А зачем тебе?

Я сразу же метнулся к Володьке, и через несколько минут мы с ним уже мчали в Желудевку на велосипедах.

Я ему все рассказал. Мы решили найти завхоза Желудевской школы и сказать, что тетрадь нам очень нужна, что сестра случайно сдала ее.

Но, как говорят у нас в селе, не так сталося, как гадалося.

Приехали мы в Желудевскую школу. Туда-сюда — нигде никого. Занятия уже кончились, все разошлись по домам. Гараж, что в углу двора, заперт.

— Давай заглянем в школу, — говорит Володька. — Может, там еще кто-нибудь есть.

Уборщица мела пол в коридоре.

Мы вежливо поздоровались и спросили, где можно найти завхоза.

— Домой, видать, ушел, — ответила она.

— А он еще придет?

Женщина пожала плечами.

— Кто ж его знает. Может, придет, а может, и нет. А зачем он вам? Вы что, не желудевские?

— Мы из Паляничек, — сказал Володька. — А завхоз нам очень нужен.

— Так сходите к нему домой, — посоветовала уборщица. — Его хата шестая от школы, под железной крышей.

Мы поблагодарили и поехали.

Едва отворили мы высокую зеленую калитку, как на нас, яростно рыча, кинулась огромная собака. Спасибо — выручила девчонка, выбежавшая на крыльцо. Отогнав собаку, она сказала писклявым голоском, что отца нет дома — поехал в райцентр и вернется только вечером.

Мы с Володькой молча переглянулись.

— Что будем делать? — спросил он. — Подождем или приедем завтра утром, до школы?

— Нет! Кто знает, что может случиться до утра. А вдруг завтра ни свет ни заря завхоз отвезет макулатуру в райцентр. Может, он как раз и поехал договориться. Нет, нет! Любой ценой сегодня же.

— Но как же мы ее выручим сегодня? — уставился на меня жалобными глазами Володька.

— Нужно что-то придумать, — ответил я и вспомнил, что в гараже есть продолговатое окошко почти под самой крышей. Оно как будто не застеклено. Нужно сейчас же проверить. Если так, тогда… еще не все потеряно!

Рывком сажусь на велосипед и кричу Володьке, чтоб ехал следом.

— Куда ты? Что надумал?

— В школу, к гаражу! — И нажимаю на педали.

— А вдруг кто застанет? Подумает, что воры.

— Не бойся — в школе только уборщица, да и та уже, наверное, пошла домой. К тому же полезу я, а ты только подсади меня и жди с велосипедами во дворе.

Согласился — другого выхода не было. Приехали мы к гаражу и видим — точно, окно без стекла.

— Подсаживай! — командую Володьке.

— Только быстрее, — просит он и подставляет мне колено.

Я встал, подтянулся к раме и заглянул в гараж. Прямо под окошком был сбитый из грубых досок длинный стол. На нем лежали разные инструменты и пластмассовая канистра. Неподалеку от стола я увидел старенькую грузовую машину, а за ней, в углу, гору макулатуры.

— Порядок, — сказал я Володьке. — Лезу! Если что, свистнешь, — и нырнул в окошко.

Было страшновато. Правда, полез я сюда за своей тетрадью, но все же со стороны это было похоже на кражу.

Присев в углу возле старых, потрепанных книжек, тетрадей, журналов, подшивок газет, я растерялся. Как тут найти мою бедную тетрадь? Все равно, что искать иголку в стогу сена.

И вспомнились мне слова отца: никогда не спеши, если что-нибудь ищешь. Обдумай сначала, прикинь, где оно может лежать, и тогда найдешь. Так я и сделал, стал прикидывать: Ольга привезла свою пачку тетрадей и книг сегодня утром. Конечно, вниз они не могли попасть, завхоз кинул их наверняка на кучу сверху. Значит, где-то там. Убеждало меня в этом и то, что верхние пачки были еще целы, не рассыпались.

Придя к такому решению, я вскарабкался на бумажную гору и под стук собственного сердца принялся искать.

Не буду описывать, как перебирал я дрожащими руками эти пачки, как рвал их и, не найдя своей тетради, откидывал в сторону. Я даже взмок и то и дело утирал рукавом пот со лба. Но что вы думаете? Минут через двадцать нашел свою тетрадь! И знаете, где? В той самой пачке, на которой сидел. Среди старых тоненьких школьных тетрадей моя толстая общая была единственной.

Не помня себя от радости, я сунул тетрадь за пазуху и вмиг очутился на столе.

— Володька, Володька! — крикнул я негромко. — Нашел!

Володька стоял недалеко, за кустом акации, и сразу же очутился под окном.

— Давай вылезай, я поддержу.

Только когда мы выехали из Желудевки, я облегченно вздохнул. Володька спросил меня:

— Дашь почитать?

— Конечно, — пообещал я. — Но чтоб никому!

ГЛАВА X

О том, какую радостную новость услышали мы в тракторной бригаде. Создание звена «Юных лесоводов»

Нет, я все-таки больше всего люблю осень. И в лесу, и в поле — везде у нее свои краски, своя красота. Осенью в поле воздух особенно чист. Он крепко настоян на запахах пашни, озими, свекольной ботвы, полыни. Дыши — не надышишься. Солнышко пригревает, мягко светит в глаза. Не то что летом! Осенью на него можно смело смотреть.

Приходилось ли вам видеть, как в отдалении на фоне багряно-желтой лесной полосы ползет, будто черный жучок, трактор, распахивая последнюю серую полоску стерни? Шума его мотора издалека не слышно, и он похож на заводную игрушку.

Не охватить взором свекольной плантации, на которой копошатся комбайны. Люди торопятся по хорошей погоде выбрать из земли и вывезти сладкие коренья. Нагруженные машины спешат полевыми дорогами на сахарный завод. Осенью после дождей пыли почти не бывает, если где и поднимется за машиной, то сразу садится, припадая к земле, а не стоит подолгу столбом, как летом.

А посмотрели бы, как работает силосоуборочный комбайн! Самосвалы с нарощенными кузовами едва успевают отвозить силосную массу, а он гудит, срезая высокие стебли кукурузы, и сыплет бело-зеленое крошево из своего длинного хобота. Когда стоишь близко, так сладко пахнет кукурузой, будто где-то рядом разлили мед.

Небо над осенней степью прохладно-синее, и в нем — высоко-высоко, даже в глазах зарябит, пока разглядишь, — клином летят журавли, роняя свое прощальное: куррлы…

Об осенней степи я вспомнил не случайно. Вчера мы с Володькой ездили к моему отцу в тракторную бригаду, насмотрелись этой красоты, и захотелось мне рассказать о ней.

А ездили мы вот зачем.

Воротясь тогда из Желудевки, я накинулся на Ольгу за то, что она сдала в макулатуру мои старые учебники и тетради. Мне ведь тоже надо что-то сдавать! Но отец сказал:

— У нас в бригаде полно старых газет и журналов. Забирай, и будет у тебя макулатуры больше, чем у Ольги.

Тракторная бригада у нас размещается на большом стане над оврагом. В доме две половины: одна — спальня, другая — столовая и комната отдыха. Есть еще баня, гараж, навесы для машин, мастерская. За домом колодец и большой сад — его посадили сами механизаторы. В овраге они сделали пруд и развели рыбу.

Не полевой стан, а райский уголок, как говорит мама, и когда в выходной день отец пропадает там, она сердится:

— Уж лучше бы совсем перебрался туда!

Подъехав, мы увидели, что за домом идет собрание механизаторов. Трактористы, комбайнеры, шоферы разместились кто где: на земле, подогнув под себя ноги, на лавках, вкопанных в землю, под деревьями, привалившись спиной к стволу.

За столом сидели секретарь партийной организации и бригадир тракторной бригады. А председатель колхоза стоял и о чем-то говорил.

— Не везет нам с этой макулатурой, — вздохнул я.

— Ничего, — сказал Володька. — Повезет.

Велосипеды с мешками на багажниках мы поставили за глухой стеной дома, а сами сели на крыльце и стали ждать.

Наконец собрание закончилось.

Из сада вышел председатель в окружении трактористов и комбайнеров. Среди них был и мой отец.

Мы с Володькой поднялись с крыльца. Взрослые поравнялись с нами, и мы поздоровались.

— Здорово, хлопцы! — ответил председатель, крутя на указательном пальце тоненький ремешок с ключом от машины. — Что, в механизаторы пришли записаться? Чьи будете?

За нас ответил отец:

— Этот, длинный, мой, а тот соседский.

— В каком классе?

Я ответил.

— А учитесь как?

— Всяко бывает.

Председатель улыбнулся:

— Молодец, что правду сказал. Но учиться надо, хлопцы, только хорошо. Скоро начнем вам новую школу строить. Всю зиму будем работать, чтоб на следующую осень вы уж в ней учились. Так всем школьникам и передайте.

— И спортзал будет? — вырвалось у меня.

— Все: и спортзал, и лаборатории, и мастерские. Ваша задача одна — хорошо учиться. Ну, бывайте! — кинул он всем и пошел к машине вперевалку, как моряк.

Был он невысок и плотен и еще не стар. За ним двинулись парторг и агроном, они уже все сидели в машине, когда я сказал председателю:

— Иван Петрович, а нам писатели книжки прислали!

Тот оглянулся:

— Знаю, знаю. Вот как построим новую школу, снова пригласим их. И уже не на площадке гостей принимать будем, а в зале.

И подмигнул нам с Володькой.

Машина уже исчезла за садом, а мы все еще смотрели ей вслед и не могли опомниться от радости. Через год у нас будет новая школа! Просторные светлые классы, лаборатории, спортзал, пионерская комната! Представляете, как это здорово! Я даже забыл, зачем мы с Володькой приехали, но отец напомнил:

— Ну, хлопцы, где ваши мешки? Идемте.

В субботу у нас был сбор. На него пришли Антон Антонович с лесником, который отвозил Юрку в больницу, директор школы, учителя и пионервожатая.

Сбор был посвящен созданию звена «Юных лесоводов».

— Вы, пятиклассники, — сказала Нина, — проявили хорошую инициативу и по примеру ребят с Ярославщины создаете у себя звено «Юных лесоводов». Вы беретесь ухаживать за нашим лесом, следить за его состоянием. Это хорошее, доброе начинание. Наш уважаемый Антон Антонович скажет, что и как мы должны делать. А сейчас нужно выбрать звеньевого и его заместителя. Какие будут предложения? — закончила Нина.

На миг в классе стало тихо. Потом заскрипели парты, потянулись руки, раздались голоса:

— Муравский!

— Гануш!

— Мартынюк!

— Панченко!

— Рябоконь!

Кто-то выкрикнул и мою фамилию. Тогда Нина сказала:

— Так у нас ничего не выйдет. Давайте по очереди. Сперва выбираем звеньевого, а потом — заместителя.

В классе снова поднялся шум. Каждый называл своего кандидата и просил записать его первым, а кандидаты возражали и называли тех, кто их выдвигал.

Наконец выбрали звеньевым Степана Муравского, а его помощником — Галю Слободянюк. И Нина предоставила слово Антону Антоновичу. Он улыбнулся, расправил свои черные усы:

— Мне и моим товарищам-лесникам, — сказал он глуховатым басом, — очень приятно, что у вас такая любовь к лесу, к родной природе, и вы хотите охранять ее, сделать еще прекрасней, еще богаче. В лесу можно многому научиться: определять стороны света, по деревьям, растениям, птицам можно предсказывать погоду. В лесу скрывается много тайн, и знать их интересно и полезно, особенно мальчикам, которых ждет служба в армии. Да и девчатам тоже. Разве плохо знать, какие ягоды и грибы можно есть, где встречаются те или иные лекарственные растения и от каких болезней они помогают. Вот ваши друзья с Ярославщины занимаются муравьями. Молодцы! Муравьи очень полезны: в лесу они защищают деревья, а людям дают лекарства.

Мы слушали затаив дыхание. Под конец Антон Антонович сказал, что для нашего звена выделено семьдесят пять гектаров леса.

— А почему так мало? — спросил Толик Дума. — Вон у алексинцев сто семьдесят.

Антон Антонович пояснил, что для начала это не так уж мало. А со временем, когда наберемся опыта, можно будет и увеличить.

Потом говорил Мефодий Васильевич:

— Почин ваш хороший. Его наверняка подхватят и другие классы. Но смотрите, уж коли взялись за дело, доводите до конца, как подобает пионерам. А за активную работу лучших членов звена школа и лесничество будут премировать.

Тут снова все захлопали.

После выступления директора Нина предложила поручить Степану Муравскому и Гале Слободянюк от имени членов звена написать о нашем сборе алексинцам и вызвать их на соревнование.

На этом сбор закончился.

— Вы думаете, почему меня выбрали звеньевым? — спросил Степан таинственно, когда мы вышли во двор.

Все удивленно молчали.

— А вот почему! — поднял Степан палец. — Потому что у меня фамилия лесная, от муравьев происходит. Му-у-ра-авский! Во.

Мы вышли на улицу. Вдруг из-за угла дома, заросшего густой дерезой, выехала подвода. Мы сперва не обратили на нее внимания. А когда она приблизилась, увидели в ней на сене Юрку.

Отец вез его из больницы.

Мы хором поздоровались, окружили подводу и стали расспрашивать: как дела, скоро ли в школу?

— Все хорошо, — сказал Юрка с улыбкой на исхудавшем лице, — через неделю придет врач, осмотрит и, наверно, разрешит ходить в школу. — Я уже так соскучился по всем вам… — И голос его осекся.

Мы пообещали сегодня же вечером зайти к нему и стояли, глядя вслед подводе, пока она не свернула в улочку.

ГЛАВА XI

Воскресник в лесу. Посылка алексинцам

За окнами класса слышен рокот мотора. На пришкольном огороде, где мы еще недавно копали картошку, экскаватор роет траншею под фундамент новой школы.

Туда же несколько машин возят из райцентра кирпич и камень. Вчера мы видели, как привезли бетономешалку, похожую на огромный глобус. Говорят, за один прием она намешивает целый кузов бетона. Теперь мы и до уроков и на переменах толчемся на стройплощадке, предлагаем строителям свою помощь, но те отказываются, просят не мешать. И директор, и учителя гонят нас, но нам хоть кол на голове теши. Очень интересно на стройплощадке!

А сегодня на последней перемене мальчишки из шестого так распрыгались через траншею, что обвалили одну сторону.

Директор приказал им после уроков немедленно вычистить траншею. «А всем, кто еще хоть раз появится на стройке, — сказал он, — будут двойки по поведению».

Я-то уж, конечно, теперь не пойду — зачем мне третья двойка, хватит с меня и двух!

Вообще с отметками у меня что-то не клеится. Неделю тому назад по географии схватил тройку. На практических занятиях. Мы ходили определять ширину, глубину и скорость течения ручья. Он вытекает из оврага и бежит в один из наших прудов. Потом измеряли высоту бугра и определяли, сколько градусов имеет угол его склона.

На этих градусах я и погорел. И вот результат — Антон Петрович поставил мне тройку.

Конечно, я ее исправлю. А вот по ботанике ни одной оценки. Марина Марковна будто забыла про меня. После того, как выставила из класса, не спрашивает, да и только. Так я теперь к каждому ее уроку готовлюсь, чтоб не застала врасплох.

Слышал я, что в институтах студентов спрашивают не каждый день, а только раз в полгода. Вот здорово! Почему бы и в школах не завести такой порядок?

Сижу я на уроке, думаю о том о сем, как вдруг — кто-то толк меня в плечо.

Оглядываюсь — Наталка. Записку протягивает.

— От Степана, — шепчет.

А я-то обрадовался, думал — от нее.

Степан просил меня после звонка не спешить домой — есть дело. Он выбрал нас пятерых: меня, Володьку, Васька, Бориса и Толика. После обеда мы должны были собраться с лопатами у шлагбаума при въезде в лес. Там будет ждать нас с подводой лесник, и мы поедем с ним в питомник за саженцами для нашей делянки. А сажать их в воскресенье выйдет все наше звено.

Я очень обрадовался, соскучился уже по лесу. Там сейчас золотистой листвы по щиколотку.

Юрка Тарадайко пришел в школу в понедельник. Класс весело приветствовал его по случаю выздоровления. Все мы радовались еще и вчерашнему воскреснику — посадили тысячу маленьких кленов, лип и дубков. Сложив свои книжки в парту, Юрка сразу же заговорил о воскреснике.

— Я как узнал, что вы идете сажать, тоже захотел пойти, да мать не пустила. Жаль, не посадил ни одного деревца!

— Успеешь еще, — успокоил я его. — Тебе пока работать нельзя, беречься надо.

— А у меня уже не болит. Не веришь? Я уже все могу.

Говорил он доверчиво, как будто мы с ним никогда и не дрались, не враждовали, будто между нами никогда ничего плохого не было. И мне стало от этого приятно.

Юрка расспрашивал, что мы прошли по программе, какие были контрольные и вообще о новостях в классе, хотя мы обо всем уже рассказывали, когда навещали его.

— Соскучился по школе, по всем вам, — повторял он уж в который раз, и я его понимал: школа — наш второй родной дом, а друзья — вторая семья.

Потом Юрка меня спросил, давно ли мы писали письмо алексинцам.

— Нет, недавно. А что? — поинтересовался я.

— Понимаешь, — ответил он, — скоро Октябрьские праздники. Давайте пошлем алексинским ребятам праздничный гостинец.

Я удивленно взглянул на него.

— Какой?

— Ну, хотя бы яблок! Несколько посылок!

Я усмехнулся.

— Ты думаешь, у них нет яблок?

— Может, и есть, но не такие. А мы им своих. Лучших сортов. Разве не гостинец!

«Верно, почему бы и не послать? — подумал я. — Главное, говорят, не подарок, а внимание. Да и яблоки у нас отменные».

— Хорошо, — говорю. — Давай скажем об этом сначала Наталке, а потом посоветуемся со всем классом.

Наталка, услышав наше предложение, сперва наморщила свой вздернутый нос и сдвинула черные брови.

— А может быть, что-нибудь другое? Да и где мы ящики возьмем? А деньги на отправку?

Юрка, видимо, обдумал все заранее:

— Ящики сделаем в мастерской, Мефодий Васильевич позволит. А деньги — сложимся, сколько там…

Юркино предложение класс поддержал единогласно, а несколько мальчишек и девчонок заявили, что ящики для посылок у них есть дома, и завтра же они их принесут.

— Это будет здорово! — громче всех кричал Степан Муравский. — Они ничего не знают, и вдруг — посылки с яблоками. Откуда? Из Паляничек! Молодец, Юрка, здорово придумал!

После нашего коротенького, но шумного сбора Наталка с девчатами побежали к пионервожатой, и с ней — к директору. Как и говорил Юрка, Мефодий Васильевич разрешил сделать ящики в школьной мастерской и еще добавил, что деньги на отправку посылок даст школа.

Через два дня весь наш пятый класс вместе с пионервожатой гурьбой двинулся от школы к почте. Мы по очереди несли десять ящиков с яблоками разных сортов, а девчонки шли рядом и стрекотали, как сороки.

Все прохожие с интересом провожали нас вопросительными взглядами: «Что же это они несут?»

Во дворе почты мы встретились с почтальоном дядей Тимошей.

— Добрый день, — приветствовал он нас — Вижу — посылки несете, яблочки посылать? Кому это столько?

— В Россию, друзьям, тоже пятиклассникам! — пояснили ему. — Гостинцы на праздник!

— Молодцы, славное дело придумали, — сказал дядя Тимоша.

В одной из посылок лежало письмо к алексинцам. В нем мы поздравляли их с наступающим праздником и рассказывали о своей работе в лесу.

ГЛАВА XII,

и последняя. Начинается с неприятности, но имеет счастливый конец

Перед уроком географии я даже не выходил на перемену. Трижды перечитал параграф о рельефе — задание на дом.

К чему такое старание? Готовился исправить тройку. Я мог бы уже, конечно, исправить ее, когда Антона Петровича из-за болезни подменяла учительница истории Алла Павловна, но не захотел. Сегодня он должен прийти сам, и я решил продемонстрировать ему свои знания.

И не только ему доказать, что я, Филипп Жайворон, могу хорошо учиться. Пусть и Мефодий Васильевич изменит свое мнение обо мне, когда увидит в журнале хорошую оценку. А то ведь как получается! За поведение — двойки, по другим предметам — тройки.

Снова стал читать, как меняется рельеф под действием на него воды, осадков, ветра, солнца. Шум в классе мне не мешал, и я даже не заметил, как внезапно настала тишина. Юрка толкнул меня локтем.

Антон Петрович уже стоял у стола с классным журналом в руках.

— Добрый день, — поздоровался он бодро.

Мы дружно встали, радуясь его приходу, — ведь целую неделю не виделись. Антон Петрович был немного суров, но мы любили его. Он очень хорошо рассказывал на уроках, терпеливо объяснял, если было непонятно, приводил интересные примеры. Всегда после его урока казалось, что география — самый интересный предмет.

После переклички Антон Петрович прошелся от стола до доски и обратно, посмотрел в окно и сказал, как всегда:

— Ну, так кто сегодня хочет отвечать?

Я уже готов был к этому вопросу и рывком поднял руку.

— Меня спросите, Антон Петрович!

За мной поднялось еще несколько рук.

Антон Петрович наклонился к раскрытому журналу.

— Ты же недавно отвечал, Жайворон!

Я сказал, что у меня тройка и я хочу ее исправить.

— Неужели я ошибся? — удивился Антон Петрович. — У тебя пятерка. Сейчас проверим, — и снова посмотрел в журнал. — Да, да, Жайворон. Действительно, на прошлом уроке ты получил пятерку. Ты что, забыл?

Я молчал ошеломленный. Потом пробормотал:

— У меня? Меня никто не спрашивал. У меня нет никакой пятерки.

Тогда удивился Антон Петрович.

— Как? Вот Алла Павловна поставила тебе пятерку!

Честное пионерское, я ничего не мог понять. Откуда взялась эта пятерка?

— Не спрашивала меня Алла Павловна, — глядя прямо в глаза Антону Петровичу, сказал я. — Все могут подтвердить.

А класс притих, будто, кроме меня и учителя, никого в этот миг и не было.

Антон Петрович постоял немного в задумчивости, потом еще раз заглянул в журнал.

— Хорошо, садись. Возможно, Алла Павловна просто ошиблась. А тебя послушаю в другой раз.

Такого в нашем классе еще не было, и вдруг на тебе. И не с кем-нибудь, а именно со мной. Ну, почему я такой невезучий?

На перемене вокруг меня столпились ребята.

— Откуда она взялась, эта пятерка?

— Может, и вправду Алла Павловна ошиблась?

— А может, кто-нибудь в шутку поставил?

— Ничего себе шуточки! А Филиппу от них…

— Теперь что — снова директор вызовет!

— Не везет тебе, Филипп!

— Ребята, — сказал я, — может, и верно кто-то в шутку поставил мне оценку, тогда пусть честно признается.

Но мальчишки ответили в один голос, что никто из них этого не делал. Тогда спросили девчат.

— Разве этим шутят? — отвечали они. — В дневник еще куда ни шло, а в классный журнал!..

Потом кто-то из ребят вспомнил:

— Стой! А у нас же сегодня не все в классе! Володьки Железняка нет! Может, это он тебе по-приятельски, по-соседски.

Правда, Володьки в школе не было. Он после выходного простудился. Но я решительно покачал головой.

— Володька не мог этого сделать.

Перед последним уроком в класс вместе с Аллой Павловной вошел и Антон Петрович.

— Относительно оценки Жайворона мы выяснили. Алла Павловна не вызывала Жайворона, — сообщил он. — Так что поставил пятерку в журнал либо сам Филипп, либо кто-то из вас. С директором мы об этом еще не говорили. Вы должны все сами выяснить и завтра мне сказать. До свидания, — и пошел к двери.

…Было уже за полночь, а я не спал. За темным окном гудел ветер. С вечера он на все лады свистел в голых ветвях, голодным волком завывал в трубе: гу-у-у-у, гу-у-у-у, гу-у-у-у, — и рвал ставни, будто хотел пробиться в хату.

Сон не приходил. В который раз я спрашивал неизвестно кого: «Почему я такой невезучий? Почему у меня так получается с друзьями? То с Юркой ссора, теперь — с Володькой? Кто бы мог подумать, что он отважится на такое!»

Вы уже, должно быть, догадались, что пятерку в журнал поставил он? И это мой верный друг Володька подложил мне такую свинью!

Возвратись из школы домой, я даже обедать не захотел, а сразу же пошел к нему и все рассказал. Володька помялся, помялся, а потом покраснел и признался:

«Это я тебе поставил. На той неделе Юхим Юхимович послал меня за журналом в учительскую. Там никого не было, и я решил тебе помочь».

«Зачем, зачем ты это сделал? — закричал я. — Кто тебя просил?»

Володька растерялся, пролепетал:

«Я ж… это самое… думал…»

Возмущенный, я сказал, что мне не интересно, что он думал, а завтра же пусть придет в школу и перед всем классом признается. И еще: мне таких друзей не надо.

Володька растерянно захлопал глазами, что-то хотел сказать, но я не стал его слушать и выскочил из хаты, хлопнув дверью.

Гу-у-у-у-ух, — шатался по двору гуляка-ветер, а я лежал и видел перед собой виноватое лицо Володьки, вспоминал, как мы играли с ним в футбол, как заблудились в лесу и ночевали на дубе, как ездили в Желудевку за моей тетрадью и в тракторную бригаду за макулатурой, как всегда и всюду Володька был мне настоящим другом.

Эх, Володька, Володька! И зачем ты это сделал? Ведь у меня и так неприятностей хоть отбавляй. Хотел сделать лучше, а получилось наоборот. Помог, называется.

Вот и нашей дружбе… неужели конец?

Мне было так плохо, что впору было встать из теплой постели и пойти постучать Володьке в окно и сказать… А что сказать? Успокоить его? Наоборот, он бы должен меня успокаивать. Он же заварил кашу. Вот ведь, не пришел следом за мной. Спит небось сейчас без задних ног. И тут же я оправдывал Володьку. Ведь он больной. А я сам сказал ему, что мне таких друзей не надо. Кто же пойдет после этого?

Никто, наверно, не знает, как иногда нам, школьникам, бывает трудно кое в чем разобраться, понять до конца. Взрослые воображают, что никаких трудностей у нас не бывает, что все нам должно быть понятно, потому что думают за нас они, а наше дело — только слушаться и хорошо учиться.

Как бы не так!..

А может, лучше будет, если Володька перед всем классом признается, что это его работа. Ведь я же извинялся на сборе перед Юркой и Наталкой…

Потом я живо представил себе добродушное курносое лицо Олега. Он подмигнул мне и сказал: «Шалишь, Филипп!» Так он говорил про любую мою проделку, когда гостил у нас. А что бы он сказал, если б узнал про мои двойки?

Сразу же после Октябрьских праздников я получил от него письмо, в котором он писал:

«Спасибо, друг Филипп. Это ты придумал с яблоками? Наши ребята очень довольны. Рады мы также, что у вас теперь свое звено «Юных лесоводов». Это тоже твоя работа, правда?»

Эх, Олег, Олег! Ничего-то ты не знаешь про своего друга Филиппа! Знал бы — не стал писать такое письмо. Не заслужил я его.

А ветер завывал, свистел за окном. Иногда он так налегал, что казалось, вот-вот опрокинет хату, но, не осилив, летел прочь, чтобы снова вернуться и снова ударить своей упругой грудью в черные стекла и в который уж раз рвануть ставни.

Потом я почувствовал, как стал куда-то проваливаться, как на меня хлынули теплые волны и понесли, понесли, понесли… И очутился я в нашем лесу на просторной поляне. Со всех сторон на меня нападают голодные волки, а я машу огромной палкой, бью их по клыкастым пастям. Я выбиваюсь из сил, волки вот-вот схватят меня и начнут грызть, но тут выбегают с дубинками ребята — Володька, Степан, Юрка, Васёк, а за ними директор Мефодий Васильевич. Миг — и волков как не бывало, а директор обнимает меня и говорит: «Молодец, Филипп!» А из-за его плеча выглядывает взволнованная Наталка…

Потом все исчезло: лес, ребята, директор, Наталка, — и я плыл по широкой реке против течения и никак не мог достигнуть берега…

Я проснулся в холодном поту и сразу стал собираться в школу.

С подойником парного молока вошла мать и удивленно взглянула на меня.

— Куда ты? Рано еще!

Я ответил, что сегодня дежурный и нужно уже идти, хотя у меня была другая причина.

— Тогда надень пальто. Ветер насквозь пронизывает, должно быть, к снегу.

Я наскоро выпил кружку молока с хлебом, сунул в портфель два яблока и скорей на улицу.

Ветер и вправду был резкий и, как мне показалось, еще сильнее, чем ночью, — прямо валил с ног и перехватывал дыхание. Он гнал по дороге сухие желтые листья, вздымал пыль, зло и безжалостно гнул голые деревья и кусты.

А что он делал с тучами, серыми, неприветливыми, которые беспорядочными отарами проплывали низко над хатами и деревьями! Он рвал их в клочья, разбрасывал во все стороны и снова гнал неведомо куда.

В школу я пришел первым.

— Ты чего так рано? — удивилась уборщица тетя Параска. — Из дому, что ли, выгнали?

Я ответил, что ночью у нас часы остановились и радио не работает. Ну, я и пошел, чтобы не опоздать. А сам подумал: «Знали бы вы, тетя Параска, что меня погнало из дому желание прийти в школу раньше Володьки». Ведь мы же всегда заходили друг за другом. Но в это утро… После вчерашнего… Нет, не хочу встретиться с ним.

В классе было тихо и тепло. Я подошел к окну и стал смотреть на строящуюся новую школу, стены которой росли как на дрожжах. Клали их пятеро каменщиков — с утра до вечера.

Мне было интересно, будут ли они работать на таком ветру. Ведь он может запросто свалить человека с лесов.

Людей за штабелями кирпича не видно, но бетономешалка работала, как всегда. Стало быть, там готовятся к работе. «Стараются, — подумал я. — Для нас».

Ветер раскачивал голые деревья в саду, швырял желтые листья, громыхал железом кровли, как будто на крыше плясали гопак неутомимые танцоры.

Наконец я услышал, как открылась дверь и на пороге появился кто-то запыхавшийся. Оглянулся — Степан Муравский.

— Привет, Филипп! — крикнул он.

— Привет, — ответил я.

— Чего так рано?

— А ты?

— Меня ветром занесло.

— И меня!

Мы рассмеялись. Как все-таки хорошо иметь веселого товарища. С ним быстро забудешь все неприятности.

Не успел Степан положить портфель под парту, как дверь снова резко отворилась и на пороге встала растерянная тетя Параска. Серый шерстяной платок сполз ей на затылок, на лоб свисали пряди седых волос.

— Ой, хлопцы, что нам делать! Сорвало железо с крыши, раскрыло школу! А тут еще ни директора, ни учителей!

В голосе у нее звучала тревога.

Я глянул на Степана, Степан — на меня.

— Бежим!

Тетя Параска кинулась за нами.

— Лестницу, лестницу возьмите у крольчатника! — крикнула она вдогонку.

На ходу застегивая пальто, мы выбежали в сад позади школы и увидели сорванный ветром угловой железный лист кровли. Железо громыхало, ударяясь о голую решетку, а неистовый ветер норовил сорвать следующий лист.

— Надо чем-нибудь придавить его! — крикнул Степан. — Давай за лестницей!

От школы до крольчатника метров двести, и лестницу мы принесли быстро. Но поднять ее и приставить к крыше оказалось нелегким делом. Ветер вырывал лестницу из рук и валил нас вместе с нею.

— К стене, к стене ее ставьте! — Тетя Параска помогала нам. — А потом поднимем!

Кое-как мы приподняли лестницу, а поставить под самую крышу не хватило сил.

— Эх, если бы еще кто-нибудь помог, — вздохнула тетя Параска.

Потом сказала нам: «Стойте!» — и побежала в сад. Через минуту она воротилась, держа в руках две длинные рогатины. Ими в саду подпирали самые плодоносные ветки, чтобы они не обломились под тяжестью яблок.

— Вот этим сейчас и поднимем! — сказала тетя Параска. — А ну-ка, держите.

Мы со Степаном держим одну рогатину, вторая у тети Параски. Раздвоенными концами уперлись в верхнюю перекладину лестницы и приставили ее к краю крыши. Первым полез Степан, за ним я, а тетя Параска держала лестницу обеими руками, чтоб не сдвинулась, и кричала нам:

— Смотрите же там держитесь хорошенько, чтоб не упасть!

Легко сказать — «держитесь». Ветер накинулся на нас с такой силой, что чуть не сдул нас вместе с решеткой, за которую мы ухватились обеими руками. Мы подползли к задранному ветром железу и стали его отгибать назад.

Железо скрежетало, пружинило, сопротивлялось, ветер налетал на нас со всех сторон, вырывал его из наших рук, бил своими могучими крыльями по спине, по голове, по лицу.

Но мы не сдавались: понемногу отгибали железо и, спускаясь вниз, удерживали его руками. У меня оказались порезанными обе ладони, соскочила с головы шапка и, подхваченная ветром, куда-то полетела.

Вот уже и угол крыши. Тут нам стало трудней всего, так как ветер дул теперь снизу. Я налег грудью на край листа и крикнул Степану:

— Что будем делать?

— Держи так, вон уже ребята прибежали, несут кирпичи!

Я глянул вниз и увидел, что к лестнице, которую держала тетя Параска, бежали ребята.

— Держите-е-е-есь! — крикнул нам семиклассник Петя Власенко.

Добравшись до крыши, он придвинул кирпич Степану, Степан передал мне.

— По-о-оря-а-док! Давай-а-ай ещ-е-е! — кричал Степан.

За несколько минут мы так завалили крышу кирпичами, что теперь никакой ветер был ей не страшен.

Мы медленно спустились вниз.

Лестницу вместо тети Параски держал Мефодий Васильевич. В руке у него была моя шапка. Как только я ступил на землю, Мефодий Васильевич надел мне ее на голову.

— А с руками у тебя что? Порезал?

— Пустяк, поцарапал, — спокойно сказал я.

Но Мефодий Васильевич велел мне немедленно идти в учительскую, смазать раны йодом и забинтовать.

— А у тебя все в порядке? — обернулся он к Степану.

— Все, только Ноги трясутся, — весело ответил Степан.

Когда я вошел в класс с забинтованными ладонями, меня встретили одобрительным шумом, а самую большую радость я заметил в глазах Наталки.

Со своей парты смущенно и радостно улыбался Володька Железняк.

«Пришел, хоть и больной», — подумал я.

И от всего этого: шумного привета моих одноклассников, радостного блеска Наталкиных глаз, смущенной улыбки Володьки мне стало легко и весело. И я почувствовал себя счастливым.

А через день выпал снег. Кончилась наша пятая школьная осень. Началась зима.

Перевел Н. Симаков.

Андрей Мясткивский

ФЕТ ФРУМОС И КАТИГОРОШЕК

1

Ивы, что растут в воде, такие же, как и на берегу. Только развесистыми вершинами клонятся книзу и покачиваются на волнах, хотя над рекой безветренно и на берегу не колыхнется ни одна травинка.

О реках говорят: тихий Дон, тихий Дунай, а наш Днестр почти никогда не бывает тихим. Течет он быстро, стремительно. Может быть, где-то и спокойный, когда разливается между широкими берегами, а у нас…

Полощутся в воде серебристые ивовые ветви…

Волны Днестра рыжеватые, потому что размывают глинистый левый берег — он пологий и вязкий, а наш — крутой, скалистый.

Красиво поют про наш Днестр:

Зеленый лист над Днестром…

И моя мама только что пела эту песню на кухне. А я боялся реки. Шестиклассник, но все равно немного робею. Георгице зовет купаться — не иду. Всегда найду отговорку. А как хочется лечь на волну и нырнуть с головой. И все же побаиваюсь… Вот и тащусь на озеро под Василе́штами, где купается малышня. Там вода тихая и дно мелкое.

— Откуда ты приходишь? — допытывается василештский мальчишка Иони́ке, меряя меня довольно презрительным взглядом.

— Из сказки, — отшучиваюсь я. А что ему еще сказать, такому любопытному да черноглазому!

— А ну расскажи эту сказку, — надувается он.

— Жил да был…

— Кто был? — не унимается Ионике.

— Маленький мальчик, — отвечаю.

— Фет Фру́мос?

— А кто еще!

— Знаю, читал… Из книжки не приходят.

— Я не Фет Фрумос, а Катигоро́шек.

— И про него знаю. Нам учительница рассказывала украинскую сказку. Там Катигорошек железной булавой прибил змия, — перебивает меня Ионике.

— Так и Фет Фрумос железной булавой и тоже — змия…

— Все равно, ты не из сказки, а из Григоре́штов, что над Днестром. И знаю, зачем ты на наше озеро ходишь?

— Зачем?

— На мели плавать учишься. А у нас большие ребята купаются на Днестре. Хоть и не близко, все равно ходят. В воскресенье и я пойду.

Ионике меряет меня неласковым взглядом, пренебрежительно усмехается, бежит вдоль берега, вздымая вокруг себя брызги, затем, загребая руками плывет через озеро.

Из сказки…

Невеселая у меня сказка. Я и вправду — учусь плавать на озере, да еще на самой мели.

Однажды в начале лета я удил рыбу с мостков, которые смастерил дедушка Тана́се. Солнце уже клонилось к горизонту, косые лучи его багрянили виноградники, раскинувшиеся на холмах за селом. На нашем берегу — ни души, а на противоположном, украинском, под ивой на траве сидел какой-то паренек с книжкой в руках.

У меня рыба совсем не клевала — поплавок сиротливо покачивался на волнах. Домой идти не хотелось. Я надеялся, вот-вот клюнет. Завтра у мамы день рождения. Хорошо бы притащить на кухню здоровенного леща, такого, каких умеет ловить дедушка Танасе.

«Ну клюнь же, клюнь! Подплыви и заглотни червячка…» — умолял я огромную рыбину, которая плавала где-то в глубине, а сам поглядывал на дедушкину хату, что стоит на скалистом взгорке.

Во дворе никого не видно. Дед — чабан, он пасет овец на дальних холмах, а бабушка Анастасия — колхозная повариха, варит ужин трактористам. Большую дедушкину удочку с толстой леской и двумя крючками я взял без спроса. Будь они дома, я попросил бы и мне, конечно, не отказали бы — они ведь добрые. Я никогда не забываю поздравить их с Новым годом и, как у нас заведено, посыпаю зерном пол в хате и желаю богатого урожая… Червяк на моем крючке такой же, каким наживляет и дедушка. Откуда рыбе знать, кто забросил удочку? Должен же лещ все-таки пойматься. Тем более, завтра мамин день рождения. Но поплавок сонно покачивался на волнах.

И вдруг все-таки клюнуло. Поплавок исчез под водой. Я растерялся и крепко ухватился за удилище. Наверно, это огромный сомина, кто же еще? Я уже представлял себе, как понесу его домой, как удивится мама, с какой завистью будут смотреть соседи, как обо мне заговорит все село.

Удилище как треснет! Я — в одну сторону, сом — в другую. Перед глазами заплясали волны. Мостки сразу сделались скользкими, качнулись, сорвались с колышков, вместе со мной упали в воду и ушли из-под ног. Волна с головой накрыла меня. Хлебнув с испугу воды, я выпустил удочку… А ведь плаваю плохо, возле берега немножко учился-то… Беспорядочно заработав руками, ногами, на мгновение вынырнул, увидел небо, хату дедушки Танасе, и тут же тяжелые башмаки потянули меня ко дну. «Пропал», — мелькнула отчаянная мысль. Раскрыл было рот, чтобы закричать, но волна вновь накрыла меня. В этот миг я нащупал что-то твердое — мостки… Схватился за скользкую доску, вдохнул воздух, задрыгал ногами и тогда только понял, что меня вместе с мостками относит от берега. Бултыхаясь в волнах, я плыл на стремнину.

— Спаси…

Впервые в жизни я звал на помощь, но крикнуть громко не давали сердитые волны. Мостки бешено крутились в водовороте. Я забыл об огромной рыбине, вырвавшей удилище из рук, забыл про день рождения мамы. Доска немилосердно крутилась. Я глянул на берег. Он был уже очень далеко.

— Спасите-е-е!

Нигде ни души.

Меня кидало из стороны в сторону, тянуло ко дну. Я терял последние силы. Сейчас ослабнут онемевшие пальцы — и тогда все. Представил себе испуганные мамины глаза. В тот миг забыл о себе — мне было жалко маму. Будет ей на именины горький подарок.

— Спа…

Меня снова накрыла волна, в глазах потемнело. Меня не стало.

2

То ли за окном шумит листвой орешник, то ли у меня в голове шум — не пойму. Открываю глаза. На узорчатом ковре, который висит передо мной на стене, скачут солнечные зайчики — прыгают с цветка на цветок, перебирают своими солнечными лапками. Утренние лучи пробиваются сквозь листья орешника. Ветер колышет ветки. Значит, все-таки это шумит орешник. Болят руки и ноги, дышать трудно. Шелест зеленых листьев напоминает плеск волн на Днестре…

Тук… тук… Скинув мягкие кожушки, падают на сухую землю спелые орехи и, наверно, катятся по дорожке в траву, растущую возле ворот. Как быстро промелькнуло лето…

Выбежать бы сейчас из дома, набить полные карманы орехами, принести их в школу и угостить ребят и девчат.

«Это они сами упали, я не тряс», — хвастаться, угощая друзей.

Брал бы каждый по два ореха, стискивал в кулаке до хруста…

Приятно дарить первые орехи, которые сами попадали. Так было минувшей осенью, хочется, чтобы так было и теперь. Пытаюсь приподняться. Очень трудно. Спина словно каменная…

Слышу, как по двору катятся орехи. А за дверью в это самое время — шепот. Это — мама с соседкой. Не знаю, как праздновали мамин день рождения. Я хотел принести большую рыбину… Ну и вот… Почему-то вспомнились скользкие мостки. В памяти всплыло все, только никак не могу понять, кто же спас меня, кто вытащил из этого страшного водоворота.

За дверью заговорили громче.

— Какая беда. Феодосия, теперь он и в учебе отстанет…

— Хорошо еще, что так обошлось. Какой-то паренек с того берега, с Украины, прямо не раздеваясь, сиганул в воду. Говорят, видели на нем пионерский галстук. А Да́нуц уже тонул, только одни мостки плыли по течению…

— Храбрый парень…

— Да, Марио́ра, он ведь кинулся в самый омут… Я в то время была на ферме — меня с днем рождения поздравляли. А тут кто-то прибежал, да и рассказал про Дануца. Я, ног под собой не чуя, стремглав к берегу…

— Что же это за парень? Я вроде бы в Яблунивке многих знаю…

— Ума не приложу, Мариора. Я, как прилетела на берег, вижу — лежит мой Дануц на траве. Я — ни жива, ни мертва… Сыночек мой единственный… Потом уж рассказали мне про пионера с того берега. Говорят, вытащил он Дануца из воды и стал делать искусственное дыхание. Тем временем сбежался народ, пришел доктор, а пионер только и сказал: «Я книжку под ивой оставил» — и, как был в мокрой одежде, поспешил к парому. Даже имени своего не назвал. А мой Дануц…

За дверью снова заговорили шепотом — не разобрать ни слова. Смотрю, как по ковру скачут солнечные зайчики, слушаю, как падают орехи. Мама с соседкой жалеют меня, а я себя сам ругаю на чем свет стоит: большой вымахал, в шестой класс перешел, а плаваешь, как топор. Да и день рождения испортил. Теперь, наверно, по всему селу только и слышно: «Дануц утонул…» Ребята, как дельфины, плавают, а у меня то хворь, когда еще маленьким был, то еще какая напасть, а подрос — не хватало смелости кинуться в волны. И соседская бабка Ауре́ла всегда пугала: «В Днестре, на самом дне, в каменной хижине с одним окном живет коварная Пажеройка[4]. Как прыгнет парень в воду, она его за ноги — да в омут. Посадит в свой холодный дом — мерзни там голый да мокрый, смотри, как за окошком плавают усатые, зубастые сомы и хватают зазевавшихся рыбешек. Стоит только подойти к дверям, чтобы улизнуть, а там два огромных рака стерегут Пажеройкину пещеру. Скрестят клешни на дверях: «Не смей!» А хозяйка уже другую жертву на берегу подстерегает». Я до смерти боялся коварной Пажеройки и тайком ото всех бегал на озеро, плавал там по-лягушачьи. А Днестр таких не любит — ему подавай настоящего пловца, способного любую волну одолеть и против течения плыть — иначе Пажеройка схватит за ноги.

Чувствую себя великим трусом. Лучше б и не спасал меня пионер с того берега…

Падают орехи, но не принести мне их теперь в школу…

Больно пошевельнуться.

Зажмуриваю глаза и все равно вижу перед собой ковер, весь покрытый солнечными пятнами. Но теперь это уже не просто ковер. Мне чудится, что на нем словно оживают рассказы дедушки Танасе. Прошлым и нынешним летом дедусь брал меня с собой в кошару, что за старыми виноградниками. Хорошо там, красиво. В широком загоне, тесно прижавшись друг к другу, спят овцы — белая тучка плыла по небу, не спеша опустилась в загон отдохнуть, потому что завтра снова бродить ей по холмам и долинам. Над белой тучкой стоит полная луна. Где-то заблеял ягненок, потом другой, и ложится над полем вечерняя тишь. Пастуший домик дедушки Танасе высокий, сложенный из ровных сосенок, которые привезли в колхоз из далеких ко́дров. Крыша покрыта золотистыми снопами. В домике пахнет чебрецом, душицей и лежалыми яблоками. Перед домиком под закопченным котелком с мамалыгой танцует веселое пламя. Будет вкусный ужин: поджаренная мамалыга с брынзой или со свежим овечьим молоком — как пожелает Дануц. Дедушка Танасе выходит из-за дерева, держа в руках маленького курчавого ягненка.

— Где вы были, дедушка? — тихо спрашиваю его.

— В зеленых кодрах, где искристые родники.

— А что такое кодры?

— То леса сосновые, а в них родники медовые.

— Ого, как песня!

— Все наши песни-до́йны родятся в кодрах, их людям напевают сосны.

— А почему же сосны у нас не растут, а все только яблони, сливы, абрикосы, шелковица, орехи да виноград.

— Сосны любят песок, а здесь много глины.

— Я ни разу в жизни их не видел…

— Почему не видел? На том берегу, прямо на высоком холме. Их и отсюда хорошо можно разглядеть. Вот придет осень, загоним овец в теплые кошары, тогда и переплывем на лодке на тот берег. В Яблунивках у меня много друзей. А весной поедем с тобой в кодры. Конечно, если ты будешь хорошо учиться.

— Обещаю… А что с ягненком?

— Ножку подвернул, когда прыгал у речки.

— Дедушка, а за ужином вы расскажете про Григория Котовского?

— Что?

— Ну хотя бы вот это: «Тогда вскочил он на огненного коня, разогнался с высокой скалы…»

— Я уже рассказывал. Ты знаешь.

— Мне еще хочется, дедушка Танасе…

— Если хочешь…

С холма подплывает тучка и белой пеленой стелется у самой колыбы. Где-то далеко над рекой ходит знакомая песня:

Зеленый лист, зеленый лист,

Родник прозрачен и искрист…

3

Пришел доктор и долго со всех сторон обстукивал меня пальцами. Вставил себе в уши резиновые трубочки, послушал что-то в груди, а потом спросил:

— Так это ты и есть тот самый Дануц?

Я молчу. А он расспрашивает:

— Кем будешь, когда вырастешь?

Не отвечаю.

— Почему молчишь? — не отстает усатый.

— Он еще толком не знает… — грустно говорит мама. — Наверно, не думал об этом.

— Не может быть, — возражает доктор. — Мальчики рано начинают мечтать. Вот девочки, те позднее, и каждая хочет стать киноактрисой или балериной… А мальчики, еще в школу не ходят, а уже почти все — космонавты, летчики…

Доктор тяжелой ладонью гладит меня по голове, теребит за волосы и продолжает допрос:

— Так кем же — космонавтом?

Я давно мечтал стать чабаном, как дедушка Танасе. Выгнать бы в степь отару, вынуть из торбочки дудку и…

Чабан вышел со стадами,

Солнце щедрое над нами…

Хотелось сейчас же, прямо при докторе запеть дедушкину песню, но я упорно молчу. А то еще скажет: «Смотри, пожалуйста, плавать не умеет, а песни распевает…» Пусть уж лучше будет, как мама сказала.

— Не знаю. Еще не знаю, — бормочу я себе под нос.

— Неужели ты не умеешь мечтать? — стыдит меня доктор.

— Не умею…

Я ужасно хочу, чтобы доктор поскорее ушел, но он не торопится — подсаживается к столу, за которым я готовлю домашние уроки, что-то пишет на небольшом листке бумаги, а потом говорит маме:

— Все обойдется, только пусть принимает таблетки три раза в день. Ребенок очень переволновался, испугался и простудился…

Что это он меня все время ребенком называет? А сам про космонавта говорит. Вот опять садится на стул возле моей кровати, гладит по голове и уверенно произносит:

— Обязательно будешь моряком!

Я сгораю от стыда.

— Капитаном дальнего плавания! — и похлопывает меня по плечу.

Не такой уж я недотепа — понимаю, что доктор смеется надо мной. И вместо того чтобы сказать усатому, что я хочу стать чабаном, шепчу:

— А плавать все равно научусь…

— Конечно, научишься. Какой же это капитан, который не умеет плавать!

«Стре-ке-ке» — это сорока трещит на дереве. Качнула ветку — посыпались, застучали орехи. Я вижу ее — стоит, переступает с ножки на ножку, словно на двух тонких черных прутиках.

О чем трещишь ты, птица?

Скучно лежать, когда на дворе солнечный день и осыпаются орехи. Скоро придут из школы мой друг Георгице и Лену́ца…

Вот и они — легки на помине.

Сорока стрекотала — гостей увидала.

Стук-стук в дверь…

— Заходите!

Так я и думал — Георгице и Ленуца.

Они живут на нашей улице и ходят всегда вместе. У Ленуцы в руках белые астры. Зачем они ей? Сегодня же не первое сентября… Если несла цветы в класс, то почему же не оставила там? А может, что-нибудь стряслось — не было уроков?

Переступив порог, Георгице останавливается и молчит, а Ленуца тихо говорит:

— Здравствуй, Дануц.

— Здравствуйте! — Я нарочно кричу так громко, что саднит в горле. — Садитесь!

Ленуца ищет вазу, чтобы поставить астры. Теперь мне ясно, что с цветами приходят на день рождения или когда навещают больных.

— Отнеси на кухню. Правда, я больше люблю васильки!

— Поэтому и кричишь?.. — усмехается Ленуца.

— Не кричу, а говорю.

На какое-то мгновение девочка колеблется. В это время на пороге появляется мама. У Ленуцы от волнения на щеках выступает яркий румянец.

— Это вам, тетя Феодосия, — и она протягивает цветы.

— Спасибо, — слегка склонив голову, благодарит мама. — Видите, милые, Дануц еще хворый…

— Прямо сейчас и помру! — сержусь я на маму.

— Если бы еще какая-нибудь корь или грипп, а то — просто простыл на Днестре.

Я отворачиваюсь лицом к стене и искоса посматриваю на верхушку орешника. Сорока уже улетела.

Пусть говорят что хотят — буду нем как рыба.

— Посидите, ребята, потолкуйте о чем-нибудь, — приглашает мама гостей, а сама выходит из комнаты.

Я делаю вид, что заснул.

Гости тихо сидят около моей кровати. На столе звонко тикают часы.

Зажмурив глаза, я стараюсь представить себе Ленуцу. Над ушами у нее торчат две смешные косички, словно овечьи хвостики. В них вплетены два шелковых бантика, похожих на бабочек-капустниц. Лицо у Ленуцы смугловатое, а глаза зеленые, как неспелые виноградинки. На ней школьная коричневая форма, белый фартук, а сверху наброшена вышитая безрукавка с пестрыми кисточками.

Я вижу Ленуцу Мала́й даже с закрытыми глазами. Но зачем она сдалась мне — такое зельечко? Подумаешь, соседка! Воображала, да и все тут! Задается, хотя совсем и не отличница! Вот, например, в прошлом году весь наш класс не мог решить одну задачку, а у нее случайно получилось — сразу же задавака тянет руку. А я так не поступил бы, если со всеми, так до конца… Да еще к тому ж она и изрядная ябеда.

Однажды я разбил мячом окно в школьной мастерской. Она увидела, подходит ко мне и говорит:

«Признавайся сам учительнице, а то я скажу».

Я погрозил ей кулаком — она смеется.

«Послушай, Ленуца», — говорю я и прячу руку в карман.

А она в ответ показывает мне два кулака:

«Ударишь?»

«Да нет!»

«Почему грозишься?»

«И даже не думаю — просто хочу тебя попросить…»

«Проси не проси, все равно скажу учительнице, потому что для твоего дурацкого мяча есть футбольное поле».

«Ну и говори, если ты такая ябеда. Только лучше не сегодня, а завтра».

«Почему завтра? Разве что-нибудь изменится?»

«Конечно, не изменится, но все-таки лучше завтра…»

«Ладно», — покосившись на разбитое окно, соглашается Ленуца.

После уроков я задержался в школе. Как только разошлись учителя, я побежал в мастерскую и измерил линейкой раму. Дома в старом отцовском ящике нашел алмаз, вырезал стекло, а под вечер с молотком да с гвоздиками прокрался в мастерскую и застеклил окно. Получилось еще лучше, чем было. На следующий день в школе встречаю Ленуцу:

«Ну что же ты не наябедничала?»

«Не хочу…»

«Почему? Ты же пионерка и должна говорить правду».

А она в ответ:

«А ты что, не пионер, что ли? Признайся сам!»

«Если не скажешь — не возьму к дедушке Танасе».

«Ну и не надо. Он сам придет в школу. Все равно я ничего никому не скажу».

Вот хитрая. Наверное, пришла раньше всех и увидела, что окно застеклено…

Зажмурив глаза, снова вижу ее лукавую усмешку и на щеках две ямочки. Такие бывают только у хитрых людей.

И на что мне сдалась эта Ленуца? Зачем-то притащила астры, как будто они у нас под окнами не растут?

Я гоню от себя образ хитрой лисички и хочу видеть своего лучшего друга Георгице. Он отличный парень, здорово играет в футбол и всегда левым крайним. Когда мы встречаемся с Василештами, у нас в селе только и слышно: «Георгице! Георгице!» У него мяч словно привязан к ноге, да и бегает быстрее ветра. Скройся с глаз моих, Ленуца, я хочу видеть только своего друга! Замечательный парень!.. Стоит повернуться на кровати — и вот он, рядом. Нет, лучше сначала представить себе его лицо — русые волосы спадают на лоб, глаза черные, как переспелая черешня, нос смешной — картошкой. Но вот странно — почему-то он видится мне не так ясно, как Ленуца. Потом вместо Георгице вижу виноградники, что раскинулись на холмах за селом, темно-зеленые в медном свете заходящего солнца. А пониже — домик дедушки Танасе. Под гранитной скалой катит свои волны Днестр… Как вспомню — по спине мурашки бегают.

Идите своей дорогой, гости мои дорогие, я болен, я сплю. И они верят, что я заснул. Шепчутся, а я прислушиваюсь к их тихим голосам.

— Это хорошо, что он спит, — говорит Георгице. — Ведь тонул на самом глубоком месте. Я ни разу туда не заплывал, сторонюсь. Отец рассказывал, что во время войны там опрокинуло лодку с солдатами…

— А тот, с украинского берега… Говорят — пионер… — восторженно шепчет Ленуца.

И мне делается легче, я даже начинаю немного гордиться собой: в самом деле — не в луже тонул, а на стремнине, где бурлит ледяная вода, где даже лодка с солдатами перевернулась… Но тут начинает мучить другой вопрос: кто же это был с того берега?

— Пойдем, пусть Дануц отдыхает, — слышу я голос Ленуцы и понимаю, что она уже встала.

А Георгице еще сидит. Но вдруг дверь распахивается, и, побрякивая посудой на подносе, входит мама.

— Сейчас, дети, будем обедать. Может быть, и ты поднимешься, Дануц?

Я решил молчать и слушать, что будут обо мне говорить гости с мамой, но она стянула одеяло с моей головы и сказала:

— Вставай, Дануц! Как не стыдно: к тебе пришли, а ты — под одеялом.

Придвинули к кровати столик. На нем румянились плачинты[5], кернецеи[6], разрезанный на ломтики арбуз и компот.

— Кушайте на здоровье, — ласково говорит мама.

А я вспоминаю огромного сома, который утащил дедушкину удочку. Молчу, а в голове шумит, шумит.

За обедом Георгице рассказывает о школе, о том, что в библиотеку привезли много интересных книг, что на уроке русской литературы проходили стихи Пушкина, а по молдавской — задавали выучить стихотворение Васи́лэ Алекса́ндри «Плуги».

…Но уже заходит солнце, и, свершив свой путь дневной,

Вместе с плугами крестьяне возвращаются домой, —

начинает читать вслух Ленуца.

Понемногу я начинаю забывать о своей беде.

— А Ни́ке Стежа́ру хвалится, что может три раза подряд переплыть Днестр, туда и обратно. Но он просто болтает, — вспоминает Георгице хвастунишку Нике.

А мне от этих слов не легче. Нике Стежару способен любое наплести, но он в Днестре не тонул.

— У тебя что-то болит? — пристает ко мне Ленуца.

— Болит! — грубо отвечаю я и тяжело опускаюсь на подушку.

— Поправляйся, Дануц. Мы будем к тебе приходить, — обещает девочка.

— Нужна ты мне очень, лисичка, — бормочу я себе под нос.

Хотел было задержать Георгице, чтобы узнать, когда наши будут играть в футбол с ребятами из Василештов, да передумал — какой теперь из меня игрок.

4

Отец убирает комбайном кукурузу. Он у меня строгий, пустых разговоров не любит. Зашел к доктору, спросил о моем здоровье. Тот сказал, что скоро мне можно будет пойти в школу.

Не переодевшись после работы, отец заглянул ко мне в комнату, высыпал на столик горсть шоколадных конфет и пошутил:

— Это все на одном кукурузном стебле уродилось, вместо початков.

Я усмехнулся. Люблю, когда отец шутит, у него тогда как-то по-особенному светятся глаза. Но такое случается редко. Вот и сейчас снова нахмурился.

— И чего тебя понесло на Днестр?

— Рыбу ловил…

— Рыбу… Из тебя такой же рыбак, как из меня скрипач. Лучше бы в учебники заглядывал. Алгебра, брат, дело не шуточное.

Когда отец говорит о школе, он почему-то всегда вспоминает одну только алгебру. Наверное, она ему кажется особенно трудной и непостижимой.

Я помалкиваю.

— А того парня, который тебя из воды вытащил да на берегу отхаживал… Того парня с яблунивского берега ты знаешь?

— Я не видел его. Только издали. Когда стоял с удочкой на мостках, какой-то парень в белой рубашке и с красным галстуком сидел на том берегу под ивой и читал книжку.

— Вот это молодец! В такую быстрину… Спортсмен! Поправишься — найди его. Надо поблагодарить, — задумавшись, проговорил отец.

— Найду!

— И делай гимнастику. Доктор сказал: уже можно.

— А я уже делаю.

— Ну и хорошо… Завтра с рассветом я снова еду на уборку кукурузы, может быть, еще какой-нибудь початок с конфетами попадется. — Он невесело усмехнулся и пошел умываться.

Что же это за парень с яблунивского берега? В каком классе учится? Как его найти? Он свое дело сделал и теперь, как обычно, ходит в школу. Скромный, наверно… Не хвалится на всех углах, что спас утопающего. Если бы не был скромным, постоял бы на нашем берегу, подождал, пока я приду в себя и стал бы рассказывать, как увидел меня среди волн, как тащил за волосы. Нет же, сразу побежал к парому, мол, книжку там в траве забыл. Наверное, очень интересная книжка… Вот если б Нике Стежару спас кого-нибудь — шума на целый год хватило бы. А мой спаситель, должно быть, признался только дома и то потому, что не успел обсохнуть — дело-то было к вечеру… Обязательно надо найти этого спортсмена. Можно ведь ничего и не говорить, а только крепко пожать руку! Найти… Но как? На том берегу у меня знакомых нет. Как-то побывал я там с дедушкой Танасе. Он тогда на крыльце колхозной конторы с кем-то разговаривал по-украински, а я стоял в стороне, мало что понимая. Да еще дважды ездил на пароме. В яблунивском ларьке продается мороженое — одиннадцать копеек вафельный стаканчик. А у нас такого ларька нет, надо ехать на автобусе до самых Сорок[7]… Никого на том берегу я не знал… Купил мороженое да обратно на паром. Хорошо еще, что русский язык изучают и у нас в школе и в Яблунивке: «Дайте мне мороженое…» По-нашему, по-молдавски — «ынгецатэ» — слово коротенькое, а скажешь «мороженое» и как будто продлишь удовольствие. Я уже знаю, как это звучит по-украински. Какая-то девочка с того берега стояла в очереди, сразу за мной, и я слышал, как она сказала «морозиво». Тоже красиво. Вот поправлюсь, попрошу у мамы денег и переправлюсь в Яблунивку. Может же случиться такое, что мой спаситель вместе со мной будет покупать мороженое и узнает меня… Юные следопыты по клочкам истлевших писем и пожелтевшим фотокарточкам разыскивают без вести пропавших, а тут живой человек, пионер, школьник…

Приподнимаюсь на кровати. В окно мне видна Яблунивка и то место, где на голом холме стоят три высокие сосны.

Я уже подтягиваюсь на турнике, который смастерил отец. Довольно валяться. Уже второй день я хожу в школу. Ленуца, конечно, говорит: «Отстал». А я заранее решил несколько задачек по той самой алгебре, о которой так часто напоминает отец. В школе о моем приключении на Днестре никто ничего не говорит. Но я-то знаю, что ребята не забыли — просто наш классный руководитель Иля́на Григорьевна попросила не бередить больное. А боль эта во мне сидит, шевелится. Когда-то сказочную Пажеройку боялся, потому и плавать как следует не научился. Конечно, смешно. Будущей весной уж постараюсь научиться. Доктор сказал: «Будешь капитаном дальнего плавания…» А я все-таки хочу быть чабаном, как дедушка Танасе, или же военным, но они овец не пасут. Тогда попрошусь в моряки, буду стараться, может, и стану капитаном… Моря, океаны. Все это так, но как мне отыскать моего спасителя?

Подтягиваюсь на турнике:

— Раз, два, три…

Вспоминаю про могучего Фет Фрумоса из сказки: «На трех парах волов привезли эту железную булаву, он подошел, поплевал на ладони…»

— Четыре, пять…

«Закинул булаву на плечо и пошел зелеными кодрами к пещере двенадцатиголового змия вызволять Иля́ну Косынзя́ну[8]…»

— Шесть…

— А мой Ионике — семь раз может! — раздается внезапно за моими плечами голос Ленуцы.

Ну что за девчонка! Всю сказку испортила. Я про Фет Фрумоса думаю, из последних сил на турнике выжимаюсь. А она…

— И я — семь!

— А мой Ионике — восемь! — это она своим братом девятиклассником бахвалится.

У меня слабеют руки. Чувствую — больше не могу. Спрыгиваю на землю, принимаю боксерскую стойку и сурово говорю Ленуце:

— Ну ладно, Ионике может восемь, а ты сколько? Иди, подсажу, поглядим, сколько ты?

— Я — девочка!

— Ну и что из этого?

— Могу связать шерстяные чулки, вышить безрукавку.

— Я тоже много чего умею… А знаешь, сколько девчат занимаются спортом? Даже в нашем колхозе.

— А ты не умеешь плавать. Тонул в Днестре!

Меня словно кипятком ошпарили. Хотел было кинуться на Ленуцу с кулаками, но сдержался — все-таки девчонка.

— Зачем пожаловала?

— Хотела позвать тебя в школу.

— Я подожду Георгице. Иди сама.

А она смотрит на меня своими зеленоватыми глазами:

— Я тоже подожду.

— Девчонки ходят с девчонками, а ребята с ребятами. Позови Ану́цу, Аури́ку, Мариору!

— Они далеко живут. А ты вот скажи, кто тебя навещал, когда ты болел?

Подумаешь, ну была несколько раз, рассказала, что проходили в школе — нашла чем попрекать! Настоящий пионер будет молчать о своем хорошем поступке, как парень с того берега. Да и что с ней говорить? Липнет, как смола! Толкнуть бы ее — иди, мол, к подружкам, какое мне дело, что они живут далеко… Толкнул бы, но ее отец дружит с моим, он шофер, тоже возит кукурузу, а ее брат Ионике, лучший нападающий нашей футбольной команды. Ладно уж, пусть плетется за нами, пусть попрекает, что не умею плавать — посмотрим будущим летом…

— Подбери на дворе орехи, пощелкаешь на переменке.

— В школе нельзя сорить! — сурово отвечает Ленуца.

Эх, если б не ее отец да не Ионике…

В это время прибежал Георгице. Я быстро позавтракал, сложил учебники и тетрадки в ранец — и мы пошли втроем. По дороге Георгице рассказывал про своего щенка Негру́ца, как он встает на задние лапы, как умеет лаять по приказу, а на школьном дворе, когда Ленуца, встретив подружек, отстала, Георгице шепотом спросил меня:

— Дануц, ты до сих пор не узнал о том парне?

И как раз в этот момент прозвучал звонок на урок. Мы едва не опоздали.

5

— И тогда выковали кузнецы тяжеленную саблю из чистой стали. Рано на рассвете пришел Фет Фрумос в каменную кузницу, взял ту саблю в правую руку и взмахнул ею над головой, да так, что понесся вихрь с пламенем, загрохотал гром с молнией. «Уж больно легка, — молвил, — такой саблей не врага воевать — крапиву косить».

Тихо в полях и холмах, только слышно, как по долине журчит ручей. Полная луна притаилась у вершины молодого абрикоса — тоже хочет сказку послушать. В широком загоне спят овцы. По всей округе замерли виноградники, будто и они внимают дедушке Танасе.

Георгице смотрит на пламя, на его лице пляшут золотые зайчики. Возле ног сидит смешной вислоухий Негруц.

Ленуца прилегла на коврике, оперлась на локти — замечталась. Я сижу рядом с дедушкой, потому что он мой. В руках у меня мешалка, которой я время от времени помешиваю мамалыгу, чтобы не пригорела.

Сказку о Фет Фрумосе мне рассказывали и мама, и бабушка, и дедушка Танасе, но всегда богатырю выковывали железную булаву, а не стальную саблю. Не утерпел — переспрашиваю:

— Дедушка, это сказка про Фет Фрумоса, правда?

— А как же… — тихо, словно речь идет о чем-то очень таинственном, говорит он.

— Почему же они ковали саблю?

— Цыц! Не перебивай! — сердито говорит мне Ленуца.

И я продолжаю слушать.

— И тогда кузнецы из новой стали выковали ему другую саблю, потяжелее да подлиннее. И пришел он во второй раз снова на рассвете. Взял саблю в правую руку, взмахнул ею над головой, подкинул к небу и, поймав, молвил: «Легка сабелька, братья мои, умельцы-кузнецы, с такою не врага воевать, а гайдуцкий жок[9] танцевать!»

Дедушка Танасе не спешит. Да и мы домой не вернемся, переночуем в колыбе. Мамалыга еще бурлит в котелке, а в ведерке со студеной ключевой водой стынет свежая брынза.

Старик смотрит на восток, за Днестр, где на холме виднеются три высокие сосны. Должно быть, обдумывает продолжение новой сказки, вспоминает что-то.

— И снова кузнецы-молодцы заваривают новую сталь и куют на наковальне богатырскую саблю три дня и три ночи. От ударов их молотов гудит земля, а бояре-богатеи да капиталисты дрожат от этого страшного грома. И приходит Фет Фрумос рано-раненько и говорит: «Давайте, умельцы-кузнецы, саблю!» Втроем взялись могучие кузнецы, кряхтят и охают, а поднять ее с наковальни не могут. И тогда сам он поднял ту саблю богатырской рукой и понес ее из каменной кузницы. Взмахнул раз — могучий ветер поднялся, взмахнул другой — гром загремел, взмахнул в третий раз — молнии ударили и горы Карпатские эхом отозвались. «Вот эта подходит!» — сказал богатырь. Свистнул трижды — и из кодров зеленых прискакал белогривый скакун, жаркими углями вскормленный, ярким огнем напоенный. Из ноздрей — пламя, а из-под копыт — искры летят. И вскочил на коня отважный богатырь, а конь взлетел на высокую скалу, что над Днестром-рекою нависла, а оттуда — на украинский берег, там как раз Октябрьская революция шла. А тем Фет Фрумосом был…

— Григорий Иванович Котовский, — подсказываем мы хором.

— А дальше, дедушка, — не терпится мне.

— А я сразу догадался, что это про Григория Ивановича, — хвалится Георгице.

— Ну, если так, то сам и рассказывай дальше… — усмехается дедушка.

— Не могу.

— Почему же? Неужели не учили историю?

— Про Котовского знаю. Григорий Иванович — герой гражданской войны, громил белых панов под Киевом, Юденича — под Петроградом, был отважным и сильным…

— Это все верно, но если не умеешь рассказывать, лучше молчи, — останавливает его Ленуца и, заглядывая дедушке в глаза, спрашивает: — А самого Григория Ивановича вы видели?

— Я тогда самым молодым был в его кавалерийской бригаде. Однако, видел, Ленуца, и даже разговаривал с ним.

— Какой же он? — спрашивает Георгице.

— Такой же, как на фотографии, и такой же, как в сказке. Но пора за малигу́цу[10] приняться да и брынза уже холодная.

— Нет, еще расскажите, — прошу я дедушку и смотрю на луну, которая уже взобралась на ветку абрикоса. — Глядите, вон и луна прикатилась послушать сказку.

— Да, Дануц, луна видела, как мы громили банды Петлюры, Махно, Тютюнника, Антонова. Своими лучами она серебрила саблю Котовского… Однако я что-то очень заговорился, а морить голодом вас не имею права — вы же мои гости.

Нет ничего более интересного, чем дедушкина сказка при свете полной луны, когда сказку эту слушают даже далекие виноградники, оранжевая от спелых плодов и отблеска костра морель, высокая чабанская колыба, задумчивый Георгице и зеленоокая Ленуца.

Нет ничего более вкусного, чем хорошо поджаренная мамалыга с брынзой, да еще когда ее ешь возле чабанской колыбы.

— Возле трех сосен, что видны отсюда, — рассказывает дедушка за ужином, — бились мы на саблях с польскими панами, которые напали на Украину и дошли до Днестра. За тем холмом белым-бела цвела тогда гречиха, словно снег среди лета выпал. На нас неслась вражеская кавалерия — тьма-тьмущая. И первым ворвался в ее ряды сам Григорий Иванович. Паны валились с коней, как снопы от могучего ветра. Там, за Яблунивкой, и мне довелось… Одного саблей, другого… Ну и ранили меня. Давно это все было, а будто вчера… — вздохнув, повторил дедушка.

— Рассказывайте, — просит Георгице.

Но дедушка при свете луны смотрит на свои часы и говорит как будто бы совсем другим голосом:

— Хоть завтра и воскресенье — выходной, но я ваш школьный порядок хорошо знаю. Поужинали и в колыбу. Там есть два одеяла и кожух. Ленуца — ляжет в уголке, а вы, герои, около стола. Сена хватит для всех.

Я долго прислушиваюсь, как в долине журчит ручеек, думаю об отважном Фет Фрумосе и могучем Катигорошке из украинской сказки. Должно быть, на том берегу Катигорошком с огненной саблей называют Николая Щорса…

А дедушка Танасе все еще не ложится, ходит вокруг загона, сторожит овец.

6

После уроков всем классом отправились в поле. Вез нас на грузовике Ленуцин отец.

Совет нашей пионерской дружины решил помочь колхозникам собирать виноград. О поездке мы знали еще с вечера и приготовили спортивные костюмы. С нами ехали старшая пионервожатая Лариса Ивановна и классный руководитель Иляна Григорьевна. Пионервожатая сидела вместе со всеми в кузове, а учительницу Ленуцин отец пригласил к себе в кабину. Ленуца ничего не говорила, но потому, как она усмехалась и поглядывала на нас, было видно, что девчонка гордится своим отцом-шофером. Только подъезжая к винограднику, она сказала:

— Наша машина может и виноград перевозить.

— Задавака… Мой отец — комбайнер и то я молчу.

Пока Ленуца болтала с подругами, мы с Георгице удрали от нее подальше и выбрали для работы два ряда виноградника.

— Это — «алиготе», — сказал Георгице.

— Здесь весь виноградник одинаковый, сажают ведь только один сорт.

— Вот здорово, — задумчиво проговорил мой друг. — Надо же — простой прутик, потом — лоза, листья. Сначала ягоды кислые, а пройдет время — сладкие, — и кинул несколько штук себе в рот.

Георгице не такой болтливый, как Ленуца, он любит больше думать. Да и мне за работой было не до разговоров.

Я думал о Яблунивке. С виноградника была хорошо видна Заднестровщина. Справа от трех сосен — поле кукурузы, слева — пашня, по которой трактора тащили за собой сеялки. Была жаркая пора — шел сев озимых. А ниже сосен я разглядел голый пологий холм. Вот где отлично мог бы расти виноград. Почему же яблунивские не сажают его там? Кругом сады — яблони, груши, а виноград… Захочет кто-нибудь полакомиться, надо идти в ларек. А если вовремя не привезли… Я смотрю: весь холм ниже сосен залит солнцем. Переехать бы на пароме, зайти в колхозную контору и посоветовать: «Посадите на этой солнечной стороне виноград». Нашелся умник! Подумать только — шестиклассник дает советы яблунивским колхозникам, будто они сами не знают, что сажать и сеять на своих полях, будто у них нет своего агронома. Еще скажут: «Вот так дурачок из Григорештов!» А может, зайти в школу и посоветовать пионерам, пусть бы они на солнечной стороне под соснами… Виноград ведь любит солнце. Нет, не пойду — они тоже засмеют. А вдруг я случайно встречу там своего спасителя и он скажет: «Ты сперва плавать научись, а потом уж…» Ну и пусть! Может быть, только так мне и удастся разыскать его, ведь я же обещал отцу найти парня. Эта мысль не покидала меня до самого вечера. Но как же мне выбрать удобное время, чтобы не прогулять уроков? Занятия у нас и в Яблунивке начинаются рано утром, а в воскресенье никого нет. Остаются только будни.

Такая возможность выпала в среду, когда вместо пяти уроков у нас было только четыре. Заболел учитель зоологии, нас отпустили по домам. И я подумал: уж если переправляться через Днестр, то как не полакомиться мороженым. Осень стоит теплая, в Яблунивке его, наверное, еще продают. Надо быстро вылететь из класса, рвануть домой, бросить ранец и взять у мамы семнадцать копеек — одиннадцать на мороженое, шесть на билет туда и обратно. Но тут, как на зло, мамы нет дома. Ну что делать — без мороженого обойдусь, но как без денег переправиться на тот берег? Я заглянул в ящик стола, туда-сюда — маминого кошелька нигде не видно. Одолжить у соседей — времени нет: дорога каждая минута. Из яблунивской школы все могут уйти. Ладно, как-нибудь проскочу! Бегу к парому. И вдруг — вот неожиданность — возле тропинки в траве лежит бутылка из-под минеральной воды. А стоит она как раз двадцать копеек. Это вафельный стаканчик мороженого да еще девять копеек сдачи. И ларек, где принимают посуду, тоже по пути. Хватаю бутылку, сворачиваю к ларьку — и теперь уже в моем кармане целых двадцать копеек. Во рту ощущаю прохладную сладость. Нет, не буду тратить деньги на переезд… Как-нибудь зайцем проскочу!

Паромщик дядя Некула́е стоит возле толстого каната, собираясь отчаливать. Я легким ветерком прошмыгнул на паром и примостился среди старушек, которые расселись на лавке с корзинами на коленях.

Мужчина в шляпе, с портфелем в руке, сидевший с краю, строго посмотрел на меня:

— Чего так мчался? Все равно паром быстрее не пойдет, — сказал он по-молдавски.

Я промолчал, мне не до разговоров.

Но меня заметил и дядя Некулае. Разогнав паром, он поманил к себе пальцем. Делать нечего — надо идти…

— Ты Дануц Александров?

— Да, дядя Некулае.

— Куда путь держишь?

— На тот берег.

— Зачем?

— Мне надо.

— А у матери спросил разрешение?

— Ну а как же… — обманываю я его.

— Тогда бери билет.

Почему-то именно в эту минуту мне еще сильнее захотелось мороженого. Нет, все равно как-нибудь проскочу!

— Да у меня ни копейки…

— Значит, у матери не спросился — она бы дала на билет. Вместо того чтобы делать уроки, катаешься на пароме. Без билета не пущу на берег, назад привезу. Покупай, говорю! — И он насупил страшные, косматые брови.

— Не на что… — отвечаю жалобно.

И тут подходит к сердитому паромщику тот самый мужчина в шляпе:

— Пусть едет, я за него заплачу.

Какой позор — за меня будет платить чужой человек! Я уже готов отдать деньги, только очень неловко перед паромщиком, ведь я жаловался, хныкал, что нет ни копейки.

— Не надо, — говорю я дядьке в шляпе, — если б я смог для вас что-нибудь сделать, тогда…

— Может, когда-нибудь кому-нибудь поможешь, — говорит мужчина, беря мне билет.

Я боюсь посмотреть ему в глаза, а он по-дружески расспрашивает, в каком классе учусь, кто у нас директор школы, кто учитель молдавского языка. Теперь я говорю правду — все как есть.

— А что вы проходите по молдавской литературе?

— «Воспоминания детства» Ио́на Кря́нге.

— А по русской?

— Льва Толстого.

— Это хорошо! — одобрительно говорит мужчина, но мне все равно как-то не по себе.

— Давайте я понесу ваш портфель, — предлагаю я, когда мы сходим с парома.

— А-а-а… Это ты за билет, что ли? — усмехается он. — Ну что ж, понеси!

— Вам далеко идти?

— В школу.

— Вы — учитель?

— Учитель. А как тебя зовут?

— Дануц.

— Красивое имя. По-украински — Дани́лко.

— А разве вы не молдованин?

— Нет, по-молдавски сам научился говорить. Очень красивый язык. Куда же ты спешишь, Дануц?

Но я не хочу признаться учителю. Сначала решил было сказать, что тороплюсь к родным, но вовремя прикусил язык. В Яблунивке учитель всех знает. И я не задумываясь выпалил:

— В ларек.

Вот тут-то я и попал.

— Ведь у тебя нет ни гроша. С пустым кошельком в ларек не ходят, Дануц.

— Я только хотел посмотреть, продают ли еще мороженое, а потом…

— Никогда не обманывай. Лучше скажи, что прогулял уроки, хотел покататься на пароме.

Чувствую, как у меня от стыда начинают гореть уши. Дома все казалось так просто: зайти в яблунивскую школу и предложить пионерам посадить виноград на солнечной стороне холма. Правда, могут и засмеять, но я бы их убедил, и мы все вместе пошли бы к трем соснам. А тут, вот как получилось — попался на глаза учителю из яблунивской школы. Теперь встретит в коридоре: «Ты к кому, Дануц? Что тебе тут надо? Ты же спешил в ларек?» Эх… И все-таки мне хотелось вблизи посмотреть на яблунивских пионеров. Я подошел к школе, стал под акацией возле водопроводной колонки и стал ждать. Ученики не скоро высыпали на улицу. Младшие бегали наперегонки, толкались совсем как наши, размахивали ранцами и портфелями. Постарше, наверное, девятиклассники, шли не спеша. Я внимательно разглядывал лица ребят — никто не был похож на моего спасителя. Я надеялся, что он сам узнает меня и заговорит. Не может не узнать — он же насмотрелся на меня, когда на берегу делал мне искусственное дыхание.

Мимо пробежали малыши, прошли старшеклассники. И никто меня не замечал. У каждого — свое. Кому какое дело, что под акацией стоит какой-то парень? Ну и пусть стоит… Сделать бы что-нибудь такое, чтобы привлечь к себе их внимание… Кинуть бы камень в собаку… Дадут подзатыльник — и на том кончится: чего хулиганишь в чужом селе?

Все ребята разошлись. Улица опустела. Теперь мне можно было идти в ларек за мороженым, из-за которого я хватил столько хлопот на пароме. Но вдруг меня осенила совсем иная мысль: «За мороженым я еще успею, а вот холм с тремя соснами видел лишь издали. Так почему бы не сходить туда? Взять там горстку земли и показать дедушке Танасе? Он скажет, будет ли расти на этой земле виноград и какие нужны удобрения. А потом… Когда придет весна, выпросить у наших виноградарей чубуков лучшего сорта и посадить. Пусть растет, пусть дает богатый урожай на яблунивском берегу. Все это проделать незаметно. Так же, как и я не знаю, кто вернул меня к жизни, пусть и яблунивцы не знают, кто посадил виноград. Занятый такими приятными мыслями, я совсем забыл о мороженом и поспешил за село.

Там было пусто, не паслись даже телята. Правда, на улице, около большой крайней хаты, покрытой новым шифером, девчушка училась скакать через прыгалки, которые все время путались, цеплялись за туфельки. Я решил поговорить с ней и спросил:

— Штий молдовенеште?[11]

— Хи-хи… — засмеялась она, показав щербину на месте передних зубов.

Я понял, что она не знает молдавского и спросил по-русски:

— Как тебя зовут?

— Га́ня.

— В школу ходишь?

— Хожу.

— В какой класс?

— В первый.

— Скажи мне, Ганя, кто из ваших ребят лучше всех плавает?

— У нас все мальчики лучше всех плавают. Хи-хи…

Я понял, что наш разговор ни к чему не приведет. И действительно, откуда может знать спортсменов эта щербатая малышка.

Холм был крутой. Я задохнулся, пока добрался до сосен. Деревья шумели над головой так, будто кто-то сыпал золотое просо. На стволах — кора толстая, потрескавшаяся, как отвалы целины, а на ветках — нежная, коричневая. Я потрогал ствол каждой сосны. На ладони осталось что-то липкое. Глянул — прозрачная смола. Она пахла приятной свежестью. На соснах — мелкие зеленые иголки. Высохшие — рыжеют и опадают. Так вот они какие, кодры, про которые рассказывают в сказках и дойнах. А как будет прекрасно: виноградник под тремя соснами. Задрав голову, я смотрел на густые вершины, слушал сосновый шум, и мне казалось, что это не белые облака плывут по чистому небу, а плывет земля с тремя высокими соснами и вместе с коричневыми стволами плыву и я.

С холма я посмотрел на правый берег Днестра и впервые издали увидел родное село. Оно утопало в абрикосовых и яблоневых садах, вокруг него на холмах зеленели виноградники. Заметил я и колыбу дедушки Танасе, похожую на островерхую смушковую шапку…

Теперь я могу сказать, что познакомился с тремя соснами и побывал на том самом поле, где громил белых панов Григорий Иванович Котовский. Да, именно здесь я должен посадить виноград.

Нехотя спускаюсь вниз. На солнцепеке растет ковыль. Нахожу местечко, где травы меньше, беру несколько горстей земли, завязываю в носовой платок и прямиком к яблунивскому ларьку.

7

Всю зиму я не забывал про холм с тремя соснами. Расспрашивал многих, как срезать, высаживать и ухаживать за чубуками. С нетерпением ждал, когда сойдет снег, земля прогреется солнцем и старался лучше учиться. Долгими вечерами, когда мама готовила ужин, я изучал учебник по виноградарству. Часто мы вместе с отцом готовили уроки. Я — свои, он — свои. Отец заочно заканчивал техникум механизации сельского хозяйства. Он мог рассуждать обо всем на свете, но почему-то все мои школьные предметы называл упорно алгеброй.

— Как там твоя алгебра? Покажи-ка дневник!

Я раскрывал дневник и клал перед ним. Отец долго рассматривал его, не спеша расписывался и говорил:

— Смотри, алгебра — дело необходимое. Видишь, как я на старости лет мучаюсь. Сейчас еще ничего, а подрастешь — увидишь, какие появятся машины. В белом халате на комбайне станешь работать…

— Пойду в чабаны… — тихо признавался я.

— Там тоже без алгебры не обойтись.

О своей мечте разбить виноградник под Яблунивкой я не сказал никому, даже Георгице, хотя он и не болтун. Может быть, ничего и не выйдет — тогда не избежать новых насмешек. Нет, не отступлюсь, сто раз заново примусь за работу, а все-таки посажу! Иногда я сердился на своего спасителя: мог бы он переправиться через Днестр и поинтересоваться, как себя чувствует спасенный… И сразу ловил себя на мысли, что зря обижаюсь… Может быть, он приезжал, откуда я знаю… Может, видел, как я иду в школу, бегаю по улице. Яблунивцы часто ездят в наш Дворец культуры, в кино и на концерты. Но он не подойдет же ко мне и не скажет: «Слушай, Дануц, это я тебя спас…»

Я корпел над алгеброй и все время думал о своей «ботанике», которой должен был заняться этой весной.

Дедушка Танасе посмотрел на землю, которую я привез в платочке, размял ее пальцами и сказал:

— Земля как земля — наша. На ней виноград, морель и даже клубника будут расти.

Потом стал расспрашивать меня, откуда эта земля, зачем я положил ее в платок и почему интересуюсь виноградом.

Я коротко ответил:

— Это тайна.

— Тайна от меня?

— Даже и от вас.

— Ну и выдумщик. Может быть, ты надумал зимой виноград на окне вырастить, чтобы Восьмого марта угостить маму свежей кистью?

— Угу, — промычал я, отделываясь от расспросов.

— Виноград любит жаркое солнце, а зимой какое оно… Но попытайся. Человеку все нужно знать, — произнес серьезно дедушка.

А Восьмого марта не забыл спросить:

— Ну как, Дануц, угостил маму свежей гроздью?

— А как же! Я подарил ей гроздь вербовых сережек, которые распустились на реке.

— А виноград?

— Ничего не вышло… Почки набухли и пожелтели.

— Солнце ему надо, внучек.

Я долго ждал весны, и наконец она пришла.

8

Около виноградника, который растет за нашим селом, чубуков хоть пруд пруди. Виноградари нарезают их еще осенью и присыпают влажной землей. Где-то кусты засохнут, где-то надо омолодить отдельные ряды или даже весь виноградник… Чубуков здесь хватит не только для нашего колхоза. Я знаю, что чубуки сорта «алиготе», что влажный земляной покров уже разворошили, а сторожа нет. Приходи хоть с корзиной, хоть с мешком и бери сколько хочешь.

В воскресенье, когда мои родители уехали в Сороки, я взял маленькую лопатку, корзину — и за село. Шел огородами и садами, чтобы никого не встретить, иначе начнутся расспросы — куда да зачем.

Утро выдалось теплое. Всюду пахнет весной. Где-то вдалеке уже звенят жаворонки.

Разгребаю влажную землю, которая дымится, как мамалыга в казане, набираю чубуков, а сам посматриваю за Днестр. Берег затянут пеленой тумана в две полосы. Нижняя — густая, верхняя — прозрачная, и сквозь нее видны мои знакомые сосны. Не терпится побыстрее добраться туда — разрыхлить целину, воткнуть в свежую землю чубуки.

Солнце своими лучами уже осветило верхнюю полосу, когда я возвращался из старого виноградника. И тут за огородами, как на беду, встретил Ленуцину бабушку. Разминуться с ней было уже невозможно. Пришлось поздороваться:

— Доброе утро, бабушка Со́фта!

— Доброе утро, сынок. Что это ты несешь в корзине так рано?

Она не только спросила — нагнулась и разгребла землю в корзине:

— Наверно, виноград одичал возле хаты? Надо посадить новый, надо…

И давай меня расхваливать, будто плотину прорвало.

— Ой, и молодец же ты, Дануц! Хороший парень: чуть свет — ты уже на ногах и за работу. А наша Ленуца еще спит, да и другие, кто постарше, тоже спят… Ты, как вырастешь, агрономом будешь или бригадиром. Расти большой, да будь счастлив!

Я нетерпеливо переступал с ноги на ногу — пусть замолчит поскорее. Опасался, как бы она не начала хвалить меня отцу, матери, своей внучке. Ленуциной бабушке только попадись на язык… Взяла вот и испортила мне настроение. Недаром кто-то сказал: «Если тебя хвалят вначале работы — быть неудаче». Хоть я и не верю в разные приметы, но встреча с Ленуциной бабушкой была мне не очень приятна.

Забежав домой, я отрезал ломоть хлеба, намазал его маслом, завернул в газету и сунул в карман — это обед. Я ведь предполагал работать целый день. А посадить даже небольшой виноградник — это не в футбол играть.

В этот раз деньги на паром у меня были. Иду с корзиной, прикрытой белым холстом, с лопатой в руках, как идут серьезные порядочные люди. Дядя Некулае с важным видом, как взрослому человеку, отрывает мне билет и говорит:

— Пожалуйста, прошу вас.

Даже не спросил, куда я собрался. И так видно, не кататься, не бить баклуши. В Яблунивском ларьке, должно быть, уже продают мороженое, но теперь это меня мало волновало. Я прошел мимо, даже не взглянув на ларек.

Безлюдной улицей вышел за село. Сейчас я был горд от мысли, что иду левым берегом Днестра сажать на земле Украины молдавский виноград. Хотелось как можно быстрее поставить корзину под соснами, раздеться, поплевать на ладони, взять лопатку и…

Было воскресенье, но в поле гудели трактора. Яблунивские механизаторы не отдыхали — шел весенний сев.

За холмами вовсю жарило солнце, а я пробирался сквозь туман, который казался мне густой пеленой. Я мечтал, чтобы он рассеялся днем и никто из яблунивцев не увидел бы меня за работой. Как ни говори, а я без спроса, как воришка, крадусь на поле чужого колхоза, даже другой республики. Но ведь не воровать же я иду, а сажать виноград. И все-таки без разрешения…

Я живо взобрался на холм — так воробей взлетает на крышу, держа в клюве кусочек булки величиною с него самого. Корзина с чубуками и лопатка казались мне удивительно легкими — небывалая сила играла во мне, руки рвались к работе.

Я словно вынырнул из белого моря. Вершина холма казалась выпуклым берегом, на котором стоят три сосны. Внизу было тихое море белого тумана. Из-за черной пашни выплывало солнце, брызгая лучами прямо мне в спину. Утренний воздух был приятно напоен сосной.

Мне казалось, что я Фет Фрумос, только вместо железной булавы в руках держу лопатку.

Скинув пиджак, я немного размялся, потому что в спешке забыл сделать зарядку. Хотелось даже запеть, чтобы песня с этого холма долетела до колыбы дедушки Танасе. И я запел, но тихо, побоялся, что меня услышит кто-нибудь из местных:

Эй, чабан, твоя забота:

Встать пораньше — ждет работа…

Корзину я спрятал за ствол самой толстой сосны, а сам с лопаткой в руках скрылся в белом море. Под ногами тихо шуршала прошлогодняя трава.

Выбрав самое солнечное место на склоне холма, я начал копать. Твердая, густо прошитая корнями целина не хотела поддаваться солдатской лопатке. Но в это утро я чувствовал себя настоящим Фет Фрумосом и думал: вот посажу виноград, развеется туман, поднимутся на холм люди и не станут его вытаптывать, потому что в это дело вложен труд. Все село удивится: кто это посадил? А я спокойно буду ходить в школу.

Тем временем туман постепенно делается прозрачным и медленно тает. Теперь мне уже хорошо видна крайняя хата Яблунивки, Днестр. Вот-вот покажется наш берег.

Глядеть по сторонам некогда. Взялся за дело — работай! Начинают ныть руки, но это с непривычки. Передо мною уже лежит рыжеватая, переплетенная корнями, вскопанная земля. Всего-то на несколько чубуков, а солнце уже настигло меня за холмом. От утреннего густого тумана остались одни воспоминания.

Именно тогда, когда я нагнулся, чтобы достать камень, заскрежетавший под лопаткой, кто-то крепко схватил меня за плечо. Я испуганно оглянулся. Надо мной стоял широкоплечий мужчина в очках, с записной книжкой в нагрудном кармане.

— Что ты тут делаешь? — спросил он сурово.

Я решил молчать.

— Говори! — сказал он, не отпуская моего плеча.

— Ну ынцелег, че спунець…[12]

И он заговорил по-русски. Стал расспрашивать: откуда я, почему вскапываю этот склон. Я же, улучив момент, когда цепкая рука отпустила мое плечо, кубарем скатился вниз по склону. Оглянулся только у дороги, которая вилась по берегу. Спрятавшись за кустом шиповника, я следил за тем, что будет делать этот человек. Я понял — это яблунивский агроном. Ему бы на мотоцикле ездить или на машине, а он, на мою беду, шел пешком через холм. Сейчас, наверное, заберет мою лопатку — она хорошая, удобная. Потом направится к соснам, увидит корзину с чубуками — и все пропало. Больше, Дануц, не показывайся на яблунивском берегу.

Нет, смотрю, мужчина подержал лопатку в руке и воткнул ее в землю. Потом, окинув взглядом вскопанное, пожал плечами и пошел по склону. На сосны даже и не посмотрел, хотя возле ствола белел на корзине кусок холста. Не знаю, о чем уж он подумал, увидев вскопанную землю, но, наверное, не о винограде.

Работать больше было уже нельзя, ведь мужчина в очках мог вернуться по этой же самой дороге.

Из села на выгон высыпали ребятишки играть в футбол.

Всю зиму думал, мечтал — и вот на́ тебе! Забирай лопатку, корзину и беги домой. Хорошо еще, что никому не похвастал. Впрочем, этого надо было ожидать. Поле — не лес, да еще когда рядом село. И я решил оставить черенки под соснами…

Как только мужчина скрылся за косогором, я не спеша пошел назад.

Одиноко торчала оставленная мною лопатка, подсыхали комья свежей земли. Взяв лопатку, еле-еле ползу наверх. С трудом передвигаю ноги. Прошлогодняя трава скрипит, как ржавая проволока. И солнце уже не греет, а печет. И сосны шумят тоскливо, и воздух пышет зноем. Вот дела… Столько думать, готовиться и вдруг — дядька в очках… Не мог выбрать другой дороги!

Я подхожу к корзине, снимаю холстину, чтобы высыпать чубуки на погибель солнцу и жестоким ветрам, а они, чудится мне, смотрят на меня живыми глазками-почками, шепчут: «Мы пустили б лозу, развесили бы сочные гроздья…»

И я уже не мог отдать их на погибель.

К Днестру я не спустился — пошел поверху, вдоль озимых, которые уже зеленели и думал о своем: «Уж больно легко я сдался. Разве так поступает пионер? Ведь не дурное же дело затеял. Просто хочу, чтоб и на этом берегу рос виноград. Давать советы агроному не могу — еще мал для этого, а дружба с яблунивскими пионерами так просто не складывается… Нет, я не выброшу чубуки, а присыплю их в канаве, вот здесь, возле одинокого абрикоса. В земле они не погибнут… Да, видно, в одиночку мне не посадить виноградник. Придется признаться Георгице…»

С этими мыслями я взялся за работу. Осторожно, ровными рядами разложил саженцы — пусть дышат земляным духом, пусть набирают силы.

9

— Георгице, ты умеешь хранить тайны? — будто невзначай, спрашиваю я своего друга, когда мы возвращаемся из школы.

— Разве у тебя есть тайны? — Георгице недоверчиво зыркнул на меня глазом.

— Есть.

— Какие?

— Больно любопытный. Молчун — а тайны ему выкладывай!

— Да ничего у тебя нет, если не говоришь.

— А ты угадай.

— Что на озере научился плавать, я знал еще в прошлом году.

— Не про плавание…

— Хочешь построить ракету и полететь в космос. Про это я уже читал в книжках. Из разных жестянок ребята строили, но никто никуда не полетел.

— Не про ракету!

— Может, ты надумал смастерить лодку в сарае дедушки Танасе, и летом пуститься вплавь до Тира́споля или до самого Черного моря. Лодку-то можно сколотить, а вот в путешествие тебя отец не пустит. Все равно мы все поедем в пионерский лагерь.

Мой Георгице — молчун, а тут разболтался, как никогда. И все доказывает, как теорему.

— И совсем не лодку! — Я смотрю ему прямо в глаза.

— А что же ты хочешь строить?

— Ничего я не хочу строить.

— Тогда зачем весь этот разговор?

— Потому что у меня есть тайна.

— Если это тайна — держи ее при себе. Скажешь — это уже не тайна.

— Ты же мне друг?

— Кажется…

Георгице, видимо, рассердился, насупил черные брови и надул губы. А я свое:

— Спрашиваю — умеешь ли ты хранить тайны?

— Сам же говорил, что я молчун… Не люблю пустой болтовни.

— Тогда слушай…

Я привел его к себе домой и стал рассказывать, как мне пришла в голову мысль посадить виноград около Яблунивки.

— Стараешься для своего спасителя? — спрашивает Георгице.

— И для него тоже!

— Тут стоит подумать.

— Давай вместе подумаем и сделаем. Чубуки уже на том берегу.

И я рассказал другу о своей встрече с яблунивским агрономом. Георгице рассмеялся, а это уже много значит.

— Говоришь, кубарем вниз… Интересно. А почему ты прежде чем переправляться, ничего мне не сказал?

— Сам хотел.

— Да и вдвоем бы у нас ничего не получилось бы… — начал размышлять Георгице. — Надо искать третьего.

— Что знает третий — знает все село.

— А если надежный человек?

— Может быть, Нике Стежару?

— Нет, он будет хвастаться. Надо, чтоб кто-то стоял на страже.

— А твой Негруц?

— Он еще щенок — будет только крутиться вокруг нас. Возьмем с собой Ленуцу.

— Девчата знаешь какие?..

— Какие?

— Там же и работать надо.

— Ленуца с колонки воду носит, а в прошлом году на огороде всю картошку прополола.

Мне не очень хотелось брать Ленуцу, но если так хочет Георгице, если я уж раскрыл перед ним свою тайну, — пусть!

— Отправимся в субботу вечером, — подумав, твердо сказал мой друг. — Ночи теперь теплые, лунные.

— А что мы скажем дома? Правду?

— Нас не поймут и на ночь не отпустят. Лучше сказать, что идем к дедушке Танасе, а утром признаемся.

— Можно и так…

— Я сам поговорю с Ленуцей, — обещает Георгице.

— А может быть…

— К дедушке же мы вместе с ней ходим…

Я думал, что девчонка — ей лишь бы какая-нибудь затея — вприпрыжку побежит, когда Георгице откроет нашу тайну, а она начала выпытывать: да зачем, да почему.

— Не хочешь — не надо, только помалкивай! — сказал ей Георгице.

И мы решили идти вдвоем. С вечера и до рассвета можно многое успеть сделать.

В субботу я сказал маме, что мы пойдем ночевать к дедушке в колыбу. Мама пекла пирожки.

— Подожди, Дануц, — сказала она, — я передам дедушке гостинца — ему ведь приходится ночевать в поле. Он давно уже на пенсии, а за овцами присматривает, выручает наш колхоз. В прошлом году с его отары настригли больше всего шерсти.

Мне было неловко, я прятал глаза, но сказать правду не мог. Мама положила пирожки в целлофановую сумочку, проводила меня до ворот.

— Укрывайся потеплее. Хоть и в колыбе, а ночи еще холодные, — сказала она на прощание.

Я сделал вид, что направляюсь за село, но как только мама затворила калитку, тенью промелькнул мимо своего двора.

Мы договорились с Георгице встретиться возле магазина, как только начнет смеркаться. Переправимся последним рейсом.

Мой друг уже был на условленном месте, в руке он держал такую же лопатку, как та, которую я прошлым воскресеньем припрятал на том берегу. Около его ног вертелся Негруц.

— Что это у тебя? — увидев сверток, спросил Георгице.

— Свежие пирожки, еще горячие.

— Я хорошо поужинал. Неужели ты признался матери, вон она тебе и пирожки…

— Сказал: в колыбу… Это она дедушке послала.

— А мы их съедим… Идем, как раз паром причаливает.

— Никуда он не денется!

Мы побежали наперегонки — я, Георгице и Негруц. И вдруг:

— Ребята, подождите!

Мы оглянулись — Ленуца.

— Чего ты? — спрашиваю ее.

— Я с вами.

— Ты же сказала — не хочешь.

— А вот иду. Будем сажать за Днестром…

— Тсс, — погрозил ей кулаком Георгице, и даже Негруц приглушенно залаял.

Мы побежали к парому. У меня были деньги на билеты для всех.

— Стоп! — преградил нам дорогу руками дядя Некулае. — Куда это вы разбежались?

— На тот берег, — начал я.

— Зачем на ночь-то глядя?

— Нам надо.

— Что надо?

— Нас пригласил друг дедушки Танасе. Они когда-то вместе воевали в бригаде Григория Ивановича Котовского, а в Великую Отечественную партизанили в лесах Подолья…

— Так вот и пригласил на ночь! — усмехается паромщик.

— А как же.

— И матери вас отпустили?

— Моя мама вот пирожки с брынзой тому дедушкиному… — я показываю на целлофановую сумочку.

— Тут, Дануц, не написано, кому пирожки, и на паром я вас не пущу. А Георгице с лопатой? Зачем? — не унимается паромщик.

— От деда Танасе яблунивскому дедушке, — поясняет Георгице, — ею очень хорошо деревья в саду окапывать.

— Ладно, — сразу добреет дядя Некулае, — От дедушки к дедушке, говорите… Но почему никто не проводил вас до парома?

— Разве мы далеко едем? — развожу я руками.

— Не далеко, Дануц, это верно, но все-таки на ночь глядя. Если хотите переправиться, сбегай домой и приведи сюда мать или отца. Этот рейс последний, людей мало, я подожду, — говорит дядя Некулае и отгоняет нас от парома.

— Ну и злющий! — роняет Ленуца.

— Такая у него служба, — спокойно отвечает Георгице.

А в это время дядя Некулае рассказывает теткам на пароме, что в каком-то селе убежали из дому трое детей и нашли их аж в Каховке.

Я не побежал за мамой. Немного постояв, мы не спеша тронулись берегом к дому дедушки Танасе. Там, около мостков, была привязана лодка.

10

Днестр был тихий. Небольшой одновесельный челнок — послушен. За весло взялся Георгице. Став на одно колено, он сделал гребок слева, потом справа — и лодка понеслась стрелой. Ленуца — на одном конце, я на другом, Георгице с веслом в руках — посредине, Негруц примостился около него. Над нами темно-синее небо и звезды, как золотые орехи. Вокруг плещут волны — добрые, спокойные, игривые.

Переправились мы хорошо, только возле берега долго искали место, где бы причалить и привязать лодку. Берег здесь пологий, гладкий, у воды ни деревца — одна трава. Но все-таки удобное место мы нашли. В небольшой пойме рос камыш. Георгице нащупал веслом здоровенный камень.

— Вот и хорошо, — сказал он, — прекрасный тайник для лодки, и цепь можно накинуть на камень.

— Сюда Пажеройка приходит мыть ноги, — шепчет мне на ухо Ленуца, когда мы сходим на берег.

Я понял, что девчонка подсмеивается надо мной, но мне не хотелось поддерживать этот разговор, поэтому я промолчал.

— Здесь не страшно? — уже другим голосом говорит Ленуца.

— Пажеройка ж ходит…

Девочка смеется, а я говорю серьезно:

— В войну солдаты переправлялись через Днестр на лодках.

— А мы сегодня — на боевое пионерское задание, — отзывается Георгице, который идет сзади нас со своим Негруцем. И добавляет: — Меньше слов! Поболтаем, когда вернемся домой.

И мы, не сговариваясь, прибавляем шагу и уже почти бежим вверх, к одинокому абрикосу.

— Хорошо здесь, — посмотрев сверху на Днестр и на тот берег, говорит Ленуца и начинает вслух читать стихи:

…Чтоб лежать мне на кургане,

Над рекой могучей,

Чтобы слышать, как бушует

Старый Днепр под кручей…

И сразу, обернувшись к нам, спрашивает:

— Кто написал?

— Тарас Шевченко, — отвечаю я.

Не удержался и Георгице, он читает эти же строки по-молдавски и, подражая ведущему концерт, объявляет:

— На этом, дорогие товарищи, мы заканчиваем наш литературный вечер! За работу! И молчать…

Лопаткою Георгице я быстро откапываю свою. Все вместе вынимаем из земли чубуки, берем их в охапку — и к трем соснам.

Вокруг никого, только в Яблунивке, наверное, около Дома культуры, играет духовой оркестр, звучит раздольная песня. Мне легко и весело оттого, что я все-таки пришел завершить задуманное дело.

— Ты не хочешь спать? — спрашиваю я Ленуцу.

— Комсомольцы в тайге на трескучем морозе и в метель строят Байкало-Амурскую магистраль…

— Что ж ты думаешь, они ночью не хотят спать?

— Я просто говорю, что им нелегко. Или вот корчагинцы когда-то в революцию или потом — на строительстве узкоколейки… — мечтательно говорит девочка.

Мне представляется далекая непроходимая тайга, лютая зима, метель, а потом — корчагинцы в пробитых осколками шинелях…

— Смотри, здесь уже кто-то до нас начал работать! — удивленно вскрикивает Ленуца, глядя на вскопанную мной в прошлое воскресенье землю.

— Разгребай землю и сажай черенки, — говорю я.

— Да помолчите же, — просит Георгице.

Вдвоем с ним мы принимаемся копать и разбивать земляные комки. Ленуца сажает. Негруц бегает около нас.

— Все-таки скажи, Дануц, кто здесь копал? — не унимается девочка.

— Я.

— На разговоры тоже тратится сила, — сухо говорит Георгице, — а нам работать до рассвета. Поэтому советую думать молча о чем хотите, а начнете болтать — брошу вас и вплавь через Днестр.

Я боюсь проронить хоть слово, потому что знаю характер Георгице: если он обещал — выполнит.

На молодой траве лежит мелкая роса. Лопатки отваливают пласты твердой земли, рассекают их, ловко и быстро разрыхляют. Ленуца, присев на корточки, рассматривает при свете луны каждый чубук, потому что сажать надо так, чтобы почки торчали кверху. Девочка старательно утрамбовывает землю вокруг каждого саженца.

Над нами тихо шумят сосны. Забываясь, я время от времени посматриваю вверх, мне кажется, что это летит, шумя крыльями, огромная стая птиц.

В тайге тоже сосны, только там их очень много — одна к одной и нет им конца. Между толстыми стволами пробирается по снегу мохнатый медведь, и у него под лапами трещат ветки.

Среди наших трех сосен Негруц кажется черным медвежонком.

Под моей лопаткой трещат жесткие корни старого пырея, скрежещут камешки.

Парни в ватниках, в ушанках пробираются сквозь чащобу, садятся на мощные машины, крушат вековечные скалы. Сквозь ночь и чащобу…

Не знаю, о чем думают мои друзья, а я уже представляю себя комсомольцем в ватнике, в шапке-ушанке, а лопатка моя не перестает работать…

И снова надо мной огромная стая птиц. Невольно поднимаю голову — это шумят сосны. Они похожи на трех сестер, которые вышли на высокий берег Днестра и любуются нашей Молдавией. Отсюда им видны Сороки, Оргеев, Кишинев и островерхая чабанская колыба дедушки Танасе.

Луна уже давно покинула их разлапистые вершины и стоит теперь прямо над нами. В Яблунивке умолк духовой оркестр, только слышно, как скрипят и скрежещут о мелкие камешки наши лопатки да Ленуца постукивает кулачками о землю вокруг чубуков, а внизу плещется о пологий берег река Днестр.

На молодой травке, свернувшись калачиком, дремлет Негруц.

У меня начинают слабеть руки, клонит ко сну, к тому же еще и сосны укачивают. Георгице копает, не разгибаясь, а у Ленуцы замедляются движения. Пальцы роняют чубук. Девочка клонится-клонится, вот-вот повалится.

Я толкаю локтем Георгице, киваю на Ленуцу, и он во весь голос кричит, как командир на параде:

— Разрешаю разговаривать!

Ленуца встрепенулась, схватила черенок, осмотрела при свете луны почку, воткнула в землю и начала прихлопывать землю кулачком.

— Ленуца, слышишь — птицы летят!

Она смотрит ввысь:

— Это же сосны…

— А я и говорю: сосны летят.

— Хи-хи. Ты не спишь ли, Дануц? — ласково спрашивает она.

И я отчетливо говорю:

— Павка Корчагин!

А лопатка моя не бездельничает ни минутки, работает.

— Александр Матросов! — это голос Георгице.

— Зоя Космодемьянская! — говорит Ленуца.

Каждое имя для нас звучит как приказ.

Где-то в поле закричала перепелка.

— Олег Кошевой! — Ленуца поднимается и спешит за чубуками, которые лежат в траве.

— Николай Щорс! — Я раздалбливаю твердые глыбы земли.

Из зарослей камыша, где Георгице привязал лодку, взлетают, захлопав крыльями, дикие утки, делают над нами круг и исчезают в лунной дали. Вслед им лает Негруц.

А руки наши просят отдыха, ноет спина.

— Михаил Фрунзе! — громко говорю я, словно передо мной вдруг появился сам герой гражданской войны.

— Юрий Гагарин! — откликается мой друг.

— Валентина Терешкова! — не отстает от нас Ленуца.

За этой перекличкой мы и не заметили, как вскопали да засадили немалый участок земли.

Весенняя ночь — как волна. Набежит — и нет ее. На востоке заалело небо, на западе стала бледнеть луна, словно ее кто-то побелил мелом.

Заголосили яблунивские ранние петухи. Их голоса покатились за Днестр и разбудили наших. Дружнее зашумели сосны. Повеял прохладный утренний ветерок, и от меня совсем отлетел сон. Оживились и мои друзья, но оказалось, что чубуки уже все посажены.

Усталые и довольные, мы возвращались к лодке.

Пирожки, о которых совсем забыли за работой, мы утром все-таки отнесли дедушке. Привязали к мосткам лодку, спрятали в траве лопатки и огородами — прямо к колыбе.

Под морелью чистил картошку молодой чабан Пе́тру Кела́ру. Увидев нас, он очень удивился:

— Откуда вы взялись такие заспанные и грязные?

Я, будто не слыша вопроса, спросил сам:

— Дедушка Танасе в колыбе?

— Он спит… А что случилось? — не терпится молодому чабану.

— Ничего особенного. Мы — на экскурсию… — говорит Ленуца.

— Так рано? — удивляется Петру.

— Кто ночь не досыпает, тот много знает, — твердо заявляет Георгице.

— Жаль будить дедушку. Мы с вечера долго разговаривали, — колеблется Петру.

— А мы подождем, — говорю я.

— Дедушка — тоже с вами на экскурсию? — притворяется серьезным молодой чабан.

— Мы хотим с ним кое о чем посоветоваться, — важно отвечает Ленуца.

— У вас же глаза слипаются. Рано какой-то петух разбудил вас, — усмехается Петру. — Ложитесь рядом с дедушкой на сене, пока я завтрак приготовлю.

— Может быть, немножко… — легко соглашается Георгице.

Мы входим в колыбу и падаем рядом с дедушкой, словно яблоки возле яблони.

Снилось мне все: и тайга, и три сосны на высоком холме, и дедушкина лодка, и даже мой спаситель — пионер из яблунивской школы…

Я пробудился, услышав мамин голос:

— Ушел вчера вечером, а уже полдень. Думаю: «Выйду посмотрю, может, они у вас?» Да еще этот паромщик Некулае такое всем рассказывает!.. И соседка говорила, что видела, как мой Дануц, Георгице и Ленуца шли вечером к парому и черная собака с ними…

— Собака на солнышке спит, — спокойно, но почему-то хмурым голосом говорит дедушка, — дети в колыбе.

Слышу: мама идет к нам, а дедушка, видимо, пытается остановить ее:

— Не тревожь их, Феодосия. Пусть спят… Они же еще дети… Иди домой, не волнуйся. Видишь, вкусный обед уже почти готов. Часа через два они явятся.

— Будьте здоровы! — прощается мама с чабанами.

Я облегченно вздыхаю — дедушка не проговорился, что мы пришли на рассвете. Но что мы скажем ему самому?

— Правду! — говорит дедушка, неслышно войдя в колыбу и заметив, что я уже не сплю. — Только правду, Дануц! Где вы были всю ночь?

Я открыл глаза, на полке увидел… бинокль. Самый настоящий бинокль. Наверно, это принес Петру, ведь раньше бинокля у дедушки в колыбе не было.

— Вставай, Дануц! Ты мой внук — тебе и говорить, а твои друзья пусть еще поспят.

Я встаю. На скорую руку ополаскиваю глаза под умывальником, который висит на столбике, вытираюсь и стряхиваю со своего спортивного костюма сено и вчерашнюю пыль.

— Говори! Чего молчишь? — Дедушка уже стоит надо мной.

— Не скажу — покажу.

— Что ты покажешь?

— Позвольте взять… — я киваю в сторону колыбы.

— Что?

— Бинокль.

— А это уж после того, как скажешь правду, и то еще поглядим, можно ли.

Я и не собираюсь выкручиваться. Мы ведь не сделали ничего плохого. Виноваты лишь в том, что не попросили разрешения, но тогда бы нас не пустили…

— Мы были на том берегу, — говорю я.

— А Петру вот утверждает, что паромщик вас не перевозил, а послал тебя за мамой.

— Это правда… Но мы на вашей лодке… Не сердитесь, дедушка, она уже на месте. Мы на ней и вернулись.

— А что вы там делали? — все еще сурово допытывается дедушка.

— Можно взять бинокль?

— Бери, если ты такой настойчивый.

Вприпрыжку от радости я бегу к колыбе — и настоящий военный бинокль у меня в руках. Жаль, что Георгице и Ленуца еще крепко спят.

Прикладываю бинокль к глазам, но ничего не вижу — в стеклах сплошной туман.

— Его же надо подогнать к своим глазам, — смеется Петру и показывает, как следует пользоваться этой военной вещью.

Поворачиваюсь лицом к востоку, ловлю в бинокль три сосны. Они появляются перед глазами так близко, кажется, протяни руку — и коснешься смолистого ствола. Опускаю окуляры вниз и узнаю наш небольшой виноградник. Вижу даже посаженные нашими руками чубуки.

— Ну? — не терпится дедушке.

Я протягиваю ему бинокль.

Дедушка подкручивает колесико.

— Ориентир — три сосны! — командую я.

— Ну и что? — все еще сердится он.

— Теперь возьмите немножко ниже. Там…

— Свежая пашня, — отвечает дедушка.

— Это не просто пашня, а виноградник…

— Ты лучше не хитри, Дануц, а рассказывай, где вы были!

— Сажали виноград.

— Какой?

— Тот самый, который вы видите в бинокль.

— Вы, такие малые, ночью на том берегу?.. — не верит дедушка.

Из колыбы лисичкой выглядывает Ленуца.

— Ребята копали, а я сажала, — говорит она.

— В Яблунивке нет виноградника, вот мы и… — добавляет Георгице, появляясь в дверях.

— Ну ладно, — добреет дедушка, — вообще-то яблунивские виноградники не хуже наших, только они за селом, и их отсюда не видно.

Он еще раз смотрит в бинокль.

— Если вы не обманываете, я прямо не знаю, что сказать.

— Честное пионерское, — клянусь я.

— Если честное пионерское, то верю.

— Тот холм пустовал, — начинаю я убеждать дедушку.

— Вообще-то правлению колхоза виднее, — задумчиво говорит он. — Ну, хорошо, мне все понятно, но дома надо тоже сказать правду. А сейчас пора обедать. Завтрак вы проспали, а на обед у нас сегодня чо́рба.

И только в эту минуту я почувствовал, как на все поле запахло чабанской едой, вспомнил, что еще утром отнес в домик пирожки в целлофановой сумочке. Надо сейчас же сбегать за ними.

— Дедушка, это вам вчера мама передала.

— Вот и съедим их с чорбой, — а потом тихо-тихо добавил: — А того самого паренька-пионера ты встретил?

— Нет, там нас никто не видел.

11

Мы не спускали глаз с нашего виноградника. Хорошо, что он отовсюду виден. Дома я могу смотреть на три сосны с крыльца или из палисадника. В школе склон с виноградником видно прямо с парты, за которой я сижу.

На третьем уроке мы пишем диктант. Учитель медленно повторяет:

— «Настал вечер. Песенка сверчка убаюкала Думитри́ке, и он во сне решил отыскать Фет Фрумоса. Идет он горами, долинами и встречает дивного коня.

«Здравствуй, Думитрике, — говорит конь, — меня послал к тебе Фет Фрумос».

Думитрике вскочил на коня и полетел быстрее ветра, быстрее мысли над горами высокими, над озерами глубокими и нашел Фет Фрумоса в зеленых кодрах. Богатырь сидел под дубом, таким могучим, как сама Молдова.

«Что ты тут делаешь, Фет Фрумос?» — спрашивает мальчик.

«Как всегда, стерегу наши зеленые кодры».

После каждого предложения я украдкой, чтоб не заметил учитель, поглядываю в окно на наш виноградник.

Мы закончили писать, и тут я заметил, что около нашего виноградника появились телята. Два теленка подошли к посадке. Мужчина отогнал их назад, а сам нагнулся, наверно, чтобы осмотреть чубуки. Я не сводил с него глаз.

— Фет Фрумос стережет зеленые кодры, а что ты стережешь за окном, Дануц? — строго спрашивает учитель.

Я встаю. Ленуца вопросительно глядит на меня: «Что там?», я еле заметно киваю ей: «Ничего».

С задней парты тянется Георгице, он тоже хочет заглянуть в окно.

— Что ты стережешь, Дануц? — повторяет учитель.

Я молчу, а весь класс хохочет. Ну и пусть… О том, что я стерегу, знают только двое.

— Просто задумался, — говорю тихо. — Диктант написал.

— Посмотрим — как? — строго говорит учитель молдавского языка.

А мне не страшно. Я уверен, что не сделал в диктанте ни одной ошибки и дисциплины не нарушал. Я любовался на нашу работу и был уверен, что про виноградник уже говорят в Яблунивке…

После полудня небо затянули теплые грозовые тучи. Над Яблунивкой загремел гром. Весенняя земля жаждала дождя.

За неделю разрослась такая пышная зелень, что, куда ни ступишь, — везде сочное разнотравье. Склон под тремя соснами так зазеленел, что просто невозможно было узнать наш виноградник. Георгице говорит, что видел, как около трех сосен прохаживался человек в шляпе и очках. Уверяет, что заметил, как на солнце блеснули стекла. Конечно же, это агроном.

После уроков я побежал к колыбе, чтобы посмотреть в бинокль. Все прячется в густой зелени, о нашей посадке можно только догадываться… Если вовремя не прополоть — красная трава и лебеда задушат побеги винограда, пожелтеют молодые листочки и все погибнет. Задал я хлопот себе и другим. Ночных путешествий больше не будет, потому что и при полной луне полоть невозможно. Дедушка Танасе говорит:

— Идите днем, как люди!

— Может, и вы с нами, дедушка? — спрашиваю я.

— Не звали сажать, не зовите и полоть, — усмехается он, шевеля седыми усами. — Работайте и никого не бойтесь. За работу никто не упрекнет. А мы с Петру на вас в бинокль поглядим, какие вы там Катигорошки на Украине.

Утро в воскресенье выдалось солнечное, даже искристое от густой росы и прозрачного воздуха. Работы на винограднике для троих на час-два, а мы взяли с собой обед и даже по бутылке лимонада. Дедушка проводил нас до парома и перекинулся несколькими словами с дядей Некулае:

— Это мои, Нику, у них дела на том берегу. Ты их всегда пропускай.

— А я вам скажу, Танасе, что дети пошли теперь… Ой, горе, а не дети…

Но дедушка не слушал его, дал нам в руки билеты и крикнул паромщику:

— Отчаливай! Да поторапливайся — сегодня воскресенье!

Мы плыли со своими тяпками и мешочками, как равноправные пассажиры. Еще у каждого были деньги на мороженое.

От парома до выгона прошли важно, словно мы были жителями Яблунивки. Говорили по-молдавски. На людной улице никто не обращал на нас внимания. Только возле крайней хаты та самая Ганя, которая училась скакать с прыгалками, улыбнулась, показав щербинку и крикнула:

— Бу́на зи́ва, буна зива![13]

— Добрый день, Ганя, — поприветствовал я ее по-украински.

— А у нас кто-то под соснами виноград посадил, — хвастает девочка.

— Кто же это сделал? — подходя к калитке, говорит Георгице.

— Никто не знает, и дядя Василь не знает, хоть он и агроном.

— Что же говорит дядя Василь? — продолжает спрашивать Георгице.

— Говорит, что прогнал какого-то парня с лопатой, а тот, наверно, ночью… А тетя Оксана говорит, что кому-то своего огорода мало, хочет на колхозном поле посадить виноград. А Сашко дяди Василя, который каждое утро бегает по берегу, потому что он в седьмом классе и физкультурник, говорит: «Тот, кто посадил, придет полоть…» А вы куда идете? — закончив свой рассказ, дружелюбно спрашивает Ганя.

— Полоть тот виноград, — гордо отвечает Георгице.

— Разве его у вас на том берегу мало?

— Много.

— Так зачем же?

— Посадили для тебя и для всех ваших ребят.

Недоверчиво прищурив глаза, девчушка что-то обдумывала. Конечно, она нам не верила — старшие ведь всегда подсмеиваются над младшими.

— Если хочешь, пойдем с нами, — приглашает ее Георгице.

— У вас собака… — переводит она разговор на другое.

— Она не кусается.

— Как ее зовут?

— Негруц.

— Смешно.

— По-молдавски «негру» — «черный», а «негруц» — «черненький».

— А у нас, если черный, то Жук. — И девочка засмеялась.

Мы тронулись своей дорогой. Что с этой мелюзгой разговаривать!

Только начали полоть, видим: подпрыгивая, бежит Ганя. Остановилась около нас, смотрит, как Ленуца руками пропалывает землю вокруг чубуков, на которых уже распустились нежные листочки, как я вырубаю тяпкой бурьян в междурядьях… Смотрит и говорит:

— Так это вы посадили?

— Конечно, мы, — отвечает Георгице. Он гордился тем, что знает украинский язык. Его тетка Са́нда замужем в каком-то селе на этом берегу, и Георгице каждое лето ездит к ней — вот и выучил.

Я понимаю все, потому что украинский очень похож на русский, по которому у меня одни пятерки. А вот говорить по-украински с Ганей или Георгице не решаюсь — боюсь, ничего не выйдет.

Ганя ступила на виноградник, выдернула несколько сорняков, но не кинула их на землю, как это делала Ленуца, а сложила и, словно с букетом, молча пошла к селу.

— Куда ты, Ганя? Обиделась, что ли? — крикнул ей вслед Георгице.

— Я не обиделась! Еще приду! — ответила она, не оглянувшись.

Мы и не подумали, что девочка решила наябедничать. Просто не захотела полоть — и домой! Первоклассница…

Мы забыли про Ганю и принялись снова за работу. Вдруг Ленуца кивает в сторону Яблунивки:

— Георгице, Дануц, глядите!

Прямиком к нашему винограднику направлялась ватага мальчишек, таких же, как Ганя, тоже, наверно, первоклассников.

У каждого на груди — деревянный игрушечный автомат.

— Ого! — сказал Георгице. — Сейчас возьмут нас в плен.

— Не сдамся, пока не закончу работу, — твердо говорит Ленуца.

Негруц насторожился, часто залаял, словно пулемет застрочил.

Их было семеро. Наступая на нас, они рассыпались в цепь. Георгице подозвал к себе собаку и приказал ей сидеть тихо. Яблунивские малыши были смешными. Боя не будет, драку не начнем, ведь мы на их земле. Георгице вступит в переговоры. Я шутливо спрашиваю своего друга:

— Будем биться или мириться?

— Работы осталось немного. Закончим и сдадимся на милость победителей, — серьезно говорит Георгице.

Малыши идут не спеша, четко чеканя шаг. Ганя — впереди, как командир.

Приблизившись к винограднику, они побежали и нестройно закричали:

— Ура-а-а!

Мы перестали полоть, ждем.

Негруц рвется навстречу атакующим, но Георгице удерживает его за ошейник.

Наконец нас окружили. К винограднику подходит проворный, черноволосый мальчик, прицеливается в меня из игрушечного автомата и командует:

— Руки вверх!

Я медленно поднимаю руки. Георгице и Ленуца — тоже.

— А дальше что? — спрашивает мой друг.

— Отведем вас в сельсовет, — отвечает этот самый смелый, — потому что вы самовольно захватили колхозную землю и сажаете для себя огород.

— Не огород, а виноградник, и не для себя — а для вас, — начинает переговоры Георгице. — У вас ведь нет виноградника, а мы хотим, чтобы вы каждую осень имели сочные гроздья.

— Ого! Как это нет! — выкрикивает Ганя. — У нас за селом, около родника, большой-пребольшой!

— Пусть еще один будет! — твердо говорит Георгице, опуская руки и беря тяпку.

Почувствовав свободу, щенок кидается на нападающих.

— Негруц, сидеть! — сердито приказывает Георгице.

Песик садится около его ног.

— Вперед!.. Шагом марш! Ну, идите же, — просит черноволосый. — Вы сдались, подняли руки…

— Потому что хотели дать вам понять, что воевать не будем, а от работы не отказываемся. Смотрите, как виноград хорошо принялся, а зарастет бурьяном — пропадет.

Мальчик задумался.

— Как тебя звать? — Ленуца спрашивает автоматчика.

— А тебя? — не сдается малыш.

— Лена.

— А меня — Тарасик.

— Вот и прекрасно, — говорит Георгице. — Советские солдаты не только побеждают противника, но и во всем помогают трудящимся. Скажи мне, Тарасик, а кто такие трудящиеся?

Мальчик колеблется, он не знает, что делать — то ли говорить с побежденными, то ли довести до конца задуманную операцию. За него отвечает Ганя:

— Это люди, которые трудятся, работают.

— А мы что делаем? — спрашивает малыша Георгице.

— Пропалываете виноградник, — догадавшись, о чем идет речь, говорит Тарасик.

— А разве полоть — не значит трудиться?

— Трудиться, — говорит Тарасик.

— Конечно, трудиться, — повторяет малыш, который стоял рядом.

— А вы — советские солдаты?

— Советские, — отвечают все хором.

— Значит, должны помогать трудящимся?

— Должны.

— Ну вот, кидайте свое оружие и — за работу! — берет верх над малышами Георгице.

Ребята бросают свои автоматы в траву и вместе с Ганей принимаются выпалывать бурьян вокруг чубуков.

Теперь успокоился и Негруц — вертя хвостиком, ласкается ко всем.

За каких-то двадцать минут виноградник стал чистым. На влажной бурой земле ярко зазеленели узорчатые листочки.

Натягивая куртки, мы собираемся домой и решаем по пути купить мороженое, но яблунивские малыши не забыли своего обещания. Тарасик что-то шепнул другим ребятам, те схватили свое оружие и снова окружили нас со всех сторон.

— Идемте в сельсовет! Вы сдались, — начинает приставать к Георгице Тарасик.

— Зачем нам в сельсовет? — спрашивает мой друг. — Уж лучше идти к вашему агроному, дяде Василю.

— Если бы он был дома… Я уже бегала, узнавала. И Сашка́ нет. Дядя Василь с председателем колхоза уехали в Винницу и поздно вернутся, — с сожалением говорит Ганя и решительно добавляет: — Поэтому в сельсовет!

Нам начинает нравиться эта игра.

Впереди со своим игрушечным автоматом выступает Тарасик, по три мальчугана сопровождают нас с обеих сторон. Ганя идет позади и о чем-то тихо переговаривается с Ленуцей. Я и Георгице, с тяпками на плечах — посредине, будто злоумышленники, а Негруц радуется — он то забегает далеко вперед, то отстает.

— К сельсовету пойдем, надо же людям объяснить. Но так тащиться через все село стыдно. Мы же не маленькие, — говорю я по-молдавски своим друзьям.

— Отставить разговоры! — сурово озирается на нас Тарасик.

И в тот же миг Георгице бросает на траву тяпку, быстро хватает его на руки и сажает себе на плечи. Я таким же манером ловлю другого мальчугана, который шагает слева. Ленуца подбирает наши тяпки.

Тарасик и Юрко́ (так звали моего мальчугана) недолго сопротивляются, потом сидят смирно — им хорошо прокатиться на плечах. Остальные конвоиры идут как попало — забегают вперед, заглядывают нам в лица, спрашивают, как называется по-молдавски виноград, улица. Всем нам очень весело. Я даже пожалел, что не хватит денег на мороженое для всех. Хоть мы и веселились, но мне все-таки было досадно, что нет дома Сашка, который взялся присматривать за нашим виноградником. Может быть, он познакомил бы меня с лучшим пловцом — моим спасителем. Ганя говорит, что ребята из старших классов уехали на какую-то экскурсию. Ждать их возвращения мы не могли да и до вечера было еще далеко.

В селе на нас с интересом поглядывали взрослые. Вдруг какая-то бабушка обратилась к Тарасику:

— Такой большой на руки влез, а еще с автоматом!

Но Тарасик словно и не слышал этого упрека. А мой Юрко, держа автомат стволом вверх, шепотом признался мне, какие у него оценки по чтению и письму.

Ленуца с Ганей идут рука об руку и тоже болтают.

— А вот и сельсовет! — показывает Тарасик на красивое двухэтажное здание. — На скамейке у крыльца сидит дядя Михайло.

— Это — председатель колхоза? — спрашивает Георгице.

— Нет, он — дежурный, слушает, если из райцентра позвонит телефон, и сторожит сельсовет. А председатель у нас Дмитро Антонович. Его внучка Оленка учится в нашем классе и умеет здорово рисовать петушков.

Мы идем не спеша, а Ганя, оставив Ленуцу, бежит к сельсовету.

— Ты куда, малая? — дядя Михайло поднимается со скамейки и останавливает ее перед самой дверью.

— Это, дядя Михайло, те самые… — показывает на нас первоклассница, — которые возле сосен виноград посадили.

— Ну и что, если и посадили? — ничего не понимает дежурный. — Вам в школу надо, а не в сельсовет.

— Сегодня же воскресенье — выходной, — говорит Ганя.

Дядя Михайло начинает сердиться.

— Если вам мало парка, детского сада, ступайте на берег гонять мяч. В сельсовете сегодня никого нет! Здесь тоже выходной.

Так ничего и не получилось с нашим арестом. Мы пошли к киоску, купили мороженое, разделили по полстаканчика на каждого. И яблунивская детвора проводила нас до парома.

— Приходите еще. Мы скажем Сашку, что вы были, — щебетал Тарасик.

А когда паром отчалил, нам вслед полетело:

— Буна зива, буна зива!..

12

Под вечер в комнату вошел отец. Я учил стихи, которые должен был декламировать на празднике во Дворце культуры. Читал я вслух. Отец на цыпочках подошел к столу. Я решил, что он будет делать свою контрольную работу, ведь он же учится в техникуме. Нет, сел, но учебники и конспекты не раскрывает, смотрит на меня.

— Ну, как у тебя дела с алгеброй? — спрашивает он, когда я замолкаю.

Я подаю дневник.

— Смотри сам!

А там одни пятерки.

— Молодец! — хвалит меня отец, а потом спрашивает: — А как дела с операцией «икс»?

— Я про такую никогда и не слышал.

— Разве не так вы назвали свои заднестровские дела? А может быть, операция «виноград»? Ты же мне ничего не рассказывал.

— Я все рассказал маме. Ты всегда занят… Посадили, пропололи, растет.

— А твой спаситель?

— Еще не нашел. Это нелегкая алгебра, — говорю я словами отца.

— Не отзывается?

— Он, наверное, уже забыл все. Когда это было…

— Но ведь ты не забыл, Дануц?

— Я-то помню, только как мне его найти? А если бы и отыскал, не знаю, как его отблагодарить.

— Ты со своими друзьями, может, уже отблагодарил этим небольшим виноградником. А вот познакомиться со смелым и скромным парнем не мешало бы.

Я молчу, а отец уже переводит разговор на другую тему:

— Как думаешь праздновать Первое мая?

— Как все. Стихи буду читать. После обеда кое-кто из нашей школы поедет в кодры, за Бубоссары.

— Почему же не все?

— У нас всего один автобус. Комсомольцы-старшеклассники постановили: поедут только отличники.

— Ты же отличник, Дануц. А машину, наверное, поведет отец Ленуцы…

— Нет.

— А кто?

— Ее брат Ионике. У нас в школе есть курсы шоферов, и многие десятиклассники имеют водительские права.

— Значит, и Ленуца поедет?

— Может быть…

На веранде послышались шаги — это пришел наш сосед дядя Ште́фан, и отец поспешил ему навстречу.

Они сидели за столом и о чем-то говорили, а я повторял стихотворение и думал о далеких кодрах. Высокие сосны своими густыми ветвями закрывают синее небо, среди частого кустарника высятся гранитные скалы. С самой высокой, разбрызгивая сверкающие капли, с шумом падают потоки воды. Мне представляется: я продираюсь сквозь чащобу, потом — извилистой тропинкой. Наконец, добираюсь до пещеры, которая чернеет под гранитной горой, а там сидит кто-то в белом. На голове его серебряный шлем, на боку тяжелая булава, на ней самоцветные камни переливают разными красками. Это — Фет Фрумос… Он ходит вдоль скал — охраняет кодры. Так мы писали в диктанте. Потом я ясно представляю себе, как мы разожжем на поляне пионерский костер…

Я с нетерпением жду большого праздника.

А вышло все совсем не так, как я предполагал. Детский утренник состоялся во Дворце культуры. Выступали ветераны Великой Отечественной войны. Пришел и дедушка Танасе в новом сером костюме, со всеми орденами и медалями. Рассказывал он о гражданской войне, о партизанской борьбе с фашистами. После этого ученики читали стихи, школьный хор исполнил молдавские, русские и украинские песни. В полдень мы возложили цветы на солдатскую могилу. А возле школы автобус поджидал отличников.

У Георгице, как и у меня, были одни пятерки, а у Ленуцы — четверка по физике и тройка по геометрии. Но мы с Георгице думали, что она все-таки поедет — ведь у нее брат шофер. Но девочка грустно сказала:

— Не заслужила, поэтому и не поеду. А вы — езжайте, имеете право.

— Нет, — сказал Георгице, — я подожду, когда ты станешь отличницей. — Потом обратился ко мне: — Ты, Дануц, поезжай, а мы с Ленуцей — на Днестр. Сегодня там тоже будет интересно: соревнования наших гребцов и с того берега.

— Я с вами… — с горечью в душе присоединяюсь к своим друзьям.

Ленуца заплакала:

— Я виновата, вот и останусь и даже на Днестр не пойду, а вы, ребята, поезжайте!

Из открытого окна автобуса нас уже звала старшая пионервожатая Лариса Ивановна, но мы стояли как вкопанные. Мне стало жалко Ленуцу.

— Ну чего вы ждете? Садитесь! — сердилась пионервожатая. — Берите и Ленуцу, места всем хватит.

Из кабины выглянул Ионике:

— Садись, сестричка…

Девочка отвернулась, вытерла слезы, но к автобусу не подошла.

Остались и мы.

А на Днестре, как в песне. Над зеленоватыми волнами мчатся наперегонки белые и розовые паруса. Молдавские песни перекликаются с украинскими. В небо взлетают радужные ракеты. На обоих берегах собралось много людей. Паром, украшенный флагами Украинской и Молдавской республик, ожидает у нашего берега. Празднично разодетый дядя Некулае гостеприимно приглашает всех.

Вдруг со стороны яблунивского берега полетели над Днестром разноцветные воздушные шарики. Ветер дует с востока, играет ими — высоко поднимает в небо, и они пролетают над Григорештами, исчезая за холмом, где стоит колыба дедушки Танасе.

Мы стоим на берегу втроем и смотрим на тех, кто пускает воздушные шары. Это яблунивские пионеры — они в белых рубашках и в красных галстуках. Мы видим, как на том берегу из толпы выходят трое мальчишек, долго копаются, а потом запускают большой красный шар и хором кричат:

— Прин-дець!

— Это — по-молдавски… Неужели мы не поняли, если бы они крикнули: «Ловите!» — говорит Георгице.

Резкий ветер дует нам прямо в лицо, шар летит медленно, не рвется ввысь и проплывает над парусниками. Под ним, белым голубиным крылом, бьется привязанный лист бумаги. Шар постепенно относит на север. Мимо людей, которые гуляют над рекой или наблюдают за соревнованиями, мы бежим туда, где шар может приземлиться.

Я забываю огорчение, которое доставила нам Ленуцина тройка, забываю про далекие кодры. Сдается мне, что много потеряли те, кто уехал из Григорештов или не пришел на берег Днестра.

За нами с криком увязались малыши:

— Шар! Красный шар!

А Ленуца спрашивает на бегу:

— Интересно, что написано на том листе?

Вот-вот — и послание с того берега уже будет прямо над нами. Подпрыгни кто-нибудь из нас — и прочтем.

Но ветер усилился, и шар понесло ввысь, над людьми, над ивняком, над дедушкиной хатой. Опасаясь, что, пролетев над Григорештами, пропадет за далеким холмом, как и многие те маленькие шарики, что летят высоко в небе, мы кинулись со всех ног за ним вдогонку. Малыши поотстали, а мы бежали в гору. Наш путь преграждали хаты, хлева, заборы, грядки, на которых зеленел лук. На нас враждебно лаяли собаки, от нас пугливо шарахались куры.

— Куда летишь? За тобою что, волки гонятся? — сердито спрашивает меня толстуха тетка Софта, когда я, перепрыгнув через невысокий заборчик, пробегал по ее двору.

— Вот! — я показываю на красный шар, который как раз пролетал над ее хатой.

Прикрыв ладонью глаза от солнца, она глянула на небо, а потом крикнула своей внучке:

— Санду́ца, выйди, глянь, какой большущий мяч летит!

А шар то спускался, то останавливался в небе, словно поджидал нас.

Я запыхался, устал и уже боялся, что не догоню его. Начнется сильный ветер — шар исчезнет за холмом. А через виноградники на поле быстро не доберешься.

Георгице бежит спокойно, уверенно, точно собрался одолеть добрый десяток километров. Я еле поспеваю за ним, а Ленуца, та и вовсе отстает, спотыкается и часто просит:

— Подождите, ребята…

Тем временем красный шар стремительно снижается, ударяется о пашню, взмывает вверх и, наконец, цепляется за розовую цветущую морель.

Мы и опомниться не успели, как очутились возле колыбы дедушки Танасе. Только там никого не было. Несмотря на праздник, Петру погнал отару на выпас. Под вечер его сменит дедушка.

Увидев, что шар крепко застрял в ветвях, мы позволили себе немного отдохнуть и сели на сено, которое лежало перед колыбой.

Ветер крутил шар, но сорвать его не мог. Послание яблунивских пионеров теперь будет в наших руках. Пока, правда, оно еще висит над нами, но уже никуда не денется.

Хоть мы и притомились, но долго не сидели. Первой поднялась Ленуца:

— Я полезу!

— Почему ты? — удивляюсь я. — Бежала последней, отдыхай.

Но Ленуца уже ухватилась за ствол и стала ногой на самую нижнюю ветку. Я сам было кинулся к морели, но Георгице остановил меня:

— Пусть. Она девочка. Разве нам не все равно, кто достанет.

На порывистом ветру трепещет Ленуцино праздничное платьице, словно где-то неподалеку крутится вертушка. Стоя на толстой ветке, девочка тянется к шару. Он не поддается, раскачивается на ветру, скрипит под пальцами. Я боюсь, что шар оторвется и полетит к Василештам.

— Ленуца, пусти, я сам достану, у меня руки длиннее!

Девочка, глянув вниз, белкой прыгает повыше на тонкую ветку — дерево даже наклоняется. И вот она уже держит за веревку красный шар.

На листке бумаги нарисованы красная звезда, пионерский галстук и гроздь винограда, на обороте — красивым ровным почерком выведено:

Поздравляем с праздником! Благодарим за виноградник. Приглашаем на пионерский костер, который зажжем Девятого мая.

Пионеры отряда имени Александра Матросова.

Наш маленький виноградник принят! Теперь его уже никто не вытопчет и не перекопает. И все это придумал я еще прошлой осенью.

Когда мы возвращались в село, Ленуца несла шар. Георгице дорогою еще раз перечитал послание и спросил:

— Интересно, кого яблунивские пионеры отряда имени Матросова приглашают на праздник Победы?

— Нас троих, — отвечаю я, — кого же еще?

— Возьмем с собой дедушку Танасе, попросим, чтобы у костра он рассказал что-нибудь интересное, — добавляет Ленуца.

— Нет, не так… — нерешительно говорит Георгице. — Ведь приглашают весь отряд, а не только нас троих.

— Оденемся по-праздничному, повяжем красные галстуки, — продолжает Ленуца.

— Конечно. В День Победы все празднично оденутся. Только нас будут встречать как представителей всех григорештских пионеров, и мы должны будем говорить от лица всего нашего отряда. Мы поймали послание, а остальные ничего не знают.

— Да многие поехали в кодры, — вздыхает Ленуца.

— У нас все равно интереснее, — говорю я, чтобы девочка не печалилась.

Теперь я начинаю понимать Георгице, знаю, о чем он беспокоится.

Может быть, яблунивские пионеры еще до праздника догадались, что виноградник — это наша затея. Поэтому и решили пригласить нас на костер в День Победы. Но придем мы втроем, а остальные ведь ничего не знают. Получается, будто мы какие-то одиночки, будто и со школой не связаны. Прокрались тайно на холм, посадили больше десятка кустиков… А если бы всем отрядом, виноградник был бы от сосен до самой дороги. Но так уж получилось. Я хотел тайком, чтобы сюрприз сделать… А придем только мы втроем… Нет, так не годится!

— Это верно, — говорю я своему другу. — После праздника все расскажем Ларисе Ивановне, председателю совета дружины. Пусть знают все.

— И я так думаю, — соглашается Георгице.

А Ленуца вдруг погрустнела и даже как будто разозлилась. Остановилась на полдороге и протянула мне шар:

— Неси!

— Почему?

— Неси! — Она сурово смотрит на меня и хмурит брови.

— Чего рассердилась? — спрашивает Георгице.

— Сами знаете.

— Что мы знаем?

— Выйдет так же, как с кодрами: опять меня не возьмут в Яблунивку. Зачем им троечники? Знаю, что сама виновата, не учила как следует физику и геометрию. А вы нянчитесь со мной, даже из-за меня в кодры не поехали.

— А ты подтянись, засядь за учебники, и к концу года у тебя будут одни пятерки. Мы поможем тебе, Ленуца! — успокаиваю я девочку.

13

Возле заросшего акациями и шелковицей оврага, на широкой поляне пылает пятиконечный костер. Огонь пахнет сосновой смолой, от него веет теплом щедрой весны.

Я, Георгице и Ленуца сидим на траве среди григорештских и яблунивских пионеров.

В отблесках пламени алеют красные галстуки.

Ученица пятого класса яблунивской школы Зина Полищук выразительно читает стихи:

За Днестр перейди — все равно будто дома,

Сияет там солнце, просторны поля,

Чудесная Молдова, родная Молдова,

Прекрасна Молдова — соседка моя!

В веселом огне трещат сухие ветки. Над всей поляной разносятся аплодисменты.

Я посматриваю на Ленуцу. Она готовится петь «Песню о Котовском». Семиклассник из нашей школы Кости́ке Ботеза́ту уже повесил на плечо баян — он будет аккомпанировать Ленуце. Девочка держит в руках одуванчик на длинном стебельке. Цветок дрожит, вздрагивает. Волнуется Ленуца. Еще бы! Первая торжественная встреча с украинскими пионерами.

— Твой выход, Ленуца…

Поправляя кисточки на меховой безрукавке, она шепчет:

— Страшно…

— Олег Кошевой, — приказываю я тихо, вспомнив, как мы сажали виноградник у трех сосен.

— Зоя Космодемьянская… — подбадривает себя Ленуца.

Я желаю ей успеха, а сам думаю об интересной речи яблунивского председателя совета дружины Сергийка Иванюка. Он рассказал нам, гостям, об успехах пионеров своей школы в учебе, в работе на пришкольных участках, в изучении сельскохозяйственных машин, сказал и о нашем винограднике. «Сперва правление колхоза и в самом деле подумало, что кому-то из наших односельчан не достает своего огорода. Но первоклассники разведали, что три молдавских пионера…» Тут вся поляна начала аплодировать, скандируя «Дружба», «Приетение»[14]. Я был счастлив.

Под ветвистой шелковицей, на колоде, сидели почетные гости, приглашенные на пионерский праздник, — наш дедушка Танасе и его давний друг из Яблунивки, ветеран Великой Отечественной войны Панас Иванович Федоренко. У обоих на груди сверкали ордена и медали. Дедушка Танасе что-то рассказывал своему другу, кивая в нашу сторону.

Я не раз вскапывал грядки, собирал картофель, таскал воду из колонки, даже ремонтировал радиоприемник, но все это обычное, будничное. На склоне у трех сосен тоже ничего особенного не произошло — вскопал землю, но про это теперь внимательно слушают сотни пионеров на левом берегу Днестра. Вот и выходит, если работаешь не только для себя, но и для людей — то это во сто крат дороже и почетней.

— Ленуца Мала́й — пионерка отряда имени Котовского! — объявляет Лариса Ивановна.

Девочка подходит к костру, обводит взглядом яблунивских и григорештских пионеров. В ее руках дрожит тоненькая ножка одуванчика. Девочка слушает мелодию, которую исполняет Костике.

И все стихает, только слышно потрескивание костра.

И мне кажется: едва Ленуца запоет «Зеленый лист, шелковый лист», как за Днестром зацокают копыта, белогривый конь прыгнет с гранитной скалы и перенесет через реку отважного богатыря с кованой саблей в руке… Кажется: где-то за Яблунивкой застучат копыта другого коня — и примчится легендарный Николай Щорс. Остановят богатыри своих коней около костра, посмотрят на пионеров и скажут: «К работе, к борьбе за человеческое счастье будьте готовы!» — «Всегда готовы!» — прозвучит на обоих берегах Днестра.

Я зажмуриваю глаза и отчетливо вижу эту удивительную картину.

А Ленуца бережно, словно держит гроздь винограда, выводит слова.

Потом яблунивские пионеры танцуют наш неудержимый жок, григорештские — огневой гопак и все вместе — русскую.

И тогда встает дедушка Танасе и спрашивает:

— А знаете ли вы про Катигорошка?

— Знаем! Это богатырь из народной сказки, — отвечает яблунивская пионерка.

— А есть ли среди вас такой могучий богатырь?

— Так это только в сказке…

— Нет, ребята, сказка начинается с жизни. Вот я вам и расскажу небольшую сказочку о том, как жил-поживал над быстрой рекой один мальчик. Рос он подрастал, а плавать не научился. Как-то взял он удочку и пошел на берег реки рыбу ловить. И попался ему на крючок большущий сом. Дернул он за леску со всей силой и потащил мальчугана на стремнину. Тот стал тонуть. В этот самый миг появился на другом берегу Катигорошек. Не раздумывая, бросился он в бурный поток и спас горе-рыбака. Вот вам и вся сказка. И хочется мне сейчас вот здесь, у вашего пионерского костра, посмотреть на этого Катигорошка. Знаю, что он находится среди вас. Отзовись, смельчак!

У меня от волнения сильно забилось сердце. Смотрю в одну сторону, в другую. Никто не встает. Дедушка Танасе, подождав немного, садится на колоду, а его друг Панас Иванович начинает рассказывать свою сказку:

— Жил-поживал над быстрой рекой маленький мальчик. За его селом росли прекрасные, плодоносные виноградники. Мальчик глядел на другой берег, но винограда там не видел. И перебрался он на противоположный берег и посадил виноград. Вот и хотелось бы мне посмотреть на этого мальчика у вашего костра…

Я сижу, словно на раскаленных углях. Панас Иванович внимательно всматривается в толпу григорештских пионеров.

— Вставай! — дергает меня за рукав Ленуца.

— Зачем?

— Так это ж ты придумал посадить.

— А мой спаситель встал?

До парома нас провожает вся яблунивская дружина. Рядом со мной идут шестиклассники Павлик Жученко и Галина Кушнирук. Мы разговариваем по-русски, хотя я уже знаю немало украинских слов, а яблунивские пионеры — молдавских.

— Кто же тот парень, который на Днестре нашего спас? — спрашиваю я Павлика.

— Я что-то слышал, а кто он — не знаю. Может быть, и не яблунивский…

— Да нет, ваш! Когда я удил, сам видел: он читал книжку. А кто из ваших лучше всех плавает?

— Наши шестиклассники все хорошо плавают, — отвечает мне Павлик, так же, как ответила мне Ганя на околице села.

— А тот, кто тонул, был сегодня у костра? — спрашивает Галинка.

— Был… — отвечаю я.

— Если он и сейчас не умеет плавать, пусть приходит к нам, быстро научим, — говорит Павлик.

— Он уже умеет.

— Ты его знаешь? Кто он?

— Я…

— Так, значит, это про тебя, Дануц, сказку дедушка Танасе…

— Не про меня, а про яблунивского Катигорошка, о котором я почти год думаю, а встретиться с ним никак не могу. Как его найдешь, если он такой скромный?

— Знаете что, ребята? — встревает в наш разговор Галинка.

— Что? — хором отзываемся мы.

— Давайте в первое воскресенье после экзаменов организуем межреспубликанские соревнования по плаванию. Тогда и будет видно, кто лучше всех плавает.

— Как это — межреспубликанские? — не понимаю я Галинку.

— Между пионерами Украинской и Молдавской республик.

— В самом деле!

— Договорились? — спрашивает Галинка. — Я своих сагитирую, а вы — своих.

— Ты сама-то хорошо плаваешь? — спрашиваю я.

— Сдала нормы ГТО.

Я этих норм еще не сдавал, но надеюсь на соревнованиях повстречать своего спасителя.

Мы прощаемся под большим фонарем, который освещает причал и почти половину реки.

Все наши пионеры уже на пароме. Кто-то затягивает песню:

Главное, ребята,

Сердцем не стареть —

Песню, что придумали,

До конца допеть…

14

И все-таки меня страшит глубина. Когда вхожу в воду и плыву, покачиваясь на волнах, кажется, что подо мною нет дна. Под водой плавают большие усатые сомы с черными спинами.

Команда наших пловцов собралась около мостков дедушки Танасе. Там и Георгице, он плавает, как дельфин. Меня не позвали, а я и не просился, хотя могу уже брассом и кролем… Я пришел посмотреть.

На том берегу тоже выстроились двадцать спортсменов.

Молодцы Галинка и Георгице, что организовали соревнования.

Посредине Днестра развеваются красные и голубые флажки на поплавках. Спортсмены двух команд должны доплыть до середины реки, а потом — по течению. Тренеры и судьи будут наблюдать за соревнованиями с моторных лодок.

Ленуца сияет от счастья. Я никогда не видел ее такой веселой. У нее уже нет троек по геометрии, а по физике — пятерка. В табеле у нее всего одна четверка.

Сегодня праздник воды и солнца.

По берегам Днестра стоят двадцать ребят. Наши в розовых плавках, яблунивские — в голубых. На правом фланге у нас — Георгице.

— Желаю победы! — киваю я другу.

— Спасибо… Постараюсь! — отвечает он.

Одновременно на яблунивском берегу и на нашем звучит выстрел стартера. Спортсмены бросаются в воду. У берегов вырастают серебристые фонтаны брызг.

Я забираюсь на гранитную скалу, которая высится над ивняком. Отсюда хорошо видна река, противоположный берег и наш виноградник.

Среди яблунивских пловцов я не вижу ни одного знакомого, но думаю, что там должны быть Павлик и Сергийко.

Все плывут брассом. Головы в зеленых и белых резиновых шапочках — над водой как мячики.

Я болею за своих, но больше всего за Георгице и почему-то уверен, что тот из яблунивцев, кто первый придет к финишу — мой спаситель.

С того берега машут руками, что-то выкрикивают. Кричат и с нашего:

— Ионике!

— Андриеш!

— Георгице!

Ленуца, наверное, в толпе девчат. Я хочу позвать ее к себе на скалу, откуда видно все как на ладони. Шарю глазами по берегу. Нет нигде. А может… Оглядываюсь — она стоит с дедушкой Танасе на крыльце его хаты и смотрит в бинокль. Меня не позвала, вот хитрая.

Я спрыгиваю со скалы, перебегаю через заросли ивы — и вот уже я на дедушкином крыльце.

— Посмотри в бинокль, — предлагает Ленуца.

Передо мной катятся зеленоватые волны. Ловлю в бинокль белые и зеленые мячики — и теперь уже отчетливо вижу лица. Пловцы плывут по течению. До флажков, которые развеваются на финише, им осталось метров двести.

Впереди шесть мячиков — четыре белых, два зеленых. Крик на берегу усиливается. Я уже не могу узнать никого из передних пловцов, их лица то показываются, то вновь исчезают в воде. На шапочках цифры, но они мелькают перед глазами. И вдруг я слышу:

— Георгице! Георгице!

Нет, я не хочу больше смотреть с крыльца. Не нужен мне бинокль. Протягиваю его Ленуце. Быстро сбрасываю с себя одежду и через ивняк — прямо в реку. Соревнования уже закончились. Первым пришел к финишу Сергийко Иванюк, вторым — Георгице. На левом берегу раздается громкоголосое «ура». Я забываю про глубину. Набираю в легкие воздух, ныряю под волну, выкидываю вперед руки, словно прокладываю себе дорогу и отталкиваюсь ногами. Я плыву навстречу победителям.

Вдруг чувствую: кто-то по-лягушачьи хлюпнулся за мной. Оглядываюсь — да это же Нике Стежару!

— Ты же хвалился, что три раза через Днестр переплываешь, почему же не участвовал в соревнованиях? — спрашиваю я хвастунишку.

— Опоздал… Понимаешь… — тяжело дышит Нике. — Дома чинил холодильник. Если бы не это, я бы победил яблунивского…

Мне не хочется с ним разговаривать, но он цепляется:

— Боишься плавать, Дануц. Надо напрягаться…

— А ты догони меня! — призываю я хвастуна.

— Мы не договаривались на берегу… Если бы не холодильник…

Сергийко и Георгице возвращаются от финишных флажков.

— Ты куда спешишь, Дануц? — вдруг спрашивает меня Сергийко.

Я удивляюсь: откуда он меня знает? Мы никогда не были знакомы. Я только слышал его речь у костра.

— Так… Плаваю…

— А здорово научился. Молодец!

«Нет ничего удивительного, — думаю я про себя, — он же плыл с Георгице, а тот и рассказал ему обо мне…»

Но еще больше я удивился, когда Георгице спросил Сергийко:

— Откуда ты знаешь моего друга?

— Знаю, — хитро подмигнул мне яблунивский пионер.

— Так это ж ты?.. Ты…

Но ребята стали быстро работать руками, и догнать я их уже не мог.

15

— Ну как дела, друзья? Все-таки отвоевали? — спрашивает агроном Василь Петрович, увидев на винограднике меня, Сергийко, Георгице, Ленуцу и малышку Ганю, которая перешла уже во второй класс.

Это тот самый агроном, который прогнал меня с виноградника, когда я приходил туда один.

— Отвоевали, дядя Василь! — усмехается Сергийко.

— Читали мы ваше письмо, советовались с колхозниками. Они говорят: «Отдайте ребятам участок у трех сосен — пусть будут виноградарями!» Телят можно пасти в другом месте.

— А мы посадим виноград аж до самого Днестра, — смотрю я на Сергийко.

— Ну конечно, посадим, — по-хозяйски оглядывая заросший травою холм, отвечает яблунивский пионер. — И Василь Петрович нам поможет.

Агроном вырывает бурьян возле молодого ростка и строго говорит:

— Надо еще раз прополоть, разрыхлить землю, чтоб корни дышали.

— Сделаем все, как положено, — обещает Георгице.

Василь Петрович кивает нам на прощанье и направляется к соснам. Оттуда какое-то время наблюдает, как мы работаем, и идет на поле.

— Такая вот алгебра! — вспоминаю я отцовские слова.

— Какая? — переспрашивает Сергийко.

— Так мой отец говорит, когда заканчивает какое-нибудь дело.

— Мы же еще не закончили.

— Теперь уже все вместе, ведь начались каникулы…

— А как вы будете отдыхать летом? — спрашивает нас Сергийко.

— Я после лагеря на неделю поеду с мамой в Одессу, — признается Георгице.

— А ты, Ленуца?

— Дома.

Я думаю о дедушкиной отаре, но Сергийко почему-то не обращается ко мне. Он говорит о своем:

— Наши пионеры решили поехать на двухнедельную экскурсию в Ленинград. Присоединяйтесь к нам! Согласны?

— Согласен. — Я смотрю на Сергийка и решаю, что буду пасти овец, когда вернусь.

— Надо посоветоваться дома… — нерешительно говорит Георгице.

— Я очень хочу в Ленинград… Это огромный и очень красивый город, — глядя вдаль, произносит Ленуца.

Я смотрю на Георгице и понимаю, что он тоже поедет с нами.

— А осенью возьмем в колхозе трактора… — мечтательно говорит Сергийко. — Я уже научился водить и ремонтировать. От оврага до села, от Днестра до трех сосен мы посадим ранней весной виноградник наших двух дружин. И все из-за тебя, Дануц!

— Почему из-за меня?

— Ты же начал, — обнимает меня Сергийко.

— Что начал?

— Тонуть…

Мне неловко и я не знаю, что ему ответить. Вспоминаю паренька, которого я впервые увидел на яблунивском берегу и спрашиваю:

— А какую книжку ты тогда читал?

— «Как закалялась сталь».

Я смотрю на Днестр, на дедушкину колыбу и мне слышится, как стучат по рельсам колеса скорого поезда, который идет из Кишинева в Ленинград.

Перевел Ю. Борисов.

Нина Бичуя

ШПАГА СЛАВКА БЕРКУТЫ

О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОСЛЕ

Был вечер. Обыкновенный вечер с первым, очень ранним и очень пушистым снегом. Фонари на проводах над мостовой качались от ветра, а вместе с ними качались и тени на земле, и густая кружевная, похожая на театральный занавес завеса снега. Вверху она была светло-прозрачная, а понизу, ближе к тротуарам, — зеленая и синяя от неонового холодного — холоднее снега — света реклам.

Впрочем, трем мальчуганам, вышедшим из магазина, было все равно, какого цвета снег. У одного оттопыривался карман, он любовно похлопал по нему и причмокнул:

— Вот это повезло! Я же говорил — Надя даст бутылочку. Меня отец всегда к Наде посылает, когда захочется горло промочить.

Один из спутников «бывалого» парнишки громко хохотал, расталкивая прохожих, а другой — высокий, в меховой шапке — держался стороной, словно хотел показать, что не имеет с теми двумя ничего общего.

Наконец они свернули в какую-то полутемную подворотню и прошли во двор. Там из кармана были вынуты: бутылка, селедка и булка.

Мальчик в меховой шапке отказался пить:

— Нет-нет, я не хочу.

— Боишься — от мамы попадет? Или, может, не та компания? — насмешливо спросил один.

— Что ты! Понимаешь, я…

— Тихо! — вдруг шикнул третий. — Кто-то идет!

Двое бросились бежать: двор был проходной, они, должно быть, знали об этом.

Третий, высокий, споткнулся о ящик…

В детской комнате милиции записали фамилию задержанного, его адрес, номер школы. Ученического билета у мальчика с собой не было.

Немолодая женщина устало щурилась, словно долго перед этим смотрела на яркий свет:

— И что же, было очень весело? Вот так, как бездомные котята, в чужом дворе, возле помойки, — очень весело? И компания чудесная, такие воспитанные джентльмены, а? Сами сбежали, а тебя бросили… Ничего не скажешь, верные друзья.

Мальчик молчал. Он нервно мял шапку и не смотрел на женщину.

— А знаешь, это даже хорошо, что они сбежали: узнаешь цену таким товарищам… Что? Ты даже не знаешь, как их зовут? Ну ладно, иди. Иди, иди…

Мальчуган перевел дыхание, точно собрался что-то сказать, однако не сказал ничего, только постоял еще мгновение и вышел, не прощаясь.

Все еще мело, улица посвежела от хрустящей чистой пороши. Хмуро поглядывая под ноги, мальчик брел медленно и, верно, не замечал снега, потому что шапку он так и не надел.

ЧЕТЫРЕ ПОРТРЕТА

Юлько Ващук

Получались у мальчишки лошади. Былинные гривастые кони — таким только богатырей носить на широких спинах. И тонконогие, с подтянутыми животами, с горячими растревоженными кружками глаз. И маленькие тихие лошадки с опущенными головами и неподкованными копытами.

— Что ты рисуешь?

Он прикрывал ладонями лист и смотрел исподлобья.

— Не покажу.

Не покажу. Мои лошади. Невзнузданные, необъезженные. Почему лошади? А кто знает? Лошади, и все.

В углу комнаты стоял рояль. На резном пюпитре — подсвечники, в которых никогда не было свечей.

— Поиграй, сынок!

— Не хочу.

— Почему не хочешь? Тебя же просят. Взрослых надо слушаться.

Под пальцами — равнодушные клавиши. И звуки равнодушные. А что, если по клавишам — кулаками? Струны жалобно вскрикивают, сердятся, кричат вместе со взрослыми:

— Да разве так можно? Разве так можно?

— Странный ребенок!

Разные книги попадают в руки. Сверху — школьная хрестоматия, под хрестоматией — Шекспир и Диккенс. Не всегда понятные слова и мысли путаются в памяти и подчас застревают в ней без малейшей связи с прочитанным.

Шекспир сказал: только плохие люди не любят и не понимают музыки.

Это звучит как обвинение. Мальчик часами сидит за роялем и вымаливает у клавиш песню, чтобы понять и полюбить ее, но клавиши ничего не дарят, и даже лошади перестают получаться, теряют что-то живое, настоящее. Мальчик рвет бумагу, отшвыривает карандаши, а потом снова находит — красный, синий — и рисует лошадей, синих, с красными гривами, и вдруг в этом пламени слышит музыку, которой не дарили ему струны. Может быть, он не такой уж плохой? Просто музыка бывает разная?

Толстой сказал: если улыбка придает прелести лицу, то лицо прекрасно. Мальчик украдкой улыбается зеркалу и через миг сердито поджимает губы: нет, от улыбки его лицо не становится красивей. Не станет он улыбаться, да и разве это обязательно? Можно быть ироничным и строгим. Немного опустить углы губ и поднять левую бровь, гримаса получается жалобная, обиженная, но мальчику кажется, что он выглядит, как римский император Гай Юлий Цезарь на рисунке из учебника истории.

Он выходит во двор, где играют ровесники, и смотрит с иронией на бессмысленную беготню с мячом. А мать зовет:

— Юльчик, деточка, иди домой! Слышишь, Юльчик!

Мальчик возвращается, и мама просит:

— Не ходи во двор, это не твоя компания, не твой круг. Ты совсем другой, сынок.

И Юлько́ мысленно рисует вокруг себя заколдованный круг — как в сказке: не перешагнешь ни снаружи, ни изнутри.

Приехала в гости родственница. Плоское лицо и словно наклеенный утиный нос. Темно-серые глаза, узкие подкрашенные губы.

— Ах, какой ты большой! Я и не знала, что ты уже такой большой!

Мальчик вежливо здоровается, но от объятий уклоняется, проскальзывает к дверям и слышит настороженно-мягкий голос отца:

— Поздоровайся, сынок!

Напудренное плоское лицо, словно перечеркнутое поперек улыбкой, склоняется для поцелуя.

Мальчик кричит:

— Не буду целоваться! Не хочу!

— Какой странный мальчуган! — Тактичная родственница притворяется, что не обиделась, и спрашивает: — Впрочем, мы еще станем друзьями, правда?

Юлько встречает взгляд отца, и этот взгляд принуждает его к лицемерию.

— Да, — соглашается Юлько через силу и поджимает губы, приподнимает левую бровь; теперь это уже самооборона, защита, он насмешливо говорит неправду, и все знают, что это неправда, но почему-то делают вид, будто верят. — Да, мы будем друзьями.

А после наедине с отцом:

— Но ведь она мне не нравится, я ее не люблю, папа!

— Какое это имеет значение! Ты же хорошо воспитанный мальчик и должен понимать…

В чем же разница между хорошим воспитанием и лицемерием? И как установить эту разницу, если тебе только десять лет?

…Юлько рисует лошадей. Внезапно гаснет электричество. Мама не разбирается в таких вещах, надо ждать прихода папы, а пока мама зажигает свечу и ставит ее в медный подсвечник, всегда желто грустящий на пюпитре. Лошади при таком освещении делаются таинственными; их буйные гривы словно оживают, шевелятся, мальчик трогает пальцами тени, ему хочется их пощупать. А потом приходит друг — приходит Славко́ Берку́та, они сидят в школе на одной парте. Славко Беркута задумчиво рассматривает лошадей и говорит:

— Откуда ты срисовал? Я где-то видел такого коня.

Юлько краснеет, молчит и смотрит недобрым взглядом — выходит, не стоит и стараться; губы сами поджимаются, а левая бровь дрожит, и, когда Славко уходит домой, Юлько собирает и сжигает рисунки. Возле свечи — куча пепла, лошадей больше нет.

Изредка происходит чудо. Зимой. С новогодней елки осыпается хвоя и тихо падает на пол. Тогда елку раздевают, распиливают и жгут. Дверца в печке решетчатая, со вставленными между прутьями кусочками слюды. За прозрачной слюдой — красный огонь, неуловимый и дрожащий; трудно понять, что́ это пахнет и трещит — пламя или елка. И Юлько любит сидеть и смотреть, как дерево горит, как оно потом лежит обугленное, как постепенно остывает и гаснет — все это видно сквозь прозрачную дверцу.

Или когда туман и моросит дождь. Маленькие дождинки как будто нанизаны на длинные сверкающие нити, натянутые между небом и землей. Идешь, отстраняя эти тугие, неподатливые нити, — так играют на арфе, — а между нитями неясно мерцают фонари.

Такую погоду любит папа. Он говорит, что она гармонирует с настроением города, с серыми стенами зданий. В новом Львове стоят дома, построенные по папиным проектам, а он все равно очень любит старый Львов, совсем не похожий на новый. В такую погоду они иногда ходят в старый Львов. Туда, на Русскую, где остатки оборонительных валов, пороховая башня, часовня Бо́ймов, а в средневековом дворе — голова химеры с виноградной гроздью в зубах над замурованным входом в винный погребок.

— Придет ли кто-нибудь на поклон к моим домам, как мы сюда ходим? — сказал однажды отец, и Юлько удивился, и ему стало немного грустно. — Если человек не уверен, что его работа останется на века, так, может, не следует и браться за нее?

Мальчик стал было отвечать, но отец засмеялся:

— Молчи, сынок, это я сам с собой…

И Юльку было грустно и даже почему-то страшно, а дома он ударил пальцем по клавишам: басы густые и серьезные, и деликатное «соль» в верхней октаве.

— Я больше не буду играть…

— Почему? — удивился отец.

— Потому… потому что из меня не выйдет Рихтера…

— Конечно, не выйдет, — сказал отец, — но что из этого?

Юлько не ответил. Он думал о том, что люди говорят разные, совершенно противоположные вещи, беседуя с собою и давая советы другим. Во всяком случае — папа.

Лили Теслюк

Она сидела на второй парте, у окна. Смотрела больше в окно, чем на доску; ей делали замечания — тогда она комично морщила нос и по-детски обещала: «Больше не буду». А через минуту снова смотрела в окно. И кто знает, что́ она там разглядывала, — сквозь стекла виднелась только стена дома на противоположной стороне улицы и верхушка тополя.

Когда Лили́ впервые появилась на пороге класса, седьмой «Б» еще был четвертым. В дверь просунулась лохматая светло-русая голова, и тоненький голосок сообщил:

— Алло! Сейчас вам меня представят!

Через десять минут четвертый «Б» убедился, что ему невероятно повезло, — новенькая оказалась прямо-таки необыкновенной девчонкой. Во-первых, она знает английский язык так же хорошо, как украинский, потому что брат ее, видите ли, учится на английском отделении в университете. Во-вторых, она бесчисленное количество раз выступала по телевидению в детских передачах. В-третьих, снималась в кино. В-четвертых, учится в балетной студии.

На перемене она садилась на учительский стол, качала длинными ногами в пестрых чулках и, откровенно гордясь всеобщим вниманием, перечисляла свои таланты.

— А когда я снималась в кино, режиссер сказал, что я обязательно стану киноактрисой. У меня миллион фотографий — я, режиссер и Ганна Романюк… Что? Ты не слышала про Ганну Романюк? А кто такая Майя Плисецкая, ты знаешь? А что такое па-де-де и батман, ты знаешь? Постойте, сейчас я вам кое-что покажу!

Лили спрыгивала со стола, стол отодвигали к стене, парты — в кучу, и Лили показывала балетные па. Девочки пытались повторять каждое ее движение, а мальчики то презрительно хмыкали, то изумлялись, то расспрашивали; учитель приходил как раз в тот момент, когда Лили убеждала класс, что может простоять на пальцах ровно десять минут.

А потом к рассказам Лили все привыкли, и Славко Беркута как-то даже сказал, махнув рукой:

— Кончай хвастаться! Вот я умею ходить на руках! А ты умеешь? Нет? Вот видишь!

— Подумаешь — на руках! Ты же все равно в кино не снимался.

— Зато… зато я в сорочке родился! — вдруг сказал Славко.

Лили засмеялась.

— И еще у тебя уши большие. Ушастик ты!

Славко покраснел и едва удержался, чтобы не закрыть уши руками.

С тех пор не раз перепадало ему из-за этих ушей. Лили, ласково глядя на него, говорила:

— Ты не горюй, Славик, у египетских фараонов уши были еще больше! Не веришь? А ты глянь — даже у бога Озириса уши как лопухи, видишь?

И Славко снова немилосердно краснел, готовый побить настырную девчонку, а она глядела еще ласковей:

— Не сердись, Славик, я больше не буду!

Она и сама недолго обижалась, что ее перестали слушать и расспрашивать о съемках в кино. Мурлыкала на уроках песенки, носила в класс паяца с огромным ртом до ушей: наденет его на руку, а он кланяется, аплодирует коротенькими ручонками и показывает язык. Вот тут и отвечай урок, когда тебе клоун язык показывает!

И после каждого замечания Лили комично морщила нос и совершенно искренне обещала: «Я больше не буду, вот увидите!»

Иногда Лили вдруг становилась серьезной, ее увлекали необыкновенные идеи, и она тут же принималась их осуществлять.

— Чи́лдрен, — однажды сказала Лили, — я открываю курсы английского языка. Записывайтесь. Вот увидите — я буду лучшей учительницей на свете.

К ней приходили на занятия, как будто это и в самом деле были курсы. Лили учила с серьезной миной, нацепив на нос неведомо где раздобытые очки. Она говорила только по-английски и в ответ требовала того же. Целых две недели дисциплина на уроках не нарушалась.

А потом Лили не явилась на занятия. Ребята сидели и ждали. Раз пять повторили смешную английскую считалку. Кто-то уже предложил идти домой, когда на пороге наконец появилась «учительница». Лицо ее пылало румянцем, короткая зеленая куртка намокла от снега, а в руках ее поблескивали связанные коньки.

— Алло, чилдрен! А я каталась на коньках. Какой лед хороший! — И она обвела товарищей беззаботным, уверенным взглядом человека, которому все прощается.

— Мы тут теряем время, а ты на катке!

— Как тебе не стыдно!

По правде говоря, Лили и в самом деле было стыдно, но разве можно так сразу покаяться!

— А кто вам велел сидеть? Шли бы себе на каток! — не очень уверенно посоветовала она.

Славко Беркута поднялся, молча надел пальто и вышел из класса. За ним, словно не замечая своей «учительницы», двинулись все обиженные «курсанты». Лили стояла, презрительно хмыкая, пока они выходили, а потом жалобно всхлипнула, села за парту и, закрывшись мокрым холодным рукавом, долго плакала в пустом классе…

А в другой раз она решила ставить «Золушку», разумеется взяв себе главную роль. Однако оказалось, что по ходу действия Золушке надо петь. А Лили, к сожалению, умела все на свете, кроме этого. Выход из положения нашли — Лили будет стоять у самой кулисы, старательно шевеля губами, а петь будет за кулисами другая девочка — Лида. И вдруг в самый последний момент, когда уже и афиши были готовы, Лили Теслю́к не пришла в школу.

Взволнованные артисты прибежали к ней домой:

— Лили, ты же срываешь спектакль!

— Ты нас подводишь!

— Я больна, — слабым голосом ответила Лили и показала градусник. — У меня температура тридцать восемь. И не пищите — я вас не подвела, пускай Лида вместо меня выступает, она знает всю роль от начала до конца. Пусть она, она вам сыграет и споет…

Успокоенные артисты не почувствовали горечи в словах Лили. Они были рады, что спектакль не провалится. И никто из них понятия не имел, что Лида накануне говорила Золушке:

«Хорошо тебе, ты будешь на сцене, а я за кулисами… Стой и пой — никто не догадается! Если хочешь знать, я всю роль выучила наизусть, я все не хуже тебя…»

Лили поняла. Она полночи вздыхала, а утром нагрела градусник возле печки, и мама удивленно щупала ей голову, заставляя говорить «а» и «э», чтобы убедиться, нет ли у девочки ангины, а Лили морщила нос и уверяла, зажмурив глаза:

«Ужасно болит! Наверно, где-нибудь очень глубоко, потому и не видно».

В день спектакля Лили чувствовала себя настоящей Золушкой. Бедная, бедная девочка! Никто ее не любит, не знает, как она больна, как одинока! Лили вошла в роль: заперлась на ключ в комнате и перед зеркалом устроила спектакль для себя. Бедная маленькая Золушка!

— Отопри! С кем ты разговариваешь? — кричит из коридора младший брат.

А Золушке мерещатся злые сестры и мачеха. Ей так жаль себя! Взять бы да исчезнуть, пропасть, только бы не видеть эти недобрые лица!

— Я лечу… Я лечу… У меня выросли крылья… Белые крылья у меня выросли, я не останусь здесь, я лечу, лечу-у-у…

Лили машет простыней, как будто у нее и в самом деле выросли крылья, белые, красивые…

— Прощайте, прощайте, я не вернусь никогда!

— Ма-ама! — орет младший брат. — Мама, Лили не вернется никогда! Она улетела!

— У ребенка жар, она бредит! — ужасается мама.

Но через минуту вместо признания недюжинного актерского таланта — добрая нахлобучка. По мнению Лили — совершенно незаслуженная.

Стефко Ус

Давно это было или недавно? Верно, давно. И словно бы не с ним, не со Стефко́м, а еще с кем-то.

Лежало меж горами село. Вдоль села перепрыгивала с камушка на камушек речка-самотека, а над речкой прилепилась хата.

В сенях стояла старая кадка, где бабка Оле́на квасила на зиму капусту. Летом кадку опрокидывали вверх дном, и на нее накладывали ненужное: старые сапоги, тряпки, портянки. За кадкой жил еж. Он прибрел раз ночью. Невесть как и вошел — дверь-то была заперта. Поселился в углу, наносил туда разного хлама, выставлял из убежища смешную мордочку и выкатывался к мисочке с молоком. А раз на рассвете разбудил всех возней у сенной двери и, когда ему открыли, перекатился через порог, а на иголках торчат яблоки. Стефко съел одно — никогда не ел он ничего вкуснее ежиного яблока.

Неподалеку от хаты росла огромная старая липа. В пору цветения, когда от нее шел такой сладкий дух, что кружилась голова, она запевала. Пела она низким, бархатным голосом, каждый день одну и ту же монотонную, но прекрасную песню, и прошло немало времени, пока Стефко понял: то пчелы густым роем слетались туда за медом и так гудели, незаметные в густой зеленой листве, что чудилось, поет дерево.

Давно все это было, и кажется — не со Стефком, а с кем-то еще.

Он или не он купался в холодном, как лед, потоке? Посиневший, так что даже глаза тускнели, но упрямый в своем желании выучиться плавать, часами сидел он в мелкой, по колено, воде, плескался и кричал:

— Плыву, Настя, плыву! Ты видишь, как плыву?

Сестра смеялась:

— Как топор, как топор!

Мальчик выскакивал из воды и бросался к Насте, чтобы наказать ее за насмешки. Девочка, сверкая хитрющими глазенками, бежала к бабушке, пряталась в пестрой юбке: возле бабушки ей уже никто не был страшен, даже змей из сказки.

Теленок смотрел на Стефка добрыми влажными глазами и лизал ему голое плечо. Он любил Стефка. Солнце грело, бабушка рассказывала сказки. Солнце любило Стефка, и бабушка любила Стефка.

Она гладила шершавыми негнущимися пальцами густые курчавые волосы.

— Кукушонок ты мой, сиротка бедный…

Осенью они с бабушкой ходили по грибы. Стефко обувал высокие сапоги, чтобы не промочить в росе ноги, выламывал крепкий посошок и разгребал им сухие листья, чтобы увидеть гриб и отогнать гадюку. Бабушка умела ходить по обрыву и не пропускала ни одного гриба, она замечала их, даже не очень приглядываясь.

И никогда, бывало, не поскользнется на мокром глинистом склоне, а Стефко то и дело падал и потом сушился у опушки на солнечных прогалинах. Мокрый после недавнего дождя лес нежил, голубил тело, и казалось, ты растешь, весь напоенный запахом земли, прелой листвы, грибов и ежевики, растешь, подымаешься над лесом и видишь мир далеко-далеко за гребнями гор.

У бабушки набиралась полнехонькая кошелка грибов, а Стефку не хотелось возвращаться с пустыми руками; он отряхивал с веток орешника коричневые орешки-хрумки, а дома горстями высыпал их маленькой Насте — для нее не было слаще лакомства.

А потом бабушка умерла, и Стефко словно оцепенел. Он сидел впотьмах на чердаке, и было ему боязно и тоскливо, и казалось — весь свет пошел вверх тормашками… «Кукушонок мой, сиротка бедный…» Вот когда он и впрямь почувствовал себя сиротой.

Из города приехал за ним и за Настей отец. До тех пор Стефко видал его мало, отец приезжал только по праздникам, изредка привозил игрушки, которые Стефко, точно кому-то наперекор, сразу ломал и портил.

От отца тянуло водкой, он был огромный, с густым голосом и недобрым смехом; Стефко спрятался от него на певучей липе и не хотел слезать, не хотел ехать с отцом. Потом он цеплялся за притолоку, за ребристый частокол, за дерево на обочине, а отец сердито отдирал его руки и громко бранился:

— Дождешься ты у меня, обалдуй!

И Стефко подумал, что вот уже и никто его не любит: ни теленок, ни солнце, ни певучая липа, — не укрыли они его от отца; мальчуган смотрел косо, угрюмо молчал и долго помнил тот день, когда его оторвали от дерева на обочине.

В отцовской квартире было неуютно и грязно: Настиным детским ручонкам уборка была не под силу, а отец и вовсе о порядке не заботился. Он, случалось, приходил домой пьяный и то ругался, а то начинал жалко каяться перед детьми. Стефко уходил из квартиры. Слонялся по улицам, охваченный отвращением к собственному жилищу, к книгам, поучениям и нотациям, несколько дней не ходил в школу, и тогда учительница шла к ним домой. Стефко косился на нее, но на уроки приходил, раскрывал все в пятнах книжки, искал в них интересное.

В пятом классе он остался на второй год. Носил в кармане папиросы, забытые на столе отцом.

— Не кури, Стефко, не надо, — просила Настя.

— Еще одна учительница нашлась! — злился Стефко, впрочем не очень.

Настя была маленькая, худенькая, варила на троих как умела, обертывала братнины книжки в чистую бумагу и латала его рваные рубашки и штаны. Настя осталась у него одна от прежней жизни, если не считать воспоминаний о бабушке, холодной речке и певучей липе.

Славко Беркута

Хорошо высоким и сильным — их не толкают, даже когда они вздумают идти посередине тротуара. А если у тебя в восемь лет вид как у дошкольника да к тому же при каждом шаге болят суставы, наверно, лучше ходить вдоль стен: безопаснее. Однако Славко не держался стен. С него хватало этого в больнице; тогда ноги болели так, что, казалось, не они его держат, а он тащит их за собой.

Болезнь настигла его весной, когда растаял снег, и пришлось два чудных зеленых месяца пролежать в больнице. Полосатая пижама, белые халаты, мамино посеревшее, через силу — для него — улыбающееся лицо. Все это запомнилось надолго. Встав с кровати, держался за стену, чтобы не упасть, чтобы сделать хоть несколько шагов.

— Свидетельствую, что ваш сын сдал экзамен на настоящего мужчину, — сказал главный врач, выписывая Славка.

Мальчик стоял возле матери — маленький, бледный, давно не стриженный и потому немного похожий на девочку. Он недоверчиво смотрел на доктора — этот высокий, широкоплечий дяденька, должно быть, шутил, он ведь никакого экзамена не сдавал, а лежал в больнице; с тоской думалось, что нельзя будет играть в футбол, бегать, прыгать. А что же тогда можно?

До самой зимы он был послушен и покорен, глотал какие-то лекарства, ходил на кварц и каждое утро просыпался с надеждой: «А вдруг прошло?» Надежда рассеивалась, стоило спустить ноги с постели и сделать первый шаг. Ноги стали худые, тоненькие, как две жердочки. Славко как можно скорее надевал штаны, чтобы не видеть своих ног.

Началась зима. Лужи затянуло тонким ледком, а потом ударил настоящий мороз, и мальчик больше не выдержал муки послушания. Он надел башмаки с коньками. Ноги подгибались, не слушались, разъезжались. Славко прикусывал губу, стоял с минуту, зажмурясь от боли, а потом все-таки шел. Он выбирался из дому украдкой, чтобы никто не видел, возвращался совсем без сил, а на следующий день снова шел на лед. Сперва около дома, поближе, потом — в парк и, наконец, на каток. Ноги окрепли, мышцы пружинили, и уже не приходилось все время думать: как хорошо большим и сильным — их не толкают…

Потом мама никак не могла поверить, что мальчик сам себя вылечил.

— Хорошо, что я не знала о его упражнениях на льду, — сказала она папе, — я отобрала бы коньки, и кто знает, мог ли бы он сейчас бегать.

Однако не всегда бываешь победителем. Не решались задачи по арифметике — подмывало списать у Юлька Ващука. Не запоминались стихи, и как же утром не хотелось вставать и отправляться в школу, а потом исподлобья посматривать на учительницу: вызовет — не вызовет, спросит — не спросит… и думать при этом: «Хорошо Юльку, всегда он все знает!»

Юлько умеет рисовать, хорошо рисует. Славко попробовал — не выходит у него.

— Жаль тратить бумагу, — смеялся папа, — попробуй лучше вырезать самолет. Вот тебе дощечка, нож — попробуй вырезать два крыла, хвост, пропеллер. И никогда не старайся делать что-нибудь потому, что это делают другие. Свое ищи.

Свое найти нелегко. Как отличить его среди бесчисленных вещей и дел, которые захватывают, влекут, а потом вдруг перестают нравиться? Мальчики хватаются за все интересное и не чувствуют, что время уходит, — они обращаются с ним свободно, как со своей собственностью.

Но однажды Славко вдруг ощутил бег времени.

Он шел с мамой вверх по улице Мицкевича. Слева — парк, там карусель и в клетке павлин со сказочно красивым хвостом. Справа — детский сад, куда когда-то ходил и Славко. Он вдруг остановился у палисадника. Смотрел на яркие грибки в полоску, на пожелтевшую истоптанную траву, на струйку воды, льющейся из черного, свернутого в бухту шланга, — после захода солнца будут поливать цветы. Все выглядело точь-в-точь так же, как раньше, когда Славко ходил сюда. Замурзанная девочка склонила набок головку и показала ему язык — мальчик не улыбнулся; он вдруг притих, он не находил ни одного знакомого лица там, где еще недавно знал всех.

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась мама.

— Сам не знаю… Детского сада больше не будет, — то ли спросил, то ли определил он. Раньше ему не приходило в голову, что чего-то может больше никогда не быть.

Он думал об этом и позже, но уже значительно отчетливее и сознательнее. Они были всем классом в природоведческом музее. Славко увидел мамонта. В деревянной клетке стоял скелет, прикрытый темно-серой, как будто просмоленной шкурой, но Славку представился живой мамонт. Грустный и задумчивый, он покачивал хоботом — осторожно, чтобы не развалить деревянную клетку, которая мешала ему пошевельнуться; на белой бумажке значилось: «Мамонт». И по-латыни: «Элефант». Мамонту, верно, было обидно, что к нему прицепили этикетку.

Мальчик не спешил дальше вместе со всеми к орлам и совам, набитым опилками, и к метеоритам, найденным в конце прошлого столетия. Он положил портфель на ступеньку, сел рядом и долго смотрел на то, что осталось от величественного, могучего животного, и виделось ему нечто древнее, непонятное, которое когда-то было подвижным, живым, сильным, а потом пропало, исчезло, и вот — нет его. Славко побывал в музее еще несколько раз. Ему всегда говорили: «Мальчик, экспозиция начинается вот здесь, налево», — но он приходил только к мамонту. Иногда ему казалось, что мамонт поймет его, стоит только заговорить и рассказать ему о себе, но он никому не признавался в этих мыслях, потому что сам понимал: все это только его собственная выдумка.

Мамонта он забыл, когда началось фехтование. Впервые попав на соревнования шпажистов, Славко вдруг подумал, что видит настоящих марсиан, — такими удивительными показались ему спортсмены в белых костюмах и масках. А потом он увлекся. Все приковывало внимание. Соревнования закончились, спортсмены расходились, а Славко все стоял, переживая увиденное. Он знал с первого же вечера: без фехтования ему теперь не обойтись. И как тогда, когда осмелился натянуть на больные ноги тяжелые башмаки с коньками, понимал, что надо добиться своего.

ДВОЕ ДЕТЕЙ И ГОРОД

На окраине, за углом последнего дома, свищет в два пальца озорной ветер, словно радуясь, что вырвался на волю из лабиринта узких и коротких переулков. Девочка в синем сарафане моет окно. Стоит на подоконнике, на шестом этаже последнего в городе дома, и моет окно. А под ней плывет улица — аккуратная мозаика тротуаров, желтые спины троллейбусов, пестрые девичьи платья.

В вымытых стеклах повторяются облака, клочки неба, лоскут синего сарафана. Когда девочка двигает оконную раму, — небо, облака, сарафан — все колышется; от этого становится страшно, девочка кажется себе невесомой, как во сне.

Внизу прошли солдаты. Раз-два, раз-два. Зеленые плечи, черные сапоги на мостовой. Раз-два…

На белом мотороллере — коричневый негр…

На гнедой лошади — белокурый всадник. Стройный и сильный, даже сверху видно, как он строен, а лошадь так легко, так ловко переступает ногами, ну просто танцовщица на канате; она словно похваляется и всадником, и собственной живой красотой перед стенами, машинами и пешеходами.

На улице стоит мальчик, стоит и смотрит, как девочка моет окно; ему немного жутко, оттого что она висит над улицей, как ласточка в высоком гнезде, и хочется окликнуть ее: «Эй, Лили!» — и страшно спугнуть криком.

И потому он ждет, пока его наконец заметят. А потом машет рукой: не могла бы ты сойти вниз, Лили?

Внизу шелестит желтый осенний листопад. В парках горят костры — как будто сухая листва, вдруг сама вспыхнув, обернулась терпким дымом, и из этой сухой дымовой кудели выпрядаются мягкие нити бабьего лета. Мостовая сверкает на солнце, по ней текут трамвайные рельсы. Улица — как длинная сказка, которую можно рассказывать без конца.

На окраине — новые современные дома с разноцветными квадратами маленьких балконов. Середина улицы — девятнадцатое столетие: на заржавленном флюгере значится 1887 год, и утомленный, с напрягшимися мышцами атлант подпирает серую глыбу балкона. А если спуститься по улице вниз к центру, попадешь в старый Львов, где узкие проулки напоминают прорубленные в горах туннели.

— «Се же король Данило, князь добрый, хоробрый и мудрый, иже созда городы многи, и украси е разноличными красотами…»

— Где это ты слышал, Юлько? — спрашивает девочка.

— Не слышал. Вычитал где-то. Слушай, Лили, тебе не кажется, что здесь, в старом городе, не мы одни ходим? Наши предки остались здесь навеки — невидимые, как духи.

…И город поплыл со склонов Княжей горы, как река, двинулся в долины к холмам, убрал их в камень.

Через черные ворота вступают на Рыночную площадь горожане в странных одеждах. В Аптеке на Ставропиги́йской похожий на монаха аптекарь толчет в тяжелой медной ступке сухие травы. По улице катится на обитых железом колесах воз. До металлических ободьев додумались только в пятнадцатом веке. Первую аптеку открыли во Львове в семнадцатом. А газовые фонари перед ратушей зажигали еще даже после Отечественной войны, всего лет двадцать назад.

К валам рвались татарские лучники. Средневековые школяры, которые, может быть, еще час назад спокойно сидели, слушая проповедь мудрого ритора, или красивыми тенорами и молоденькими басками вытягивали за ка́нтором — учителем пения — чистую ноту, теперь брались за оружие и шли защищать город.

Отправлялись в поход против немецких полчищ отважные воины, на их знаменах золотом и лазурью отливал городской герб, а в за́мке тосковала по отцу княжна-галичанка с прекрасным личиком Лили…

События перемешались в мальчишеском воображении, выдумка сплетала и связывала вместе всё, как название улицы соединяло старые и новые постройки.

Юльку было приятно: он говорил о вещах, которых Лили не знала, и чувствовал себя первооткрывателем, наставником. Он исподтишка посматривал на девочку, чтобы поймать ее взгляд и определить, внимательно ли она слушает, но видел только белую прядь волос над черной бровью, повязанный на шее зеленый платок и желтый листочек на губах у Лили.

— Слушай, — сказал Юлько. — Слушай, Лили, я прочитаю тебе стихи… Хочешь?

— Хм.

— Я их еще никому… Это мои стихи, я тебе первой…

— Хм.

Юлько проглотил слюну, откашлялся, у него вдруг пересохло в горле:

Глазами таинственными, как подземные озера,

Ты меня манишь куда-то и кличешь.

Я хочу разгадать, что в лице твоем скрыто,

Я хочу узнать, куда меня кличешь…

— Хм… Это ты о ком?

— Так. Ни о ком.

— А ты видел подземные озера? Нет? Это тебе Беркута рассказал, что они таинственные?

Желтый кленовый листочек дрожал у нее на губах, когда она говорила.

— Почему Беркута? Никто мне ничего не говорил.

— Потому что он, наверно, видел эти озера. Он ведь интересуется спелеологией.

— Знаю, — сказал Юлько. — Это я ему подкинул идею.

— А! — протянула Лили и вдруг засмеялась: — Слушай, ты любишь барбарис? У меня есть десять копеек, дай еще восемь, и будет сто граммов барбариса. Он кислый, и от него краснеет язык.

Юлько тоже засмеялся, — что ж, барбарис так барбарис. Необычное настроение рассеялось: в черные ворота больше не входили горожане в средневековом платье, в аптеке больше не было заклинателя-волшебника, не стояла на валах стража… И Лили больше не напоминала галицкую княжну. Она буднично развертывала липкие конфетки, от которых краснеет язык. И разговор пошел совсем будничный.

— А ты сейчас не такой, как в школе.

— Может быть, не знаю. Мне кажется, я всегда такой… А помнишь, как ты пришла к нам в класс?

— Угу. Тогда еще Беркута стрелял из водяного пистолета… А ты сказал об этом учителю. Зачем ты сказал?

— Почем я знаю? Я уже не помню.

— И тогда вы подрались. А вообще вы дружите, правда?

— Может быть. Нельзя же все время молчать. Надо с кем-то разговаривать, а больше не с кем. Ребята у нас какие-то такие… Знаешь, я как-то выдумал историю и сказал, что это Шекспир. Они поверили — о чем с такими говорить?

— Хм! — сказала Лили, подкидывая на ладони конфетки, как жонглер. — А если я тоже… не всего Шекспира читала?

— Глупости! Ты все равно умница, ты бы догадалась, что я выдумал.

— Умница? Как ты? Или чуть поменьше? — Девочка наморщила нос, и вдруг уголки ее губ опустились, левая бровь приподнялась — это была гримаса Юлька, немножко снисходительная, немножко презрительная. С такой гримасой Юлько смотрел на мир.

ЛАЗУРНЫЕ ПЕЩЕРЫ

(Глазами Славка Беркуты)

Юлько Ващук развалился на учительском стуле, вытянул ноги и объясняет:

— Понимаете, ребята, надо обладать пространственным воображением и абстрактным мышлением. Без этого невозможно творить. Мышление можно развить. Ежедневный тре́нинг — и научишься всему на свете…

— Тре-енинг! Ты что, не способен уже говорить, как нормальные люди? Ну, тренировка, так нет же — тренинг!

— Слушай, Беркута, — вскипел Юлько, — ну чего ты всегда цепляешься? Каждый говорит так, как ему позволяет словарный запас.

С Юльком спорить — все равно что вызывать на дуэль каменную плиту: он будет стоять на своем, даже если неправ.

Вынимаю из портфеля учебник и читаю, заткнув уши.

Теперь речь Юлька звучит приблизительно так:

«У… ге-уууу-взв…»

Тренинг! Ай да Ващук!

Я даже не слышал, как прозвонил звонок, только увидел — все садятся за парты, и понял, что начинается урок. В класс вошел Антон Дмитрович. Придирчиво посмотрел, аккуратно ли повешена карта, зачем-то оглядел указку и начал урок.

Антон Дмитрович всегда начинает уроки как-то неожиданно. Возьмет, например, и спросит:

«Вам известно, что река Конго дважды пересекает экватор? Конго — единственная река в мире, которая дважды пересекает экватор. Она протекает на территории…»

Я знаю: мне надолго запомнится, что река Конго дважды пересекает экватор и какие народы живут на берегу этой огромной реки. И кто первый исследовал Африканский континент, и кто писал книги об Африке. Я запоминаю все, о чем говорит на уроках учитель географии, и у меня просто физически щемит сердце от сознания, что человек не может за всю свою жизнь обойти мир. Нет, я не увижу, как река Конго дважды пересекает экватор, и вряд ли попаду на Северный полюс или на Памир. А мне так хочется побывать сразу везде: и на берегу Амазонки, и на Черном море, и на Байкале!

Когда я впервые увидел географическую карту и мама объяснила, что города на ней обозначены кружочками, это меня удивило: как же, и улицы, и дома, и люди — все в одном кружочке?

Мама сказала:

— Все улицы просто невозможно показать на карте, их слишком много. Вот когда ты вырастешь, поедешь в эти города — и они перестанут быть для тебя кружочками.

А потом мама рассказывала мне про города, которые видела сама, — про маленькие, не похожие один на другой и не похожие на Львов, где мама родилась и ходила в школу, где она весной любовалась, как дымятся под первым теплым солнцем тротуары, а осенью собирала каштаны. Совсем как я…

Антон Дмитрович вызвал к карте Ващука. Юлько совсем не запинается, когда отвечает урок, для него это игрушки. Говорит он хорошо, это правда; впрочем, нет такой вещи, которую Юлько делал бы плохо. Может быть, он просто знает, с чем не справится, и не берется за это. Вот я опять думаю о нем так, что он мог бы сказать: «И чего ты цепляешься, Беркута?» А я и сам не знаю, чего.

Иногда он посмотрит на меня или спросит: «Ну, что ты умеешь?» — и я смущаюсь или, наоборот, огрызаюсь, хотя и без нужды. А когда действительно надо поспорить или даже обрезать его, молчу, как будто ничего не было.

Так получилось, когда мы надумали идти в Лазурные пещеры. Я рассказал Юльку, что ездил с папой в Стра́дче, небольшое село под отвесной горой, поросшей лесом, со старой-престарой деревенской церковкой на самой вершине и с пещерой у подошвы.

«Пусти в пещеру зайца — он выскочит под самым Киевом», — шутили в Страдчем мальчишки.

А еще рассказывали, что в этой пещере в древности татары сожгли жителей села, которые укрылись там от татарского полона. Потому будто бы и село зовется Страдчим: жители его пострадали от татарского нашествия. Вот мы и ходили с папой в эту пещеру.

«У нашего малыша новое увлечение, — смеется мама. — Смотри, немного походишь в спелеологах и бросишь, как все другое бросал».

Но я не обижаюсь, я вообще никогда не обижаюсь на маму, на нее просто невозможно обидеться. Мама почти одного со мной роста. Со своим маленьким портфелем она выглядит как школьница. Когда-то, еще в первом классе, ребята не верили, что мама — это мама. «Не бывает таких мам, — уверяли они, — это твоя сестра». Я тогда очень сердился.

Так вот, мама не верит, что спелеология — это для меня серьезное дело, а я даже просил папу летом поехать на Тернопольщину, где находятся самые большие в мире карстовые пещеры. «До лета еще далеко», — неопределенно сказал папа, но кто знает, может, он и согласится.

Я рассказал Юльку о Страдчем, а потом позвал в Лазурные пещеры. О Лазурных пещерах я услышал от одного восьмиклассника. Он собирался туда со своими приятелями, и я попросился с ними. Он славный парень — согласился и сказал, что я могу взять еще несколько ребят, были бы только надежные люди, не хныкали и не жаловались, когда натрут мозоли. Дело в том, что вход в пещеры завален с войны, и с тех пор никто не пытался узнать, почему пещеры назвали Лазурными.

Надо было слышать, как Юлько загорелся:

— Наука о пещерах! Спелеология! Это же интереснейшее в мире дело. Нет ничего увлекательнее! Вдруг возьмешь да и откроешь на стене рисунки первобытных людей. А подземные озера! А сталактиты! А неожиданные повороты и впадины!

Мне очень хотелось перебить его — видел ли он когда-нибудь эти пещеры? Но я не сделал этого, а то еще опять скажет: «Чего ты всегда цепляешься, Беркута?» А мне совсем не хотелось ни цепляться, ни ссориться.

Одним словом, решили: идем в Лазурные пещеры. Юлько обещал принести фотоаппарат с блицем и два фонарика — один для Лили, другой для себя…

Стоим на автобусной остановке. Ребятам из восьмого не терпится:

— Да где же твой Юлько? Обещал собрать серьезных людей, а теперь приходится ждать какого-то соню!

Я молчу. Юлько, наверно, просто не захотел вскакивать в шесть утра. Проснулся, видит — небо сероватое, как будто задымленное, представил себе далекую дорогу к пещерам, лопаты, которыми надо откапывать вход, да еще откопаешь ли?..

— Может, с ним что-нибудь случилось? Может, троллейбус сломался? — попробовала защитить Юлька Лили.

— Ищите две копейки, — говорю я. — Телефон, как утверждает Юлько Ващук, — заслуживающее внимания средство коммуникации.

Я вошел в телефонную будку и через некоторое время спокойно вернулся на остановку.

— Что, Славко, он уже вышел? — спросила Лили.

— Как же, вышел! Мчится сюда на вертолете! Вышел!.. Спит, как медведь в январе, и лапу во сне сосет.

Подошел автобус. Я первый шагнул на ступеньку — говорить ничего не хотелось, ребята из восьмого сердились, и я чувствовал себя виноватым, как будто это меня ждали и я не пришел.

— А как же я без фонарика? — вдруг испуганно вспомнила Лили.

— Ничего. Как-нибудь, — говорю. — Я захватил два.

— Ты что же, знал, что он не придет? — тихо спросила Лили.

— Откуда я мог знать? Просто так… Мало ли что случается… Спелеология — это, кроме всего прочего, еще и предусмотрительность, как уверял один греческий философ…

На следующий день Юлько и не заикнулся о пещерах. Может быть, ждал, не спрошу ли, почему он не пришел? Но я не спросил.

Я думал: кто из нас изменился? Я ли раньше не замечал, каким был Юлько, или он был другим? А может, и в самом деле придираюсь? Или просто после того случая с папиным самолетом, после нашего разговора о предельной нагрузке мне захотелось, чтобы Юлько, мой друг, был таким, а не другим, — не таким, какой он на самом деле? Ничего не понимаю… Да и справедливо ли это?

А сам я — какой? Чем я измерю эту мою предельную нагрузку, о которой мы говорили с папой? Говорили почти год назад…

ПРЕДЕЛЬНАЯ НАГРУЗКА

— Мама, а у нас на трени… — с порога начал Славко и словно споткнулся. — Мама, что с тобой? Мама?!

Мамины руки опущены, она словно забыла, что у нее есть руки. На плечах большой пуховый платок — маме холодно? Но ведь в комнате страшная духота, пахнет валерьянкой и еще чем-то необычным.

— Мама! Ты что, мама?

— Сынок… — сказала мама. — Только ты не волнуйся. Все будет хорошо, но… Ты не волнуйся. Они не прилетели. Ничего не известно… Все должно быть хорошо, сынок…

Славка будто окатило большой холодной волной, сбило с ног и потащило по острым камням, в пучину, откуда нет возврата. Мальчик прикусил губу так, что ощутил солоноватый привкус крови, и через силу проговорил взрослым, чужим голосом:

— Конечно, все будет хорошо, мама. Иди ляг, я сам приготовлю себе ужин. Я сегодня тренировал новичков. Интересно, какие из них выйдут спортсмены.

— Да, интересно, — равнодушно согласилась мама и прибавила: — Чай на столе. И сухарики.

И папа с удовольствием хрустел вкусными сладкими сухариками.

— Хорошо, я найду. Ты ложись.

Возвращаясь вечером с тренировки, Славко всегда находил на столе стакан прохладного чая с лимоном и свои любимые сухарики с изюмом.

«Ну как, был укол?» — спрашивала мама и улыбалась, и при этом у нее чуть приподнималась верхняя губа.

А потом мама стояла перед зеркалом и заплетала на ночь свои длинные, цвета осенней кленовой листвы волосы. Мама все грозилась, что обрежет косу, но папа и слышать не хотел — только попробуй!

…Славко сидел за кухонным столом, покрытым белой скатертью, тупо смотрел на стакан, где плавал круглый, как спасательный круг, кусочек лимона, и повторял: «Только спокойно, только спокойно… Все будет хорошо, должно быть хорошо. Папа большой, сильный, мужественный, самый сильный на свете — с ним ничего не может случиться… Ведь правда, папа, с тобой ничего не случилось?»

Папа всегда летал. Папа испытывал самолеты. От него пахло облаками. Пахло простором и небом. У папы на левой руке выжжен синий номер. Он не стирался и не исчезал, хотя его поставили очень давно; папа, тогда чуть постарше Славка, был в немецком концлагере, фашисты выжгли ему это тавро. Но папа выжил, папа вернулся, папа есть, он будет, он войдет в комнату и скажет:

«Как дела, голубчик?»

Папа любит мамины косы. Самолеты. Неожиданные вопросы сына. Прозрачные яблоки-папировку. Белые-белые рубашки и резную из камня подставку для карандашей на мамином столе. И голубые на рассвете стволы берез. И их бурливую, даже слишком шумную и неспокойную улицу. Запах пекарни, что в доме на той стороне. «Он есть, он будет, придет и спросит: «Как дела, голубчик?» Он придет и спросит, он придет», — как заклинание, повторял Славко…

К утру в комнате все стало серым, приглушенно задребезжал ненужный будильник. Мама лежала, закрыв глаза, сын осторожно укрыл ее платком. Платок сполз с маминых плеч. Мама притворялась, будто спит, а может, и правда уснула. «Хорошо, что уже светает, ночь была ужасно длинная», — подумал Славко. За окном еще белело, виднелся, словно заплаканный, рогатый месяц. Глухо, будто спросонья, грохотали трамваи. Отзывался на нечастые шаги тротуар. Часы медленно переступали крохотными ножками, ножками-стрелками, с секунды на секунду. Ночь была ужасно длинная, и папа не приходил.

А потом звенел звонок, шелестели страницы учебника, шумели в коридорах первоклашки. В школе все шло своим чередом.

— Слушай, что нам задавали по английскому?

— Хочешь поездить на «Чезетте»? У моего брата новенькая «Чезетта», замечательный мотороллер…

— Эге! Наши выиграли! Ребята, наши вчера выиграли: два — ноль. Вы смотрели по телевизору?

— Пусти меня, чего толкаешься?

— Наречием называется часть речи…

— Ты решил задачу?

— Ты…

— Задачу…

Славко слышал и различал отдельные слова, но они не связывались в его сознании. Он улыбался и кивал, когда к нему обращались, даже отвечал что-то, не слыша собственного голоса. Видел, как перед ним ходят, жестикулируют; кто-то смеялся, кто-то кричал, но его ничто не трогало.

«Чезетта». Что такое «Чезетта»? Какая «Чезетта», когда до сих пор ничего не известно о папе? Звонят и успокаивают — с утра трижды звонили, а мама отвечала в трубку тускло и без надежды:

— Да, да. Конечно. Да.

…Отец не раз брал сына в аэропорт. Огромные «ИЛы» и «АНы» чувствовали себя там хозяевами, а крохотные «супераэро» выглядели игрушками, случайно позабытыми в поле каким-нибудь ребенком. Славко смотрел, как самолеты поднимаются в небо. Они отрывались от земли, и в это мгновение мальчику становилось жутко; именно в это мгновение, а не потом, когда машина была уже высоко. Потом уже безопаснее, думал мальчик; первое мгновение казалось особенно тревожным.

На поле дул ветер. Даже когда в городе было совсем тихо, на лётном поле ветер выдирал землю из-под ног, словно здесь он рождался и отсюда, как самолет, начинал с-вой путь…

Славко думал о самолетах, старательно обходя в мыслях воспоминания об отце. Вспоминать — это как бы о том, что было, а папа есть, есть, есть!

— Беркута! Славко Беркута! — Славка звал с порога дежурный по школе, с красной повязкой на рукаве. — Где Беркута, ребята? Его к телефону.

Сперва мальчик не понял. Беркута? Это он. К телефону! И вдруг, расталкивая всех локтями, продираясь сквозь толпу, Славко бросился в учительскую, где на стене висел чудной, старомодный телефон, который прозвали «ундервудом».

Сквозь треск и шипение донесся мамин голос:

— Нашлись, сынок! Вынужденная посадка. Рация испортилась, не было связи. Ты только не волнуйся… Ты не волнуйся, я тебе ска…

— Папа? Мама!

— Нет, не папа… Второй пилот…

Нижняя губа Славка мелко дрожала, рука никак не могла повесить телефонную трубку на крючок, словно эта рука больше не принадлежала мальчику, а двигалась сама по себе.

Радость: «Не папа, не папа, не с папой», — эта радость входила в него, словно он глотал свежий морозный воздух после духоты. Голова кружилась, и следом за радостью его настиг стыд — как он может радоваться! Как может говорить себе: «Не папа, не папа!» Как он может так подло радоваться!

Славко вышел из учительской. Было тихо. Уже шел урок. Из всех классов пробивались сквозь двери голоса — разные голоса, привычные интонации.

Нет, он в самом деле подлец, если может так радоваться. Но ведь он радуется не тому, что кто-то погиб, а только тому, что папа жив, только этому, только из-за этого — папа жив!

Второй пилот. Второй пилот. Тихий, маленький Евген Павлович. Евген Павлович, стриженный ежиком, как мальчишка. На нем еще форма сидела неуклюже, а на Новый год он звонил отцу в двенадцать и говорил одни и те же слова:

«Живем, старик!»

Отец отвечал, чокаясь рюмкой с телефонной трубкой:

«И будем, старик!»

На мальчика словно снова накатила холодная волна, и он весь скорчился, обессиленный и безвольный.

Дома, несмотря на бессонную ночь, Славко не лог отдыхать. Он хотел дождаться матери с дежурства в типографии, хотел расспросить обо всех подробностях, потому что хотя она и звонила вторично, но не добавила больше ничего к тому, что Славко уже знал.

Дежурства в типографии выпадали маме раз в месяц. Тогда она приходила за полночь, и Славко обычно уже спал. Мама ходила по комнате очень тихо, чтобы не разбудить ни его, ни папу, но они все равно просыпались.

«Нет ошибок? Все слова написаны правильно?» — сонно моргая на свет, спрашивал мальчик.

Мама смеялась:

«Завтра прочитаете газету. Может, найдете, а я не заметила, когда просматривала в последний раз».

Иногда она приносила с собой несколько первых номеров, которые назывались сигнальными. Фотографии на полосах казались наклеенными — такой черной была свежая краска. Славко брал в руки газету и искал там свою — разумеется, мамину — фамилию. Мамины статьи ему нравились. Они начинались неожиданно и занятно, как уроки Антона Дмитровича по географии. И их всегда хотелось дочитать — самое интересное мама обычно приберегала к концу. И Славко был уверен, что все об этом знают и обязательно дочитывают мамины статьи до конца, так же как и он…

В тот вечер Славко не находил себе ни места, ни занятия. Уроки делать было трудно. Прочитанные в учебнике слова выскальзывали из головы, математические знаки расползались перед глазами.

«Может, завтра не спросят». Он махнул рукой и попробовал почитать. Но и это не спасло от беспокойства, думалось все время о другом. «Где они сейчас? Когда прилетят? Не все…» Острое чувство радости пропадало — не папа, не с папой случилось худшее; вспоминалось много всякой всячины, простое, будничное о Евгене Павловиче, и от этого думать о втором пилоте было еще горше.

Нет, не читалось ему. Славко сидел, подперев лицо кулаками, и все думал и думал, и мысли складывались в четкие, стройные фразы, и если бы он стал их записывать, то сам удивился бы их взрослости и необычности.

Позвонили. Может быть, мама? Только это что-то не мамин звонок, мама звонит весело, кажется, ей нравится нажимать кнопку, а тут кто-то робко дотронулся до нее.

— Свои, свои, — заверил голос из-за двери.

Славко не узнал голоса, но все равно отпер дверь.

— Что, твоих нет?

— Нет, — ответил Славко, обрадовавшись гостю.

Это был механик из аэропорта, Комарин. Славко забыл, как его зовут, помнил только фамилию. Он видел этого механика не больше трех раз, но теперь обрадовался его появлению, потому что надеялся что-нибудь узнать и поговорить о папе. Вот этого, кажется, и надо было ему больше всего — поговорить об отце.

— Садитесь, садитесь, — суетился мальчик, подставляя гостю стул и пододвигая пепельницу: Комарин вошел с сигаретой.

— Эх, ты-и! — вдруг слезливо сказал механик и погладил Славка по голове.

Мальчик немного отстранился — он только теперь заметил, что гость здорово навеселе, от него несло неприятной едкой смесью водки, лука и машинного масла.

— Эх, ты-и… Что ты знаешь… Разве тебе скажешь? А мне говорить надо, мне душу, душу надо опростать. Ты понимаешь, что это за птица — душа?

— Может, чаю выпьете? С лимоном, — предложил Славко. Теперь он уже знал, что не заговорит с Комариным об отце.

— Эх ты! Да что мне чай! Мне бы сейчас душу, ясно тебе? Душа у меня горит, чем тут поможешь? Мне три ночи подряд одно и то же снится — я на земле лежу как приклеенный, а на меня самолет падает, падает, ревет и падает, и некуда от него деваться! Нет, брат, авиация — это тебе не футбол! Ты думаешь, я своей не говорил? Я ей говорю: брошу все к черту, на что оно мне сдалось, давай уедем куда-нибудь, ну, хоть к деду в Демидовку, там самолет раз в год в небе увидишь. Тихо, ни тебе шума, ни грохота, телеги буду ремонтировать, а что — ведь и телеги нужны…

Мальчик внимательно следил за ходом мысли гостя, вслушивался в запутанные фразы, но ничего не мог понять.

— Ты знаешь, где он садился? У него свой столик был возле окна. Они после полета приходят глотнуть чего-нибудь — после полета, знаешь, жажда мучает. Не думай, что крепкое, нет, стакан нарзана и бутерброд… Он, бывало, всегда спросит: «Как тут земля без нас, ребята, все в ту же сторону вертится?»

У Славка вдруг перехватило горло. Это же он говорит о втором пилоте!

— А я не виноват! Не виноват, я тебе говорю! При чем тут я, если с ними так случилось? Я перед полетом осматривал, я все осматривал. Ты слышишь, не виноват я, а?

Комарин навалился на стол и тяжело выдавливал из себя слова:

— Говорил я своей — уедем! Уедем, говорил же… Я тут ни при чем, ей-богу, ни при чем я!

Вокруг его ног расползалась большая грязная лужа. Теперь в комнате повис неприятный запах, захотелось открыть окно. Но тут снова позвонили. Славко бросился к двери и едва успел открыть — могучие руки отца подхватили его, как в детстве. Тогда ему казалось, что он взлетает под облака, у него захватывало дух и становилось щекотно. Но и сейчас от папы пахло облаками, небом и немного усталостью.

Они стояли друг перед другом — и отец, должно быть, почувствовал, что сыну захотелось снова стать маленьким и забыть о пережитом и не думать о втором пилоте.

— Ну вот, — сказал папа. — Вот я и дома.

И, заметив слезы на глазах у сына, отвернулся, как будто ему обязательно понадобилось отвернуться, снимая плащ, и сын понял, что отец относится к нему как к взрослому и не хочет видеть его слабость.

— А-а-а, — сказал Комарин и двинулся к отцу. — А я к тебе.

— Вижу, — сказал папа и посторонился.

— Ты чего? Чего ты? Я вот ему уже говорил, я малому говорил, пусть подтвердит: я тут ни при чем, слышишь?

— Мало говорить, мало говорить, Комарин. Надо еще самому верить в то, что говоришь. А ты веришь?

— Привезли его? — вместо ответа спросил механик.

— Шел бы ты домой, а, Комарин? Нечего тебе тут делать. Пьяный ты, грязный и пьяный!

— Я же все: от автопилота до…

Все, говоришь? Все проверил? А ты вспомни, ты вспомни, Комарин, не был ли ты немножко, ну совсем чуточку невнимателен?

— Врете! — вдруг закричал механик. — Вам так проще — на механика все, вам так проще!

Дико было слушать, как большой, коренастый человек кричит тонким, пронзительно беспомощным голосом.

— Я докажу! Я докажу! — горячился Комарин, пятясь к двери.

А папа сказал:

— Ты бы хоть Евгена постыдился. Или ты и его во лжи обвинишь?

Комарин закрыл лицо шапкой и, пьяно всхлипывая, вышел из комнаты. Славко слышал, как он топал по лестнице, — шаги были неверные, словно Комарин не знал, куда шагнуть.

— Мама на дежурстве?

Папа подошел к телефону. Дз-дз-дз!.. Диск вращался как обычно, и как обычно прозвучало папино:

— Маринка? Да, это я. Честное слово, я. Погоди, погоди… Я тебя встречу. Конечно… Через десять минут выхожу.

Голос у папы был спокойный, и только набухшая жилка на виске дрожала и билась под кожей.

— Ну, рассказывай, — сказал папа. — Как вы тут? Все в порядке, голубчик?

Славко понял: разговора об аварии не будет. Ясное дело, разговора об аварии не будет. Не обо всем, должно быть, можно говорить с сыном, даже когда он стал взрослым. И все-таки он решился спросить:

— Это из-за… Комарина?

Закурив сигарету, отец мгновение подумал, что сказать.

— Видишь ли, сынок… Ты слышал о предельной нагрузке? У него, — папа кивнул на стул, где только что сидел механик, — у него предел очень невысок. Предельная нагрузка — дело серьезное. Это мера характера и человеческих сил… Вот он хнычет, как младенец, ходит пьяный и всех уверяет, что не виноват. Боится, слизняк паршивый. Ответственности боится, а не того, что человек… Ну, я пойду, встречу маму. А ты завари чай. Покрепче. Ей нужно будет горячего крепкого чаю.

Славко механически засыпал черные мелкие чаинки в маленький чайник с отбитым носиком. Постелил чистую накрахмаленную скатерть. Сегодня все это не имело такого значения, как всегда, когда отец возвращался с полета. Сейчас имело значение другое.

Разговаривая с Комариным, папа не попросил Славка выйти. Раньше этого не случалось. Славко не присутствовал при разговорах старших, если эти разговоры не касались его. Так повелось с раннего детства. А теперь мальчик стал свидетелем тяжелого, серьезного разговора взрослых и почувствовал себя причастным к миру, где никто не имеет права легкомысленно, безответственно и безрассудно относиться к жизни. Он размышлял над предельной нагрузкой, по-иному оценивал, сопоставлял и взвешивал слова и поступки. Мелочь вдруг могла приобрести важное значение, а то, что до сих пор казалось важным, становилось всего лишь придатком к чему-то главному, чего Славко еще и охватить не умел.

Конечно, куда как легко ощущать под собой твердую почву, ни в чем не сомневаться и понятия не иметь о тревоге, которая может вдруг заслонить весь мир. Но к каждому человеку в конце концов приходит час, когда он становится взрослым, и вовсе не обязательно для этого отсчитывать возраст десятилетиями — события не раз весят больше, чем время.

СОРОКА С ПЕРЕБИТЫМ КРЫЛОМ

Отшумели дожди, разошлись тучи, и глухой осенью подул суховей, выдался ясный, теплый денечек, словно заплутал и попал не на свое место. Даже последняя листва на деревьях, еще вчера серая и мокрая, вспыхнула и засверкала под солнцем.

Антон Дмитрович записал в журнале отсутствующих, посмотрел на класс, на солнце, на легкие светящиеся полосы, пересекающие комнату от окон до стены (в лучах света сновали пылинки), закрыл журнал и сказал:

— Такого прекрасного дня в этом году больше, наверное, не будет. Я думаю, нет возражений, если я предложу вам прогуляться в парк.

Криками восторга ученики подтвердили, что никто не возражает.

Школьники шумной гурьбой прямо-таки ворвались в трамвай, перекликаясь из конца в конец вагона.

Сошли перед Стрыйским парком. Разбрелись по аллеям, и, как бы далеко ни отходили друг от друга, видно было каждого — настолько поредел парк. Деревья без листвы, точно вырезанные из черного картона, походили на декорацию, и это было красиво — синее небо, красное солнце, низкое и большое, будто наколотое на острия черных ветвей. Понизу, у самой земли, щетинился кустарник, за ним внезапно обрывались неглубокие балочки, а еще дальше волнами изгибались холмы.

Славко с удовольствием шагал по мягким, еще сырым дорожкам, шел просто так, без цели, ничего не ища и все замечая — от густого, как бы перезрелого аромата воздуха и земли до обломанных веточек красно-желтых кистей рябины. Левее, на повороте дорожки, он засек Юлька и еще какого-то незнакомого высокого мальчишку в обтрепанном пальто — тот даже издали выглядел лохматым и запущенным. На фоне этого неряхи резко выделялись модная курточка и начищенные туфли Юлька.

— Беркута! — оглянулся Юлько. — Посмотри, какое мы нашли чучело!

Славко подошел — на побуревшей листве, сама как будто побуревшая и грязная, сидела сорока, косясь голубоватым глазом, словно в ожидании, что сделают с нею эти непонятные существа.

— Крыло у ней, наверно, перебито, — сказал неряха и хмыкнул широким ртом. — Я ему говорю — пусть возьмет к себе, пока заживет. Я бы и сам взял… да… кто знает, не вздумает ли папаня ощипать ее в суп. — Мальчишка засмеялся собственной шутке, обнажив до самых десен большие белые зубы. Но смеялся только его широкий, с припухшими губами рот, а синие глаза смотрели колюче.

— Вы что, знакомы? — удивился Славко, хорошо знавший, как взыскательно Юлько заводил знакомства.

— В одном доме живем, — неохотно пояснил Юлько. — Могу представить: Стефко, Стефко Ус, соловей-разбойник с нашего двора. Стою вот и смотрю: и чего он такой добрый стал, во дворе — гроза ребятишек, а тут над сорокой расчувствовался! Метаморфоза!

— Ты бы меньше трепался, балаболка! — буркнул Стефко. Колючки в глазах у него стали еще острее. — Бери сороку, у вас дома места хватит.

— Как же, мне только сорок и не хватало! — с отвращением поморщился Юлько и пнул птицу носком туфли.

Сорока отпрыгнула в сторону.

Славко дернул Ващука за плечо:

— Ты что? Не глупи!

— О-о, — протянул Юлько, отряхивая рукав, словно пальцы Славка могли оставить там след, — а ты не только спортсмен, спелеолог и прочее, — ты еще и друг живой природы?

Но Славко уже не слушал. Он склонился над птицей и взял ее на руки.

— Возитесь, коли есть охота, — сказал Юлько и пошел прочь, разминая ногами мокрый, покрытый коричневой листвой суглинок.

— Слушай, я знаю, куда мы ее денем! Ее надо к Нади́и Григорьевне отнести, она сразу вылечит… Она мою маму в первом классе учила, к ней можно с каким угодно делом пойти, вот увидишь! Ей всегда носят то птиц, то котят, она их любит… А как-то раз морскую свинку…

Славко запинался, он видел, что Стефко вроде бы не верит или он просто отроду недоверчивый. Да и в самом деле, трудно не только поверить, но и просто представить себе учительницу, которая учила чью-то маму в первом классе. Но Славку хотелось убедить Стефка, что Надия Григорьевна существует.

— Пойдем, слышишь?

— Да ладно, неси, раз уж знаешь куда.

— Пойдем вместе. Пойдем, пойдем, не пожалеешь! Да и сороку-то ты нашел, не я!

— Ну ладно, я и так уже нагулялся втрое, пойдем! — неожиданно для самого себя согласился Стефко.

И они пошли. Славко с сорокой, которая, будто и не ведая страха, тихо и доверчиво сидела на сгибе руки, и Стефко Ус, весь грязный, в латаном-перелатанном пальтишке, с колючим взглядом исподлобья.

А дальше все произошло не совсем так, как хотелось Славку. Надии Григорьевны они не застали. Дверь открыла ее дочка, и Славко немного смутился, объясняя, в чем дело. Ничуть не удивленная неожиданным подарком, дочка Надии Григорьевны взяла сороку, пригласила ребят в комнату, на что оба громко ответили: «Нет, нет, мы пойдем», — и сказала, что с сорокой все будет в порядке, ребята могут не волноваться, а через несколько дней пусть приходят посмотреть на свою птицу. Надия Григорьевна будет очень рада гостям.

— Ладно, — снова в один голос согласились ребята.

— Ты придешь? — спросил Славко.

— А почем я знаю? Будет охота — приду, — не очень уверенно ответил Стефко, пожав плечами.

— Обязательно приходи. Скажи сразу, что это наша сорока, и тебя впустят. К Надии Григорьевне все приходят, когда что-нибудь надо. Такая уж она, понимаешь…

— Ну, я пошел, — не проявляя интереса к рассказу Славка, сказал Стефко. — Будь здоров!

— Будь здоров! — откликнулся Беркута.

Он посмотрел вслед Стефку — его неожиданный знакомец шел, слегка наклонясь, заложив руки в карманы, и в фигуре его было что-то очень независимое и вместе с тем невеселое, — а потом и сам отправился домой.

ДОМА

Юлько

Юлько был недоволен — не ответил Славку как следует, когда тот дернул его за рукав. Да еще при Стефке! Хотя Стефко — это всего лишь Стефко, кто же станет обращать на него внимание. И все-таки не больно-то приятно, когда другие видят, как тебя дергают и поучают, а ты потихоньку уходишь прочь. Но не драться же было — скользко! Юлько представил себе, на кого они стали бы похожи, вывалянные в листве и глине, попробуй он дать сдачи Славку. И потому Юлько шел домой надутый и хмурый.

То, что они со Стефком жили в одном доме, вовсе не означало, что пути их перекрещивались. Мама в детстве оберегала мальчика от кулаков Уса. «Не вмешивайся, Юльчик, это стоит маме здоровья», — говорила она, когда Стефко бил кого-нибудь другого.

А когда оба подросли, как-то само собой повелось, что при встречах хорошо воспитанный Юлько, слегка отстраняясь, здоровался:

— Се́рвус, Стефко, как живешь?

Стефко либо не отвечал, либо, если был в хорошем настроении, одаривал несколькими словами, что могло означать благосклонность, потому что хоть Юлько в глазах самостоятельного Стефка выглядел холеным маменькиным сынком, однако паршивцем все же не был. Да и причин для ссоры не находилось.

Дома:

— Что случилось? Какая-нибудь неприятность? — Мама встревоженно заглядывала сыну в глаза.

Она была в беленьком передничке — Юлько всегда удивлялся, как можно, хлопоча на кухне, сохранять такую белизну? Когда Юлько сам брался за домашние дела, он уже через пять минут становился похож на трубочиста или на мельника, в зависимости от работы.

— Ничего, мамочка, не волнуйся, — сказал Юлько, целуя мать в щеку.

— Но, Юльчик, я же вижу — что-то не так!

— Все так, — сказал он и деланно веселым голосом спросил: — А что ты сегодня хорошенького приготовила, мама? Так вкусно пахнет!

Мать вздохнула и сказала:

— Сейчас увидишь. Мой руки и иди есть.

Юлько сменил туфли на домашние — пол был натерт до блеска и не хотелось следить на паркете.

Моя руки, он мимоходом глянул в зеркало над умывальником. Увидал собственное отражение и вдруг подмигнул самому себе: «Нашел причину расстраиваться!» — и, словно впрямь утешась, уже непритворно веселым тоном сообщил:

— Я готов, мамочка. Можно есть?

— Да, да, — торопливо ответила мать, неся из кухни тарелку, на которой так и пышела румяная жареная картошка с яйцом.

— А салфетку? — мягко спросил Юлько и улыбнулся маме.

— Сейчас, сейчас! — сказала она и легкой походкой вышла из комнаты.

«Красивая у меня мама, — Юлько проводил ее взглядом, поддев на вилку хрустящую картофелину, — очень красивая. Когда-нибудь я ее напишу, честное слово».

— Спасибо, — он снова улыбнулся. — Знаешь, ты у меня такая красивая!.. А кофе будет?

— Разумеется, Юльчик, — сказала мама и еще раз пошла на кухню.

Поев, Юлько удобно растянулся на диване, заложив руки за голову. Он окинул взглядом комнату — привычно и уютно, мама не дает пылинке упасть; хорошо подобраны цвета: мебель, коврики на полу, цветы в вазе на столе — все создавало мягкий мажорный аккорд, ничем не раздражающий взгляд. Только рисунок Юлька на стене — черная тушь на сером, темном листе бумаги — как-то не вязался с остальными тонами в комнате. Юлько просил не вешать рисунок на стену, но мама, как всегда, убеждала:

«Не лишай меня удовольствия, Юльчик…»

Рисунки Юлька — о, это были уже не гривастые лошади. Его заворожил город. Он любил Львов странно, не по-мальчишески, любил не движение, не пестроту людского потока, а, скорее, затаенную мысль, окаменелость кариатид и атлантов, резкие переходы от современной архитектуры к старине. И пытался передать это все четкими черными линиями на неприхотливом фоне серой бумаги. Рисунок на стене — столетний сторож-фонарь на площади у Оперного театра. Пятно света на тротуаре, перечеркнутое узенькой тенью. И больше ни штриха, лишь легкая печаль угадывалась за этим. Фонарь очень понравился маме. Ну что ж, если она так хочет, пусть он висит на стене, Юлько не станет лишать маму удовольствия.

Когда-то он показывал свои рисунки только Беркуте — ребячество. Славко мало что смыслит в этом деле, а теперь пусть все любуются фонарем. У Юлька есть еще и рисунки, которые он никому не покажет: его город на его рисунках, они принадлежат ему одному, так ему хочется, и все.

— Юльчик, — напоминает мама тихо, — ты, кажется, сегодня еще не брался за книжки?

— Сейчас, — улыбается Юлько, — еще немножко отдохну.

Он закрывает глаза, и в темноте перед ним движутся черные причудливые кольца, как гривы лошадей, которых он когда-то рисовал. А еще, зажмурясь, можно увидеть все, что глаз схватил за миг перед тем, только цвета меняются. Белое становится желтым, красное — черным…

Юлько до боли потер глаза, вскочил с кушетки — пора и правда браться за уроки. Коротенькие главы в учебнике были понятны, задачи решались легко; с домашними заданиями значительно меньше хлопот, чем с теми цветами, которые он видел, зажмурясь. Или с теми разговорами, которые затевает Беркута, когда он цепляется… Чего хочет от него Славко? Когда-то готов был за Юлька в огонь и в воду а теперь не больно-то. Ну, не надо, не велика беда, но зачем же цепляться? Юлько снова зажмурился и стал различать цвета в жирно-коричневой густой темноте.

Зимой они раз играли в снежки, допоздна мокли в липком снегу, и там где-то осталась шапка Юлька — то ли ее сбили противники, то ли он сам потерял; так или иначе, игра кончилась, а Юлько со Славком все искали шапку, и наконец Славко отдал ему свою.

«Бери, бери, тебе говорят! Я никогда не простужаюсь, сам знаешь».

И Юлько пошел домой в шапке Славка — она была насквозь мокрая, одно ухо почти оборвалось, а все-таки защищала от ветра и мороза. Одним словом — шапка…

В другой раз — Юлько наверняка знал, что так оно и было — Беркута во время турнира проиграл ему партию в шахматы, нарочно проиграл, чтобы Юлько стал чемпионом пятиклассников.

А теперь попробуй спросить: «Чего ты цепляешься, Беркута». Обязательно услышишь в ответ: «Не цепляюсь, а просто прав». Ну и пусть. Юлько все равно не признает, что Славко прав. И в чем это он прав? В чем?

Стефко

— Пришел, бродяга! Где шатался?

— Где хотел, — буркнул Стефко, швырнув в угол шапку. — А что, папаня, соскучились?

Старший Ус расхохотался, словно услыхал нечто приятное.

— А как же, ясно — соскучились. За папиросами некого послать. Сестричка уткнулась носом в книжку и не желает с места стронуться.

— Я уроки делаю, — тоненьким светлым голоском объяснила Настя. — Да мне и не дадут папирос, я же говорила, папа: детям не продают.

Стефко посмотрел на девочку — она приставила стул к подоконнику и стояла на коленях. Писать на высоком подоконнике было ужасно неловко, но на столе — еще хуже. Стол шатался и едва стоял в углу: папаня Ус все не мог собраться приладить четвертую ножку.

— Пускай учится, — сказал Стефко. — Сами идите за своими папиросами, я не пойду — озяб и есть хочется.

— Ну и деточек послал господь! — вздохнул старший Ус, но стал надевать плащ, потому что если Стефко говорил «нет», так это было «нет». — Никакой от вас помощи, все только огрызаетесь. А что, если отцу в старости разогнуться будет невмочь?

— Идите, идите! Ничего вам не будет! Хоть воздухом подышите, а то сидите целый вечер дома, мохом обросли, даже места в комнате меньше стало!

И правда, в этой маленькой комнате старший Ус выглядел совсем не на месте. Широченными крутыми плечами он загораживал свет, проникавший в окно. Казалось, стоит ему шагнуть, он опрокинет трехногий стол и самую комнату. Настя при нем становилась совсем маленькой, худенькой, незаметной, как сверчок под шестком.

Отец оставил за собой открытую настежь дверь. Стефко запер ее, буркнув что-то под нос, и спросил у сестры:

— Что поесть?

— А вон, — проговорила Настя, не отрываясь от книги, — на столе.

Стефко взял стакан молока и отрезал краюшку хлеба. Этим досыта не наешься, однако малый охотно жевал свежий хлеб, запивая молоком. Ел и смотрел на сестру, и девочка наконец повернула к брату узенькое личико с яркими крапинками веснушек возле носа (словно щеки краской забрызгали).

— Опять слонялся, Стефко, книжки в руки не брал, учительница приходила, спрашивала, где ты. До каких же пор, Стефко? Прошу тебя, прошу, а ты все по-старому… Вчера из третьей квартиры жаловались, что ты у них под дверью жег что-то.

Стефко молчал. Допекает Настя, жжется, как крапива. Не Настя бы говорила, он бы не стерпел: кому какое дело, готовит он уроки или нет, сидит сиднем дома или где-то ходит! Ну, а Настю он просто не слушает. Болтает языком девчонка — и пускай болтает. На то она и девчонка, чтобы болтать языком.

— Стефко, — тянула свое Настя, — я пойду в школу-интернат. Не могу я тут больше.

Она, видно, готова была расплакаться, но только моргала глазами; и вдруг Стефку припомнилась птица на мокрой листве — у него самого что-то подступило к горлу, и он закашлялся, делая вид, что захлебнулся молоком.

— Я думаю, и тебе надо в интернат. Мария Петровна сказала, что поговорит с тобой. Пойдем вместе, Стефко, все хорошо будет!

Стефко перестал жевать, обдумывая слова Насти. Он думал не о том, что в интернате и вправду было бы лучше, нет, он представлял себе эту комнату без Насти, без ее тоненького голоса («Опять ходил где-то, Стефко?»), подумал, что никто больше не поставит ему на стол молоко и хлеб, и в комнате станет еще теснее, и некому будет мирить его с отцом — Настя всегда старалась их мирить… К отцу Стефка вовсе не тянуло, ведь от него мальчик никогда не видел ни ласки, ни совета, ни лакомства. И даже когда отец возвращался с работы, усталый и совсем трезвый, его ладонь не искала ни Настиной гладко причесанной головы, ни вихров Стефка.

— Так ты уйдешь, Настя? Не будешь тут жить?

Непривычно тихий голос брата напугал девочку. Она глянула искоса, сжала зачем-то ладони.

— Если ты не хочешь… Если ты без меня тут быть не хочешь, так я, может, останусь. Если ты…

К нему сразу вернулся насмешливый тон.

— Э, болтай напраслину, — сказал он, словно сердился на сестру. — С тобой или без тебя — все равно! Иди себе куда хочешь!

— А у тебя рубашки не будет чистой! — Настя говорила, как взрослая, ее острые плечи нервно двигались под коричневым школьным платьем. — Пойдем вместе в интернат, Стефко!

— Нашлась мудрая советчица! — махнул рукой Стефко. — А то тебе не все равно!..

Стефко отлично знал, что сестре вовсе не все равно, как он будет жить, но так уж он привык — поступать наперекор и другим и себе. Настя вздохнула и снова склонилась над книжкой, а он принялся допивать молоко.

Славко

— Мама, ты не будешь сердиться?

— А что случилось?

— Нет, ты сперва скажи, не рассердишься?

Мама засмеялась: это была обычная сыновняя хитрость, усвоенная им еще с тех пор, как он только начал говорить и понял, что есть вещи, за которые мама сердится.

— Рассказывай, рассказывай, голубчик.

— Ты сказала — купи масла, а я увидел книжку… Об Африке. Ты только посмотри!

— Ну, что же с тобой делать? Возьми деньги и пойди купи масла. Только постарайся не смотреть на книжки.

Славко вернулся из магазина. Налил себе и матери чаю, прислонил книжку к хлебнице. Читает:

«Еще в школьные годы очертания Африки всегда напоминали мне вопросительный знак». Славку весь мир кажется вопросительным знаком. И когда кто-то другой признается в таком ощущении, мальчик вдруг вспыхивает радостью — если другому удалось найти ответ, то почему же он, Славко, не может верить, что найдет? И дальше в книжке:

«Я мечтал побывать на Занзибаре и в Лагосе, в Каире и на развалинах Зимбабве, потому что уже тогда меня завораживали географические названия и атмосфера…»

— Сынок, ты снова читаешь за столом?

— Послушай, мама: «На гладко отполированных ледниками скалах я видел изображения носорогов и слонов, высеченные первобытными художниками».

— Как называется книжка? «Последние тайны старой Африки»? Когда дочитаешь, дашь мне, Славко…

Допив чай, мама вышла из кухни, а Славко так и остался сидеть с книжкой, забыв и про чай и про все на свете… Ох, этот Славко! Мама посмотрела на часы:

— Ты не опоздал на тренировку? Скоро семь. Не может быть! Скажи точно, который час?

— Без шести минут семь.

Славко вскочил.

— Ой, мама, ну почему ты раньше не сказала! Мама, где моя синяя спортивная форма? Ну та, новая… Ой, спасибо! А где… Нет, не надо, уже нашел…

На столе остается книжка, на полу — старые кеды с дыркой на подошве, не первая пара, протертая на тренировках. Мама размышляет, не пора ли их выкинуть; закрывает книжку, поправляет шпаги, поставленные в высокую деревянную подставку, как цветы в вазе. Этих шпаг, инструментов, всевозможных железок — бесконечное количество; один Славко знает, как они называются, и может разыскать что-нибудь в этом беспорядке (мама ничего не переставляет у него), если за несколько минут до ухода вдруг решает что-нибудь отремонтировать. Он часто так — спохватится в последнюю минуту, хотя можно было все заранее сделать спокойно и без спешки. Или выдумает что-нибудь неосуществимое.

Дома до сих пор смеются над Славком, который вдруг решил приспособить магнитофон для обучения во сне. Текст урока записан на пленку, вращается диск, человек спит, а текст запечатлевается в памяти… задача была в том, чтобы заставить диск вертеться всю ночь. До этого Славко так и не дошел и рад был, что, по крайней мере, не рассказал о своем изобретении ребятам, а то и они поиздевались бы…

Славка уже не было в кухне, но для мамы еще во всем ощущалось его присутствие: в привычном беспорядке на столе, в недопитом стакане чая, в книжках на полках шкафов, в фотографиях подземных пещер на стене. Она видела его задумчивое мальчишеское, еще почти детское лицо; решая задачи, он накручивал на палец прядь русых волос надо лбом, накрутит колечко, выпятит губы о чем думает? Интересно, какие мысли бродят у сына в голове? Может ли он сам оформить, высказать их? Не всегда хватает у мамы смелости спросить: «О чем ты думаешь, малыш?»

Мама рассматривает книжку, которую только что читал Славко: «…всегда напоминала мне вопросительный знак…»

Она перелистывает тетради, исписанные широким, четким почерком. Какие-то листки, разрисованные контурами известных и неизвестных континентов, на суперобложках учебников — названия книг и несколько раз «Лазурные пещеры», «Лазурные пещеры…».

Шпага. Книжка. Старые спортивные кеды на полу. Лазурные пещеры. Кольцо русых волос на пальце. Высказанные и невысказанные сомнения. Мысли, неуловимые и легкие или не по-детски тяжелые. «Мама, а ты не будешь сердиться?»

Сын.

СПЕКТАКЛЬ

Театр весь синий и торжественный — от росписи стен до обивки кресел. Музы, легкие, как балерины, мчатся куда-то в вечном полете с венками в розовых руках. Мраморные амуры под ложами напоминают шаловливых ребятишек, которые вырвались на волю из-под строгой опеки нянь.

За тяжелыми складками занавеса скрывается нечто необыкновенное, феерическое и прекрасное; седьмой «Б» на галерке сгорает от нетерпения в ожидании чуда. На сцене должна появиться Лили — она пригласила класс на премьеру «Щелкунчика», где танцует маленькую Машу.

И седьмой «Б» притих в напряжении.

Сперва Лили никто не узнал. Девочка на сцене ничуть не походила на веселую, шаловливую непоседу Лили Теслюк, от которой каждую минуту можно было ожидать какой-нибудь каверзы или просто детской выходки. Светлые кудри падали ей на плечи, и лицо было почти скрыто в этом водопаде волос. Легкая юбочка тоже казалась только волной, и вся Лили, хрупкая, ладная, хорошенькая, ну прямо облачко, а не девочка, даже боязно было — вот-вот исчезнет видение, растает и пропадет навсегда. Зато когда седьмой «Б» наконец сообразил, что это чудо на сцене в самом деле Лили Теслюк, их Лили, на галерке поднялся шум, как в классе на перемене. На галерке топали ногами и кричали:

— Ли-ли! Ли-ли!

А потом весь зал — серьезные дяди и тети в вечерних платьях, молодые девушки с пышными прическами, и старые дедушки в старомодных костюмах, и оркестранты со скрипками в руках, и даже дирижер — все аплодировали Лили, и не один повторял вместе с девочками и мальчиками из седьмого «Б»:

— Ли-ли! Ли-ли!

Она кланялась и смотрела вверх и даже помахала рукой друзьям — в эту минуту она стала снова похожа на себя, на обыкновенную и всегда веселую девчонку. Седьмой «Б» почувствовал, что успех Лили принадлежит каждому из них в отдельности и всем вместе, потому что разве не из седьмого «Б» была Лили Теслюк?

С галерки кричали:

— Слава седьмому «Б»! Браво, Лили!

В антракте девочки обнимали подругу. Мальчики насмешливо ждали, пока кончится бурное проявление чувств и они тоже смогут сказать, что им понравился спектакль и Лили Теслюк на сцене.

Впервые в жизни Лили было ужасно неловко от похвал. Она выходила на сцену, словно становилась на подоконник на шестом этаже своего последнего в городе дома. Было жутко и радостно, и она, совсем как с шестого этажа, видела зал, не различая подробностей, слышала гомон — и не могла разобрать ни одного слова. Спасла только музыка — она подхватила, поддержала, не дала упасть; Лили опомнилась, ощутила силу и уверенность в себе.

А вот в антракте, когда ее обнимали и хвалили, ей стало грустно. Седьмой «Б» такой искренний, такой восторженный, такой смеющийся, а Лили грустно. Исчезла куда-то и уверенность, и обычная шаловливость, и захотелось еще раз очутиться на сцене, убедиться: все это было — и зал, и аплодисменты, и легкость в движениях, и музыка, которая поддерживала и несла, как волна, на самом гребне звуков.

Юлько стоял немного в стороне. Не кричал и не пытался сказать Лили все, что думал о ее первом выступлении на большой сцене. Впрочем, он припас для нее сюрприз — в кармане у него, старательно и надежно упакованная, лежала маленькая янтарная балерина, такая же порывистая и легкая, как сама Лили. Балерину Юлько собрался подарить после спектакля и теперь все время дотрагивался до подарка рукой: не потерял ли случайно?

— Чилдрен, — сказала Лили, внимательно приглядываясь к каждому, — вы меня хвалите потому, что я из седьмого « Б»?

Седьмой «Б» возмутился. Обиделся. Нет, седьмой «Б» искренен и честен. Лили в самом деле молодец, честное слово, так оно и есть, даже если бы она была просто чужая, незнакомая девочка, они подарили бы ей во какой огромный букет (седьмой «Б» тоже приготовил сюрприз — во какой огромный букет).

— Ох, дети, — вздохнула Лили, все еще сомневаясь, — хорошо, если вы говорите правду. А… слушайте… Где Беркута? Он что, не пришел?

— У него прикидка перед республиканскими соревнованиями.

— Он просил не говорить тебе, что его нет, он должен прийти перед самым концом спектакля…

— Ты не обижайся, он очень хотел…

— Ну да, хотел! Разве спортсмены интересуются балетом? — скептически поморщился Юлько. — Очень ему нужен балет!

— Зачем ты так, Юлько? — спросила Лили. — Это же неправда.

И к Лили вернулась непривычная, немного непонятная грусть — так бывает всегда, когда в чем-нибудь сомневаешься. И ей снова захотелось на сцену, где ее поддерживала музыка.

СКАЖИ, КТО ТВОЙ УЧЕНИК…

В глубине души Славку хотелось походить на своего тренера. С того самого момента, когда он впервые увидел в спортивном зале соревнования шпажистов, мальчик глаз не сводил с высокого, стройного спортсмена. Непринужденные движения, быстрота, внезапность укола, — казалось, добыть победу тому не стоило ничего. А потом, когда все разошлись, когда уже стало видно (без маски), что у спортсмена веселое сероглазое лицо, Славко не сдвинулся со своего места у порога, пока спортсмен не ощутил на себе его упорный взгляд.

Понравился бой? — спросил он, подойдя к Славку.

— Очень.

— А ты тоже фехтовальщик?

— Нет.

— Так, может быть, хочешь им стать?

— Хочу.

— Хм! — сказал спортсмен. — У меня группа полностью укомплектована. И тренировки уже давненько начались… Впрочем, знаешь что? Приходи. Три раза в неделю — понедельник, среда, пятница. В семь часов. Не опаздывай, хорошо?

Это было как «Сезам, откройся» из сказки. Мальчик не мог прийти в себя от изумления: неужели его будет учить этот симпатичный юноша, который только что без всякого напряжения, без видимых усилий завоевал звание чемпиона республики? Неужели это правда?

Славко пришел. Пришел и, как первый раз, стал у порога, робкий и чужой в этом большом спортивном зале.

Желтые ребра шведской стенки. Мягкие «мишени», куда настойчиво втыкали свои шпаги будущие друзья Славка. А вот и Андрий Степанович, тренер. Когда он вошел в зал, все как будто стали меньше ростом и у́же в плечах. А когда он брал в руки шпагу, от него нельзя было оторвать глаз.

И началось учение. Хотелось надеть маску и взять шпагу. Однако урок выглядел иначе. Урок начался с беседы о шпаге.

— Посмотри — вот ручка. А это га́рда — твоя защита, охраняет ладонь от укола… Вот здесь, на конце, — пондаре́. И не думай, что шпага — игрушка. Это оружие. Как винтовка у солдата. Ты должен знать ее, как собственную ладонь, только тогда она тебя не подведет. Ты должен не только уметь владеть ею в бою, но и починить, если понадобится. И не подсовывай никому зашивать рукавицу или стирать костюм. Это твоя обязанность, понимаешь?

Славку часто вспоминался первый урок. Он был словно бы испытанием для мальчика — вдруг стало скучно. «Ну, это все понятно — шпагу надо знать, но я хочу стать на дорожку: выпад, так, еще, укол, есть! Вот это другое дело! А зашивать костюм пусть учат в портняжной мастерской…» И все-таки он пришел и в следующий раз. Андрий Степанович кивнул, улыбнулся ему, — по крайней мере Славку так показалось, тренер был в маске, — и Славко охотно приступил к малозначительному, на первый взгляд, упражнению: «Стать в стойку. Нет, ниже. Ноги напружинь. Левую руку свободней. В такой позиции пройди до конца зала. Теперь обратно. Так. Еще раз».

Однажды он услышал, как тренер говорил одному из старших спортсменов:

— Покажи мне своих учеников, и я скажу тебе, кто ты.

А спустя каких-нибудь полгода о Беркуте говорили, что он самый способный ученик Андрия Степановича.

Славко торопливо надевал тренировочный костюм. Может быть, впервые за все время ему хотелось, чтобы тренировка скорей закончилась. Сейчас Лили выходит на сцену, седьмой «Б» сидит на галерке, и только его, Славка Беркуты, нет в зале. Эх, если бы не прикидка перед соревнованиями, можно было предупредить Андрия Степановича, не прийти, он бы понял, конечно, но сегодня решается вопрос, кто поедет на юношеский турнир в Харьков.

Андрий Степанович подозвал Славка:

— Разомнись немного перед боем. И не волнуйся. Ты в хорошей форме, можешь мне поверить. Так… Защищайся!

Спокойно-веселый, как всегда, голос тренера заставил сосредоточиться:

— О-ля! Гей! Гей!

Зазвенели клинки, шпаги скрестились, на миг замерли, как живые существа, словно размышляли, где у соперника слабое, незащищенное место, и — о-ля! — шпага Славка, сверкнув, скользнула вниз, к ноге Андрия Степановича. Есть! — Укол — блеснула сигнальная лампочка.

— Молодец! Очень хорошо! Переходи в наступление. Мягче держи шпагу, не напрягай плечо. Что с тобой, Беркута, почему ты волнуешься?.. Так, хорошо.

Шпаги снова скрестились с тонким звоном, и Славко радостно улыбнулся — не так легко добиться укола с Андрием Степановичем. Тренер никогда не поддается ради того, чтобы утешить слабого соперника, — выигрыша не будет, пока ученик не одолеет учителя как равный.

ПОСЛЕ СПЕКТАКЛЯ

(Глазами Славка Беркуты)

Последний, решительный бой я тогда выиграл со счетом 5:4. И сразу обессилел. Каждый мускул устал. Меня все поздравляли, а я спешил раздеться и бежать в душевую, потому что было уже совсем поздно. Я так спешил, что не успел даже обрадоваться, что поеду на соревнования в Харьков.

— Отдыхай, послезавтра можешь прийти только посмотреть на тренировку, — сказал Андрий Степанович, — Ты в хорошей форме, Беркута, однако имей в виду, нервы надо держать в руках, как поводья, а то можно сорваться. Ну, отдыхай. Потом еще поговорим.

Андрий Степанович, наверно, заметил, что я все время поглядывал на часы. Часы у меня большие, стрелки видны издалека. Андрий Степанович отпустил нас, но ребята ничего не понимали, они все время говорили, давали советы, но все это было зря — я ни слова не запомнил. Я быстренько вымылся в душевой и так торопился, надевая рубашку, что забыл вывернуть и надел наизнанку. Когда я был маленький, мама шутила: «Наденешь рубашку наизнанку, будешь в этот день бит».

Шутки шутками, а перед прикидкой я поверил бы в примету, теперь — нет. А перед прикидкой или перед соревнованиями обязательно становишься суеверным, так что потом самому смешно: боишься, чтобы кошка не перебежала дорогу.

Рубашку я все-таки вывернул, засунул все в «бандуру» — так мы называем большой брезентовый футляр, в котором носим снаряжение и шпагу, — и выскочил на улицу. Трамвай довез меня до центра, когда часы показывали половину одиннадцатого. «Бандура» ужасно мешала, я уже знал, что не успею, опоздаю, и все-таки почему-то бежал, как будто оттого, добегу ли, зависело что-то очень важное.

Дальше все происходило, как в театре пантомимы — там слов не надо, там понятно без слов, достаточно жестов, чтобы все до конца стало ясно.

Добежав до театра, я увидел, что из тех больших боковых дверей, откуда обычно выходят артисты, вышла на улицу Лили с родителями. И с высоким мальчиком — я его сразу узнал, это был Юлько. Лили что-то говорила, я не слышал, а только видел, как она размахивала руками, каждую минуту останавливаясь: они и дальше шли вместе, и Юлько слушал, что говорила Лили, — он немного наклонялся, чтобы лучше слышать.

Может быть, надо было бежать за ними? Объяснить, почему я не мог прийти на спектакль, и спросить, как Лили удалась роль, и даже похвастаться, что поеду на соревнования в Харьков? Но я не побежал за ними, а стоял и смотрел, как они удаляются, и вдруг почувствовал, что ужасно устал, еще больше, чем в зале. Мышцы не натягивались, как струны, — я чувствовал себя так, будто пролежал весь день на солнце; хотелось пить, и я не знал уже, что лучше: выиграть бой и поехать в Харьков или посмотреть, как Лили Теслюк танцует на большой сцене.

Конечно, Лили теперь обидится. Весь класс пришел, один Славко Беркута не явился, как будто ему не интересно.

Бежать за ними уже совсем не было смысла, слишком далеко они отошли, да еще и Юлько там, будет потом говорить…

На следующий день надо было объяснить Лили, почему я опоздал. Конечно, надо было. Но как я мог это сделать? Если бы хоть Лили сама спросила, я бы объяснил, но она не спрашивала. Я даже подумал, может, она и не заметила, что я не смотрел спектакль, зачем же выскакивать ни с того ни с сего: «Прости, пожалуйста, Лили».

И все-таки, наверно, лучше было сказать, потому что с тех пор, сколько раз ни увижу Лили, столько раз мне хочется отвернуться и я краснею. Она улыбается и шутит, ей хоть бы что — ей и правда, наверно, ни к чему, а я все время чувствую себя так, будто очень виноват или соврал… Так тогда скверно вышло — я теперь только и думаю об этой истории.

Представляю себе, как Лили выходила на сцену (в классе об этом потом говорили), и мне кажется, что она была похожа на фею, которая когда-то давно приснилась мне. Вся в белом, высокая, черные волосы до плеч. У Лили волосы светлые, только глаза черные. Но мне кажется, что Лили выходила на сцену вся в белом, с черными, непременно черными, волосами. Я знаю, что это не так, а вот мерещится, да и все. Хорошо, что скоро ехать в Харьков, будет не до этих глупостей. Скорее бы уж в Харьков! Кажется, мы летим самолетом. Хорошо бы!

ПОКА САМОЛЕТ ЛЕТИТ В ХАРЬКОВ

На летном поле ветер, как всегда, выдирал землю из-под ног. И когда Славко увидел Лили, ему вдруг показалось, что вихрь вот-вот сорвет девочку и унесет вверх — такая она была крохотная на необъятном поле, где стояли, расправив крылья, громадные самолеты.

— Что ты тут делаешь, Лили? — спросил Славко.

— А это ты, Беркута? Привет! Мы с папой собрались полетать над городом. Интересно, какой он сверху…

Ветер кромсал слова. Лили отводила со лба прядь светлых-светлых волос. Девочка ничуть не напоминала Славку фею из сна. Он вдруг испугался, что эти его дурацкие мысли могут подслушать, и так покраснел, что принялся оттирать щеку ладонью, чтобы Лили ничего не заметила.

— А ты зачем тут, Беркута?

— Летим на соревнования в Харьков! — И он показал на «бандуру».

— Беркута! Куда ты пропал? Иди скорей! — звали Славка товарищи.

— Ну, я побежал! До свидания, Лили!

— Счастливого пути, — пожелала девочка и помахала Славку рукой, и ему снова стало досадно, что не рассказал, как спешил тогда в театр.

Ребята сели в самолет, как будто всю жизнь пользовались только этим видом транспорта. Они гордо и категорически отказались от предложенных стюардессой кисленьких карамелек. Спортсменам не нужны карамельки. Потом положили руки на подлокотники и смотрели вниз, на землю и облака, смотрели, как первооткрыватели. Как единственные в мире пассажиры большого самолета. И ужасно гордились собственной храбростью и делали вид, будто воздушные ямы — пустяк, даже не выбоинка на тротуаре.

А пока они летят и у них слегка кружится голова от воображаемых подвигов и реальных воздушных ям, на земле происходит бесчисленное количество самых разнообразных событий.

Стефко Ус, например, сидит дома. Голодный, одинокий и злой. Настя все-таки перешла в школу-интернат, парнишке грустно, все ему безразлично, не хочется даже обуваться и идти за хлебом. Отец еще с утра ушел, да пусть хоть и не возвращается, Стефко не пожалеет. Он лежит и размышляет: а что, если бросить все на свете — и эту лачужку, где каждый угол осточертел, и школу, и даже город — и закатиться куда подальше?

Ведь все пристают, шагу не дают ступить: вон чижик-староста и тот нарисовал карикатуру в газете — сидит Стефко второй год в пятом классе, усы до пояса…

Все хохотали, просто покатывались:

— Усатый Стефко Ус!

И чижик радовался своему остроумию.

— Ясно, — сказал ему Стефко. — Пошли, поговорим!

И поговорили. Малыш кровь из носу утер, но учительнице не пожаловался. Пусть бы только попробовал!

А еще в школу на практику пришли студенты. Один ходит следом за Стефком как привязанный да все учит, разъясняет — вот тоска! Ну на что Стефку эти поучения?

Бросить бы все!

Под окном засвистал Грицко Лопух, бес его знает, как его настоящая фамилия, Лопух и Лопух! Стефко не отозвался — пусть убирается, Стефку не надо ни Лопуха, ни кого другого.

В окно заглянул воробей, покрутился, попрыгал туда-сюда, словно хотел развлечь мальчика. Раньше Настя ссыпала на подоконник хлебные крошки — воробьи лакомились, на даровщинку. Тогда Настя говорила, как бабушка Олена: «Пришел едок на даровой кусок», и смеялась тоненько и весело… Стефко тихонько подошел к окну, воробей покосился на мальчика. И вдруг вспомнилась сорока, которую они тогда с тем парнем, приятелем Юлька, отнесли к старой учительнице. Интересно, зажило ли у птицы крыло? Стефко открыл окно, воробей вспорхнул и скрылся.

Стефко потянулся, оглянулся вокруг — ох, не хватит ли сидеть в пустой комнате? И принялся натягивать на ноги башмаки гря-аз-ные, может, и не чищенные никогда.

В воротах наткнулся на Юлька.

— Здорово, Стефко, как живешь?

— Да так, ничего себе, — сказал Стефко и бросил взгляд на новые туфли Юлька.

Они блестели как зеркало, и Юлько шагал в них осторожно и горделиво. Он пошел направо, а Стефко — налево. Шел по улице, заложив руки в карманы пальто и на лице у него было написано презрение ко всему миру вообще, а к туфлям Юлька в особенности. Хотя, по правде сказать, ему хотелось носить блестящие новые туфли. Только такая трата не входила в ближайшие планы папани.

Стефко Ус решил зайти узнать, зажило ли у сороки крыло. Он шел неторопливо, а тем временем Юлько Ващук успел купить газету, чтобы посмотреть, какие картины идут в городе. Он купил газету, развернул ее, пробежал заголовки. И вдруг остановился, как споткнулся, и строчки запрыгали у него перед глазами, словно их задергали на веревочках. Что он увидел в газете? Почему запрыгали строчки? Об этом Юлько не сказал бы никому на свете и, если бы мог, собрал бы все газеты в городе, чтобы больше никто не прочел того, что прочел он.

Папа написал небольшую книжку о Львове. Юлько читал ее, и гордился ею, и любил ее, а в книжке — так писали в газете — была уйма чужих, не папиных мыслей. Папа воспользовался чужим, как вор пользуется чужими часами или чужими деньгами, списал мысли и факты из старых журналов, когда-то выходивших во Львове. А кто-то другой уличил папу в краже и рассказал об этом всему городу, всему миру, перечислил фамилии людей, чьими мыслями папа воспользовался. И все это написано холодным, злым тоном.

Юлько Ващук в эту минуту никого не хотел видеть, он боялся, что его заметят и раздастся презрительное: «А-а, это он, сын того Ващука…» Юлько Ващук не хотел, чтобы его звали Юльком Ващуком, и не хотел видеть стены любимого города, улицы, по которым они гуляли с папой. Не хотел, потому что перед ним вдруг оказалось отвратительное зеркало кобольда из детской сказки — все в мире предстало искаженным, гадким и чужим, а он, Юлько, без возражений поверил, что оно так и есть.

Дома у Юлька звонил телефон — Лили хотела рассказать, как выглядел город с самолета. Но трубку никто не снимал. Лили отсчитала тринадцать длинных гудков и положила трубку. Жаль было, что нельзя рассказать Юльку, как красив город с высоты.

Тем временем Стефко пытался найти ворота, куда они заходили со Славком. Ворота были узенькие, черные, на улице, которая подымалась мимо парка вверх. Мальчику во что бы то ни стало хотелось найти эти ворота.

Юлько шел наобум, не узнавая ничего вокруг, как будто очутился вдруг в чужом городе.

Лили снова подняла телефонную трубку.

Самолет с участниками соревнований приземлился на бетонированной дорожке в Харькове. Фехтовальщики сели в большой автобус и поехали в гостиницу, где им предстояло жить целых четыре дня, пока продлятся соревнования; все это было впервые — такой дальний путь самолетом и такие соревнования, — но они держались здорово, даже рапиристы, которые больше всех волновались перед вылетом.

— Третий этаж. Ваши номера — сто пятнадцатый и сто шестнадцатый.

Ребята получили ключи. Их всех слегка мутило после перелета. А впереди — спортивные бои с очень серьезными соперниками. Но львовские мальчики старались держаться так, будто все бои были уже выиграны и кубок завоеван.

Впрочем, их соперники жили в той же гостинице и держались также бодро. Ну, а как было на самом деле, что чувствовал каждый из них, знал только этот каждый — про себя.

«КУКУШОНОК МОЙ СЛАВНЫЙ…»

Сорока сверкнула хитрым глазом, широко раскрыла клюв: «Кар-р!» — и, перелетев через всю комнату, села к Стефку на плечо. И это сломило его угрюмость.

— Узнала? — удивился и засмеялся он, показав, по своему обычаю, все большие красивые зубы.

Надия Григорьевна — маленькая, кругленькая, теплая, с маленькими детскими руками и добрым, дрожащим голосом.

— Должно быть, узнала, — согласилась она со Стефком. — Или просто ты славный мальчик. Она к злому не пойдет. Станет вот тут у ноги, раскроет клюв, растопырит крылья и каркает.

Стефко хмыкнул. Первое удивительно — сорока узнала, а второе еще того удивительней: он славный мальчик! Ну и ну!

Комнатка была маленькая, немногим больше той, где жил Стефко с отцом, но выглядела совсем иначе. В шкафах книжек — не сосчитать. Мебель как будто самодельная — из живого желтого дерева, скорее деревенская, чем городская, — и широкий мягкий топчан со скрипучими пружинами. Скрип понравился мальчишке, и он то и дело ерзал на топчане, чтобы пружины скрипели.

А потом его угостили горячим борщом. Стефко сперва отказывался, но, когда комната наполнилась вкусным запахом и красный борщ забелили сметаной, вдруг так захотелось есть, что живот заболел, а во рту стало полно слюны, и он не удержался, сел за стол. Надия Григорьевна рассказывала о сороке. Стефко ел и смеялся, очень уж смешная была эта найденная в парке птица! Назвали ее Кавкой. Она собирала всякие корочки, пуговицы, косточки и носила под подушку Надии Григорьевне — на сохранение. А то садилась ей прямо на голову и заглядывала в глаза — предлагала поиграть.

— А у меня есть кот Бурко́. Черный, как печная заслонка. Он весной отправляется странствовать, а как начинает холодать, возвращается домой. Поскребется в дверь лапкой, будто и не уходил никуда, — и прямо к своей миске.

Наевшись за двоих, Стефко согрелся, растаял, и даже взгляд у него стал уже не такой колючий. Старушка охотно слушала рассказы о Бурке и спросила, откуда он знает про заслонку. И тогда Стефко вдруг почему-то все рассказал: о бабушке Олене, о холодном потоке и певучей липе. Вспомнил почему-то, как осенью выли волки, а зимой бабушка Олена говорила, глядя на глубокий снег: «Морозы будут лютые, не занесло бы волков в наши края…» И тогда Стефко представлял себе серые волчьи спины, плывущие по снегам, как туго связанный плот. Потом в городе все это ушло так далеко, что и в темноте было не страшно вспоминать…

А за окном уже и впрямь темнело: поздняя осень, дни становились короче («На куриный следок поменьше», — говорила бабушка Олена). Надия Григорьевна не походила на бабушку Олену, разве что голос у нее был такой же дрожащий. Она рассказывала о птицах, что у нее жили, о школе, какой она была давно, когда только пришла в нее учительницей. Вспомнила одного ученика, которого учила еще бог знает когда, Стефка еще и на свете не было, но тот мальчик чем-то был похож на Стефка, вот она и вспомнила. Такой же вихрастый и зубы белые. Тогда война шла. Да нет, не эта, — первая мировая, и того мальчугана забрали в солдаты, и он прислал с фронта письмо. Почти слово в слово помнила его учительница.

…Стрельба была страшная. Стояли в лесу. И тот парнишка увидел белку, маленькую — язычок пламени, не больше. Выскочил из окопа, не обращая внимания на крики товарищей: «Сумасшедший! Спятил!», схватил белочку — она охотно пошла в руки, спрятал за пазуху. Слышал, как бьется рядом с его сердцем другое — такое крохотное, и ему от этого было теплее на осеннем ветру. И не так страшны казались пули. «Довольны ли вы мною, дорогая Надия Григорьевна?» — спрашивал в письме мальчишка, и учительница видела его маленьким, проворным, быстрый взгляд из-под вихров. Для учительницы ученики навсегда дети.

— Вот так-то, Стефко… А ты, я вижу, спать захотел, голубок?

«А меня бабушка кукушонком звала», — захотелось похвалиться, но Стефко сжал губы и снова нахохлился, он стеснялся говорить такие вещи.

— Не хочу я спать. Я пойду.

Кавка снова подняла на мальчишку круглый глаз — заинтересовалась движением в комнате: она-то уже утихомирилась, не летала больше туда и сюда, не дергала Стефка за волосы, не клевала его башмаки.

Не хотелось уходить из теплого дома. Стефко лениво засовывал руки в рукава. Все не мог найти шапку на вешалке.

«Меня бабушка кукушонком звала».

Учительница не торопила. Приглядывалась, как Стефко одевается, и все будто ждала чего-то, и Стефко ждал. Однако ничего не случилось, учительница молчала, и тогда он сам отважился:

— Я еще к вам приду. На сороку посмотреть.

Как будто не спрашивал, а просто так сказал, зная, что ему не откажут. И угадал, потому что Надия Григорьевна словно еще потеплела. Она погладила Стефка по жесткой голове, подумала, что надо бы как следует вымыть эту голову, сказала:

— Хорошо. Я буду очень рада. Когда хочешь, приходи, слышишь?

— Я приду.

И еще вспомнил:

— А как вы сороке крыло лечили — под наркозом или нет?

— Нет, — улыбнулась Надия Григорьевна. — Там только вывих был, все сразу стало на место.

Вот теперь уже в самом деле надо было прощаться. Спрашивать больше было не о чем.

— Ну, я пойду, — вздохнул Стефко. — До свидания…

«Бабушка меня кукушонком звала».

«ПОЧЕМУ ТЫ ТАК СДЕЛАЛ, ПАПА?»

Город расположен на холмах.

В узких улицах, где пешеходу трудно разминуться с автомобилем, он недвижим, как берега глубокого потока. А вон там посвободнее, пошире, улицы залиты шумом и грохотом, блеском просторных витрин и окон вперемежку с высокими воротами.

Проходные дворы, покрытые асфальтом, с одинокими скамьями, без деревьев. Дворы-колодцы с железными галереями и угловатыми тенями, которые не исчезают никогда. Раскрытые настежь площадки перед новыми домами.

Юлько никак не мог отделить город от отца: отец открыл ему город.

«Молчи, сынок, это я сам с собой…»

Зачем ты так сделал, папа?

Голуби облепили карниз серыми, сытыми, как у котов, спинами. Голубей Юлько не любил, они были какие-то ленивые, равнодушные, словно их не занимало ничто на свете, кроме крошек, оставленных им детьми.

Длинная стена черных деревьев. Яркое пятно афиши. Черно-зеленый киоск на углу — цветы в вазонах, белые хризантемы; их срезают под корень, если покупатель не берет с горшком, и тогда в густой толпе плывет белое облачко.

Завтра все узнают. Завтра все будут говорить: «Вон Юлько Ващук, это его отец…»

«Не ходи, Юльчик, во двор, не играй с теми мальчишками. Ты другой, сынок, они не твоего круга…»

Юлько видел себя в «кругу» — словно отделенный от остальных, умнее их, лучше, способнее. «Вон Юлько Ващук, — это про его отца…»

Хорошо бы завтра проснуться вдруг кем-нибудь другим — не Юльком Ващуком, нет, кем угодно, только не Ващуком. Обыкновенным. Встать, умыться, буркнуть что-нибудь матери, когда она попросит купить хлеба, хлопнуть дверью, выйти на улицу — тоже обыкновенную, — пойти по ней равнодушным к камням, к форме окон, к окраске крыш. К звону трамваев. К голосам в толпе. Проснуться, например, Стефком Усом. Беззаботным, озорным, без идей и без фантазий… кем угодно, только не Ващуком…

Он произносил свою фамилию мысленно, шепотом, почти вслух, и она казалась ему непонятной, чужой, она не имела ничего общего с ним самим, как будто жила отдельно. Нет, почему он должен отвечать завтра и еще потом не раз: «Это твой папа, да?»

Почему он — за отца?

«Пойдем, покажу тебе чудо, Юлько!»

Они очутились в закоулке, где не бывает солнца ни утром, ни после полудня. Как раз наступил предзакатный час. Где-то там, на широкой улице, солнце катилось по крышам широких домов, а сюда упал лишь отблеск — на провода. Червонным золотом струились над серой улочкой троллейбусные провода и содрогались, — казалось, золото вот-вот прольется, падет на землю тяжелыми, звонкими каплями.

Юлько Ващук. Ващук. Так это твой папа?

Нет. Не мой. Это кто-то другой. Не мой папа. Он никогда не писал никакой книги. Говорю же вам, не мой. Отстаньте от меня, я же вам сказал. И вообще, какое вам дело, мой папа или не мой, Ващук я или не Ващук. Отстаньте от меня!

Был бы ты мальчишкой, папа, я бы знал, что сказать, а как говорить с тобой? Делать вид, что ничего не случилось? Можно делать вид.

«Рихтера из меня не выйдет…»

«Конечно, не выйдет. Какая ерунда. Ну, не выйдет. Но что из этого?»

«Пойдем, я покажу тебе чудо…»

«Придет ли кто-нибудь на поклон к моим домам, как мы приходим в старый город?»

«Молчи, сынок, это я сам с собой…»

«Если человек не уверен, что его работа останется на века, так, может, не следует браться за нее?»

«Молчи, сынок, это я сам с собой…»

Ты сам себя обманывал, папа? Сам с собой…

Зачем ты так сделал? Послушай, ты можешь объяснить, зачем ты так сделал?

Это твой папа, Юлько, ты признайся, это же твой папа?

Неправда. Глупости. Разве вы не видите — у меня нет времени разговаривать с вами. Оставьте меня в покое, я ведь уже просил, кажется! Если мой папа пользуется чужими мыслями, так у него и спрашивайте, зачем он так делает, а я не имею к этой истории ни малейшего отношения.

Какое мне до этого дело? Ну и что из того, что я Ващук? Что из того, скажите, пожалуйста?

А дома? А как дома?

Мама:

— Юлько, что-нибудь случилось? Какая-нибудь неприятность?

— Нет, мамочка, ничего. (Точно ты не знаешь, что случилось!)

— Ну и хорошо. Будешь ужинать?

Папа:

«Пойдем, я покажу тебе чудо…»

Нет, папа, спасибо, мне надо делать уроки. (Неужели ты не понимаешь, что чуда не будет? Что троллейбусным проводам теперь никогда не выглядеть золотыми? Осень на дворе, папа… Да, да, осень…) В конце концов, может, это и не так уж трудно — делать вид? Все трое будут делать вид. Все трое будут делать вид, будто ничего не случилось.

Почему же ты так сделал, папа? Ты тогда не думал, что я существую на свете?

«Молчи, сынок, это я сам с собой…»

ДИСКУССИЯ ЗА ПАРТОЙ

— Привет чемпиону!

— Кубок твой?

Седьмой «Б» верил в спортивную звезду Славка Беркуты. Седьмой «Б» считал, что имеет право на встречу с победителем, но всех ожидало разочарование: кубка не было. Команда выступила хорошо. Львовские шпажисты заняли второе место, и в командных соревнованиях Славко не проиграл ни одного боя. Зато в личных соревнованиях он оказался на четвертом месте.

Андрий Степанович не упрекал. Только ребята махнули рукой: «Ну вот, а мы на тебя надеялись! Эх, ты!»

— Давай проанализируем, — сказал Андрий Степанович. — Что вышло? Пока было напряжение воли, ты весь собрался, изучал соперника — и выиграл. Когда же тебе вдруг показалось, что успех обеспечен и без борьбы, ты размяк и расслабился — твою слабость мигом почувствовали. И вот вместо первого или второго — четвертое…

Славко понимал свою ошибку. Да, Андрий Степанович правильно все подметил. Бои с сильнейшими спортсменами Славко выиграл блестяще, а тем, кто плелся в хвосте и даже не надеялся на выигрыш — да еще у Беркуты! — тем этот самый Беркута позорно проиграл. Он-то думал: «Ну что с ними биться? Не бой, а так, разминка».

А когда опомнился, было уже поздно. Счет выправить не удалось. А потом настроение совсем испортилось, он раскис. Кисляй, вот кисляй! Раскис и проиграл еще два боя!

Хуже всего было то, что первый день соревнований прошел чудесно. Фотокорреспондент схватил на пленку интересный момент боя, и Славко, сам себя не узнавая, разглядывал серый снимок в газете.

Хороший это был день. Ходили по городу, ели мороженое, хоть и был заморозок, все равно ели мороженое и купили торт — настоящий дворец из сладкого крема и еще чего-то очень вкусного: не то орехов, не то шоколада.

«Дворец» купили в честь дня рождения Славка. Сообщая о результатах первого дня, так и сказали по радио: «Одному из участников соревнований, Ярославу Беркуте, сегодня исполнилось четырнадцать лет, и он хорошо отпраздновал свой день рождения, выиграв все бои».

Самым лучшим, конечно, был подарок Андрия Степановича. Он дал Славку чудесную шпагу, новенькую, со звонким, как струна, клинком и сверкающей гардой. Рукоять лежала в ладони ловко, как впаянная, и шпага казалась продолжением руки, удивительно необходимым продолжением руки.

Славко от удовольствия покраснел и даже забыл поблагодарить.

— Ну, Беркута, с такой шпагой не выиграть первенство просто позор! — не скрывая зависти, говорили ребята. Они и не сомневались, что он выиграет.

Вот тебе и выиграл! Точно угадали!

Конечно, те, кто занял двенадцатое или даже десятое место, могли о четвертом только мечтать, но Славко должен был выйти на первое! На первое, а не на четвертое!

Показать в классе газету с фотографией? Нет, в этом не было никакого смысла. Это не произвело бы никакого впечатления, ведь снимали его в первый день соревнований, а не в последний. Фотография теперь была скорее укором, чем радостью.

Трудно было переступить порог класса, сознавая, что не привез кубка. Даже значка не привез — за четвертое место не давали и значка. И вовсе уж неприятно было услышать насмешливый голос Юлька:

— Ай-ай-ай, а мы тут приготовили торжественные речи для встречи олимпийца!

Это Юлько-то готовил речь?! Может, скажет еще, что он переживает неудачу Славка? Ну-ну.

— А ты репетируй эту речь каждый вечер, может, на другой случай пригодится!

— Тихо, Юпитер сердится!

Шпагу, подаренную Андрием Степановичем, Славко спрятал и решил не брать в руки до тех пор, пока не почувствует, что имеет на это право.

Он дал себе слово — через год войти в сборную республики, поклялся в этом самому себе и решил не нарушать клятву, чего бы это ему ни стоило!

— Только смотри не забывай учиться, — сказала мама. — Ты всегда бросаешься из одной крайности в другую, не можешь ровно жить.

— Я же не паровоз, чтобы ровно, как по рельсам. Я человек, — глубокомысленно заметил Славко.

— Да ты становишься философом! — пошутила мама.

Сын не ответил, он о чем-то думал, сосредоточенно сдвинув брови.

— О чем ты думаешь, сынок?

— Так, мама, ни о чем, — сказал он.

И мама с грустью вдруг призналась себе, что теперь она знает о Славке намного меньше, чем когда он еще не умел говорить. Тогда было значительно проще. А теперь вот: «Ни о чем, мама!»

— Знаешь, мама, я теперь еще и легкой атлетикой займусь. Надо — для общего развития.

— А не лучше ли для общего развития взяться за уроки? — вдруг возмутилась мама. — Вот я скажу Андрию Степановичу, что спорт на тебя дурно влияет.

— Ой, мамочка, не говори! — засмеялся Славко, обхватил маму за плечи и закружился с нею по комнате.

— Ну, ну, ты мне испортишь прическу! — сказала мама, а сама подумала, что Славко мигом находит способ спастись от ее справедливого гнева.

Да, от маминого гнева нетрудно было спастись. А вот от собственной раненой гордости и от насмешек — пусть и не злых — нет спасения. Разве объяснишь, в чем дело? Спорт — это спорт. Проиграл — значит, проиграл. И нет тебе никакого оправдания. Люди, бывает, с переломом руки участвуют в соревнованиях. Однажды девочка-фигуристка танцевала на льду — рука в гипсе, а вышла на второе место. Тут-то и есть, должно быть, мера предельной нагрузки.

И Славко рисовал на уроке никем не открытые материки, обдумывая, как бы увеличить нагрузку. Однако сами собой такие способы не придумывались. Их, наверное, надо открывать, как материки. Как Северный полюс. Как истину о том, что Земля вращается вокруг Солнца. Когда-то за такие открытия платили жизнью. А чем надо заплатить, чтобы узнать предел своих сил и возможностей? Ведь от этого зависят и открытия.

«Становишься философом», — повторила бы мама.

Славко рисовал материки, а рядом сидел Юлько Ващук. Сидел за одной партой, переписывал с доски одну и ту же задачу. Теперь Славко не стал бы списывать у него ответ. И если бы у задачи было два решения, Славко выбрал бы не то, каким воспользовался Юлько. Но вот признаться Юльку, что не принимает его таким, каков он есть, почему-то не мог.

Может быть, потому, что когда-то сам очень хотел сесть за одну парту с Юльком Ващуком, лучшим учеником в классе, который так решал задачи, как ты лазил по деревьям? Который прочитал столько книг, сколько ты забил мячей в старый забор, служивший футбольными воротами? Ты так хотел сидеть с Юльком, что — стыдно вспомнить, кисляй, да и только! — заплакал, когда учительница сказала, что вам сидеть вместе никак нельзя: Юлько высокий, а ты был тогда Покатигорошком, Славко Беркута.

Боишься, Юлько не поймет? Не сумеешь объяснить ему?

Вчера он был тебе другом, Славко Беркута! Как же это будет выглядеть, если сегодня ты вдруг скажешь, что Юлько Ващук чем-то не нравится тебе? И не сможешь как следует объяснить, чем именно не нравится.

Разве то, что Юлько смеется, пиная ногой сороку с перебитым крылом, может стать причиной твоей антипатии к нему?

Разберись в своих симпатиях, Беркута. Хотя в правилах для учеников и не сказано, что надо любить всех одноклассников, однако попробуй понять себя и своего друга. Может быть, разобраться в симпатиях — тоже значит найти меру предельной нагрузки?

Интересно, а какую предельную нагрузку ты способен выдержать, Юлько Ващук?

— Слушай, Юлько, какую предельную нагрузку ты можешь выдержать?

— Что?

— Я спрашиваю, какая у тебя предельная нагрузка?

— Я не машина. И вообще, у меня нет охоты вступать с тобой в дискуссии на уроке.

— Дискуссии! Ну почему не сказать просто — споры?

— Снова ты придираешься к словам. Скажи честно, чего ты от меня хочешь? Может, ты…

— Беркута, Ващук! Я к вам обращаюсь или нет? В третий раз прошу прекратить разговоры, а вы будто и не слышите.

Славко насупился. Юлько сказал:

— Простите, мы и в самом деле не слышали.

ДРАТЬСЯ С БЕЗОРУЖНЫМ

(Рассказывает Славко Беркута)

Сперва я решил, что мне померещилось. Сбросил маску, снова оглянулся на входную дверь — нет, на пороге зала и в самом деле стояли Юлько и Лили. Давненько Юлько не приходил на мои тренировки, я и не припомню, когда это было в последний раз.

Я подошел:

— Посмотреть?

— Да, — сказал Юлько. — Ты же еще не собираешься домой?

— Нет, только недавно начали. Садитесь вон там, — показал я на скамью, где любил сидеть сам, когда смотрел, как работают другие. Раньше и Юлько не раз сидел там. Интересно, что это он решил прийти?

Они сели. Я вернулся на дорожку. И вдруг почувствовал, что ужасно волнуюсь. Даже костюм как будто стал тесен и мешал двигаться. Впервые я подумал: хорошо ли я выгляжу? Не кажется ли дикой и смешной фигура человека в таком необычном наряде?

Почему они пришли? Просто так или нет? Красная лампочка мигнула — укол! Я и не заметил, как это произошло. Видно, работать можно и механически. Как читать стихи наизусть, не думая, что означают отдельные слова. Лучше не смотреть в ту сторону, где они сидят, потому что можно прозевать опасность — в фехтовании все происходит молниеносно.

Когда закончили бой, я опять подошел к ним. Маску я уже не снимал — лоб мокрый, не хотелось, чтобы Юлько видел, как я устал.

— Лили привела меня, — сказал Юлько, словно отгадав мои мысли. — Не злопамятна, забыла, что ты не пришел на премьеру.

Хорошо, что на мне маска, под ней ничего не видно.

— Я не мог. У меня была прикидка перед соревнованием.

— А я думал, спортсмены не ходят в театр.

Я повторял, как дурачок:

— Честное слово, не мог, это было очень ответственное соревнование. И тогда как раз решалось, кто поедет.

— Мог бы и не ехать, — сказал Юлько. — Все равно кубок не привез.

— Не твоя забота! — отрезал я. — Привез или не привез — тебе-то не все равно?

— Не надо, мальчики, — попросила Лили. Она смотрела на нас чуть ли не с испугом. — Юлько, не надо, мы же пришли посмотреть.

Если бы кто-нибудь догадался меня позвать, все было бы иначе. Ничего бы, может, и не случилось. Но никто меня не позвал, и я сам сказал:

— Ну ладно, надо работать.

— Работать? — Теперь уже Юлько придрался к моему слову, как я обычно придираюсь к его словам. — Никогда бы не подумал, что размахивать вязальными спицами называется работой!

— Что с тобой, Юлько? — спросила Лили.

— Представь себе — называется!

— По-моему, работа — это когда думают головой, а тут голова ни при чем. Достаточно пары длинных ног.

— Ты уверен в этом? Хотел бы я посмотреть, достанет ли тебе твоих длинных ног.

— Попробуем! Я тебе докажу, что ты зря пропадаешь тут целыми вечерами. За один вечер я…

— Лови шпагу!

— Ребята! Ну что вы, ребята! Не надо! — просила Лили.

— Ничего, вот увидишь — я буду выглядеть не хуже его, — сказал Юлько, снимая пальто.

— Бери маску. Гляди — вот выпад. Стань так… Дальше, дальше левую ногу, ну…

— К чему все эти объяснения? Я не раз видел и слышал, как тебя здесь учили. Довольно и этого.

Юлько вытянул вперед руку со шпагой. Ребята поснимали маски, столпились вокруг нас. Они смеялись, шутили, давали Юльку советы, никто еще ничего не понимал. А Юлько и правда довольно быстро усвоил первые движения и сделал недурной выпад, так что я удивился.

— Видишь, — засмеялся он. — Видишь, просто нужна удача, тогда все само в руки идет!

Что? Так Юльку все само и пойдет в руки? В руки, вон как! Только захотел — и журавль с неба прямо в руки!

Юлька очень легко было загнать в угол. Я наступал и наступал, а он отходил. Он, вероятно, не понимал, что сперва я лишь играл, а теперь бился по-настоящему, со зла. Мне хотелось, чтобы он не хвастался, будто все идет в руки само, без всяких усилий. Я не думал тогда, не размышлял, что биться с Юльком просто нечестно, все равно что с безоружным, он же никогда до сих пор не держал шпаги в руках, — я должен был доказать, что я сильнее его и что я в чем-то прав, а в чем, и сам не мог разобраться.

Я ударил изо всех сил своей шпагой по шпаге Юлька. Мой клинок не выдержал удара, переломился, я не успел ничего сделать, как шофер, которому не удалось затормозить, и мой сломанный клинок ткнулся в незащищенное бедро Юлька. Тот, вскрикнув, выпустил из рук шпагу и схватился за ногу. Все, что происходило дальше, я вспоминаю, как сквозь сон. Пятно крови на штанах у Юлька. Врач, молчание ребят, испуганное лицо Лили.

Мне словно заткнули уши ватой; все шумело, голоса долетали издали, приглушенные и незнакомые. Так бывает, когда идешь по вагону поезда и слышишь разговор, доносящийся из купе. Но одну фразу я расслышал отчетливо:

— Покажи мне своих учеников, и я скажу тебе, кто ты!

Сказано это было насмешливо, говорил один из тренеров. Андрий Степанович потер лоб ладонью, а тот же голос добавил:

— Распустил ты их. Вот и расхлебывай кашу.

Я тогда бросился вон из зала, забился в уголок возле шкафчика с одеждой, чтобы ничего не видеть и не слышать. В коридор вышел Андрий Степанович. Закурил, поиграл погасшей спичкой.

— Вы… вы теперь меня отчислите?

— Это ты?! — Андрий Степанович смотрел на меня так, словно я никогда не был его лучшим учеником. — Зачем ты учинил это побоище? Да еще и спрятался после всего. Чего угодно мог я ожидать, но чтобы Славко Беркута спрятался?!

Лучше бы он велел мне отдать шпагу и никогда не приходить сюда, в этот зал, только бы не говорил: «Славко Беркута спрятался».

Легко говорить о предельной нагрузке, когда все хорошо, когда ты ни перед кем ни в чем не виноват, — тогда можно смотреть всем прямо в глаза. А то стоило случиться чему-то, за что надо отвечать, — и я спрятался. Спрятался. Как Комарин?

ЛИЛИ НЕ ХОЧЕТ ДЕЛАТЬ ВИД

— Возмутительно! Недопустимо! Кого воспитывает наша школа? Спортсмены вообще обязательно кончают хулиганством! Позволяют себе больше, чем другие! Вот к чему приводит культ физической силы!

Юлько лежал в постели. Бедро ему аккуратно забинтовали. Рана оказалась не столь уж серьезна. Если говорить правду, раны-то, собственно, и не было, только глубокая царапина. Хуже было то, что у Юлька плохо свертывалась кровь.

Папа курил сигарету за сигаретой и возбужденно ходил по комнате. Его обычно гладко зачесанные волосы сегодня были в некотором беспорядке, чуть распушились, — папа вымыл голову, он был очень домашний в своем свободном свитере и без привычного галстука. Юлько любил, когда папа был таким вот простым, домашним. Только это было давно. Неделю назад, две?

— Одним словом, это так оставлять нельзя. Собрание, выговор, что угодно — вплоть до исключения из школы! Хулиганов надо учить. Как ты мог дружить с хулиганом?

Юлько зажмурился, чтобы не смотреть на выражение папиного лица. Когда только слушаешь, можно поверить, а стоит посмотреть на папу, и появляются сомнения: «А папа правда так возмущен или всего лишь делает вид? Говорит, что Славко хулиган, а на самом деле думает совсем о другом. И механически произносит слова, которые надлежит произносить в подобных случаях».

— Он не хулиган, папа. И никуда ты не ходи. И ничего нигде не говори. Ты ничего не знаешь и не понимаешь. Что ты там объяснишь?

— Юля, каким тоном ты разговариваешь с отцом?

— Молчи, папа, это я сам с собой…

Зажмуренные веки Юлька дрогнули. Он сжал губы. Левая бровь поползла вверх.

Можно ли презирать других, когда твой папа, твой собственный папа использует чужие мысли?

А что, если спросить: «Чьими мыслями ты пользуешься сейчас, папа?»

— Вот как, ты сам с собой… Ну хорошо, хорошо, успокойся. Поговорим потом, когда почувствуешь себя лучше. Я лично склонен расценивать это как хулиганство.

Расценивать как хулиганство. Пуститься в дискуссию. Ну почему бы тебе, Юлько, не сказать, как все люди: спорить? С кем? С чем? Они все трое дома делают вид, вон уже сколько дней делают вид. Как долго это еще продлится?

— Прости, папа, я хочу спать. Прости, папа.

— Может, он выпьет чашку горячего бульона? — тихо спросила мама, легко, почти бесшумно входя в комнату.

Она склонилась над Юльком, поправила одеяло, погладила прохладной рукой лоб сына. «А ты, мама, тоже делаешь вид? Только бы ты не делала вид, мамочка, красивая мамочка моя, я когда-нибудь нарисую твой портрет, обязательно нарисую. А может быть, не нарисую. Не сумею». Можно продолжать делать вид: приятно, когда тебя жалеют; он, Юлько, обижен; его жалеют. Славко Беркута хулиган и должен ответить за свой поступок. Боль в бедре? О, ужасно болит бедро, невыносимо болит.

Он закрыл глаза, отвернулся к стене, пробормотал сонным голосом:

— Спасибо, не надо бульона, мама. Я немного посплю. Ладно?

На следующий день пришли девочки и мальчики из седьмого «Б». И Лили. Стыдливо потоптались у порога, пока мама не повторила несколько раз:

— Заходите, пожалуйста, заходите!

Они вошли, осторожно расселись на стульях, на самый краешек, выложили на кровать перед Юльком бесчисленные пакеты и свертки.

— Болит? — спросила Лили.

И Юльку вдруг захотелось стать по крайней мере героем, раненным в кровопролитной битве.

— Это не имеет значения, — сказал он.

— Видишь ли, Юлько… Я думаю все-таки… ты сам виноват. Ты первый начал. Если бы не ты, всего этого бы не случилось…

— Вот как! — сказал Юлько и через силу улыбнулся. — Ты правда так думаешь?

— Правда.

Ага, значит, ты, Лили, не хочешь делать вид, что Юлько Ващук обиженный, а Славко Беркута — хулиган? Ты не хочешь делать вид, Лили?

ДВАЖДЫ ДВА — ЧЕТЫРЕ

(Глазами Славка Беркуты)

Знаю, что виноват. Разве можно разрешать споры, раня товарища шпагой? Нет, я сделал это не нарочно, и все-таки мне кажется, что нарочно. Отец Юлька ходил к Андрию Степановичу и приходил в школу, вызывали моих родителей, все было — и Антон Дмитрович со мной говорил, и директор, и папа.

Папа повторял вопрос Андрия Степановича: зачем бился с парнем, который никогда не держал шпагу в руках? Тем более, что этот парень — мой приятель. В конце концов все согласились, что произошел несчастный случай, никто и не допускал, чтобы Славко Беркута мог нарочно ранить друга. Только я один знаю, что это не совсем так, — конечно, я и правда не нарочно ранил Юлька, но я все-таки хотел, чтобы он почувствовал, понял, увидел: не все само идет в руки, не все в жизни просто, и легко.

Юлько уже в школе. Сидит рядом. Молчит. Ни слова — как заледенелый. Три дня молчит. Да и к чему говорить — он все сказал, когда я приходил к нему домой.

…Мама купила мандарины.

— Ты должен пойти. Что? Как тебе не стыдно! Ты покалечил товарища и теперь не можешь его проведать? Да хотя бы для того, чтобы попросить прощения у Юлька и у его матери. Ты что, просто маленький трусишка? Отнеси мандарины. Помнится, он их очень любит. Так идешь?

— Ну ладно, пойду. Но без мандаринов!

Мама Юлька не сказала мне ничего. Лишь «добрый вечер», да и то тихо-тихо, словно про себя. И Юлько сначала ничего не говорил. Только так, по-своему, скривил губы. Я тоже молчал. Мама советовала просить прощения. А как? «Прости меня, Юлько, я не хотел»? или: «Очень было больно, Юлько? Я не хотел».

Потом Юлько встал. Он был совсем бледный и страшно похудел. Лицо сбоку — ну просто как нож для разрезания бумаги, так заострился нос и подбородок и утончились губы. Я думал: «Скверно, если это из-за меня он стал такой из-за этой дурацкой царапины. Я ведь и в самом деле не хотел его калечить».

— Ты зачем пришел? — спросил Юлько. — Жалеть меня? Так мне этого не надо. Или ты пришел каяться? Не смеши меня, Беркута. Слушай, я тебе сейчас кое-что скажу. Я знаю, чего ты ко мне цепляешься. Ты просто завидуешь мне. Понимаешь, ты мне завидуешь, вот и вся закавыка.

— Не выдумывай, Юлько! С чего это я стал бы тебе завидовать?

— Я не выдумываю, это правда. Ты и за спелеологию взялся из зависти. И фехтованием поэтому занялся. Ты ничего не понимаешь, Беркута… У тебя же все хорошо, все просто, ты думаешь: дважды два — четыре, и никаких сомнений. Разве не правда? Хорошо тебе, у тебя все в порядке…

Много тогда наговорил Юлько. О том, что все вокруг — обыкновенные, а ему хочется только необыкновенного, потому что он и есть как раз тот человек, которому доступно сложное. Мы все думаем одинаково, а у него о каждой вещи на свете свои мысли. Свои собственные.

И когда Юлько так говорил, я понял, чего хотел от него. Понял, что хотел ему доказать. Нет, я совсем не завидовал, честное слово, я даже понятия не имею о том, что такое зависть. Но всегда, когда надо все объяснить и расставить по местам, как шахматные фигуры перед началом игры, со мной что-то творится: не могу говорить или вместо того, что думаю, несу какую-то чепуху. Торможение какое-то происходит или как это там зовут.

Так и в тот раз. Я сказал:

— Не кричи, не надо, твоя мама подумает, что мы ссоримся.

Это была глупость, мне тогда было все равно, подумает его мама, что мы ссоримся, или нет. Но сказал я именно это.

— А разве это не правда? Мы же и в самом деле ссоримся. Ты ведь такой… Все у тебя хорошо, все просто, все в порядке, никогда никаких неприятностей, ты всегда знаешь, что тебе делать, а…

Неправда, Юлько, неправда, я не знаю, что делать и как поступить. Вот, вместо того чтобы попробовать понять тебя и себя, орудовал шпагой. Ничего у меня не бывает просто, ни у кого просто не бывает.

Снова я не сказал вслух то, что думал. Я молчал. Даже размышлял, не спросить ли у Юлька насчет мандаринов — любит ли он их или нет. Мне все мои мысли о важном казались смешными и неумными. Зачем я пришел к Юльку? Знал же, что не следовало идти. Но мама сказала: «Ты маленький трусишка». Ну и пошел.

— У тебя всегда все легко, всегда у тебя дважды два — четыре, тебе хорошо. Я не могу тебя видеть. Я просто не могу тебя видеть, понимаешь? Уходи!

Юлько уже один раз так смотрел на меня. Когда это было? Горела свеча, и лежали густые тени. Юлько показывал мне своих лошадей. Я что-то говорил, не помню, что именно, и Юлько тогда смотрел точь-в-точь так же, как сейчас.

— До свидания, — проговорил я. — Будь здоров!

Это опять были не те, не нужные слова. Я хотел понять Юлька, почему он такой. Может, у него что-то случилось, что-нибудь помимо наших споров и этой царапины на бедре?

Когда я выходил, Юлько лежал ничком, спрятав лицо в подушку, а теперь сидит рядом и молчит; и я вспоминаю, как он зарылся тогда лицом в подушку, и мне становится нехорошо, словно я проиграл несколько боев сразу.

* * *

«Дважды два — четыре, это истина для всех, — думает Юлько. — Дважды два — четыре, это слишком просто. Дважды два — пять сложнее. В это даже нельзя поверить, и это — для меня, потому что я понимаю в таких вещах», — думает Юлько.

Так ты думаешь, Юлько?

ЭТО БЫЛО В ПЯТНИЦУ

Школа гудела, перешептывалась, широко раскрывала глаза. Суд? Будут судить Славка Беркуту? Кто будет судить? Десятиклассники? И двое из восьмого? А седьмой «Б» отказался! Им теперь снизят оценки за поведение, потому что они взбунтовались и всем классом ушли с воспитательного часа. Вот это да!

Относились к событию по-разному. Одни с повышенным интересом: а как же, ужасно интересно — суд! Другие удивлялись: Беркута — хороший парень, что он мог натворить? За что его будут судить? Третьи расспрашивали: «А кто такой Славко Беркута?» И тайком косились — он чувствовал на себе заинтересованные осуждающие, сочувственные взгляды. Впору было закричать в отчаянии:

«Ну да, это я, я, я, Славко Беркута! Чего вам надо? Ну, вот я! Любуйтесь, если вам так интересно!»

А можно было просто взять и уйти, уйти из этой опостылевшей школы, которая когда-то — да что там когда-то! — которая еще несколько дней назад была своей, родной школой, куда хотелось приходить, где даже стены были привычные, светло-зеленые с белым, — теперь просто противно смотреть на эти стены…

Размеры его вины возрастали от перемены к перемене.

— Что он сделал?

— Говорят, ранил шпагой товарища, Юлька Ващука.

— Да нет, это было раньше! А потом он напился с какой-то компанией, гулял по городу и озорничал.

— Витрину разбил — это правда?

— Какая там витрина! У него нож нашли!

Славку обо всем этом ничего не известно. Он знает только, что будет суд, и уже сейчас, накануне, чувствует себя приговоренным к смерти.

Когда пришло письмо, Беркуту вызвали к директору. Директор все время повторял:

— Вот видишь, ты даже не возражаешь! Такое пятно на нашей школе! Негодник! Сперва ранил товарища. И думаешь, если простили, так теперь можно вытворять что хочешь! Честь школы тебе не дорога, можешь убираться вон!

Потом директор немного успокоился, вызвал Варвару Трохимовну и велел прочитать письмо в классе.

«Ученик вашей школы Ярослав Беркута был задержан членом народной дружины в 21 час 23 ноября этого года. Он пьянствовал в подъезде с несколькими другими подростками…»

Второй раз Славко слушал письмо совсем равнодушно. Словно это и не его там обвиняли.

23 ноября? Это было в пятницу. Обычно в пятницу в девять кончается тренировка. Но Славко больше не ходил на тренировки. С того самого дня, когда случилась эта история с Юльком. Он даже обходил улицу, где был спортзал.

Он собирал дома «бандуру», не решаясь сказать, что больше не ходит на тренировки. Собирал «бандуру» и шел куда-нибудь из дому. Вернувшись, глотал чай с лимоном и без аппетита грыз сухарики. Для него просто счастьем стали мамина длительная командировка и папины дальние рейсы, из которых тот возвращался очень усталый и не очень наблюдательный.

Да-да, это была пятница, и он сделал вид, будто идет на тренировку, и никто на свете не мог бы подтвердить, что он в тот вечер не пил вина в темном подъезде с темными типами. Он и сам не мог бы ничего доказать…

А седьмой «Б» взбунтовался. Первая начала Лили, а потом все спорили, кричали и возмущались, категорически отказывались быть судьями и вообще протестовали против суда. И все взяли портфели и ушли из школы сразу после звонка — не остались после уроков, когда Варвара Трохимовна собралась рассказать им, как должен проходить суд и как его должен проводить седьмой «Б».

Седьмой «Б» взбунтовался. Директор и это приписал дурному влиянию Славка Беркуты. На самом же деле Славко вовсе не был зачинщиком бунта. Он весь день ходил замкнутый, равнодушный, а с последнего урока и вовсе ушел. Думал: а что, если совсем не возвращаться? Раскинуть, например, лагерь в пещере и жить, как доисторическое существо, ничего не видя, кроме летучих мышей и сталагмитов. Думал и все равно, как обычно, приходил в школу, садился за парту, на самый край, чтобы не коснуться ненароком плеча Юлька, — теперь, когда оба выросли и Славко нисколько не походил на Покатигорошка, парта стала им тесна. Славку казалось, что он попал в класс случайно и ему и впрямь надо бы встать и выйти, но он все не отваживался и клял себя за малодушие.

Он силился вспомнить: что он все-таки делал в ту пятницу? Шатался по парку, где цветное освещение подсвечивало черные стволы деревьев и замерзшие лужи? Сидел в библиотеке, сдав удивленной гардеробщице свою «бандуру», листал без всякого интереса пестрые странички журнала? Ездил на троллейбусе из одного конца города в другой и обратно? Но нет, кажется, именно в тот вечер он встретился наконец с Андрием Степановичем, возле самых своих ворот встретился с ним, и тогда его впервые кольнула мысль: «А что, если бы мама и папа узнали, что я не хожу на тренировки?» У него перехватило горло, так что трудно стало дышать. Захотелось повернуться и бежать прочь по улице.

Андрий Степанович сказал:

— Хорошо, что встретились. Я иду к тебе.

— Добрый вечер, — сказал Славко.

— Как дела, Беркута? — спросил Андрий Степанович.

— Да так, ничего. Зима уже. Снег выпал…

— Снег? Да, правда, снег выпал, ты наблюдательный мальчик, — не очень весело улыбнулся Андрий Степанович. — Но ты ведь понимаешь — я не это имел в виду. Почему не являешься на тренировки?

Ремень от «бандуры» врезался Славку в плечо, как будто шпага обернулась дробовиком. Андрий Степанович смотрел на «бандуру», спрашивал, почему Славко не ходит на тренировки, — конечно, он догадался, что мальчик говорит дома неправду. Хоть сквозь землю провалиться! Славко понял, что иногда и в самом дело хочется провалиться сквозь землю.

— Пойдем, побродим по снежку, — предложил вдруг Андрий Степанович, который верно заметил состояние Славка.

Мальчик посмотрел исподтишка на своего тренера и увидел, что тот не сердится, даже, напротив, как будто сам смущен. И тут Славко впервые осознал: Андрий Степанович лишь не намного старше — семь-восемь лет разницы, — ну как старший брат. Старший брат, которому можно все сказать, ничего не скрывая, ничего не утаивая, обманывать такого — значит обманывать самого себя. Сбиваясь, запинаясь и теряя слова, Славко стал все объяснять Андрию Степановичу — о себе, о Юльке Ващуке, о том случае в спортзале, и как он, Славко, просто не мог прийти в зал и посмотреть в глаза Андрию Степановичу, и как думал, что Андрий Степанович не захочет с ним даже разговаривать, не то что тренировать.

Рука Андрия Степановича лежала на плече Славка. Тренер слушал своего ученика не прерывая, «бандура» уже не казалась такой тяжелой, идти по тоненькому снежку было легко и приятно; стало вдруг хорошо, оттого что больше не надо будет ходить по закоулкам, избегая всех — даже мамы и папы, не надо никому говорить неправду, потому что Андрий Степанович словно бы молча соглашался принять и на себя беду Славка, понимал все, что говорил ему мальчик.

— Потому я и не приходил, не мог… — сказал Славко.

Андрий Степанович не бранил, не упрекал. Если младший ничего не скрывает, старший не должен укорять.

— Вы… Вы когда-то говорили — коварству нет места в спорте, в настоящем большом спорте. Нечистыми руками шпагу не удержишь.

Славко непроизвольно посмотрел на свою руку: обыкновенная рука с крепкими пальцами, с мягкими движениями в запястье — рука, привыкшая к шпаге. На среднем пальце — чернильное пятно: ручка плохая.

— Правда. Говорил. И всегда буду говорить, — согласился тренер. — Слушай, тебе, наверно, домой пора, там будут волноваться, правда? Да, чуть не забыл предупредить — тренировки теперь начинаются в шесть, после нас будут работать рапиристы. Так что, пожалуйста, не опаздывай. Мы тебя ждем, Беркута!

…В ту ли пятницу это было? Да, именно в ту!

Может, попросить Андрия Степановича: «Скажите им, скажите, не стоял я с мальчишками ни в какой подворотне, не пью вообще никакого вина. Спортсмены не должны пить никогда, вы же сами нам говорили, Андрий Степанович. Так скажите же всем, что это какая-то глупая шутка или злая шутка, словом — недоразумение, неправда. Впрочем, нет, не говорите ничего. Может быть, разговор был не в тот вечер. Не говорите ничего, — если они не верят, не понимают, так не говорите ничего. Не надо защитников, не надо доказательств…» Неужели все и правда верят, будто он, Славко Беркута, — мелкий хулиган? Неужели они думают, что он так опустился? Да нет, не может этого быть, — они же подходили к нему, говорили, расспрашивали, но все просили: «Скажи, Беркута, что это неправда». «Мы знаем, что это неправда, мы тебе верим». Хотелось, чтобы они так сказали, а не спрашивали, не требовали от него подтверждения.

Славко сидел за партой, и три обычных дня — каждый, как испокон веков, длиною в двадцать четыре часа, — казались длинными, трудными, как переход в горах в тридцатиградусную жару.

НАКАНУНЕ

В двенадцать часов дня

Возмущенный Антон Дмитрович убеждал Варвару Трохимовну:

— Вы этого не сделаете! Вы просто не должны этого делать.

Он не верил, не мог поверить, что Славко Беркута с ватагой мальчишек прятался от людских глаз, чтобы выпить из бутылки глоток вина. Это какое-то недоразумение, надо сперва все выяснить, а потом уже устраивать суд, если потребуется. Антон Дмитрович только что вернулся с совещания членов Географического общества — он последние дни не был в школе.

Подняв брови-черточки, Варвара Трохимовна удивлялась:

— Я вас не понимаю. Вы берете под защиту хулигана?

— Хулигана? Какой же Беркута хулиган? Вы же классный руководитель седьмого «Б», вы лучше всех должны знать своих учеников. Даже если бы случилось нечто подобное, надо было сперва поговорить с самим мальчиком, пусть бы объяснил!

Варвара Трохимовна обиделась:

— Неужели вы думаете, что с ним не говорили? А он молчит и даже не отрицает своей вины. Да когда ребенок не виноват, он находит тысячу доказательств, чтобы оправдаться, а у Беркуты просто нет таких доказательств.

— Послушайте, Варвара Трохимовна, а вы не допускаете, что мальчик, может быть, слишком самолюбив, чтобы оправдываться?

— Что вы предлагаете, в конце концов? Спускать? Прощать? Один раз простили — и вот результат. Не прошло и двух недель, как мальчишка снова выкинул штуку! Да еще какую! Позор для всей школы. Если мы не накажем его, в городе станут говорить, что наша школа — рассадник хулиганства.

Забыв всякий такт, Антон Дмитрович хлопнул дверью учительской, отстранил оторопевшую первоклашку и быстро поднялся по лестнице к директору.

Директор, как Варвара Трохимовна, разводил руками и удивлялся:

— Не понимаю вас, Антон Дмитрович… Вы беретесь защищать хулигана?

— Беркута не хулиган. Разве можно навешивать на мальчика оскорбительную этикетку, даже не попытавшись понять, что произошло? Да если это и случилось — я не верю, но допустим, — так следует ли устраивать детский суд над взрослыми людьми? Поставьте себя на место родителей Беркуты. Это умные, порядочные люди. И вдруг тринадцатилетние дети обращаются к ним со словами: «Вы дурно воспитали сына!» Это же комедия! Такие спектакли портят отношения детей и родителей, развращают школьников.

Аргументы Антона Дмитровича, вероятно, казались директору необоснованными и наивными, потому что он доказывал свое — спокойно, рассудительно, как будто речь шла о приобретении наглядных пособий, а не о судьбе ученика.

— В нашей школе не случалось ничего подобного. Если вдруг в здоровом, дружном коллективе появилось болезненное явление, его следует ликвидировать. Товарищеские суды практиковались во многих школах, и это приводило к хорошим результатам. Не понимаю, почему вы возражаете против мнения учительского коллектива. В конце концов, мы просто выглядели бы смешно, если бы отказались от своего решения.

Глядя, как директор равнодушно переставляет на своем столе пресс-папье и чернильницу, как тщательно вытирает бумажкой подставку для календаря, Антон Дмитрович пытался сдержать раздражение и гнев, пробовал себя успокоить.

— Думаю, что, будь я в эти дни в школе, до такого решения не дошло бы. Разрешать детям играть во взрослых и вершить суд над старшими, достойными всяческого уважения людьми — это же не только антипедагогично, это даже страшно. Так можно травмировать ребенка. Беркута уже и сейчас не похож на себя. Вы видели, какие у него глаза? Холодные, злые и в то же время по-детски обиженные.

— В школе слишком много детей, я не успел приглядеться, какого цвета у них глаза, — пожал плечами директор.

— Я ему говорю, что рассказывал о Лазурных пещерах на совещании и специалисты-спелеологи заинтересовались, а он отвечает: «Антон Дмитрович, я теперь уже никакой спелеологией заниматься не буду, не нужна мне спелеология, мне теперь все равно…» И смотрит на меня исподлобья. Славко Беркута никогда так не смотрел. Я прошу его объяснить, как там было дело с этим вином, а он отворачивается и молчит. Вы понимаете, что это значит?

— Совершенно ясно: закономерное поведение для упрямого разбойника.

— Почему «разбойника»? Как можно с такой уверенностью утверждать?..

— Очевидно, мы мало знаем наших учеников. Не углубляемся в их души. Может быть, все началось давно и мы не заметили, не знали, вот и вынуждены теперь решать дело коллективно.

В два часа дня

Усталая немолодая женщина щурила глаза с короткими ресницами, привычно постукивала карандашом по столу. Работа в детской комнате милиции приучила к внимательности. Выработалась привычка запоминать лица и интонации, обращать внимание на жесты и одежду. У девочки, которая теперь сидела перед ней, были черные — зрачков не видно! — глаза и светлая челка над темными бровями. Девочка волновалась, она взяла со стола листок бумаги и, сама не замечая, рвала его на клочки.

— Беркута не мог так, — говорила девочка. — Не мог он пить. Я понимаю, может, он там стоял с ними, а потом не хотел называть их имена, может, он и правда не знал… Беркута такой… он не мог. Если вы мне не верите, спросите у наших, у кого угодно из седьмого «Б», они скажут. Они стоят на улице. Беркута не такой, это просто недоразумение!

— Я хочу тебе верить, девочка, мне нравится, что ты пришла защищать товарища. Но если человек отказывается от того, что было на самом деле, как ты думаешь, что это значит?

Девочка рассыпала по столу клочки бумаги, снова собрала их.

— Беркута не отказывается, он вообще ничего не объясняет, он говорит: «Раз вы мне не верите, я не стану никого заставлять». Он ужасно гордый, Славко Беркута! И если будет этот суд…

— Какой суд? О чем ты говоришь? Я написала письмо в школу, посоветовала директору обратить на мальчика внимание. Собственно говоря, он произвел на меня довольно приятное впечатление, потому что ничуть не походил на хулигана…

— Он фехтовальщик. И спелеологией занимается… Не мог он…

Старшая собеседница улыбнулась, и тогда ее невыразительное и ничем не приметное лицо вдруг ожило, словно она вышла из тени на яркое солнце.

— Это хорошо, что он фехтовальщик и спелеолог. Но не это определяет человека. Разве ты пришла ко мне потому, что он фехтовальщик и спелеолог?

— Да нет, не поэтому, вы правду говорите. Мы потому… Мы все знаем, какой он.

— Что ты имела в виду, когда упомянула про суд? — спросила женщина.

…На улице к девочке стремглав бросились ученики и ученицы из седьмого «Б»:

— Что она тебе сказала?

— Ты ей все объяснила, Лили?

— Будет суд или нет?

— Она очень симпатичная. Она звонила в школу. Директор сказал, что теперь он уже ничего не может и не хочет отменять. Эта женщина обещала обязательно прийти на суд.

— Защищать Славка или наоборот?

— Не знаю. Откуда я знаю, что она сделает? Она сказала, что Славко произвел на нее приятное впечатление.

— Ну чего Беркута молчит?

— Надо ему было связаться с этими ребятами!

Седьмой «Б» беспокоился. Седьмой «Б» хотел помочь Славку Беркуте.

Также в два часа дня

— Слушай, погоди! Слушай, Ваврик, тебе… у тебя… Это ты ко мне домой несешь бумажку?

— Ну к тебе… Я не сама, у меня задание. И вообще, пусти меня, Беркута!

— А я тебя не держу. Слушай, Ваврик, отдай мне эту бумажку. Я сам передам.

Славко в который уже раз на протяжении последних нескольких дней клял себя за малодушие: вот так унижаться перед кем-то. Но мальчику казалось, что стоит маме прочитать эту бумажку, и весь свет пойдет кувырком, придет конец всему хорошему, что было в его, Славка, жизни, и наступит беспросветная мгла. Если бы можно было сделать, чтобы мама ничего не знала!

Славко не смотрел на девочку, он поглядывал на соседний дом, собственно на одно окно в этом доме: там кто-то открыл занавеску и видел всю улицу, Славка и девочку, которой поручили отнести родителям Беркуты повестку на школьный товарищеский суд. А девочка смотрела на мальчика — на крепкий, хотя и по-детски круглый подбородок; на широкие брови, одна, чуть поближе к переносью, вздрагивает, и над нею — растаявшая снежинка; на его густые ресницы, упавшие темными подковками на лицо, когда он опустил глаза. Впрочем, девочке совершенно безразлично, какие у Славка брови и ресницы, ей надо, чтобы он не требовал невозможного, потому что она должна выполнить поручение. И девочка шагнула в сторону, чтобы идти дальше, а Славко подавил желание загородить ей дорогу, вырвать портфель и отобрать ненавистную повестку. Над верхней губой у него выступили капельки пота, он стер их перчаткой, стоял и смотрел, как идет девочка Ваврик, как переходит улицу, как покачивается у нее в руке портфель, в котором лежит записка.

«Вам повестка в суд», — скажет девочка и протянет маме бумажку.

В три часа

— Вам повестка в суд, — сказала девочка и подала матери Славка конверт.

— Как, как? — переспросила Марина Антоновна. — Ты, девочка, наверно, ошиблась, какой суд?

— Школьный, — невозмутимо сказала посыльная. — Судить будут Славка Беркуту.

— Как судить? Что ты говоришь? За что судить?

— А там узнаете, — так же спокойно, изучая женщину ясными до прозрачности глазами, пообещала девочка, исполнявшая поручение. — Ну, все, я пойду, — сказала она и добавила: — До свидания!

— До свидания! — механически ответила Марина Антоновна.

Вечером около девяти

Славко Беркута пришел домой.

Марина Антоновна осторожно, словно боясь прикоснуться к сыну, пропустила его в коридор. И по тому, как она смотрела куда-то сквозь него, как деланно-равнодушным голосом сообщила: «Тебя тут ждали», Славко понял, что мама знает все.

— Кто, мама?

— Лили Теслюк. Хотела о чем-то поговорить с тобой.

— А… а… Она не сказала, о чем?

— Нет. Она вообще ничего не говорила.

— А папа дома?

Мама продолжала делать вид, будто ничего не случилось. Почему она так ведет себя? Может быть, боится? Может быть, не верит?

Он искал мамины глаза. Она не отвела взгляд, сказала:

— Дома. Сейчас будем ужинать.

Однако ужина никакого не было. Папа долго ходил по комнате. Когда что-нибудь случается, все почему-то ходят по комнате или смотрят в одну точку. Может быть, это помогает сосредоточиться?

Потом папа подошел к Славку.

Папа взял сына за подбородок, поднял его голову.

— Ты что же это? Как же ты мне все это объяснишь, мой мальчик?

И от этого ласкового папиного жеста, от приветливого «мой мальчик» Славко вдруг почувствовал себя сильным и способным доказать свою правоту. Могло же быть иначе. Мог же папа сказать: «Один раз поверили — будет. Будет».

— Я не пил. Я не был там, папа. Я ничего такого не делал, я не знаю, что все это означает!

Папа верил. Он даже не спросил, где Славко был в этот вечер, ему не надо было доказывать а́либи. Папа сказал:

— Никуда вы не пойдете! Ни ты, ни мама! Я сам пойду!

Папа не угрожал: «Я им покажу! Устроили судилище! Травмировать ребенка!» Нет, папа ничего такого не говорил. Он понимал: мальчику придется ходить в школу, учиться у педагогов, которые решили судить его, не установив вины, и папа не кричал и не произносил громких слов. Он просто хотел принять удар на себя и выручить Славка — объяснить всем, что его сын не мог быть виноват…

Но сын не согласился. Он даже улыбнулся:

— Нет, я не хочу прятаться. Я не виноват — зачем мне прятаться? Помнишь, ты… тогда, тогда ты говорил о предельной нагрузке? Ну, так не надо вместо меня идти завтра в школу, папа!

СУД

В большом зале стало тесно и душно, потому что туда стремилась вместиться вся школа. Казалось, окна здесь не отворяли года два, и шепот как будто плавал в густом воздухе.

За столом, сознавая значительность своей миссии, сидели юные судьи. Им, должно быть, хотелось выглядеть старше, серьезнее, даже грознее. Они супили брови. Сжимали губы. Им было поручено вершить, решать и судить. Они прониклись уважением к себе и некоторым презрением — к остальному миру, которому не было дано право решать чью-то судьбу.

Варвара Трохимовна прочитала письмо и сказала, что у них в школе это беспрецедентный случай, то есть такой, подобного которому никогда не было, и поэтому решено именно так, сообща, обдумать, какого наказания заслуживает Ярослав Беркута.

А потом вызвали Славка.

Может быть, он и не выдержал бы нервного напряжения, сорвался бы и крикнул что-нибудь, но в зале сидела мама. Издали она очень походила на школьницу, и Славко почему-то боялся за нее.

А седьмой «Б»? Седьмой «Б» сидел в зале как один человек.

— Не сдавайся, Беркута! Скажи, что ты не виноват! — посоветовал кто-то из седьмого «Б».

Председательствующий, девятиклассник, круглолицый и румяный, напыжился и постучал карандашом по столу:

— Прошу без реплик из зала! Нарушители порядка будут выведены.

— Он как мой попугай! Наверно, и не умеет больше ничего говорить, — прошептала Лили, и седьмой «Б» тихо прыснул.

— Славко… Ярослав Беркута, что ты можешь сказать товарищам?

— Почему ты так разговариваешь, как будто никогда меня не видел?

— Прошу отвечать по существу!

В пухлых мальчишеских губах председательствующего эти бесцветные и колючие, как высохший репей, слова звучали дико.

— Что ж, пусть будет по существу. Много говорить тут не о чем: я не был в комнате милиции, я никогда не видел человека, написавшего это письмо, я не делал ничего, что там написано. Даю вам честное слово. Ну, а если вы мне не верите, то… то…

Он бесчисленное количество раз мысленно повторял это и был уверен, что должен всех убедить, — не смогут не поверить, ведь он говорит правду, абсолютную правду, — и вдруг увидел, что его слова как будто отскакивают от слуха судей, как теннисные мячи от ракеток. Судьи требовали фактов.

— Ты хочешь сказать, что письмо — мистификация?

— Ты заверяешь нас, будто ты честный и говоришь правду. Где же ты был в тот вечер? Что делал? И кто может подтвердить, что ты не пил в подворотне?

Славко опустил голову. Что ж, раз ему не поверили, он ничего больше не скажет, ему нечего больше сказать, пусть делают что хотят. А седьмой «Б» верит? Может, они думали, Славко Беркута скажет: «Это случайно, это просто нелепый случай» — и расскажет, как все произошло. Но о чем рассказывать, если ничего не происходило?

Тишина стояла такая глухая и безнадежная, что мальчик вдруг подумал: уж не снится ли ему все это? Он провел рукой по щеке — рука, оказывается, дрожит. Он сжал руку в кулак. И тут прошелестел громкий шепот Лили:

— Беркута, ну что же ты молчишь? Скажи что-нибудь, слышишь?

Председательствующий снова насупил коротенькие бровки и снова заговорил странными для мальчишки словами:

— Желательно было бы послушать мать Ярослава Беркуты. Мы пригласили ее сюда, чтобы она рассказала о своем сыне, о том, как она его воспитывала и как он дошел…

С места порывисто встал Антон Дмитрович:

— Разрешите сперва мне, учителю вашему и Беркуты, рассказать, как я его воспитывал… И вас тоже!

Председательствующий растерялся. В этот момент ему надлежало постучать карандашом о стакан и призвать нарушителя к порядку. Но нарушителем был учитель! Что же делать? Беспомощно оглядевшись, председательствующий проговорил:

— Попрошу…

Трудно сказать, что означало это «попрошу». Директор через плечо соседа что-то говорил Антону Дмитровичу. Но тот решил воспользоваться нерешительным судейским «попрошу».

Учитель стоял на сцене, откуда обычно звучали веселые речи, песни и стихи. Потом подошел к «подсудимому» и положил ему руку на плечо.

— Дети, — сказал Антон Дмитрович, — вы знаете Славка?

Зал, разбуженный обычными, будничными словами от дурного сна, отозвался сотней голосов:

— Знаем!

— Какой он?

— Хороший!

— Можно ему верить?

— Можно!

Директор что-то говорил Варваре Трохимовне, Варвара Трохимовна пыталась остановить Антона Дмитровича, но тщетно: зал шептал, переговаривался, перекликался. А потом у дверей поднялся еще больший шум, кто-то сказал: «Пропустите, пропустите!» — и к столу, где сидели учителя, прошла немолодая, усталая женщина. Она тихо извинилась, что опоздала к началу. Ей мигом подали стул, она села и окинула взглядом зал. Потом посмотрела на Славка, спросила о чем-то, ей ответили. Тут она вдруг испуганно отшатнулась и снова что-то сказала. Зал молча следил за непонятной пантомимой.

— Простите, — слабым, неуверенным голосом сказала женщина, обращаясь к залу. — Я хочу… я вынуждена прервать. Произошла большая, страшная неприятность — вы… то есть, собственно, мы, потому что в этом и моя вина, мы напрасно обидели этого мальчика, Славка Беркуту. Он действительно не был у нас ни в тот, ни в какой-либо другой вечер. Мы с ним никогда не встречались.

Седьмой «Б» ошалел.

Седьмой «Б» кричал, как сто тысяч мальчишек на стадионе. И только Юлько Ващук не кричал. Юлько Ващук наклонился зашнуровать ботинок.

КАК БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ

И вот мы почти дошли до того места, с которого начали рассказ. Помните? Вечер, пушистый снег…

Стефко Ус, одетый и обутый, лежал на кровати в нетопленной комнате. Лежал и который раз пережевывал одну и ту же мысль: «Снег выпал, и теперь никуда не двинешься, не уйдешь куда глаза глядят». Даже кот Бурко, черный как трубочист, вернулся домой из странствий и греется, мурлыча, под боком у Стефка. Хорошо Бурку.

И пока Стефко так думал, в дверь очень тихо и деликатно постучали.

— Принесло кого-то! — недовольно сказал Стефко. — Не заперто, входите, ежели не черт с рогами!

На пороге появился Юлько Ващук. Он никогда не заглядывал к Стефку и теперь удивленно осматривался.

— Ух ты, какой гость! Чего изволите, пане?

— Дело у меня к тебе, Стефан.

— Ух ты — «Стефан!» — передразнил Стефко. — Это что же, я — Стефан?

— Погоди, Стефко, не шути. Я правда хочу кое о чем попросить. Ты ж, наверно, скор на такие дела. Надо одному типу… намять уши. Да как следует, чтоб помнил.

Юлько был как пришпоренный, сам не свой, как будто представлялся другим кем-то. Не привычным для Стефка холеным маменькиным сынком и не пижоном, который мог выставить тебе под нос новую туфлю или пнуть сороку под крыло, — нет, он был какой-то странный, словно долго решался на что-то и вот теперь решился и не хотел или боялся уже отступить.

— При чем же тут я? — спросил Стефко. — Взял бы да намял. Или тебе мое благословение понадобилось?

— Да видишь ли… Я бы не хотел…

— Ага, ясно! Нужна моя помощь?

— Ну да.

— Ишь какой хитрый! Чужими руками жар загребать! Не на такого напал. Не стану я за тебя никого бить. Кто ты мне — брат или сват?

— Стефко, но этого типа необходимо побить. Он меня покалечил. И вообще…

— Ага, так это святая месть? Ну ладно. Если уж ты сам не можешь отплатить за обиду, ступай к Лопуху. Слыхал про Лопуха? Тот хоть кому уши оборвет. Вот тебе адрес…

— Можно сказать, что ты прислал?

— Гм, ну ты и… Да говори, мне что? А кого ты бить собираешься? У Лопуха рука такая, что тот тип потом всю жизнь будет на аптеку работать.

— Э, Стефко, не все ли тебе равно? Да ты его, кажется, видел. Помнишь, в Стрыйском парке?

Стефко свистнул и потер щеку:

— Тот? Ну, знал бы я…

— Жалко?

— Жалко? Никого мне не жалко! Мне все равно. Делайте что хотите. По мне, хоть бы вас и совсем не было!

— Так я пойду, Стефко. Спасибо за адрес.

— Нужно мне твое спасибо!

Юлько повернулся к выходу и на пороге столкнулся со старшим Усом.

— Извините, — сказал Юлько и скрылся за порогом.

— Так у тебя теперь уже и такие коллеги есть? — насмешливо спросил сына старший Ус. Он стряхнул с шапки снег, стянул с широких плеч ватник.

— Какой он мне коллега, — отрекся от Юлька Стефко. — В нашем доме живет. Сосед…

— Не топил печку, сын? А ведь и впрямь не топил! А, чтоб тебе! Приходишь усталый как вол, озябший, а дома и погреться нельзя!

Отец нагнулся, чиркнул спичкой — в печи загудело. Он протянул руку к огню.

— Чего надулся? Настроения нет? С левой ноги встал? Так я уж тебе не помогу стать на правую. Иди хлеба купи!

— А вы что ж по дороге не купили? — сердито огрызнулся Стефко. — Есть хочется — ну и ступайте.

Это была ежедневная свара. Стефко спорил уже просто по инерции, только чтоб сделать отцу наперекор.

Теперь и он подошел к печке, смотрел на желтовато-фиолетовое мерцание, на руки отца и думал совсем не об ужине. «Какого черта я дал ему адрес Лопуха? — думал он, — Сводил бы счеты сам как умеет… А то — чужими руками».

И вдруг он сорвался с места, схватил шапку:

— Ну, давайте деньги, куплю вам хлеб!

Стефко, миновав булочную, со всех ног бежал к дому Лопуха. Но было уже поздно. Когда он, весь в снегу, запыхавшись, постучал в дверь, Лопуха уже не было.

— Только что вышел. Он с порога — ты на порог, — сказала мать. — Не удержишь дома, бедная моя головушка.

Слушать дальше у Стефка не было охоты. Он засунул руки в карманы; было холодно, пальцы побагровели — прихватывал мороз. Домой вернулся без хлеба. Стефко сердился на себя, но помочь уже было нельзя.

Отец ругался, но Стефко и его не слушал. Сидел, смотрел на огонь, а у ног его свернулся клубком Бурко. Черный — не кот, а печная заслонка.

За окнами белело, казалось, метель давно уже разгуливает по городу.

Трое мальчишек вышли из гастронома — им было безразлично, что идет пушистый, хлопьями снег. Юлько старался держаться от остальных подальше, хотя улица была чужая, встречных не предвиделось, но все равно не хотелось идти в одной компании с Лопухом.

Лопух понял. Он посоветовал Юльку не отставать, не осматриваться, не делать вид, будто он сам по себе, отдельно от них. Все равно ясно, что все они теперь на одной веревочке и никуда от этого не деться.

Они вошли в ворота. Бутылка вина, селедка, булка — Лопух хотел подкрепиться, прежде чем идти на улицу, по которой Славко Беркута пойдет домой с тренировки. Все было обдумано, выглядело очень просто и легко.

Дважды два — четыре…

Усталая женщина спросила: «Как зовут тебя?» И Юлько вдруг, комкая вспотевшими руками шапку, назвался Славком Беркутой.

А в школьном зале усталая женщина говорила Славку:

— Я думаю, ты сможешь простить. Я понимаю, — такое трудно забывается, но нам ты должен простить.

Когда она, сказав это, посмотрела в зал, Юлько Ващук наклонился завязать шнурок. Он завязывал долго, старательно, пока не услышал, что женщина подвинула стул и села. Только тогда Юлько выпрямился, но все старался сжаться, стать незаметным, словно хотел врасти в кресло.

СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ — КАК В СКАЗКЕ

Был вечер. Синий зимний вечер… Тени на снегу — безветрие — как начерченные на ватмане фантастические, непонятные знаки. Седьмой «Б» идет притихшей кучкой — никто не обращает внимания на снег, на прекрасный вечер, на укатанную ледовую дорожку посреди тротуара. Седьмой «Б» задумался.

Славко Беркута с мамой — немного поодаль. Седьмой «Б» не решается приблизиться, — может быть, потому, что все понимают: Славку надо побыть одному. Бывает иногда, что надо побыть одному.

— Мама, как ты думаешь…

Он хочет спросить: тот, кто назвался его именем, сидел в зале? Неужели это кто-то из знакомых ребят? Нет, не может быть! Он не из седьмого «Б». Но кто бы он ни был, предельная нагрузка у такого нулевая. Ничего не нагрузишь. Может, сидел в зале, смотрел на Славка, слушал, как начинается суд.

— Мама, как ты думаешь, папа уже дома?

— Конечно, дома, — говорит мама.

Сейчас она совсем похожа на школьницу. Мама подставляет снегу ладонь — одна, две снежинки, тихие, как непроизнесенные слова.

— Помни, — советует Славку мама. — Помни, но без злости.

Все окончилось как будто прекрасно и просто. Дважды два — четыре. Умница Юлько Ващук: дважды два — четыре. Так неожиданно просто и легко все разрешилось. Пришла та женщина и посмотрела и сказала, что он вовсе не он, то есть, собственно, не так: что тот, другой, вовсе не Славко Беркута. Казалось бы, все так просто и прекрасно. Как в сказке — судили — простили — ошиблись, не сердись — завтра будешь писать на доске задачу. Задача задачей, а что, если это кто-нибудь из седьмого «Б»? Только бы не из седьмого «Б», потому что как же тогда? Как тогда?

Мама нагибается, набирает горсть снегу и снежком — прямо Славку в плечо.

Славко улыбается — криво, кончиками губ, и мама больше не пытается рассмешить его. Мальчику ужасно хочется оглянуться: там, на другом конце улицы, — седьмой «Б», все вместе; можно подумать, что они живут в одном доме, что им всем по дороге со Славком Беркутой, — не догоняют, но и не расходятся. Славку и хочется оглянуться, и очень трудно сделать это, словно кто-то придерживает его лицо в ладонях — не оглядывайся, не оглядывайся.

— Нет, вы скажите, ведь правда мы хорошо сделали, что пошли к той женщине в милицию? Подумать только, если б Антон Дмитрович не подсказал, что надо так сделать, — нет, вы только подумайте, как бы все обернулось, чилдрен?! — Лили разводит руками в белых перчатках. — Если бы я знала, кто это сделал! Ну как он мог, как у человека язык повернулся — сделать гадость и прикрыться чужим именем? Да я бы ему… я бы ему… Я сама не знаю, что бы я ему сделала!

— Что же? — спрашивает Юлько и вдруг останавливается. — Что бы ты ему сделала?

Он стоит и смотрит на Лили — губы у него дергаются и никак не складываются в привычную презрительную гримасу. Юльку видится черный город в черной ночи, белый снег и белые перчатки Лили. «Се же король Данило, князь добрый, хоробрый и мудрый, иже созда городы многи… и украси е разноличными красоты… бяшет бо, братолюбием светяся, с братом своим Васильком…»

— Не знаю. Сделала бы что-нибудь такое, чтобы он всю жизнь сам себя подлецом считал, чтобы не мог на самого себя смотреть.

Белые перчатки мелькают перед глазами Юлька, одна, две, десять. Глупости, откуда могли взяться десять перчаток? Завтра, ну конечно же, завтра та женщина войдет в класс и покажет на него, Юлька Ващука.

— А если бы это был я? — шевелит тяжелым, каменным языком во рту Юлько.

Лили не замечает каменности, напряжения, она хохочет, белые перчатки мелькают перед глазами Юлька, белые перчатки заслоняют от него улыбающийся рот девочки.

— Нет, вы только послушайте, послушайте, что он говорит! Чилдрен, он говорит…

— Молчи! — Юлько пытается поймать белую перчатку. — Лили, молчи! Слышишь?

Пусть завтра, пусть не сегодня. Еще не сегодня.

Седьмой «Б» далеко. Седьмой «Б» идет посредине улицы, стоят только они двое.

— Послушай, Юлько, ты же выдумываешь? Правда, ты выдумываешь? — Белые перчатки замирают.

Юлько отступает, отходит, он боится этих замерших белых перчаток, он не решается повторить снова, что это он, что он не выдумывает, что это правда. «Се же Данило, князь добрый, хоробрый и мудрый…»

— Юлько, подожди, куда же ты, Юлько! Ну скажи, что это неправда! — просит Лили, но не бежит вслед за Юльком, не догоняет, стоит, сломленная и одинокая, белые перчатки на темном фоне зимнего пальто. Лили стоит, и тень ее — фантастический рисунок на снегу.

— Славко Беркута, подожди! — кричит где-то там, впереди, седьмой «Б», решившись наконец догнать Славка.

Славко останавливается, оглядывается. Еще раз, теперь уже смелее. Славко Беркута ждет.

— Эй, Лили, Юлько! А вы что же отстали? — машет кто-то рукой.

Белая перчатка медленно поднимается для ответа — догоню. Кто-то, поскользнувшись на снегу, чуть не упал. Седьмой «Б» смеется. Улыбается мама Славка. Она ловит краешком глаза лицо сына. Оно немного прояснилось. Белые перчатки совсем угомонились. Больше не взлетают к смеющемуся рту. Потому что все не так, как в сказке.

Улица расстилается, точно белая штука полотна. Холодная, чистая. Дома обогреты желтым светом, окна — словно открытые дверцы печей. Улица дышит, она — как раскрытая ладонь города, по которой можно прочитать его судьбу.

Перевел Вл. Россельс.

Вячеслав Малец

ГОЛУБОЙ АВТОБУС

Светлой памяти Александры Емельяновны Заровной, моей бабушки, посвящаю.

Автор

Как Витя летел по пыльному проселку к шоссе, как спешил! Захлебываясь ветром, выжимал из дребезжащего велосипеда всю его металлическую мощь. И все равно не успел…

И вот стоит он у дороги, под разбитой молнией ивой, запыхавшийся, вспотевший, смотрит вслед голубому автобусу, который с легким урчаньем перебегает от ивы к иве, от столба к столбу, ныряет в балку.

И в горле у Вити что-то вскипает.

А вокруг желтеет рожь. В ней мигают синие глаза васильков. Гуляет над дорогой ветер, закручивает пыль, лохматит рожь, гонит по ней волны в маревую даль, к горизонту, — туда, где уже еле маячит крошечный автобус.

Вот он уже на самой линии горизонта, вспыхивает в последний раз окнами и исчезает. И над полем, над ивами, над шоссе, пышущим жаром и размягченным асфальтом, вновь густеет тишина. Только захлебывается вверху жаворонок, да стрекочут в траве кузнечики, да гудят-звенят телеграфные провода, на которых, словно нотные знаки, нахохлились сорокопуты.

Витя стоит на том же месте и напряженно вглядывается в призрачный горизонт.

А там, вдали, уже невидимый отсюда, мчится к новым горизонтам голубой автобус, заламывая встречному ветру крылья, пролетает поля, овраги, рощи, села, поглощает километры; и сидит в том автобусе у окна, сурово сжав губы, глядя прямо перед собой большими васильковыми глазами, тоненькая девочка с белесыми, как пух одуванчика, волосами.

В горячей тиши полевого полудня возник ритмический шум. Он приближался, становился отчетливей. Прошуршал «Москвич», подняв за собой пыль и высохшие травинки.

Витя проводил его взглядом и внезапно жгуче позавидовал: вскоре эта машина догонит автобус. А он как стоял здесь, так и будет стоять. Витя отер рукавом пот с лица и Оглянулся.

Пустынно было вокруг; к шоссе подступала лесная полоса, вдали на холмах синело село, из села выбегала проселочная дорога. И нигде — ни на проселке, ни на шоссе, ни в поле — ни души. Будто он остался один на белом свете.

Он быстро подошел к деревянному грибку, взял за руль велосипед. Взгляд невольно скользнул по столбу. Столб новый, недавно врытый. На свежеотесанной стороне кто-то пожаловался: «Три часа ждал автобуса. Свинство!»

Размашистые, сердитые буквы втиснуты в дерево. И подпись: «Володя». И число: «20 июня».

Двадцатого июня… Спустя день после того, как он впервые встретил Таню. Он встретил ее девятнадцатого. Ровно месяц назад.

Ровно месяц назад по этой самой дороге катил такой же голубой автобус и точно так же волновалась рожь, — тогда она была еще не желтой, а серебристо-серой, и автобус ехал не в город, а наоборот — из города. И он, Витя, не стоял у дороги, а сидел в том автобусе.

ДЕВЯТНАДЦАТОГО, МЕСЯЦ НАЗАД

Автобус мчался, металлически поскрипывая, лязгая плохо пригнанными железками. Проплывала мимо рожь, ошалело пробегали голенастые телеграфные столбы, скаля белые зубы изоляторов; на миг в раму окна влетала придорожная седая верба, оставляя за собой звенящий шум.

Но Витя не смотрел на все это. Он сидел в проходе на краешке чемодана, упершись взглядом в зеленый рюкзак. Сидеть было неудобно. Ныли спина и шея, хотелось выпрямиться, откинуться назад, но он не решался даже пошевельнуться.

Он слышал, как справа от него шелестит страницами журнала белобрысенькая синеглазая девочка и как шепчутся за спиной две девчонки. Шепчутся и хихикают. И казалось ему, что и беленькая соседка, и те две позади, и сладко-улыбчивый дядька возле них в белой капроновой шляпе, и жилистый дед, который время от времени громогласно откашливается, и деревенские женщины с напевной речью — все вокруг только на него и смотрят, только о нем и говорят. И он готов был сжаться в комок, лишь бы стать незаметным…

А началось все так.

Утром он приехал в город. Приехал за осью к велосипеду — сломалась. Сразу же взял билет на обратный рейс и двинулся в центр. В «Спорттоварах» купил ось. Потом пошел выполнять поручение сестры Наташи. Это было деликатное дело. Деликатное и малоприятное. В другой раз он, конечно, отказался бы. Но сестра «финансировала» поездку в город. И пришлось унизительно краснеть в парфюмерном магазине, отводя взгляд, бормотать, оправдываясь: «Это сестра попросила», когда молодая продавщица, лукаво улыбаясь, протянула ему помаду. А потом стремглав выскакивать из магазина.

Зато после было приятное: книжные магазины, тир, мороженое в кафе «Снежинка», пушки на Валу, купанье в Десне, кино.

Кино и подвело. Когда он оказался возле кассы кинотеатра, в кармане у него было тридцать копеек. До отхода городнянского автобуса оставалось немногим более-полутора часов. «Еще успею», — подумал.

Но, как назло, показали не один, а целых два журнала, да и фильм, наверное, был длиннее обычного. И когда Витя приехал на станцию, его автобус уже ушел.

Денег на билет не было. И — ни единого односельчанина, у которого можно было бы занять.

Он бросился в кассу — может, обменяют билет? Или хотя бы деньги возвратят… Но кассирша раздраженно закричала:

— Ты что, неграмотный? Читай вон на стене правила!

— Что он там голову морочит? А ну, отойди! — завопили из очереди.

Витя отошел. Он взглянул на расписание, и у него появился дерзкий замысел. Он побежал на почту и с помощью резинки и чернил исправил в билете время отхода автобуса.

Не спеша — до отправления его автобуса еще оставалось минут двадцать, — возвращался к станции, довольный своей выдумкой и возбужденно-напряженный: удастся ли? На углу задержался возле газетного киоска, рассматривая витрину.

И вдруг замер, словно наткнулся на стеклянную стену: в уголке между киоском и одноэтажным домиком сидела девчонка. Беленькая тоненькая девчонка в светло-серой мальчишеской рубашке. Она сидела на походном металлическом стульчике и, поглядывая на пристанционную площадь, водила кисточкой по листу бумаги, приколотому к этюднику.

Витя бросил взгляд на рисунок: залитая солнцем площадь, серебристый крутой бок экспресса «Киев — Минск», пассажиры с чемоданами возле него, а вдали — расплывчатая перспектива улицы. И над всем этим — слепящее, еле намеченное синевой небо.

Витя взволнованно сглотнул слюну. Он еще никогда не видел художников. Они представлялись ему загадочными, необычными существами.

А здесь — обыкновенная девочка. Такого же, как и он, возраста… Впрочем, обыкновенной она была только на первый взгляд. Когда же Витя увидел ее рисунок, она сразу стала необыкновенной.

И Витя смотрел на нее с почтительным удивлением. Она нетерпеливо и сурово повела в его сторону синими глазами. Он вспыхнул от смущения, попятился, чтобы не мешать ей. Перейдя мостовую, обернулся.

Девочка, как и раньше, сосредоточенно водила кисточкой. О нем, Вите, она, наверное, позабыла.

На привокзальной площади, удушливой от запахов бензина, нагретого солнцем металла и горячей резины, толпился народ. У всех на лицах усталость и ожидание.

Вдруг в толпе появилась могучая фигура молодого бородача с рюкзаком за плечами. Он размашисто шагал к желтой цистерне «Квас». Витя тоже ощутил жажду. Он нащупал в кармане последний пятак и двинулся следом за бородачом. Мальчик еще раз оглянулся на киоск и тут же налетел на двух девочек, которые несли чемодан, перевязанный веревкой. Девочки уронили чемодан.

Конечно, в подобной ситуации следовало бы извиниться, но Витя молча перепрыгнул через чемодан и побежал дальше. Девочки возмущенно шипели ему вдогонку.

Когда подошла его очередь и он взял в руки кружку с квасом, из репродуктора-тюльпана на столбе оглушительно заревел радиоголос:

«Отправляется автобус «Чернигов — Крихеево». — Тюльпан захрипел, откашлялся: — Объявляется посадка на автобус «Чернигов — Городня».

И вот уже к остановке подкатил городнянский автобус, и люди бросились к нему, столпились возле дверей. Витя поспешно поставил кружку.

Спокойно! Дождаться, когда все войдут, когда диспетчер отдаст путевку водителю. Тогда можно со всех ног бежать к автобусу, опаздывающий пассажир. Водителю некогда будет рассматривать билет, нужно отправляться. Только надо будет пробраться в «хвост» автобуса, чтобы затеряться среди пассажиров.

Все почти так и получилось. Витя подбежал к автобусу, когда пассажиры уже вошли в салон. Белобрысый водитель с узкими глазами уже сидел за рулем и через приоткрытое окно игриво болтал с девушкой-диспетчером; поэтому он только мельком взглянул на билет. Витя прошмыгнул в автобус. Дверца сразу же захлопнулась за ним.

Он пробирался по узкому проходу, боясь ненароком наступить на чью-нибудь кошелку, как вдруг услышал писклявый голос:

— Иди, иди сюда! Поговорим!

Витя поднял голову.

Две пары глаз сердито смотрели на него.

Это были те самые девчонки, с которыми он столкнулся на площади. Они устроились на заднем сиденье.

Витя остановился. Но тут автобус тронулся, и мальчик, не удержавшись, в три шага очутился прямо перед девочками.

— Здрасьте! — насмешливо кивнула ему зеленоглазая с длиннющей косой. — Что скажете?

Ее подружка фыркнула:

— Ну, Алка, разве ты не видишь: он пришел перед тобой извиниться.

Надо было ответить чем-то остроумным.

— Вот это девочки! — сказал кто-то. — Взяли парня в оборот.

Витя почувствовал, как начинают гореть щеки. Его глаза метнулись в сторону и — о счастье! — он увидел свободное место. Возле тетки в сером мужском пиджаке. Он обернулся и сделал шаг, чтобы сесть, когда автобус резко затормозил и Витю толкнуло, понесло назад по проходу.

— Куда же ты под колеса лезешь, разиня? — закричал на кого-то водитель.

Завизжала отворяемая дверца.

— Извините! Я перепутала автобусы, — прозвенел запыхавшийся голос.

Витя поднял голову, сердце у него забилось.

По проходу шла девочка в светло-серой мальчишечьей рубашке. Наверное, на это свободное место. Ну конечно же, это ее место… Хорошо, что он не успел занять…

— А у тебя какое место?

Это дядька в капроновой шляпе спросил. У него приветливый, даже слишком приветливый голос. К кому он обращается? Витя невольно оглянулся.

Дядька смотрел прямо на него.

— У меня?.. Двадцать пятое, — пролепетал Витя. Зеленоглазая Алка даже подпрыгнула на сиденье.

— Хо! — обернулась она к своей подружке. — Леська, у него двадцать пятое!

— А ну, покажи свой билет! — пропищала толстушка.

Из кабины высунулся водитель:

— Ну, быстрее там рассаживайтесь!

Витя суетливо топтался на месте. Может, выпрыгнуть? Но уже поздно: автобус тронулся. И зеленый рюкзак художницы в проходе окончательно отрезал ему путь к бегству.

Пришлось показать девчонкам билет.

— И у меня двадцать пятое! — удивилась Леська.

— Такое бывает, — сказал улыбчивый дядька в шляпе. — И даже часто. Просто кассирша ошиблась.

Он тронул Витю за локоть.

— Что же, молодой человек, придется уступить. Такова наша мужская судьба. Садись на чемодан.

Витя благодарно улыбнулся и присел на краешек.

Сзади горестно вздохнули. Чемодан был перевязан веревкой.

— Да не сюда, — ласково сказал дядька. — На этот садись.

Он хлопнул ладонью по большому красному чемодану.

Девчонки захихикали. Художница повернула голову и быстро взглянула на Витю.

Он порывисто поднялся.

— Сиди, сиди, — дядька положил руку ему на плечо. — Не бойся, он слона выдержит.

И рука у него была теплая, и голос приветливый.

И Витя послушно сел.

Покружив по городским улицам, автобус наконец выбрался на трассу.

Шипел, кипел под колесами асфальт; болтанка и жара утомляли, убаюкивали. Пассажиры все реже и ленивее перебрасывались словами. Дремали. Между тем мешок, лежавший в проходе, вдруг зашевелился, запрыгал.

Лохматый дед схватил мешок и начал крепче закручивать, приговаривая:

— Ах ты ж, леший! Это он учуял, что дом уже близок.

По салону прокатился смех. Смеялись женщины, раскачиваясь на сиденьях. Смеялась беленькая художница, закрывая лицо журналом. Алка и Леська визжали от восторга.

Вместе со всеми смеялся и Витя. Он уже немного успокоился и теперь искоса поглядывал на художницу. Поездка начинала ему нравиться. И даже девочки, Леська и Алка, начинали нравиться. Сейчас они никак не могли успокоиться.

— А кто «он», этот в мешке, как ты думаешь? — спрашивала Леська, икая от смеха.

— Гусь. Или индюк.

— А может… — Леськин голос стал таинственным. — А может…

Больше Витя не слышал, потому что Леська начала говорить шепотом.

— Ой, Леська! — фыркнула зеленоглазая. — Что за чушь ты городишь?

Сиденье позади резко и оскорбленно скрипнуло. Молчание. Потом Алкин голос:

— Ну, Леська, ты что — серьезно? Шуток не понимаешь? Леська, ты моя хорошая… — И звук поцелуя: чмок!

Помирились. И снова: шу-шу, шу-шу.

Автобус мчался сквозь шеренги деревьев, и волосы девочки-художницы вспыхивали в солнечных лучах. Они уже миновали Плоскину Греблю, и тут какой-то человек махнул с обочины рукой, останавливая автобус, и…

— Приготовьте билеты для проверки!

Похолодев, Витя смотрел, как продвигается по автобусу контролер. Седоватый, грузный, в желтой тенниске. Как не спеша берет из рук пассажиров билеты и прокусывает их блестящей, похожей на щипцы штуковиной, медленно, но неуклонно приближаясь к задним сиденьям.

Витя отвел в сторону глаза, потому что они могли выдать его. Он устремил взгляд в окно, пытаясь изобразить на своем лице беззаботность, а к горлу подкатывалась противная тошнота… Контролер стоял возле лохматого деда… Витя смотрел на мелькающие деревья и не видел их. Потом он почувствовал, что контролер уже рядом. И Витя поспешно подал билет.

Он не смел поднять глаз и стискивал зубы, пытаясь казаться спокойным. Только бы ничего не спрашивали, потому что голос может выдать его.

Из корзины, что стояла в проходе, на него снизу смотрели две спутанные утки. Тернинки глаз блестели тревожно и обреченно. И Витя вдруг почувствовал что-то общее между своим и их положением. Он такой же невольник, и этот пузатый дядька сейчас возьмет его за руку: «А ну, пойдем со мной, голубчик!» — и поведет куда-то… Может, в милицию или куда-нибудь еще… И это на виду у всего автобуса, на виду у синеглазой! Он почувствовал, как горячо вспотели ладони, и незаметно вытер их о колени.

— А почему ты не сидишь на своем месте?

Пряжка на ремне контролера ярко вспыхнула.

Витя рта не успел раскрыть, как за спиной у него затараторили девочки:

— Это наше место!

— Мы еще вчера билеты брали!

— Что такое?! Дают билеты на уже проданные места…

Дядька в шляпе улыбнулся контролеру:

— Это бывает. Очень часто кассирша ошибается.

— Разберемся без адвокатов, — проворчал контролер. И девочкам: — Давайте ваши билеты.

Он долго, придирчиво рассматривал Лесин билет, потом Витин, потом — снова Лесин и смотрел в путевку. Витя сидел как на иголках.

Пассажиры начали на них оглядываться. Первым обернулся лохматый дед, хозяин «живого» мешка, потом — парень с транзистором. Дородная женщина, державшая на руках малыша, покачала головой.

Витя почувствовал себя, словно в клубе на сцене, куда его неожиданно насильно вытолкали, хотя он не собирался выступать. Только здесь было хуже, чем на сцене. Со сцены можно удрать за кулисы, а здесь не убежишь, не спрячешься. Все глазеют на тебя, ожидая, что будет дальше.

Только художница не смотрела на Витю. Из всех пассажиров она отнеслась к Вите лучше всех — просто читала журнал, отвернувшись к окну. И он был благодарен ей за это.

И вдруг — Витя не поверил своим ушам — его стали защищать. Те самые люди, о которых он так плохо подумал. Говорила дородная женщина с ребенком:

— И чего цепляются к детям!

Ее поддержали:

— Как же, ему, наверно, план нужно выполнить. Сами напутают, а потом!..

Контролер недовольно взглянул на женщин, но они заговорили еще громче. Он что-то записал в свой блокнот, потом посмотрел на Витю усталыми глазами и протянул билет.

Витя нерешительно взял, не веря, что все так счастливо закончилось, что опасность миновала. Не верил и тогда, когда за контролером захлопнулась дверца и его желтая тенниска проплыла мимо окон. Он не поднимал глаз, ибо все еще чувствовал себя в центре внимания.

— Совсем смутили хлопца, — певуче проговорила та самая дородная женщина с малышом.

Витя сидел на краешке чемодана, не смея поднять глаз, чувствуя себя в центре внимания.

— Молодой человек! — услышал он за спиной озорной шепот.

Его слегка дернули за рубашку. Витя неохотно оглянулся.

— Молодой человек, — прошептала Алка, в ее зеленых глазах плескался смех, — а как вас зовут?

— Витя, — буркнул он.

— А это вот Леська. — Алка ткнула пальцем в свою подружку, — Посмотрите, какие у нее косички. А какие бантики!

— Ну, Алка! — возмущенно воскликнула толстушка, вспыхнув словно мак.

Витя поскорее повернулся к ним спиной и перехватил быстрый взгляд синеглазой девочки.

Он опустил голову. Теперь перед его глазами был только зеленый рюкзак. Вите хотелось только одного: скорей бы кончалась эта поездка, скорей бы выйти из автобуса.

И вот она окончилась, эта поездка, окончились Витины муки. Он стоит возле передней дверцы, приготовившись выходить. Вот уже и перекресток с белым гипсовым пионером, с правой стороны к шоссе подползает темная лесополоса. Водитель сбрасывает скорость, и автобус замедляет свой стремительный бег, о днище барабанят мелкие камешки.

Сейчас Витя сойдет. А машина покатит дальше. И пассажиры уедут дальше. И он больше никогда не встретится с ними. Потому что мир очень большой. И эту девочку-художницу тоже больше не увидит…

Легкая печаль сжала его сердце, как бывало, когда что-то очень хорошее в его жизни, появившись на миг, терялось в этом слишком большом мире.

Он повернул голову. И не поверил своим глазам.

Девочка пробиралась по проходу, волоча за собой рюкзак.

Неужели и она сейчас выходит? Неужели и ей тоже в их село? И они пойдут вместе… После всего, что случилось?

«Останови!» — мысленно взмолился он. Ему нужно сойти раньше. И ходу! Не оглядываясь!

Но автобус, как назло, катится нестерпимо долго, и когда наконец останавливается, Витя ощущает, что девочка уже стоит позади него.

Со скрежетом раскрылась дверь. Не оглядываясь, Витя идет к перекрестку, где гипсовый пионер, и сворачивает на полевую дорогу.

Автобус с ревом укатил. А Вите хочется посмотреть, стоит ли девочка на дороге или идет за ним, но он не осмеливается, идет прямо, убыстряя шаг.

Только возле самого села он отважился оглянуться.

Девочка сильно отстала.

Он вбежал на свой двор, вывел из сарая велосипед. В тени у ворот, под вязом перевернул его кверху и, быстро сняв переднее колесо, начал вставлять ось.

Звонил церковный колокол: на дальнем конце Смолянки хоронили старика. На другом конце села тянули свадебные песни, там женился Дмитрий Мишак, недавно вернувшийся из Магадана. А в соседнем дворе качалась на ветке вишни и во всю мочь горланила «Черемшину» восьмилетняя Валька.

Витя орудовал гаечным ключом и посматривал на улицу. Только бы не прозевать художницу. Обязательно нужно узнать, к кому она приехала. Когда она пойдет по улице, он пропустит ее вперед, а сам — на велосипед.

Мимо двора медленно проехала подвода. Лошадь переступала с ноги на ногу, понуро опустив голову. На облучке сидел босой дед — тоже уронив голову. Потом протопал от пруда дядька Прохор с мокрой бочкой на плечах.

Витя вставил колесо в рожки вилки, завинтил гайки. И снова взглянул на улицу. Отчего так долго ее нет? Неужели свернула на тропинку, мимо огородов?

Колокол умолк. Вальку, ругая, погнали в дом. На западе возник и, стремительно разрастаясь, заполнил собой все небо гремучий звук реактивного. И так же быстро, как возник, растаял. И стало слышно рокотанье трактора где-то за огородами, стрекот кузнечиков, кудахтанье напуганной курицы, плач ребенка, приглушенная музыка из распахнутого окна.

Витя взялся за раму, чтобы поставить велосипед на колеса. Но тут лязгнула ручка калитки. Он резко обернулся.

Это был бригадир. Принесло же его именно сейчас!

Бригадир закрыл калитку и заковылял к Вите.

А девочка в это время входила в село. Она устало тянула рюкзак, с интересом смотрела по сторонам.

Ее, привыкшую к городскому многошумью, пестроте, толчее, все удивляло на этой немощеной, покрытой горячей пылью улице. И оглушающая тишина. И голенастый аист в огромном гнезде на вершине высохшего вяза. И свисающие с забора зеленые плети тыквы с крупными листьями. И куры, которые, словно неживые, лежали на солнцепеке. И привязанный к вербе теленок. И колодец-журавль с позеленевшим срубом. И два нагих мальчугана, которые швыряли друг в друга «гранатами» из листьев лопуха, начиненных пылью. Потом малыши разом вдруг повернулись друг к другу спинами и так быстро начали грести руками песок, что пыль закрыла солнце. И воз, который вынырнул из этой пыли и остановился…

Полная женщина, сидевшая на возу, дружелюбно позвала:

— Садись, подвезу.

Девочка радостно забросила на воз рюкзак, села рядом.

— Но-о-о! — молодецки махнула вожжами женщина.

— Отец дома? — спросил бригадир.

— Нет, он за рекой на ферме. — Витя наклонился над велосипедом, делая вид, что очень занят.

— Когда вернется, скажи, пусть вечером зайдет в контору.

Витя кивнул. Бригадир оперся на палку, вынул пачку «Беломора», закурил. Затягивался и молча наблюдал, как Витя отлаживает велосипед.

Почему он не уходит? Что уставился? Что ему еще надо?

Бригадир выпустил изо рта длинную струю дыма и спросил:

— А почему ты не приходишь в бригаду возить зеленую массу?

Витя пожал плечами.

— Мне никто не говорил.

— А хлопцы из вашего класса возят. И Петренко, и Перепис. Я их просил передать всем, кто желает. (Витя снова пожал плечами.) Тогда завтра приходи.

— Хорошо.

Бригадир не торопился уходить. На улице загремела телега.

— Что он у тебя — бастует? — Бригадир наклонился к велосипеду.

На подводе, возле тетки Марии Доброскок, сидела та, которую Витя поджидал.

Ключ сорвался с гайки и выскользнул из его рук в траву.

Бригадир крутанул колесо.

— Эге-е, да у тебя «восьмерка»! А ну, дай ключ.

— Спасибо, я сам, — отказывался Витя, провожая глазами телегу.

— Давай, давай!

Витя сунул бригадиру ключ. Недружелюбно посмотрел на загорелый морщинистый затылок, наклонившийся к велосипеду. И отвернулся.

На улице затухал, удаляясь, грохот телеги.

Соседский белый петух задиристо прокукарекал на заборе и спрыгнул в чужой двор. На него тут же вихрем налетел хозяин. Теряя перья, чужак убежал, а петух-хозяин гордо вернулся к встревоженным курам, опустив к земле крыло, обежал их, потом с призывным «ко-ко-ко» начал разгребать землю.

Наконец бригадир ушел. Витя выглянул за калитку. Улица была пуста.

Возле клуба Витя на велосипеде настиг тетку Марию. Она ехала в телеге одна.

СПУСТЯ ДВА ДНЯ

Витя спал в сарае.

— Куда ты прешься? Чтоб вам добра не было! — услышал он, просыпаясь. — Цып-цып-цып! Кыш, окаянная!

Это был голос тети Усти, соседки. Она каждое утро так разговаривала с курами, выпуская их из сарая. И каждое утро Витя просыпался от ее крика, который заменял ему будильник.

Пора на работу. Но вставать не хотелось. Он не выспался. Вчера с вечера долго не мог уснуть, а когда наконец стал засыпать, с улицы послышались песни, хохот это парни и девчата возвращались из клуба. Наталка с Кузьменковой Соней сели на скамейке возле ворот и начали болтать о мурманских девушках, привороживших чуть ли не всех местных хлопцев (в село на лето приехал детский сад из Мурманска с молоденькими воспитательницами).

Витя вертелся в постели. Как бы спровадить этих тараторок? Рядом с ним зашелестело сено, зеленым сверкнули огоньки — пришла Мурка. «Сейчас я вам устрою концерт». Витя дернул кошку за хвост. Мурка завизжала.

Девушки смолкли. Потом Соня сказала:

— Кошачья любовь. — И засмеялась.

«Вот дуреха», — подумал Витя. И Наталка засмеялась.

Витя включил фонарик и вынул из-под подушки книжку.

Вскоре возле скамейки послышался бодрый голос курсанта-морячка, чуть ли не каждый вечер приезжавшего к Наталке из соседнего села. Соня сказала:

— Ну, тогда я пойду.

И не ушла. Начала кокетничать с курсантом. Тогда Наталка сказала:

— Я пойду.

Но ее не отпустил курсант. Пришлось все же уйти Соне.

Наталка с моряком разговаривали тихо, но не настолько тихо, чтобы Витя не слышал. Подслушивать ему было противно, и он заткнул уши. На мгновение, когда нужно было перевернуть страницу, он опускал руку и тогда ловил два-три слова, но тут же забывал их. Потому что Витя в это время был далеко-далеко отсюда — среди ледяных гор Гренландии, куда кораблекрушение выбросило художника Рокуэлла Кента и его спутников. Не слышал он, как Наталка, наконец, попрощалась со своим парнем и прошла через двор в хату. Витя зачитался допоздна и, конечно, не выспался.

Ему снился какой-то очень приятный сон, который тетка Устя оборвала своим криком. Витя почему-то не мог его припомнить. Помнил только, что снилось что-то очень хорошее. И он боялся раскрыть глаза, нарушить непрочную полудрему, может, сон еще возвратится.

Но сон уже отлетел. И Витю охватывала злость на тетку Устю, которая гремела в соседнем дворе:

— Куда ты, собака? Ах ты, бандит, чего копаешься? Холера бы вас забрала!

Так он лежал, не открывая глаз, пока во дворе не затопали быстрые ноги.

Это шла за водой Наталка.

Шаги замерли возле сарая.

— Витюша, ты еще спишь?

Он громко захрапел.

— Ребенок спит, — пробормотала Наталка. — Ш-ш! На пальчиках! — И, позвякивая ведрами, вышла на улицу.

А через несколько минут калитка тихонько скрипнула. Послышались осторожные шаги. Витя напрягся. Это сестра подкрадывалась к сараю, чтобы обрызгать брата водой! Собравшись с духом, он вскочил и натянул брюки и, когда Наталка взялась за ручку, через другую дверь выбежал в сад.

И сразу же оказался среди зеленой утренней свежести, солнца, слепяще отраженного тысячью тысяч капель росы. Он вдохнул полной грудью. Звенели птицы, по тропинке шел мокрый от росы кот Серяк, отец Мурки, и облизывался: наверное, только что слопал воробья. Заметив Витю, предусмотрительно свернул в картофель.

Витя швырнул ему вдогонку яблоко, потом несколько раз пружинисто присел, покачался на ветке, схватил с грядки спелую ягоду клубники и побежал умываться.

Наталка расчесывала свои пышные каштановые волосы, держа губами шпильки.

— Как живешь? — спросила, не оборачиваясь.

— Распрекрасно. Только не выспался из-за тебя.

— А знаешь, кто такой зануда? Нет? Это тот, кто на вопрос «как живешь?» рассказывает, как он живет.

— Военно-морской юмор, — пробормотал Витя и, обтерев лицо полотенцем, ушел в хату.

Во время завтрака отец рассказывал:

— Был я у председателя. Вот красотища-то у них в хате! Ковры! А по коврам ходит Ходора Тимофеевна и поет арию Фигаро: «Куда-а, куда-а вы удалились…»

Отец, конечно, все нарочно перепутал. Витя фыркнул.

— Как смешно! — скривилась Наталка.

— Ну как же, тебе смешно только то, что твой, тот, в тельняшке, скажет. — Отец макнул в соль зеленый лук. — Что-то ты у нас слишком загуливаться начала. Откуда моду взяла приходить домой чуть ли не на рассвете! Вот схвачу когда-нибудь хворостину да как погоню его — только клешем замелькает.

Отец говорил полушутя, но Наталка вдруг бросила ложку на стол.

— Надоело! Только и слышу…

— Вот как заговорила! — нахмурился отец. — Хоть и выросла уже, но еще глупая.

Наталка выскользнула из-за стола.

— Я на работу.

Витя чуть не подавился: ему было немного жаль сестру и в то же время смешно. Ведь Наталка всегда показывала ему, что она взрослая и ей все разрешается…

Витя кончал завтракать, когда вдруг вспомнил, что ему снилось.

Снилась Лида Туз. Из седьмого «В». Будто бы они вдвоем катались на Синей горе. Она была в голубом спортивном костюме, на спине — огромная белая «девятка». И шел голубой снег. Лида повернула к нему улыбающееся лицо. И тут он увидел, что это не Лида, а девочка из автобуса. Она сказала: «Догоняй!» Понеслась вниз и исчезла в голубой метели. Он тоже хотел съехать с горы, как вдруг тетка Устя заорала: «Куда ты лезешь?»

И сон моментально растаял.

И вот только сейчас вспомнился. Витю охватила сладкая тревога, мучившая его на протяжении трех дней.

К кому же она приехала? Почему нигде не появляется? В первый же день после приезда он пошел вечером в клуб, надеясь, что, может быть, встретит ее — ведь все дачники приходят туда. На следующий день Витя возил люпин, а вечером снова пошел в клуб. И снова ее не было.

До бригады можно идти двумя дорогами — по улице и огородами. Огородами ближе. Напрямик. Витя всегда ходил огородами. Он любил пробираться по тропинке, отводя от лица огненные шляпы подсолнухов, в которых сонно ползали пчелы.

Но сегодня он отправился по улице. Витя шел, выплевывая вишневые косточки, и поглядывал во дворы. Возле канавы встретил деда Крейду, колхозного сторожа, знаменитого на всю деревню рыбака. Того самого деда Крейду, который уснул на ночной рыбалке, а на удочку, привязанную к ноге, клюнул сом, такой огромный и сильный, что потянул спящего деда с крутого берега, и он едва успел перерезать леску ножом.

Крейда ковылял к речке, согнувшись под большой связкой удилищ; за его руку держался шестилетний внук.

Витя хотел незаметно прошмыгнуть, но дед его заметил.

— А иди-ка сюда, — и поманил пальцем.

Витя подошел, поздоровался.

— Это самое… Вот я тебе что-то скажу. — Дед прислонил удилища к забору. Малыш спрятался за его спину и смущенно выглядывал оттуда.

Витя знал, что сейчас дед загадает загадки, которые он, Витя, уже давно выучил. Но, как обычно, Вите не хватило духа сразу удрать.

Дед Крейда вынул из кармана рожок с истолченным в порошок табаком. Насыпал на ладонь щепотку, потом заложил в обе ноздри, потянул и, блаженно зажмурившись, чихнул.

Витя уныло ждал.

Мимо прошли две дачницы. Те, которые жили у шофера пожарной машины Соломахи. В брюках, с яркими сумочками. Темные очки скользнули по деду и Вите.

— Вот послушай загадку, — сказал наконец Крейда. — Жук, значит, подымается по столбу за день на пять метров, а за ночь сползает вниз на четыре. А столб — двадцать метров. За сколько, спрашивается, дней влезет жук на верхушку? — Дед хитро прищурился.

Витя улыбнулся.

— Ну, за шестнадцать.

— О! — оторопел дед Крейда. — Так ты эту загадку знаешь?

— Да вы же ее, наверное, сто раз загадывали!

— Да ну! — Дед недоверчиво смотрел на Витю водянистыми глазами. Потом снова достал рожок.

Мальчуган, преодолев застенчивость, вышел из-за его спины.

— А у меня вот что есть, — похвастался он и показал Вите игрушечную лягушку. — Она умеет прыгать и квакать. Вот погляди.

Малыш завел пружину и положил лягушку на землю. Она и вправду запрыгала, металлически заквакала.

— Ну-ка, послушай такую загадку…

Но Витя уже не видел железной лягушки, не слышал новой дедовой загадки: он смотрел вперед, в переулок, где жил дядько Лемеш по прозвищу «Самошедший». Там в это время отворилась калитка.

И в то же мгновение все вокруг неуловимо изменилось. И уже не было надоедливого Крейды с надоевшими загадками, а был чудесный дед Крейда с запорожскими усами, его загадки Витя был согласен слушать сколько угодно!

Из переулка выходила девочка. Беленькая девочка в оранжевом сарафане. В руке — знакомый этюдник.

Из-за поворота, окутанный клубами пыли, вынырнул и промчался автобус; пылища закрыла всю улицу, а когда немного улеглась, апельсиновый сарафан уже повернул в улочку, ведущую к речке. И исчез.

Так вот к кому она приехала — к Самошедшему Лемешу! Вот бы никогда не подумал. За эти три дня Витя мысленно перебрал всех, кто живет на улице, — от своего двора и до самого клуба. А на Лемеша и не подумал…

— …Не знаешь? То-то и оно! — засмеялся дед Крейда.

Он поднял удочки, взял за руку внука. Они свернули в ту же улочку, где только что исчез апельсиновый сарафан.

А Витя пошел к бригадному двору.

В бригадном дворе был только конюх Гордей.

— А где ребята?

— Уже уехали. На Журавлевку. — Конюх помог Вите выкатить телегу и запрячь лошадь. — Поспешай, еще догонишь.

Витя не догнал их. Когда он добрался до Журавлевки, хлопцы выехали ему навстречу с полными возами люпина. Витю обстреляли огрызками яблок.

Пришлось и возвращаться одному. Настроение испортилось. Одно дело — ехать вместе, когда можно болтать, смеяться, обгонять друг друга, заскакивать в колхозный сад, и совершенно другое — ползти в одиночку несколько километров. За это время успеваешь передумать обо всем приятном и начинаешь думать о неприятном… Допустим, о том, что сегодня такой чудесный день — безветренный, солнце не поднялось еще над вербами, а уже как печет. В такой день сидеть бы на речке, а ты должен возить какой-то люпин.

И для тебя этот день — однообразное поскрипывание воза, хвост пыли, жара, взмахи вил, липкий пот — и долгий путь от Журавлевки до силосных ям. От силосных ям до Журавлевки. И так — четыре раза. Два до обеда. Дна после обеда. И все в одиночестве. Если не догонишь ребят… А в это время где-то на реке будет она…

Однако день был таким хорошим, над головой была такая бездонная синева, так жизнерадостно пели жаворонки, а ветер нес такие волнующие запахи трав, что настроение у Вити скоро улучшилось. Незаметно он задремал, и лошадь свернула с дороги — пощипать кукурузу, колеса попали в канаву, и воз опрокинулся.

Витя поднялся, печально замер над кучей люпина. Ну вот еще! Пока ее разгребешь, вытащишь присыпанные вилы, пока поставишь воз на колеса, сколько времени пройдет! Теперь уже не мечтай догнать хлопцев! Эх!..

Тут Витя вздрогнул: позади засигналил автомобиль. Это была зеленая легковушка председателя колхоза.

Председатель вышел из машины, молча, тяжело сопя, поставил воз на колеса, молча сел в машину. Витя хмуро смотрел ему вслед. Почему он молчал? Неужели, если у тебя неудача, то ты уже и не человек? Хоть бы словечко сказал? Хотя бы плохое…

Мягко заурчав, «Волга» запылила по дороге, а Витя принялся нехотя бросать люпин в телегу.

И все-таки судьба, вторично за сегодняшний день, улыбнулась ему. Когда он, скинув люпин в силосную яму, снова двинулся на Журавлевку, навстречу ему вылетели ребята — порожняком:

— Поворачивай оглобли! Комбайн поломался!

Дома Витя даже не зашел в хату, а вывел из сарая велосипед и поспешил к реке.

В ПОЛДЕНЬ НА РЕЧКЕ, ВОЗЛЕ ДЬЯКОВА РОДНИКА

Присев возле рыжего жеребейка, она кормила его пирожком, приговаривала:

— Вот так и стой. Будешь умницей — еще получишь.

Но как только она отходила и бралась за карандаш — жеребенок подбегал к ней и тянулся к рукам мягкими теплыми губами.

— Ах ты, горюшко мое! Что с тобой делать? Ну можешь ты хоть пять минут постоять спокойно?

Сжевав еще один пирожок, жеребенок отошел к роднику и начал пить.

Она быстро сделала набросок с жеребенка, стараясь запомнить, как полнеют от воды бока, как хлещет он себя хвостом, сгоняя мух, как морщится атласная кожа, когда на нее садится овод, как жеребенок резко выдергивает из воды морду, стрижет воздух ушами, прислушиваясь к тревожному конскому ржанию, которое доносилось с луга.

Недалеко, за стеной чертополоха, слышались крики и всплески воды — там купались мальчишки. И она побаивалась, как бы ее не обнаружили и не притащились глазеть. Она не знала, что ее уже заметили, что три мальчугана, прибежавшие в чертополох отжать мокрые трусы, осторожно раздвинув стебли, наблюдали за ней и тихо перебрасывались словами.

— Что это она делает?

— Не видишь — с жеребенком целуется.

— Да нет, без дураков. Рисует, что ли?

— Сейчас посмотрим, что там намалевано, — сказал белобрысый мальчишка в синих ластах — Володя Перепис, художник школьной стенгазеты.

Он уверенно вышел из-за куста и, лениво поводя плечами и согнутыми в руках локтями — мускулы лучше были видны, — направился к девочке, ступая ластами по колючкам.

Ребята видели, как он подошел к незнакомке. Жеребенок шарахнулся и убежал на луг. Володя что-то сказал. Она что-то ответила. И, быстро спрятав лист в папку, отвернулась. Володя постоял немного в позе «видалимытаких» и не спеша, как будто ничего не случилось, пошел дальше, бодро насвистывая. Скрывшись в зарослях, он вернулся к ребятам. Они встретили его ехидным смехом:

— Ну что? Наговорился?

— А что мне с ней разговаривать? — Володя скривил губы: — Тоже мне, Рафаэль в юбке! Мазила несчастная.

С треском, словно кони, хлопцы рванули сквозь заросли к речке. Девочка быстро подхватила свои вещи и поспешила в противоположную сторону. Когда она проходила мимо густого куста боярышника, одна из веток еле заметно дрогнула.

Она обогнула Дьяков родник и пошла вдоль берега реки. Ей все время казалось, что за ней кто-то наблюдает…

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ К ВЕЧЕРУ

Витя гнал лодку против течения по середине реки. Медленно проплывали желтые, изъязвленные стрижами обрывы. Водная гладь пламенела в косых лучах заходящего солнца.

Хорошо плыть. Хорошо чувствовать тугое сопротивление воды под веслом. Хорошо, что не жарко, что вокруг такое предвечернее, пустынное безмолвие, что недвижны вода и зелень. Можно помечтать. Представить, что плывешь не по Снову, а по Ориноко. Или по Рио-Негро. Что на дне лодки лежит не спиннинг, а винчестер, и не дохлый уж, а анаконда. И что цапля, которая сейчас тяжело перелетает реку, — совсем не серая неповоротливая цапля, а розовый фламинго. И себя представлять ловким индейцем, допустим, из племени араукано, который легко и неслышно гонит по воде лодку-пирогу, настороженно осматривая прибрежные заросли: не шевельнется ли где-нибудь куст, не треснет ли ветка, выдавая притаившегося врага или неосторожную дичь. И вслушиваться: не долетит ли зов о помощи — ну, скажем… вон с того закудрявленного ивняком мыса на правом берегу…

Но чем ближе подплывал Витя к тому мысу, тем неувереннее и скованнее он греб, тем ближе прижимался к левому берегу.

Потому что на правом берегу, в ивняке, рисует она.

Он выследил ее еще вчера — после того, как она отшила Володьку Переписа и ушла искать более уютное и безлюдное место. И сегодня, проплывая мимо ивняка, он опять заметил в кустах головку с белыми, как лен, волосами. Он немного поудил возле Золотого ручья, а потом повернул обратно. У него был план: устроиться напротив мыса на левом берегу. Но вот сейчас, приближаясь к мысу, он чувствовал нерешительность. Ведь она догадается, отчего он высадился удить именно здесь. И поэтому, чтобы не вызвать подозрение, он то тут, то там причаливал к берегу и забрасывал блесну.

Наконец и мыс. Нос лодки тупо ударился в обрывистый берег. Витя подтянул его на крошечный выступ. Он не смотрел на мыс. Размахнулся спиннингом и послал блесну наискосок, почти вдоль берега. И только когда начал наматывать силоновую леску на катушку, бросил взгляд на противоположный берег.

Девочки там не было. «Наверное, забралась глубже в кусты». Трижды забрасывал он свою удочку и уже смелее посматривал на противоположный берег. В кустах, где должна была сидеть девочка, трепыхалась какая-то птица. А может, девочки там уже и нет? Он вернулся к лодке.

Неожиданно там, где Витя несколько минут назад забрасывал спиннинг, раздался громкий всплеск — словно глыба ухнула в реку. Из воды вымахнула метровая щука и, прыгая, словно пес, погналась поверху за какой-то рыбиной.

Витю пронизала нервная дрожь. Несколько быстрых прыжков — и вот он уже замахивается спиннингом, и… Ух, черт! Трясущиеся пальцы никак не могут распутать леску, мгновенно свившуюся в невообразимый клубок. Глаза жадно посматривают на то место, где щука плеснула в последний раз и исчезла.

Наконец «борода» распутана. И в это мгновенье снова — уже посреди реки — ударила щука.

Со звоном взвилась над водой блесна, шлепнулась далеко. Витя быстро накручивает леску. Вот уже блесна блестит возле берега и тянет за собой зеленую ленточку тины: пусто.

Второй раз он повел блесну глубже. И вдруг — упругий рывок, который, словно удар электротока, передался по удилищу и руке и сердцу.

Катушка, вырвавшись из пальцев, бешено завертелась, отдавая в воду намотанную леску. Витя остановил катушку. Снова стал наматывать леску. Где-то там, в темной глубине и на конце лески, сильно шевельнулось что-то живое. Зазвенела натянувшаяся леска, с тихим шипением разрезая воду, и снова побежала вглубь. Снова затрещал тормоз.

Витя придержал катушку рукой. Медленно, тяжело накручивались на барабан отвоеванные у рыбы сантиметры лески.

Вдруг вода будто взорвалась — щука взлетела на миг. Мелькнув белым брюхом, свернулась колесом, затрясла страшной пастью, силясь выплюнуть блесну. И снова исчезла. У Вити сладко заныло в груди.

— Ой! Она удрала? — звонко воскликнули у него за спиной.

Витя вздрогнул от неожиданности. Катушка выскользнула из рук, больно ударила рукояткой по пальцам.

Это был  е е  голос. Девочка подходила к нему в той же мальчишеской рубахе; на голове — голубой бант-бабочка, в руке — пучок ромашек.

На мгновенье мир замер в неподвижности.

Щука неистовствовала, пытаясь сорваться с крючка. Удилище трещало, изогнувшись дугой. За спиной взволнованно дышала девочка, ойкала, когда рыба выпрыгивала из воды. И Витя сделал то, чего не следовало бы делать. Когда щука, обессилев наконец, начала поддаваться, он потянул ее прямо на обрыв, вместо того чтобы вывести вдоль берега на мель. Как и следовало было ожидать, щука зацепилась и повисла на краю обрыва.

Девочка выронила цветы и бросилась к рыбе. Но и она сделала не то, что надо. Надо было схватить щуку за жабры, а она дернула леску.

А потом…

Витя мельком увидел, как крутанулось на коротком металлическом поводке крапчато-серое чудовище с крокодильей головой.

Бултых!

Удилище — оно вдруг стало таким легким — свистнуло в воздухе, словно прут.

Витя в два прыжка оказался на краю берега.

Длинная серая тень медленно уходила вглубь. Он даже пошатнулся, едва не кинувшись за ней. Завороженными глазами смотрел в толщу воды, где уже растаял темный силуэт рыбы…

Девочка порывисто подалась к Вите:

— Ты извини, я не нарочно. Я хотела как лучше. Тебе очень жалко, правда? Ну конечно, жалко. Такая большущая рыба… Это я виновата. Какая я дура!

Если бы она начала оправдываться или бросилась наутек — это было бы понятно и привычно. Но девочка так искренне признавала свою вину и укоряла себя так безжалостно, что Витя только пожал плечами, пробормотал:

— Чего мне жалеть? Что я — таких не ловил?

— Правда? — девочка повеселела. — Ой, а я тебя сразу и не узнала… Здравствуй!

— Здравствуй.

Витя вдруг очень смутился, поднял брошенный спиннинг, принялся торопливо перематывать катушку. Спиной он чувствовал взгляд девочки. Наверное, он должен был еще что-то сказать. Но Витя неспособен был выдавить из себя ни слова. У него сейчас, как и в тот день на дороге, когда они вдвоем вышли из автобуса, было единственное желание: убежать…

Не оглядываясь, он спускается к лодке. В голове вдруг, пугая его самого, появляется дерзкая мысль: что, если пригласить ее покататься? Но он прекрасно понимает, что никогда на такое не отважится. Вот если бы она сама попросила…

— Эй, ты вот потерял, — слышит он позади себя.

Девочка подбегает к обрыву. На ладони у нее что-то сверкает. Блесна. Витя осторожно, чтобы не дотронуться до ее руки, берет блесну.

— А это твоя лодка?

Прищуренные синие глаза смотрят на него чуть заискивающе.

— Угу. — Он весь напрягается, он ждет, что еще она скажет, и уже знает, что скажет, и хочет, и боится это услышать…

И вот уже она устраивается на носу лодки, Витя ногой отталкивается от берега, лодка, покачавшись, выравнивается, выплывает на середину реки.

Витя берется за весло. Он старается не смотреть на свою спутницу, не встречаться с ней глазами, тщательно отрабатывает каждый гребок, вкладывая в него всю силу. Девочка опустила руку в воду и сидит тихо, как мышь. Только иногда глянет на Витю, и на ее губы набегает легкая, как тень, улыбка.

И мир для Вити из простого и беззаботного становится сложным, неопределенным. Как вести себя дальше? Начать разговор? Но с чего начать? Как это делается? О чем разговаривают взрослые парни со взрослыми девушками? Наташин курсант Игорь всегда рассказывает анекдоты. Но он, Витя, не умеет рассказывать да и не знает подходящих. Куприян, который учится на курсах механизаторов и который считает себя похожим на Жана Марэ, с девушками всегда разговаривает о киноактерах. Витя однажды слышал, как он говорил парням: «Это безотказный прием». Правда, Вите довелось быть свидетелем, как Куприян знакомился с одной дачницей, приехавшей из Ленинграда. Это было перед началом киносеанса. Дачница стояла на ступеньках клуба и, опершись локтем на перила, нервно искала что-то в сумочке. Куприян остановился напротив, молодцевато тряхнув чубом:

— Я хочу с вами познакомиться.

Девушка окинула его взглядом.

— А как вы хотите со мной познакомиться? — спросила она коварно.

Куприян сначала запнулся, потому что не ожидал встречного вопроса. Но потом расправил свои широкие плечи и сказал то, что он обычно говорил всем незнакомым девушкам:

— Вам нравится Жан Марэ?

Девушка вдруг рассмеялась до слез.

— Как это я сразу вас не узнала, — сказала она. — Здравствуйте, Жан Марэ!

Витя — он стоял внизу возле ступенек — видел, как покраснел Куприян. Для вида он немного потоптался возле дачницы, а потом схватил под руку Куртякову Лиду, проходившую в это время мимо него, и повел ее в кино.

Так что и про артистов не всегда поговоришь… А может, просто спросить, как она перебралась на эту сторону? Или: где она научилась рисовать?

Но как ни подталкивал, как ни ругал себя Витя: «Ну спроси! Спроси же, дурень! Чего же ты молчишь?» — язык у него словно присох. Правда, было мгновение, когда он почти отважился спросить, но пока набирал в легкие побольше воздуха, в шею ему впился комар. Витя тут же прихлопнул его ладонью. Однако эта мелкая неожиданность вмиг ослабила его решимость.

Девочка вынула из воды руку и вдруг, вскрикнув, резко встала, едва не опрокинув лодку.

Гадюка! Она показала пальцем на дно лодки.

— Это уж. Он дохлый, — сказал Витя, — Я убил его возле Золотого ручья. Хочешь посмотреть? — Он протянул ужа девочке, но она испуганно замахала руками:

— Нет, нет! Я очень боюсь ужей, лягушек, пиявок. Даже дохлых.

Витя раскрутил ужа и швырнул в воду.

— Ка-ак я струхнула! — певуче, протяжно сказала девочка, обхватив коленки. И засмеялась. Она смеялась так звонко, так заразительно, что Витя не выдержал и тоже засмеялся. И сразу почувствовал себя легко и свободно. Смех расплавил ту невидимую преграду, которая до сих пор была между ними. Мир снова стал простым и понятным.

— Слушай, как тебя зовут? — спросила девочка таким доверчивым голосом, что он тотчас почувствовал себя счастливым.

— Витя.

— А меня Таня. У меня есть брат, тоже Витя. А тебе нравится твое имя?

— Ну… я не знаю… Мне все равно.

— А мне мое не нравится. Мне нравится имя Оксана. И почему меня родители не назвали Оксаной? — Она забавно пригорюнилась.

Пока они знакомились, лодку понесло по течению, и Витя налег на весло. Он почувствовал внезапный прилив сил.

Лодка шла легко и плавно. Весла упруго резали толщу, оставляя позади маленькие юркие водовороты. А речка разворачивала берега — то обрывистые, то отлогие, то песчаные, то оплетенные густым ивняком.

Солнце клонилось все ниже к горизонту, а на восточной стороне небосклон вдали над лесом наливался грозовой фиолетовостью, там время от времени красновато вспыхивало, а потом глухо рокотало.

Стало прохладнее. Но Витя от гребли разгорячился. Тайком, когда Таня не смотрела на него, он вытирал рукавом мокрый лоб.

— Можно мне погрести? — попросила она.

Витя нахмурился: не хватало еще, чтобы девчонка его везла. Он буркнул:

— Я совсем не устал.

— Да нет, — засмеялась Таня, — я же и грести не умею. Я хотела поучиться. Можно?

Поучиться — это другое дело. Поучиться — пожалуйста.

Таня неуклюже утопила весла. Лодка закружилась, словно жук, опрокинутый на спину.

Витя улыбнулся, он чувствовал свое превосходство. Но Таня ничуть не смутилась.

— А как нужно?

Он показал. Однако лодку снова бросало из стороны в сторону.

Таня раскраснелась, волосы упали ей на лицо. Оттопырив нижнюю губу, она сдувала их с глаз.

Наконец устало положила весла на борта.

— Я такой гребец… А откуда эта трава плывет? — спросила она, сгоняя с колена комара.

Вечерняя вода несла муть и водоросли.

— Стадо переправлялось через реку, вот коровы и пообрывали, — объяснил Витя.

Ему приятно объяснять. У него слегка кружится голова. И все кажется, что это не он, а кто-то другой сидит в лодке с Таней. И к кому-то другому она обращается. И кто-то другой ей отвечает, кто-то другой смеется с ней, учит ее грести. И на кого-то другого посматривают синие глазищи.

Таня опускает руку за борт и вынимает из воды желтый цветок. Цветок обтрепанный, половины лепестков на нем нет.

— А пахнет, словно лилия, — говорит она.

По правую сторону в живой изгороди лозняка виднеется проем, там толпится тонконогий камыш, сквозь него пробивается узкая протока — она соединяет Старое озеро с рекой.

— Вон там, в озере, — говорит Витя как можно более безразличным голосом, — их полно. Белых лилий…

— Ой, поедем! А? Я так люблю лилии. — Таня оглядывается и сразу грустнеет. — Но ведь туча какая надвигается! Сейчас гроза будет.

И в самом деле, туча над лесом поднималась все выше и выше, небо, вода, заросли за рекой, хаты на далеких холмах — все зловеще окрашивалось; огненные сабли с громыханьем беспрерывно рассекали тучу.

Но что сейчас эта гроза!

— Хо! — говорит Витя. — Еще успеем.

И направляет лодку в протоку…

А в это время примерно в полукилометре от них на берегу сидели возле костра двое: Володя Перепис и маленький Толя Бородян, по прозвищу «Пупок».

Красноватые отблески мелькали на их лицах. От легкого ветра пламя клонилось к земле, потом с веселым потрескиванием набрасывалось на хворост.

Костер горел на неширокой террасе между хмурым омутом и отвесной песчаной стеной — Голопузой кручей. В берег веером были воткнуты удилища.

Володя поджаривал на палочке ерша. Рыбешка брызгала жиром, шипела, обугливалась. Рядом с Володей бормотал транзистор.

Пупок все время обеспокоенно посматривал то на тучу, обложившую небо, то на Володю. Он боялся грозы. Но одновременно боялся разгневать Володю. Потому что тогда Володя больше не возьмет его ловить сомов.

— Что, страшно? — улыбнулся Перепис, очищая обгоревшую рыбу. — Если страшно, можешь топать домой.

— И совсем не страшно, — сразу же возразил малыш. Он лег у огня.

— Это Георг Оц поет, да? — спросил Толя, кивнув на транзистор.

— Не Оц, а Отс, но это не Отс, а Ворвулев, — снисходительно объяснил Володя. — Принеси еще хвороста.

Пупок вскочил и побежал на луг. Володя посмотрел на удочки. Удилища неподвижно торчали над омутом. Сомы, наверно, почуяли близкую грозу и залегли на дно. Неужели больше не будет клева?

Правее, совсем близко, там, где обрыв выходил на луг, заскрипел коростель. Вот это песня!

Володя взял в руки транзистор, начал «путешествовать» в эфире, перескакивая со станции на станцию. Гнусавили иностранные голоса, гремел джаз, пищала морзянка, кто-то терзал душу скрипкой.

Коростель умолк, напуганный то ли этими звуками, то ли Пупком, который как раз возвращался с луга.

Малыш притащил сухой ивовый куст. Бросил в корягу. Огонь, придавленный ветками, съежился, спрятался между головнями, а потом вдруг выпрыгнул оттуда, схватил куст в красные объятья. Сладкий ивовый дым поплыл над водой.

Толя присел у костра.

— Кто же тебя Пупком прозвал? — лениво спросил Володя.

Малыш застеснялся и наклонился к самому огню.

— Василь Туз, — чуть слышно прошептал.

Володя хотел было еще что-то спросить, но в это время с луга донесся топот. Ближе, ближе…

Из кустов выбежало что-то темное, огромное, бешено помчалось на огонь.

Володя и Пупок вскочили на ноги…

Таня поеживалась от озерной прохлады.

В глухом кольце камыша и кустов разворачивалось перед глазами озеро — вечернее, потаенное. На воду, на берег, на деревья ложились грозовые тени. В оловянно-серой воде гасли молнии.

Витя сорвал лилию и протянул Тане.

— Спасибо. — Она с наслаждением понюхала цветок. Шелестели о днище лодки широкие листья кувшинок.

Над головой просвистели невидимые кряквы.

Таня наклонилась, коса соскользнула с ее плеча, и голубой бант закачался на воде. Но она не заметила этого, потому что тянулась за лилией. Бант плавал по воде, словно большая бабочка.

Витя выловил его и забросил девочке за спину.

— Ой! — вздрогнула Таня, а поняв, в чем дело, засмеялась.

А Витя направил лодку в новую протоку. За ней — новое озеро.

Здесь еще выше были камыши, еще гуще на берегах кусты, здесь еще больше было кувшинок и лилий, самых лучших лилий.

Таня счастливо говорила:

— Ой, я никогда еще столько не видела!

А Витя греб еще дальше, показывая ей все новые цветы. И только когда нестерпимо ослепительно блеснула над головой молния, а затем так громыхнуло, что девочка вскрикнула и судорожно схватилась за Витину руку, он опомнился.

Они были на озере одни, с берегов на них враждебными глазами смотрела темнота, и вот-вот должен был хлынуть ливень, уже зашумел в кустах его предвестник — ветер. Витя развернул лодку и изо всей силы погнал ее в реку.

Сверкнула молния — и это темное, большое превратилось во всадника.

Он остановился у самого обрыва и крикнул:

— Эй, молотки! Чего сидите? Сейчас вон хлынет.

Это был Валька, сын конюха.

— Где ваши сомы? Давайте сюда, сами небось не дотащите.

— Заткнись, ты! — огрызнулся Володя. — От твоего голоса вся рыба в реке передохнет.

— Хо! — Валька сплюнул. — Вот как-то удили двое…

Сверкнуло и, заглушая голос Вальки, бабахнуло над самой головой. Конь шарахнулся, и Валька исчез в сумерках.

— Слышишь? — Володя вдруг схватил Пупка за руку.

Посреди омута громко бултыхнуло, словно кто-то бросил камень.

Володя прыгнул к удочкам. Лицо напряженное, рот разинут.

И снова всплеск. Володина рука замерла на полпути к затылку.

— Сомы!

— Сомы! — как эхо повторил Пупок.

Поднялся резкий ветер, лозняк у берега встрепенулся, зашелестел, торопливо заплескались волны под кручей, закачались удилища. Стало свежо. Запахло дождем. В костре вспыхнула последняя ветка, и он начал гаснуть, красно оскаливаясь головнями.

— Братцы! — орал возле кустов Валька. — Какая ни рада, а удирать надо. Пуп, дуй ко мне, подвезу!

Пупок нерешительно взглянул на Володю.

— Беги! — подтолкнул его тот.

Пупковы ноги радостно зашлепали по тропинке. Володя начал выдергивать удочки. На лугу послышался топот копыт — ребята умчались.

Вдруг недалеко от берега, там, где во мраке терялся кончик удилища, ударил хвостом сом — наверное, большущий, потому что звук был такой, словно обрушился край обрыва. В сердце Володи ударила горячая волна.

…Снова и снова забрасывал он удочку туда, где вскинулся сом. «Последний раз», — говорил себе каждый раз, лихорадочно посматривая на черное небо, из которого уже почти беспрерывно летели слепящие сполохи. И снова забрасывал. Он не мог остановиться.

Лодка неожиданно вынырнула из темноты. Она беззвучно скользила вдоль противоположного берега, и Володя, наверное, и не заметил бы ее, если бы не молния. Жгучая вспышка вырвала из мрака омут, мелово-белый мыс на той стороне, веху на нем, куст, застывший на полпути к воде. И лодку, огибавшую в это время мыс. Длинную, темную. И две согнутые фигуры в ней — одну на носу, другую на корме.

Та, которая на носу, светлая, с косой: девочка.

И прежде чем потускнел в глазах слепящий зигзаг молнии, Володя узнал эту девочку.

А кто же этот парень, с которым она катается на лодке, тогда как с ним, Володей Переписом, даже не захотела разговаривать, с ним, который знает самбо и может побороть любого в классе, с ним, которого в районе назвали «королем ядра» (за первое место на райспартакиаде школьников), с ним, кому предлагала дружить самая красивая в школе девчонка — Валя Кононенко, с ним, который рисует лучше всех в селе!

Оглушенный громом, всматриваясь в ночь ослепшими глазами — после молнии темнота стала совсем непроглядной, — Володя какое-то мгновение недвижно стоял над обрывом с поднятым удилищем в руке, чувствуя, как закипает в нем злое любопытство. «Тьфу, шляпа!» — топнул он вдруг ногой. И, бросив удочку, выхватил из кармана фонарик.

Узкий конус света метнулся, затанцевал над рекой, ловя ускользающую лодку.

Сгоряча Володя хотел было броситься вдоль берега вдогонку. Но тут вновь сверкнуло, загремело, и в темноте да тишине, наступившей после, донесся мерный шум, который приближался из-за реки. Ливень!

Володя натянул на голову пиджак, подхватил удочки и транзистор и во всю прыть побежал к селу.

Лил дождь, и многим снились этой ночью неспокойные сны.

Пупку снился огромнейший сом, который разевал широкую, словно корыто, пасть, намереваясь его проглотить. Володе Перепису снилось, что он гонится вплавь за лодкой, а в ней уже не беленькая девочка с парнем, а два шпиона, стреляющие по нему из бесшумных пистолетов. Наташа видела курсанта Игоря. Он ушел в заграничное плаванье и даже не попрощался с ней. А Тане снилась тревога; нечто красное нависало над ней, девочка вскрикивала во сне, и тетя Клава Лемешиха обеспокоенно подходила к спящей и прикладывала к ее лбу ладонь.

Не спали в селе двое. Дед Крейда сидел под крышей зернохранилища и, держа между колен дробовик, вспоминал далекую юность и красавицу Марфу, не захотевшую пойти за него замуж.

И не спал, конечно, Витя. Он лежал на сене, запрокинув руки за голову. Над ним тонко звенел невидимый комар, за дощатой стенкой сарая стучал по листьям кукурузы дождь. И под его шум Витя вспоминал и вновь переживал все, что случилось сегодня. Как встретился на лугу с Таней, как плыли в лодке и рвали лилии на озере, как убегали от дождя и как дождь все же их догнал. Как Таня споткнулась и упала в грязь; потом они в темноте со смехом, дрожа от холодных струй, хлеставших по лицу, собирали рассыпанные цветы. А когда снова побежали, Таня вдруг попросила: «Дай руку, а то я снова брякнусь». И он осторожно держал ее узкую теплую ладонь, напуганный этим неожиданным счастьем, чувствовал себя сильным и смелым, способным защитить беловолосую девочку, хотя ему совсем не хотелось с кем-либо встречаться. Они добежали наконец до переулка, где жил дядько Лемеш, промокшие насквозь, и остановились под вязом, и тут Таня, не забирая своей руки из его руки, вдруг сказала со сладким ужасом: «И-и-и, а этюдник? Забыла на речке… Вот голова!»

«Я сейчас сбегаю, — решительно сказал он. — Скажи только, где он лежит?»

«Ты что, Витька, с ума сошел? Не смей! Его в темноте все равно не найдешь. Я завтра сама схожу. И ничего с ним не случится. Он закрыт».

…Вспыхнула молния, огнисто обозначив на мгновенье рисунок щелей.

Сон не шел. Полежав еще немного, Витя соскользнул с сена, вышел во двор.

Дождь уже прекратился; с глухим ворчанием гроза удалялась. В саду было тихо, только изредка падали с деревьев тяжелые капли.

В траве тускло белели сбитые яблоки. Витя подобрал несколько штук и бегом возвратился в сарай. Снова взобрался на сено и стал есть яблоки, пока не почувствовал, что глаза начинают слипаться.

Утром, отправляясь за водой, Наташа заглянула в сарай — постель на сене была пустой.

— Ого! — удивилась она. — Куда это наш мужчина так рано смылся?

А Витя в это время, изо всей силы нажимая на педали, подпрыгивая на кочках, мчался по росистому лугу.

Этюдник лежал возле куста чернотала. Рядом — два мокрых листа бумаги с расплывшимися разноцветными пятнами на них.

Витя завернул этюдник в мешок и привязал к багажнику. Листы сложил и спрятал за пазуху.

Он подъехал к двору Лемешов и, не сходя с велосипеда, заглянул сквозь щель во двор. Таня, поднявшись на цыпочки, доставала с жерди возле хаты полотенце. По двору бегал поросенок. Дядя Лемеш отбивал косу.

С полотенцем на плечах Таня пошла к умывальнику. Витя обрадовался, когда увидел, что Лемеш приставил косу к стене и направляется к хате. Теперь можно окликнуть Таню. Однако Вите вдруг не хватило смелости. «Сейчас, сейчас», — говорил он себе. Но в эту минуту появилась тетя Клава и начала загонять поросенка в сарай, а Таня ушла в хату. Ну вот! Витя выругал себя. Ну, ничего, пусть только она вернется, он сразу же позовет…

Минуты бежали, а Таня не выходила. На улице запестрели женские платки, заурчала машина, где-то недалеко кричали: «Мари-ина-а-а! Тебе сегодня на лен!» Люди шли на работу, и торчать под чужим двором было неловко, любой мог зайти в переулок и заметить его.

Выждав, когда тетя Клава повернулась к воротам спиной, Витя сунул этюдник под калитку, а потом развернул велосипед и выехал из переулка, жалея, что так и не посчастливилось увидеться с Таней.

Однако они повстречались под вечер того же дня.

Витя с Валькой возвращались домой из бригады. Они спешили: сегодня кино и надо было успеть на детский сеанс.

— …Пробрались мы к окну, послушали — в самом деле, храпит. Даже во дворе слышно, — рассказывал Валька. — Ну, мы тогда нарвали больших лопухов и залепили стекла. Пусть проснется, посмотрит в окно — еще темно, и дальше дрыхнет. Так и вышло: до самого вечера спал…

Витя посмеивался, как вдруг знакомый апельсиновый сарафан опалил ему глаза. Первым его желанием было спрятаться за Вальку и так пройти мимо. Но Таня уже спрыгнула с перил моста и двинулась навстречу.

— А я тебя жду. Здравствуй!

Валька громко кашлянул.

— Гм! — и деланным голосом: — Витя, вас ожидают. Тогда я побежал. Ты, конечно, в кино уже не идешь?

— Почему? Иду. Я тебя догоню, — буркнул Витя.

Немного отойдя, Валька загорланил:

Вівчаря в садочку,

В тихому куточку

Жде дівчина, жде…

Таня покраснела и нахмурила брови. Витя тоже смутился.

— Он что, немного того? — она повертела пальцем у виска.

— Ага, — мстительно подтвердил Витя.

— Оно и видно.

Таня резко сдула со лба разлохмаченную ветром челку. Потом посмотрела на Витю и улыбнулась:

— Это ты этюдник принес?

Витя кивнул головой.

— Я так и подумала. Спасибо.

Он столкнул ногой камушек в канаву. Камушек звонко булькнул.

— Ты в кино спешишь? Что показывают? «Над Тиссой»? Разве ты еще не видел? Я давно смотрела.

— А у нас не было.

— А я хотела тебе свои рисунки показать. Ну ладно, в другой раз. — Она помолчала и сказала живо: — А знаешь что? Приходи завтра утром на речку. На то же место. А я возьму их с собой. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Витя, унимая буйную радость. — Тогда я побегу. Валька будет ждать.

Клуб был переполнен, на экране неутомимый пограничник с собакой гнал сквозь дебри запыхавшегося шпиона. На скамье рядом с Витей уселся подвыпивший шофер-пожарник Соломаха. К концу фильма он громко захрапел. Сначала все засмеялись, потом начали шикать и его хотели вывести, но вспыхнул свет — фильм окончился.

На улице Валька толкнул Витю в бок:

— Так о чем вы с ней беседовали?

— С кем? — Витя сделал вид, что не понимает. Он ожидал этого вопроса.

— Знаешь с кем, не притворяйся.

— А-а… Беседовали. О том, что у тебя в голове мухи, беседовали.

— Во даешь! — захохотал Валька. — Вывернулся! Ноль один.

Прощаясь, он предложил:

— Пошли завтра утром удить.

— Я телевизор разбирать буду с отцом, — соврал Витя.

— Ну, как хочешь. Будь!

— Будь!

ВАКСА, ПОТАП, ДИК И ВАЛЕРА

Чуть брезжило. Земля была сырой. И серые листья на деревьях. А небо — стеклянно-зеленоватое. По селу хрипло пели молодые петушки. На улице ни души. Две стайки утят молчаливо и деловито ковыляли к болоту. Да захлебывались щебетаньем ласточки на проводах.

Чувствуя легкий озноб, который бывает, когда встанешь очень рано, Витя вприпрыжку, словно заяц, побежал улицей.

Услышав топот, злобно залаял пес во дворе Марии Доброскок. Этого пса ненавидели все хлопцы и при случае бросали в него палками и камнями. Но Витя миролюбиво свистнул собаке — у него было хорошее настроение. Одно, правда, немного беспокоило: нужно незаметно проскочить мимо Валькиного двора. Витя и поднялся поэтому так рано, чтобы случайно не встретиться с другом, если тот надумает встать тоже так рано.

Утреннюю тишину всполошил грохот мотора. Витя отскочил к забору, поднял вверх удилище.

Раскидывая в стороны увлажненный песок, протарахтел мотоцикл. На багажнике — большая кошелка, закрытая дерюжкой. Мотоцикл промчался, оставив светлую бороздку в песке и бензиновый чад в воздухе. Наверное, кто-то в Седнев поехал, на рынок. Сегодня же воскресенье.

Валькин двор Витя проскочил без приключений, и настроение от этого у него стало совсем хорошим.

Над неподвижной рекой дымился туман. И гуси на воде словно кусочки ваты. Птицы приглушенно гоготали. Иногда пронзительно вскрикивал гусак.

Миновав мост, Витя заколебался — идти берегом или напрямик, сквозь чертополох и кусты. Подался напрямик, и когда снова вышел к речке, понял, как хорошо он сделал. На излучине виднелась красная ковбойка. Такая рубашка была только у одного человека: следовательно, Валька поднялся еще раньше.

Валька был хорошим другом. Но сейчас Витя не желал с ним встречаться. И снова нырнул в кусты.

Горизонт на востоке замерцал горячим блеском. Туман испуганно засуетился и, колыхаясь, как белое привидение, поднялся вверх. Взошло солнце. В реке забултыхали окуни, распугивая рыбью мелочь.

Прошло стадо. Потом еще одно. Проплыл дядька в лодке. Витя поймал с десяток красноперок и плотвичек. И наконец увидел на лугу светлый одуванчик, который плыл над кустами, то исчезая, то появляясь.

И вот легкое хлопанье сандалий за спиной. Оглянуться или сделать вид, что не слышит?

— Привет!

— Здравствуй… — Он поднялся и первое, что увидел, — глаза. Синие, веселые. Синяя куртка, в которой была Таня, подчеркивала их синеву.

— Ой, как я торопилась! Ты давно ждешь? Ты знаешь, попросила я тетю разбудить меня в полшестого, а она не разбудила. Пожалела. Ты представляешь! — Она протянула это так горестно, что Витя засмеялся.

Таня держала в руке большую клетчатую папку и покачивалась на носках, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы.

— А где же твоя рыба? Это? — Таня выдернула из воды кукан. — Ого! На уху наберется. У тебя спички есть?

— Есть, — сказал Витя, — но для ухи нужен еще и котелок.

— Жаль. А то можно такую уху приготовить!

Таня облизнулась и снова опустила кукан в воду. Потом развязала папку и достала стопку листов.

— Сначала посмотри наших домашних зверей.

На первом рисунке была собачья голова — черная, с оскаленной пастью.

— Это Вакса. Сибирская лайка. Нам ее дядя привез. Правда, страшная? Я не могла выдержать ее взгляд. Но она только внешне такая свирепая, а на самом деле добрая-добрая. Ей было у нас тоскливо. Я с Виталькой — в школу, папа с мамой — на работу, а ее запирают в комнате, и она воет. А когда мы зимой выводили ее погулять, она с такой радостью барахталась в снегу. А потом воткнет нос в снег и бежит, вроде пашет носом… Отдали ее знакомому лесничему.

Таня протянула Вите второй лист и придвинулась ближе. Витя затаил дыхание.

— А это — Потап.

На Витю неприязненно смотрела лохматая и курчавая, словно хризантема, собачка с бородой.

— Вот он еще…

На этот раз Потап выглядел смешно: стоял на задних лапах, стриженный и в тельняшке.

— Вернее, Потапиха. Мы-то сначала думали, что это он, а Потап вдруг ощенился… Злюка, меня кусала. Жалко, ее машина во дворе задавила.

Потом Таня показала Дика, рыжую красавицу овчарку. Его держал за шею веселый парень, а Дик лукаво отворачивался.

— Это Виталя его держит. А это… — Таня на мгновение запнулась, — Валера. Виталькин товарищ. Они сейчас по Прибалтике путешествуют.

Валера высокомерно сидел на стуле, скрестив руки на груди.

— Это груша. У нас во дворе. Виталька ночью — днем дворник гонял — спускал меня на веревке с балкона на нее. А утром мы приносим матери завязь и требуем: «Свари варенье!» А вот натюрморт…

Таня случайно коснулась Вити локтем, и его словно обожгло. Он старался смотреть только на рисунки, но их держала тронутая легким загаром рука, тонкий пальчик водил по листам. И он даже обрадовался, когда просмотр рисунков закончился.

Таня прошлась вдоль берега и, вернувшись, сказала, что ей не хочется рисовать и хорошо бы пойти куда-нибудь в другое место, где глуше и интереснее. Витя сказал, что можно на Черторый.

— Черторый? — оживилась она. — А что, его сам черт рыл? Пойдем. Ради одного названия стоит сходить, даже если там нет ничего интересного.

— Неинтересно? — возмутилась у Вити вся его рыбацкая гордость, и он начал рассказывать, какие легенды ходят о Черторые, и у Тани сложился приблизительно такой образ этого места.

…Где-то далеко в луговой глуши, за старым торфяником, этот таинственный омут. Черный и такой глубокий, что вода в нем как лед. Берега обрывистые, а на них — столетние дубы. На дне омута, как оборотни, лежат сомы. Громаднейшие. Черные. Обросшие водорослями и рыбацкими легендами. Они прямо среди бела дня всплывают на поверхность и хватают все подряд — гуся так гуся, корову так корову…

И она нетерпеливо повторила:

— Пойдем!

ЧЕРТОРЫЙ

И они пошли. Сначала вдоль реки. Потом мимо Петровского озера. Вдоль ручья. Через ольшаник.

Шли и разговаривали о разном. О школьных учителях. О том, кто лучше — хлопцы или девчата (к согласию не пришли). О том, какой кому нравится цвет (ей — голубой, а ему — цвет освещенных заходящим солнцем облаков). О рыбе пирании, которая нападает на людей и животных. О японских стихах хокку (Витя краснел, потому что никогда не слыхал о таких).

И еще он узнал от Тани, что самым первым на земле художником была женщина, которая, провожая своего мужа на войну, вырезала ножом его контур на стене пещеры. И что он, Витя, добрый, потому что у него широко расставленные глаза, но не очень волевой, потому что подбородок слабо выдается вперед. И что он похож на… собаку.

Тут Витя хотел обидеться, но Таня сказала, что все люди похожи на кошек или на собак. Вот она, например, похожа на кошку. Это, собственно, не внешнее сходство, а по характеру. И они начали перебирать своих знакомых. И верно, оказалось, почти всех легко можно было классифицировать так.

А вокруг все было таким прекрасным! И слепящее солнце над зеленым миром. И марево над лугами, катившее прозрачные волны по горизонту. И две белые изогнутые шеи аистов, опустивших клювы в озерца. И серебристая камышевка, словно бабочка, трепетавшая над кустом. И даже бледно-желтая лягушка, которая перепрыгнула тропинку.

Крякали утки, трещали в траве кузнечики, зудели над ухом комары, смех звенел флейтой…

А ольшаник чем дальше, тем становился выше и гуще. Стоял стеной, обрызганный красными волчьими ягодами. Кое-где в траве мелькал синий колокольчик. Рядом за кустами струился Снов с его лозняками и кувшинками, с его мелями, плесами, обрывами.

Иногда стена кустов раздвигалась — и в глаза било слепящим плеском воды.

И снова дебри. Комариные метели. Тревожное цоканье дроздов. Неистовствовали оводы, прочерчивая вокруг Вити и Тани воинственные орбиты, с басовитым жужжанием ударяли в лоб. Среди кустов желтели солнечные лужи.

Начались кочки. Запахи прелого аира, багульника, болиголова дурманили голову. Булькала, вздыхала теплая жижа, оставляя на ногах черные чулки.

— Черные чулки с белой пяткой, — шутила Таня, вытирая ступню о кочку. — Последний крик моды.

Уж, мягко упавший с ветки, заставил ее с визгом отпрянуть назад. Уж резво шмыгнул в траву, но Витя удилищем успел придавить ему хвост и схватить пальцами возле головы.

— Смотри! — сказал он Тане, отбежавшей метров на пять, и пустил ужа за пазуху.

Таня взвизгнула.

— Выбрось немедленно! Слышишь, иначе я возвращаюсь обратно.

Витя выпустил ужа в кусты.

— Ненормальный, — ворчала Таня, обходя подальше это место. — Почему вы, мальчишки, такие ненормальные?

Однако в ее голосе было скорее одобрение, чем осуждение. И Витя тайком улыбнулся.

Потом они перешли юркий ручей, пробрались сквозь жгучую двухметровую крапиву на старом торфянике, сквозь тальник, поднялись на крутой песчаный бугор — и сразу же ветер, прилетевший с приволья, взлохматил им волосы.

Они стояли на макушке горы, под одинокой криволапой сосной, над ними плакал кулик-турухтан, а внизу по лугам, искрясь колючим серебром, извивалась река, там жалобно кричали чайки, то падая к воде, то взмывая ввысь. Возле горы река раздалась, словно большущий удав, это и был Черторый.

Омут с первого взгляда понравился Тане, но еще больше понравился, когда ребята, утопая по колено в горячем песке, спустились к самому берегу и очутились с глазу на глаз с ним. Когда увидели в толще воды темные дубовые колоды. И полосатых красноперых окуней, которые, уткнувшись в обрыв, неподвижно стояли, словно кинжалы, воткнутые в стену по самую рукоятку. И трех огромных, как подносы, лещей, которые разгуливали у берега, лениво ковыряясь тупыми рылами в иле. И полуметровый скелет какой-то рыбы на суше. Потом одна из темных колод качнулась, зашевелилась и медленно ушла вглубь…

ТРИ ПИСЬМА

Прошло полдня. За это время ловкая рыба сдернула с Витиных крючков не одного червяка и кузнечика постаскивала, но и многим рыбешкам пришлось навсегда распрощаться с родной стихией — среди них и головастому, с мраморно-серым брюхом сомику, который сейчас лежал на берегу в лужице и сердито шлепал хвостом, разбрызгивая последнюю воду. Многим клешневатым ракам пришлось, несмотря на отчаянное сопротивление, оставить подводные норки и явить белому свету свою неуклюжесть. За это время Таня успела сделать набросок пейзажа, успела нарисовать Витю (ему пришлось узнать, что такое позирование: сначала было приятно, а потом тело задеревенело, а поднятая рука с удилищем нестерпимо заболела), успела искупаться и облазить весь берег, успела потерять и найти свои сандалии.

— Ах вы нехорошие! — корила она их, вытряхивая песок.

Из сандалий выпал неуклюжий жук. Понаблюдав, как он, смешно пятясь, зарывался в песок, Таня встала. И тут увидела вдали острую верхушку какого-то ажурного сооружения, возвышавшегося над зубчатой стеной сосен.

— Витя… — начала она вкрадчиво и умоляюще.

Съедены вареники с вишнями, закопана рыба в мокрый песок (чтобы не испортилась и чтобы коршуны да вороны не разворовали), брошен последний взгляд с песчаного бугра на Черторый, где в это время чайка, спикировав на воду, демонстрировала, как следует хватать разиню верховодку, и вот они уже бредут через луг, по пояс в траве, держа курс на вышку.

На зеленом пригорке стоят суровые аисты в черно-белых жилетках. Двенадцать птиц. Один чистит перья. Сунув пальцы в рот, Витя свистит. Аисты поворачивают к нему клювастые головы. Потом не спеша отлетают метров на тридцать и опускаются на болотистую низину.

— Смотри, как садятся, — говорит Таня. — Они выставляют вперед ноги. Словно самолеты выпускают шасси.

Приземлившись, аисты сразу же деловито бьют клювами между кочек — охотятся на лягушек.

Кусты обступают луг и наконец вовсе поглощают его.

Непроходимо. Хлюпает под ногами жижа. Кивает рогоза коричневыми головами, окруженная зелеными мечами листьев.

Пур-рр! — взлетела утка. Где-то поблизости ее гнездо.

Витя сунулся было поискать — провалился по пояс в скрытую травой трясину.

Они давно уже потеряли из виду вышку, шли наугад, а заросли никак не хотели кончаться, казалось, из них не выбраться.

Но вдруг земля круто пошла вверх, болото кончилось, ольшаник сменили сосны. Витю и Таню окутал запах сухой хвои и муравейников; над головами лениво заворковали горлинки. Прямо перед ними была узкая просека — щель в стене сосен, — и в конце ее, на горе, маячила вышка.

И они начали подниматься, скользя на опавшей хвое, раздвигая веер папоротников, обходя удивительные цветы: фиолетовая кисточка, отороченная понизу желтыми лепестками, — ломая сухой валежник.

И вот на крохотной полянке, усеянной желтым песком, — бревенчатая острая пирамида, вонзившаяся в небо.

— Будто космическая ракета, да, Витя?

Внутри пирамиды — двойная лестница.

— Сними сандалии, — сказал Витя. — И не смотри вниз.

— А ты не командуй!

Напряженные руки цепко хватаются за перекладины. На мгновение останавливаясь, Витя поглядывает вниз. Таня подымается следом. «Не боится», — тепло думает он. И хватается за следующую перекладину.

Голова уперлась в круглый дощатый потолок. В нем — люк. Крепко вцепившись в лестницу левой рукой и обхватив ее обеими ногами, Витя правой рукой, поднатужась, поднял крышку — и он уже на крохотной круглой площадке, огражденной перилами. Он наклоняется над люком и встречается с огромными от страха и восторга глазами. Витя подает руку Тане.

Неуверенно, чувствуя легкое головокружение, они распрямляются — прямо перед ними неожиданно открывается громадная ширь присновской поймы, коричневатой от обожженных солнцем трав. С голубыми полосами реки, которые причудливым пунктиром определяли ее извивающееся русло. С окнами озер. С ярко-зелеными островками болот. А на юг, на север и на восток необозримо — лес. Только кое-где разбросаны белые кубики — хатки лесных деревень.

Здесь не гудели комары и оводы, не шуршали змеи, здесь не было затхлого болотного духа, хмурые дебри не заслоняли горизонт — все это осталось далеко внизу, здесь был только ветер. И огромное небо, в голубой бездне которого крошечный самолет тянул снежно-белую ленту. И солнце. И рядом с Витей стояла девочка, и ветер раздувал ее волосы, и глаза ее нестерпимо синели.

— Ой, — сказала Таня и схватилась за Витину руку, — как раскачивается эта вышка… Или это голова кружится? Лучше я сяду.

Она села. Закрыла глаза.

— Словно в самолете летишь. Даже слышу, как моторы гудят.

Витя тоже слышал. Звук приближался. Из-за леса вынырнула «пчелка». Она с грохотом пронеслась над головой.

Таня помахала ей рукой.

— Такая малютка… Папа называет ее «карманным самолетом». Ты как считаешь, нас заметили?

— Наверное.

— Вот, думают, два чудака сидят. А ты на самолете летал?

— Нет…

— А я летала. Много раз. К папе в Москву, когда он там в академии учился. — Таня обхватила колени руками. — Ему без нас там было скучно. Я целый год жила у него в общежитии. Зайцем. Папины друзья называли меня «маленькой хозяйкой большого дома». Это еще в пятом классе было.

— А сейчас вы где живете? В Чернигове?

— Нет, в Киеве. Смотри, какая бабочка!

Огромный махаон, покружив вокруг вышки, полетел прочь. Витя проводил его взглядом.

— Ты почему молчишь?

— А что мне говорить? — Витя пожал плечами.

— «Что, что»! Сказал бы по крайней мере: «Какая хорошая бабочка».

— Еще чего! — ему стало смешно.

— Фу! Грубые все же вы, мальчишки.

Таня сокрушенно вздохнула и поднялась. Погладила круглую колоду, насаженную на столб посреди площадки, — подобие миниатюрного столбика. Прищурившись, взглянула на Витю.

— Хочешь, я тебе что-то расскажу? — Голос ее стал загадочным и торжественным. — Но ты об этом никому… Обещаешь? Нет, ты дай честное слово. В прошлом году мы с папой плыли в Днепропетровск. На пароходе был один летчик. Такой высокий и красивый. Со шрамом на подбородке. Волосы седые. Он поседел, когда сажал во время аварии самолет. Он часто играл с папой в шахматы. Когда приходил к нам в каюту, всегда приносил мне цветы. Представляешь: на корабле — и цветы. И где он их брал? Однажды он захотел и со мной сыграть. И проиграл. Нарочно. Я разозлилась. Страшно не люблю, когда мне подыгрывают. А когда мы сходили с папой в Днепропетровске, он на прощанье подарил мне букет тюльпанов. Больших-больших… И хотел поцеловать мне руку. Но я не разрешила. Я записала себе в дневник: «Я не разрешила, чтобы он не подумал обо мне плохо…» Тебе неинтересно? — вдруг спросила Таня, заметив, что Витя высматривает что-то внизу.

— Почему… интересно.

Он смотрел на зубцы сосен и чувствовал, как в нем зарождается глухая неприязнь к тому незнакомому летчику, который поддавался Тане в шахматы и дарил ей цветы.

— Витя, а ты… конечно, ты можешь не отвечать, если не хочешь… скажи…

— Что?

— Ты дружишь с кем-нибудь… ну, с девочкой?

Витя ожидал любого вопроса, только не такого неприятного. Ему не хотелось отвечать.

Неровно, как будто подпрыгивая на невидимых воздушных рытвинах, мимо вышки пролетела птица. В лесу закуковала кукушка.

Таня лукаво поглядывала на Витю. Он начал краснеть. Наверное, она подумала, что он с кем-то дружит, но не хочет об этом сказать. Витя заставил себя энергично покачать головой. Нет!

Кукушка умолкла, зато удод начал жаловаться: «Худо тут, худо тут».

Перед тем как спускаться, Таня предложила оставить записку.

— Или нет. Лучше напишем друг другу письма. И спрячем в эту щель. Здесь даже дождь не достанет. А на следующее лето я снова приеду в ваше село. И мы поднимемся сюда и прочтем: ты — мое письмо, а я — твое. Правда, здорово?

Взяв карандаш, Витя задумался. То, что ему хотелось бы написать, он не осмеливался даже мысленно сказать, потому что ему казалось, что тогда Таня сразу догадается. Есть же там всякая телепатия… Что же тогда написать? Может, какую-либо «хохму»? Он вдруг вспомнил глупое присловье Кузьменковой Сони «Привет тебе в шляпу». И написал: «Привет тебе в шляпу от старого летчика».

Когда они оказались внизу, Таня, откинув со лба прядь волос, подозрительно взглянула на Витю.

— Э, а ты не поднимешься раньше? Не смей! — Она погрозила пальцем. — Поклянись, что не сделаешь этого. А теперь пойдем. Что, снова через болото? — Она поежилась: — Бр-р-р!

— Нет, пойдем лесом.

— А рыба?

— Я вечером съезжу на велосипеде и заберу.

На лесном хуторе они выпили воды. Родниковая вода была кристально-чистая и на вкус жесткая.

Хутор — несколько хат. Безлюдно, только в одном дворе на лавочке, скрестив руки, неподвижно сидела коричневолицая бабка в широкой юбке, в вышитой белой рубахе, в чепце. На огороде бродили гуси, увидев людей, настороженно подняли головы.

А вокруг такая вековечная тишина — даже не верилось, что где-то на земле сейчас грохочут машины, кричат люди, играет музыка. Даже соловьи, которые пели в лесу, не нарушали этой тишины.

Из-под ворот выкатился лопоухий неуклюжий щенок, и, радостно вертя хвостом, бросился к Вите и Тане — наверное, скучно ему было на этом безлюдном хуторе. Таня приласкала его, и он заковылял за ними вслед. За хатами легонько волновался клочок ржи, перевитой цветущей викой, васильками, какими-то фиолетовыми лесными цветами; у обочины дороги — несколько крестов. Кладбище.

Когда вышли на гать — четыре жерди через ручей, — черные короткие тени с плеском бросились к берегу. Закатав штаны, Витя ступил в воду и начал руками ловить рыбу. Таня со щенком бегали на берегу, буйно радуясь, когда он выбрасывал им трепещущих серебристых рыб.

Вдруг Витя почувствовал острую боль в пятке. Он поднял ногу. Из ранки текла кровь. Витя выбрался на берег и сел на траву.

Таня подбежала к нему.

— Что такое? Ой, ужас какой! — вскрикнула она.

Пятку остро пекло. Витя вяло улыбнулся:

— На стекло, наверное, напоролся.

Таня присела и начала носовым платком вытирать кровь, но она не останавливалась. Витя придвинулся к воде и ополоснул ногу. Таня выдернула из кармана куртки цветной платок, быстро перетянула ногу.

— Держи вот так, — и метнулась по дороге к хатам.

Щенок весело помчался вслед, хватая ее за ноги: решил, что с ним играют.

Вернулась Таня без щенка, но с куском чистого белого полотна и бутылочкой спирта. Промыла рану. Витя затаил дыхание, чтобы не закряхтеть.

— Очень болит?

Чудачка, неужели она не знает, что мальчишки никогда утвердительно не отвечают на такой вопрос?

Конечно, нет. А сейчас улыбнемся. По возможности небрежнее…

О, эта дорога, когда у тебя распорота пятка, а домой идти несколько километров, — какой длинной, какой надоедливой она бы показалась, если бы рядом не шел кто-то, если бы этот кто-то не смотрел на твое ковылянье как на героические усилия, если бы в синих глазах не светилось сочувствие, если бы тебя время от времени не спрашивали заботливо: «Больно?» А так даже приятно было чувствовать себя пострадавшим. Витя иногда нарочно хмурил брови, чтобы снова перехватить Танин сочувствующий взгляд.

Наконец лес начал редеть, и Витя заволновался: здесь их могли увидеть, а ему этого не хотелось.

— Пойдем сюда, так ближе, — он показал Тане на тропинку, через песчаный карьер, хотя так на самом деле было дальше, но там вряд ли встретишь кого-нибудь.

Однако возле карьера, как будто нарочно, стоял грузовик; двое мужчин бросали песок в кузов. Опершись на лопаты, они смотрели на Витю и Таню, и идти под их взглядами было неприятно. Хорошо, что машина стояла далеко, и Витю вряд ли узнали. Возле моста было пустынно, только мальчуган сидел на перилах и дергал куцым удилищем. Когда они перешли мост, мальчишка что-то крикнул, но тут плотвичка, которую он выбросил через голову на мост, заставила его забыть обо всем на свете.

Солнце уже пряталось за крайние хаты, над дорогой висела туча пыли — брело с лугов стадо, впереди шел бородатый парень с кнутом. Это был чудаковатый пастух Грицко по прозвищу «Атытамбыл?». Когда кто-нибудь начинал что-либо рассказывать, он всегда останавливал: «А ты там был?» Грицко на ходу разучивал танец «летка-енка» и по этой причине выделывал ногами смешные кренделя, а пастух Кузьма немилосердно его ругал, потому что коровы шарахались во все стороны.

Таня смотрела на пастуха-танцовщика и хихикала; Витя тоже оглядывался, но у него была своя забота: они уже подходили к крайним хатам и он лихорадочно соображал, что бы такое придумать, чтобы не идти с Таней через все село.

Тем временем они миновали первую хату, возле второй Витя оглянулся назад и заметил, что сквозь стадо пробираются два велосипедиста, а когда поравнялись с третьей, Витю словно стегнули: впереди возле колодца виднелась гурьба ребят, и тогда Витя решился.

— Чуть не забыл! — И хлопнул себя по лбу: — Мне же обязательно надо к дедушке сейчас забежать.

Витя махнул рукой на улочку, которая вела в сторону Теремцовки, и поспешно, чтобы Таня не надумала идти с ним, стал прощаться.

Протянув ему руку, Таня велела промыть ранку марганцовкой, смазать зеленкой, а завтра обязательно сходить в медпункт.

— А когда заживет, мы еще попутешествуем, правда же? Ты только заранее предупреди меня.

Они договорились, что Витя положит записку под камень, который лежит в проулке Лемешевых, и он торопливо заковылял в улочку, где взаправду жил его дед, но к которому он вовсе не собирался заходить.

Витя отворил калитку и увидел отца, старательно подметавшего двор. Должно быть, с матерью поссорился. Когда они ссорятся, отец берет метлу и подметает двор. Чтобы успокоиться.

— Где ты шляешься?

— Удил, а что?

— А то, что полагалось бы по крайней мере предупредить, если пропадаешь целый день!

На это лучше промолчать.

— Хотя бы рыбу принес…

И на это лучше промолчать. И вообще, папа, довольно сердиться. Неужели вы забыли, как когда-то в детстве убегали из дому, на Донбасс, сами же вы рассказывали? Разгладьте морщинку между бровей. Вам больше к лицу обычное беззаботно-веселое выражение. А рыба сейчас будет, успокойтесь. Сейчас вскочим на велосипед, и вы не успеете глазом моргнуть, как она будет здесь. И не только рыба, но и ваши любимые раки. А вы тем временем лучше помиритесь с мамой — вот она как раз вышла на крыльцо, такая же хмурая, как и вы. Видите, как сердито толкает с порога кошек?

И вообще, отчего вы все на меня так искоса смотрите? Неужели и вы, мама, будете меня ругать? Лучше приготовьте чугунок, да перца, да лаврового листа — через час мы такую уху состряпаем! А кошки, кстати, не виноваты: зачем было так беспечно оставлять мясо! И не смотрите на мою ногу с такой жалостью, как будто ее, по крайней мере, по колено отрезали… А ты, Наташа, не улыбайся иронически. «Снова тебе, дитятко, попадет», — говорит твой взгляд. Как бы полезли на лоб твои лохматые бровищи, если бы ты узнала, что твой братец целый день ходил с девочкой, в которую он, кажется… Не будем, как ты говоришь, уточнять…

Витя вывел велосипед на улицу. Сначала ехал медленно, оберегая раненую ногу, но постепенно забыл о ней, колени подымались и опускались все быстрее, и все быстрее крутились педали, и уже он летел во всю прыть, по песку, по рытвинам, камням. Огненно-красный мохнатый голландский петух, спасая свою петушиную жизнь, отчаянно убегал из-под самых колес. А выскочив на луг, Витя отпустил руль, заложил руки в карманы.

Пахло прохладой и аиром, сороки раскачивались на верхушках кустов, мелькали за кустами звездочки рыбацких костров, ветер свистел в ушах, и дорога, как пьяная, падала под колеса, и сладко было мчаться вечерним лугом, а еще слаще потому, что сегодня был такой необыкновенный день, что по этой дороге они с Таней только что прошли, и сейчас он как бы повторял прекрасное путешествие.

Витя не знал, что тогда, когда он прощался с Таней, в гурьбе ребят у колодца произошел такой разговор:

— О! Смотри, что там за парочка на углу?

— Сейчас узнаем. Ах ты черт! Кавалер смылся.

Девочка шла по улице одна.

— А-а-а… это, кажется, та, с которой Перепис познакомился.

— Так, может, он с ней и стоял?

— Не-е, он дома сидит, я видел.

Таню обогнали два велосипедиста. Это были Бобер Петро и Пупок.

Девочка прошла мимо ребят молча, настороженно и немного горделиво. И почему-то никто не бросил ей вдогонку въедливого слова.

— Кто с ней был, не заметили? — спросили Бобра и Пупка, когда девчонка отошла.

— Не-е.

— Жаль. А ну, Пуп, катани на Теремцовку. Посмотри, кто свернул в проулок.

— Дед Почепня, — сообщил Пупок, вернувшись.

— Тьфу, дурная дыня!

— Хлопцы! Знаете что, надо все же узнать, кто с ней ходит?

— Давайте. И устроим им представление.

— Она у Лемеша живет, — сообщил Пупок, лишь бы как-то оправдаться перед ребятами.

— Знаем без тебя. А ну мотай отсюда, мелкота!

— Обожди, не гони его. Мы ему сейчас дадим задание. Слушай…

Не знал Витя того, что дома Таню ожидало письмо, которое очень насмешило ее и в котором брат Виталя сообщал о своем приезде.

В ПОЛДЕНЬ НА ПЛЯЖЕ

Солнце жгло со всей июльской силой. Солнце било в речку, дробясь о ее ребристую синюю спину, разлетаясь на миллионы ослепительных осколков, белым огнем пламенело на никеле велосипедов, лежавших на траве, шоколадило кожу ребятам, которые валялись на песке, изнеможенно раскинув руки.

Хлопцам наскучило загорать. Им хотелось поразвлечься. А тут очень кстати подъехал Петя Масло: во-первых, шуток не понимает, во-вторых, «заводится» легко. Вчера он ловил карасей на болоте, а там вода гнилая, и через несколько часов его тело начало немилосердно чесаться и покрылось волдырями. Петя пробовал мазаться и вазелином, и керосином, и гусиным салом, и одеколоном — ничто не помогало.

И вот сейчас, как только он разделся, сразу же посыпались сочувственные советы:

— Надо козлиной слюной смазать.

— Или лягушачьим молоком.

— Нет, нет! Залезь голым в улей.

— Не слушай, Петя. Смажь лучше маслом.

— Ха-ха-ха! Га-га-га-га!

От злости Петины глаза краснели, словно у кролика, веснушки вокруг носа становились ярче. А хлопцы смеялись еще сильнее.

Витя смеялся вместе со всеми. И вместе со всеми подзадоривал Петю, когда тот бросался то на одного, то на другого:

— А ну, масло дай ему! Э-э, где ему: мало масла съел!

Вместе со всеми топил лодку Толи Жоголка, который выплыл из-за моста. А потом, когда из этой лодки сделали «подводную», нырял под нее. Вместе со всеми прыгал с моста и плавал до посинения, а потом, блаженно расслабив мышцы, лежал навзничь на песке и смотрел в небо, где высоко, в дрожащем мареве, коршун бросался то вверх, то вниз, преследуя мелкую пичугу.

И никто и не догадывался, какое у него скверное настроение, какие невеселые мысли лихорадят его голову.

Вчера он положил под камень записку, а сегодня утром, подхватив удочку и вытащив из отцовского портсигара две сигареты, ушел на знакомый мыс. Он долго ждал, но Таня почему-то не появлялась. Витя выкурил одну папиросу, хотя курить совсем не любил и сигареты взял только для того, чтобы пофорсить перед Таней. Он ловил пескарей и красноперок и все нетерпеливее поглядывал на тропинку, на которой прыгали две черные вороны. Тени становились короче: приближался полдень. И тогда Витя выкурил вторую сигарету, от которой до сих пор кружилась голова, смотал удочку, выкинул в воду пойманных рыб и поплелся на пляж.

Почему же она не пришла? Заболела? А может, не нашла записку? Может, ее взял кто-то?

Солнце слепило глаза, склеивало веки. Резко оттолкнувшись руками от земли, Витя встал.

На песке недалеко стояли и лежали коровы. Некоторые, спасаясь от оводов, забрели по брюхо в воду. Голый мальчонка ходил между коров, хлопал ладонями по бокам — ловил оводов для красноперок. На мосту удил дачник в белом костюме; у него было чудесное бамбуковое удилище, чудесное ведерко, украшенное украинским орнаментом, возле ведерка пиликал транзистор (говорят, музыка привлекает рыбу), но в ведерке не было ни единого рыбьего глаза. А из-за моста доносился звонкий визг. Там на мели вода цвела белыми, розовыми, желтыми панамками: то купался под надзором двух девушек-воспитательниц детский садик из далекого Мурманска, что уже второе лето кряду приезжает отдыхать на сновские берега.

Разбежавшись, Витя плюхнулся в воду. Он немного проплыл и вдруг остановился, пораженный неожиданной мыслью: «А может, Таня не захотела прийти?» Но сразу же отогнал ее, потому что ему не хотелось этому верить.

Купаясь, он услышал отдаленное урчанье моторов. А когда шел на берег, то увидел, как со стороны леса быстро ползли два серых трактора ЛМС[15], которые выкорчевывали кустарник.

— Ого, как прут! — воскликнул кто-то из ребят.

— Как танки.

— Смотри, мчится прямо в болото. Или он дороги не знает?

— Сейчас засядет.

— Дудки! Ты видел, какие у них гусеницы широченные?

В самом деле, тракторы, завывая, выползли на пригорок, и один двинулся напрямик через топкую низину. Второй повернул в обход. Вдруг первый взревел — он напоролся на воду. Попятился и повернул на черную полосу, оставленную в луговой траве вторым трактором.

И вот, подминая землю, сотрясая воздух железным ревом, тракторы выползли к реке, и трактористы, черные от солнца, вспотевшие, с разлохмаченными густыми чубами, начали раздеваться прямо в кабинах. Потом один, с короткими толстыми ногами, спрыгнул с трактора, разогнался и тяжело, перевернувшись на спину, бултыхнулся в воду. Второй, поглаживая волосатую грудь, смотрел вслед товарищу, который поплыл на другой берег.

— Эй, дядя! — крикнул ему Василь Туз. — А вы с трактором прыгайте!

— Что-то я плохо слышу, — отозвался дядька, — подойди ближе.

— Хе! — сказал Туз. Оглянулся на ребят, состроил рожу. — А может, вы подойдете ко мне?

— А что же, — согласился дядька. И проворно спрыгнул с трактора. Мясистый, в длинных, до колен, и широких, как юбка, трусах.

Где уж было ему догнать Василя, худощавого, длинноногого Василя, лучшего бегуна седьмого «Б»!

Уморив тракториста, Василь красиво прыгнул с обрыва. Плавал он быстро. Быстрее всех ребят. А особенно сейчас, когда надо было удирать.

Однако дядька за ним в воду не полез, а как-то смущенно повернул к трактору. И второй тоже возвращался к берегу.

Возле тракторов лихорадочно вздрагивал, пофыркивал резко затормозивший мотоцикл. За рулем сидел мужчина в кожанке и темных очках, бригадир ЛМС; из-за его спины гордо выглядывал Пупок, у которого бригадир квартировал.

— Что это вы вздумали? — кричал мужчина, и его красное округлое лицо багровело. Только оставь вас на час, обязательно что-нибудь выкинут. На пляж машины пригнали — надо же додуматься глупой башкой! Дубенко, — обратился он к трактористу в длинных трусах. — Ты же позавчера обещал, что больше не будет фокусов. А ты, Лебедь…

— Лебедь, — фыркнул Василь Туз, вылезая из воды. — Лебедь-бегемот.

Хлопцы рассмеялись; трактористы не услышали, лениво огрызаясь, они одевались. Но когда Василь, поощряемый смехом друзей, кинул новую шутку: «Подобралась пара: дуб да лебедь», — один из трактористов тяжело посмотрел на него и молча показал гаечный ключ. И Василь решил, что лучше спрятаться за спины ребят.

— Нет, — бригадир решительно рубанул воздух рукой, — отправлю я вас все-таки на станцию, пусть там разбираются.

Он вскочил на мотоцикл и помчался через луг, тракторы загромыхали к лесу, а ребята вернулись на песок, где Володя Перепис — он только что приехал на машине с рыжим мурманским шофером Генкой — начал показывать приемы самбо, которым научил его тот же Генка; а Витя лег навзничь и снова весь ушел в свои невеселые думы.

Сначала он не прислушивался, о чем Бобер и Туз в сторонке допрашивают Пупка. Но одна фраза, которую он отчетливо услышал, насторожила его.

— Да они же к Самошедшему приехали!

Витя навострил уши. Визг за мостом на «мурманском» пляже взметнулся до самых верхних нот — вот-вот перейдет звуковой барьер. Облепленный малышами, Генка гарцевал на песке.

— А из наших никто к ней не заходил? — спросил Туз.

Осторожно повернувшись к ним, Витя увидел, как Пупок отрицательно покачал головой. Потом Туз хлопнул Пупка по плечу, и они вместе со всеми стали смотреть, как Перепис перебрасывал через голову Колю Петренко.

А Витя все никак не мог опомниться. Кто-то, значит, к Тане приехал. И ребята затевают что-то против нее… А может, они знают, что он с ней встречается? Ведь мог же кто-нибудь увидеть их возле речки или в лесу. А может, и его записка попала к ним в руки?

Затаив тревогу, Витя подошел к ребятам.

— Ты не напрягайся, — говорил Перепис Бобру. — Будто ты не ждешь нападения. Стой спокойно.

— Кто же будет спокойно ждать, пока его за загривок схватят? — улыбался Бобер, пригнувшись и выставив перед собой руки.

Однако через мгновение он лежал уже под Переписом, который заламывал ему руку за спину.

— Да пусти же ты, дурак… Больно! — орал Бобер.

Витя напряженно перехватывал каждый взгляд, прислушивался к каждому слову. Однако ничего интересного для себя не услышал.

ДВОЕ ХЛОПЦЕВ, НЕ ПОНРАВИВШИХСЯ ВИТЕ

Если подняться по левому берегу ручья, то, не доходя метров десять до моста, увидишь две вербы и тополь. Деревья стоят рядом, их верхние ветки тесно переплетаются. Если взобраться на самую высокую вербу, то увидишь реку, церковный купол без креста, зеленую крышу школы, телеантенну на хате председателя колхоза. С дерева хорошо видно переулок, в котором живет дядька Лемеш, и его двор.

Вот на эту вербу и взобрался Витя. Он сидел, прижавшись к стволу, и ни с моста, ни с земли его почти не было видно. Он сидел уже больше часа, внимательно наблюдая за переулком и двором, и его время от времени пронизывала нервная дрожь.

И наконец дождался.

Описав гремящий полукруг, в переулок резво влетел мотоцикл. С него сошли трое. Двое из них — незнакомые ребята в одинаковых грязно-желтых куртках, третья — Таня.

Витя впился ногтями в ладони. Ему очень не понравилось, что один из хлопцев, спрыгнув с мотоцикла, шутя присел, и Таня сошла на землю по его спине, как по мостку. Ему не понравилось, что этот хлопец старше его, Вити, выше и ловчее. Ему очень не понравилось, что хлопец походя толкнул ногой камень, под который они с Таней договорились класть записки. Ему также очень-очень не понравилось, что во дворе хлопцы разделись под умывальником до пояса, а Таня неожиданно вылила тому, который повыше, кружку воды на спину и убежала в сад, а хлопец погнался за ней.

Обдирая кожу на ладонях, Витя слетел с вербы и, задыхаясь от обиды, пошел куда глаза глядят.

Он даже не заметил, откуда вдруг перед ним затормозил велосипед.

— А я у тебя был. Где это ты пропадал? — спросил Валька, перегибаясь через раму и, не дождавшись, возбужденно заговорил: — А я в Яремчу завтра уезжаю. В Карпаты.

— Ну и езжай! И отвяжись.

— Ты что, малахольный? — бросил Валька ему вдогонку.

Витя шел прочь подальше от этого ненавистного переулка.

Но через час, когда уже стемнело, очутился возле него.

Вечер был беззвездный, купы деревьев, кустов в саду, подсолнухи на огороде растворились в темноте. И только в коридоре света, падающего из окна, было так ясно, что даже можно было увидеть нежно-зеленые султанчики на еще тощих кукурузных початках и тонкие спирали вьюнка на подпорках. Можно было увидеть и еще кое-что. И это «кое-что» сильно удивило дядьку Лемеша, возвращавшегося через огороды с поля.

Некто по-кошачьи ловко перелез через забор и крался вдоль кукурузы. Крадущийся пересек цветник, и стало видно, что это парень. «За малиной, оглоед, лезет». Дядька Лемеш осторожно положил на землю охапку травы, пошарил вокруг, ища палку.

Хлопец, однако, прошел мимо малины и начал красться вдоль стены к окну.

Из хаты доносился звонкий хохот. На улице кто-то басил:

Вона його цілує,

А він їсть пироги.

Так и не найдя ничего сподручного, дядька решил взять сорвиголову голыми руками. Он начал на цыпочках приближаться к хате. Под ногами хрустнул черепок. Хлопец мгновенно прыгнул в огород — лишь кукуруза зашумела.

— Держи его! — рявкнул дядька Лемеш. — Забегай, забегай со стороны! — затопал он ногами на месте.

Затрещала доска на заборе, мягко ухнуло и — топ-топ-топ! — по переулку.

…І з сиром пироги… —

донеслось издалека.

НА ПОЖАРЕ

В воскресенье, когда Витя с Таней ходили на Черторый, вечером сгорела пожарная машина. Шофер Соломаха и сторож дед Крейда хорошенько выпили. Им захотелось редиски. Они поехали за деревню и врезались в самосвал, стоявший на дороге. Машина загорелась, а Соломаха и дед спрятались в лесополосе. Они выбрались оттуда только тогда, когда примчалась пожарная машина из соседнего села — спасать свою потерпевшую «сестру». Правда, спасать уже было нечего.

Над неудачниками потешалась вся деревня: «Вот это пожарники! Сами себя не смогли потушить. А что, если, упаси бог, пожар?»

А через несколько дней случился и пожар.

…Витя только что разделся и хотел лезть на сено, как вдруг раздались лихорадочные удары колокола. В одних трусах он выбежал во двор и взлетел по лестнице на крышу.

Совсем недалеко, за мостом, пульсировало, призрачно подсвечивая полнеба, апельсиновое зарево. С улицы доносились голоса, истерически взвизгнул мотоцикл. Холодок возбуждения пронизал Витино тело.

Когда он, уже одетый, выскочил на улицу, в темноте был слышен глухой топот, сопенье.

— На Грицаевке! Я вам говорю!

— Нет, дальше. Это всегда так кажется, вроде близко.

— Хху! Не могу больше. А ты беги, беги. Возле моста их догнала машина.

— Быстрее садитесь! — громовым голосом крикнул из кузова тракторист Скойбеда.

В машине было уже полно. Перемахнув через борт, Витя еле втиснулся. А в кузов забирались новые люди.

Вдруг Витя услышал голос, от которого внутри у него все затрепетало.

— Ну, Бьяша! Не толкайся.

На борту появилась Таня. Ее бант белел в каком-нибудь метре от Вити. Подле нее вынырнули две головы, и сразу же легко, словно пантеры, в кузов вскочили двое хлопцев в белых рубашках. Витя догадался: это те, с которыми Таня ездила на мотоцикле. Он попытался пробраться к кабине, чтобы Таня его заметила.

— Ты извини, Танюшик. Разве моя голова умышленно тебя бы толкнула? Ну, стукни по ней! — пошутил парень.

Склоненная голова была совсем близко, и Вите нестерпимо хотелось треснуть по ней кулаком.

— Ну, стукни разок.

— Разве колокольного звона недостаточно? — засмеялась Таня.

Хлопцы немного потеснили людей. Второй сказал Тане:

— Держись за меня.

Подпрыгивая на ухабах и почти беспрерывно сигналя, машина мчалась по улице. Кто-то горячо дышал чесноком Вите в лицо.

— А, черт! — выругался Скойбеда: нависшая над дорогой ветка сбила с его головы фуражку. Витю тоже хлестнуло по лицу.

Машина взлетела на пригорок, и сразу стало видно, где пожар.

— На окраине горит! — крикнул кто-то.

Машина свернула налево, запетляла по переулкам. На лицах задрожали тревожные отблески.

И вот из-за деревьев, из-за хат взметнулось в потоке искр огромное полотнище пламени.

Машина остановилась: все высыпали на землю. Витя подождал, пока слезли Таня с хлопцами, и тогда прыгнул через противоположный борт и по картофельной ботве побежал к горящей хате.

Пока бежал к пожарищу, успел узнать, что горит хата Орины Стволовой, что вначале загорелся хлев, а потом огонь переметнулся на хату, что в хлеву заживо сгорел кабан, а корову успели вывести.

Хлев уже догорал, мужики и хлопцы крюками пытались растянуть остатки стен, сыпали на них песок, лили воду, а над хатой мощно ревело пламя, и к ней нельзя было подступиться.

Недалеко от хлева на сложенных штабелем чемоданах стояла большая бутыль с красной наливкой.

— Главное спасли, — кивнув на нее, пошутил какой-то дядька, но никто не засмеялся.

Витя ухватился за багор, за который держалось уже несколько человек. Они вытащили из раскаленного месива две или три колоды, но тут крюк сломался. И Витя бросился к ведрам с водой — их подносили женщины от колодца. Время от времени он поглядывал на соседнюю хату, где краснел Танин свитер и белели две рубашки. Потом рубашки исчезли, и Витя увидел ребят уже на другой стороне догорающего сарая: хлопцы что-то швыряли в огонь.

Над пожарищем, заглушая шум огня и человеческие крики, гремел голос тракториста Скойбеды — он подавал команды и проклинал пожарников. Неожиданно его фигура, темная и громадная на фоне огня, появилась с ломом возле хаты.

Витя схватил в руки ведро с водой и, топча кусты смородины, бросился к хате, где Скойбеда ломом вышибал дверь.

Нестерпимый жар обжег лицо. Из дверного проема вырвался трескучий язык огня, и Витя, закрыв глаза, плеснул на него воду.

Сверху упало раскаленное стропило, ударило по ведру, взметнулся вихрь искр, иголками впиваясь в Витины руки и шею. Кто-то сильный дернул мальчика в сторону, потянул за собой.

— Наказания на вас нет… Марш отсюда! — прорычал Скойбеда и дал ему пинка коленом.

С оглушительным визгом примчалась районная пожарная машина, а через несколько минут — вторая. Из соседнего села.

— О, приехали наконец! — насмешливо встретили их.

— Они всегда последние!

Пожарники, не обращая внимания на смешки, молча и деловито раскатили среди картофеля и кустов шланги, которые тут же встрепенулись, наполняясь водой. И вот сильные струи с шипением стеганули по огню. В небо рванулись клубы пара, вокруг сразу потемнело.

Сбив огонь со стен и с края крыши, пожарник, молодой парень в серой форме и каске, взобрался наверх и исчез среди дыма и пара.

— Эй, лезьте сюда с ломом и лопатой! — донесся спустя несколько минут его голос с крыши.

Полез Дмитрий Мишак. Ему подали лом и лопату. Витя тоже хотел полезть, но сначала его оттолкнули, но он все-таки забрался на крышу.

Там было дымно, удушливо, то в одном, то в другом месте выхватывались языки пламени, а меж ними носился с брандспойтом пожарник.

— Туда нельзя! — крикнул он Вите, направляя струю на восточный угол. — Там прогорело.

И сразу же повернул струю, стеганув по дереву, на котором вспыхнула листва.

На чердаке хранилась мякина, огонь крепко засел в ней и время от времени пытался прорваться.

Витя с Мишаком разгребали эти укрытия огня, а пожарник подавлял его водой. Верхние раскаленные стропила сбрасывали вниз, сопровождая грозным окриком: «Берегись!»

Витя чувствовал себя как в кратере вулкана. Весь в саже, мокрый, брюки начинали тлеть. А тут еще пожарник, не видя за дымом и теменью, хлещет по тебе водяной плетью. Эх, жаль, что снизу его не видно! Вот если бы сейчас прожектор осветил их. Чтобы Таня посмотрела и те два хлыща, которые боятся запачкать свои белые рубашки. Ну, ничего, вот он пройдет перед ними такой, как есть: обгоревший, замызганный. Пройдет и даже не взглянет на них…

Когда с огнем было покончено, он прямо с крыши прыгнул в картофель и обошел пожарище, всматриваясь в поредевших зрителей. Ни Тани, ни ее дружков нигде не было. Наверное, ушли домой.

Он сразу почувствовал, как ужасно устал, как печет ободранная кожа на руках и каким неприятным запахом гари пропитана его одежда, лицо, весь он.

Витя выбрался на улицу, но пошел не туда, со всеми, а в противоположную сторону — вниз. К реке. Раздевшись, умылся и немного поплавал у берега. Домой двинулся по лугу. Из-под ног взлетали какие-то птички и с писком бросались в темноту.

— Ну, хорошо, еще посмотрим, — шептал он.

Разве он сегодня не храбро себя вел? И что же? Таня ничего не видела и не знает. Он мог бы даже погибнуть, стоило стропилу упасть чуть ближе.

Он представил, как лежит с разбитой головой, как к его волосам свирепо подкрадывается огонь, а Таня в это время идет домой с теми двумя и хохочет над их шутками. И ему стало жаль себя.

А потом он рассердился. Ну и пусть! Отныне он и не посмотрит на нее! Десятой дорогой будет обходить! Даже думать о ней перестанет.

Но когда спустя день, возвращаясь с работы, он остановился перед двором деда Крейды (сорвать вишен с нависшей над дорогой ветки), и чьи-то руки закрыли ему глаза, и он понял, что это Таня, — сердце его зашлось такой радостью, что он чуть не задохнулся.

— Кто? — спросила Таня, изменив голос.

— Ты.

— А вот и не я, — засмеялась она и опустила руки.

Витя предложил ей вишни.

— Ворованные?

— Те, что на улице, — ничьи.

— Ворованные, говорят, слаще. А ты что, обо мне забыл?

— Я же положил тебе записку.

— А-а, тогда… — Таня немного смутилась. — Ты знаешь, я не смогла. Приехали Виталя и Валера. Ну, брат с товарищем… помнишь, я тебе показывала?

«Валера…» У Вити неприятно заныло в груди.

А еще сильнее заныло, когда на следующий день они шли к лесу, и Таня восхищенно рассказывала:

— Ребята наделали столько шума. Подлетают на мотоцикле. И к тете Клаве — она как раз во дворе была: «Здесь Таня Ружановская?» А я в это время из хаты выхожу. «Ага! Поймалась, птичка. Думала от нас сбежать?» — закричал Валера. И со свирепым лицом ко мне. А тетя Клава перепугалась: «Помогите!» Решила — бандиты. Посмеялись потом. А на следующий день Валера сделал ей сюрприз. Он услыхал, как тетя ругает дядю за то, что тот никак не привезет доски с пилорамы. Он взял машину у того рыжего мурманца — Валера сразу с ним сдружился — и приволок доски. Но когда въезжал в переулок, зацепился за сарай бабы Бугримихи и потянул его. Баба как выскочит! Воображаешь, какой стоял крик. А Валера говорит ей: «Успокойтесь! Сколько стоит этот ваш караван-сарай? Я вам деньги вышлю». Ой, если бы ты знал, что это за Валера-Бьяша… Это его так Виталя прозвал. Чего он только не вытворяет! Однажды загримировался под директора, надел отцовское, такое же, как у директора, пальто и пришел в класс. А тут входит сам директор. Валеру тогда чуть не выгнали из школы…

Лес звенел от мошкары, птиц и ветра. Пахло хвоей и муравейниками. Потом дорога нырнула в веселый березняк, в море бело-зеленого лепета.

— Ты почему молчишь? — Таня искоса взглянула на Витю. — Сердишься?

— Чего бы это я сердился? — Витя пожал плечами.

— Сердишься, сердишься, я же вижу. — Она дернула его за рукав. — Не смей сердиться! — И, заглядывая в глаза: — А ну улыбнись! Ну! — Она требовательно нахмурила брови. — Не так, а вот так. Ну вот, теперь хорошо.

Посреди поляны стоял толстый дуб, он могуче возвышался над окружающим молодняком, и этот дуб Таня решила нарисовать. Но оказалось, что она забыла воду для полосканья кисточки. Витя сел на велосипед и помчался с пузырьком к реке.

Если бы он был повнимательнее, он мог бы заметить, что в кустах на краю поляны мелькнула чья-то тень.

И ТОГДА ОН РЕШИТЕЛЬНО ГОВОРИТ…

Возвращаясь лесной дорогой, Витя проехал мимо жестяного плаката «Жечь костры и курить — преступление. Берегите лес от пожара» и заметил на обочине под кустами несколько запоздалых ландышей. Ему вдруг захотелось сорвать их и отвезти Тане. Он спрыгнул с велосипеда. Смотрит: по тропинке бежит нечто серое и вислоухое. То ли поросенок, то ли пес. Здесь, в этих дебрях?

Витя тихонько положил велосипед и присел. Звереныш, наверно, его не заметил, потому что спокойно бежал к дороге, опустив морду вниз.

Витя не выдержал и бросился ему навстречу.

Зверек ошеломленно поднял морду и вдруг круто повернул обратно, побежал неуклюжим галопом, мелькая серой шубкой с двумя серыми полосками на спине.

«Енот», — догадался Витя.

Енот бежал по прямой, и это была его ошибка. Витя на ходу сбросил сандалии и рванул, как на стометровке. И почти догнал енота, когда тот наконец сообразил свернуть в густую чащу. Пробежав немного, зверек остановился, оглядываясь. Затаился. Наверно, решил, что уже в безопасности. Витя хорошо видел коротенькое рыльце, нюхающее воздух.

И снова погоня. Енот делал круги. Наверное, у него где-то поблизости была нора, и он не хотел от нее отдаляться. Он быстро катился, петляя между деревьев, нырял в папоротник, а Вите было тяжело ветки и стволы преграждали ему путь. Треснула, зацепившись за сучок, рубашка. Замелькали перед глазами солнечные пятна.

Босыми ногами Витя напоролся на колючий валежник и присел от боли. А когда поднялся, енот исчез. Кажется, вон туда побежал. Там ли ты притаился? Быстрее туда! Пенек. Витя бросился в другую сторону — тоже пенек. Закружился среди деревьев. Енота не было. Жаль! А он уже представлял, как приносит зверька Тане…

С дороги донесся рокот мотора. Витя сразу вспомнил, что бросил велосипед. Как бы машина не проехалась!

С расстегнутым воротом, вспотевший, в разодранной рубашке, он выдрался из дебрей.

Перед велосипедом стоял мотоцикл. Опираясь одной ногой на землю, на нем сидел дядька в черном картузе с кокардой.

— Ты что здесь делаешь? — грозно заорал он.

— Ничего, — буркнул Витя, бегом направляясь мимо дядьки к оставленным сандалиям.

— А ну стой!

Сунув ноги в сандалии, Витя вернулся на дорогу.

— Это твой велосипед? — спросил дядька.

Лицо в седой щетине, красный нос-картошка, глаза выпученные — прямо тебе карикатура из «Перца». Витя чуть не рассмеялся.

— Мой, — сказал он и поднял велосипед.

— Почему он среди дороги лежит?

— Не среди дороги, а с правой стороны, — уточнил Витя.

— Я объездчик этого квартала Петруня. И ты мне тут не того… Арестую и отправлю куда надо. Я здесь хозяин.

— Не имеете права, — развеселился Витя. — Если бы я курил или жег костер — тогда хватайте.

— Ага. Вот если бы я поймал тебя с папиросой, тогда бы все. Копец. — И тихим голосом, словно сам с собой: — А где же это я? Мне нужно в Бегач.

— Кажется, это туда, — Витя показал вдоль дороги. Дядька завел мотоцикл и вскоре исчез за поворотом. Витя вскочил на велосипед.

«Вот это история! Расскажу Тане — не поверит…»

…На краю поляны стоит несколько прислоненных к сосне велосипедов.

Это удивляет Витю и настораживает. Чьи? А, вот чьи… Возле дуба Таню окружили ребята. Человек пять. По светлому чубу он сразу же узнает Переписа, а по маленькому росту — Пупка. Первое желание Вити — спрятаться в лесу. Но тут он слышит хохот, видит, как Таня резко встает. И что-то толкает его вперед.

Его встречают взгляды: умоляющий — Танин, насмешливый — Переписа, веселые — Туза и Петренко, боязливый — Пупка и выжидательный — незнакомого длиннолицего мальчика.

— А, Кутя! Здорово! — восклицает Перепис.

Это — Витино прозвище. Как удар в подбородок.

— Здорово, Тыртун, — по возможности спокойно отвечает Витя.

Туз прыскает. Один — один! Глаза у Переписа сужаются, и Витя с замершим сердцем понимает, что это ему так не пройдет. Перепис не прощает оскорблений.

Перепис оборачивается к Тане, которая, стиснув зубы, пытается закрыть этюдник.

— Так не желаете нас рисовать? Жаль. А может, вы Кутю нарисуете! Посмотрите, какой у него римский нос.

Ребята смеются. У Вити кровь бросилась к лицу.

— Можно посмотреть? — Перепис тянет к себе этюдник.

Таня не пускает. А ребята смеются. Окрыленный этим, Перепис берет Таню за локоть. Таня выдергивает руку…

И тогда Витя решительно говорит: «А ну оставь!» И подходит к Перепису. Короткий удар левой под дых, правой в скулу — и Тыртун летит кубарем. Не успевает подняться, как снова падает. Хлопцы безжалостно хохочут над поверженным кумиром. Таня восторженно смотрит на Витю.

На самом деле все не так. На самом деле Витя стоит на месте, чувствуя, как его начинает бить дрожь, Таня, прикусив дрожащую губу, пытается уйти, а Перепис не пускает ее.

В эту минуту Витя ненавидит себя. Но не может двинуться с места. Сердце не помещается в груди, подымается к горлу…

— Отстань! — вскрикивает Таня и, ударив Переписа по руке, убегает в лес.

— А ты, Кутя, почему стоишь? Беги за ней, а то еще заблудится. Да не дрожи ты, не бойся — бить тебя никто не собирается.

Перепис легонько подталкивает Витю. И тут у Вити будто что-то обрывается внутри.

Кулак изо всей силы шмякает Переписа, и не успевает тот опомниться, как Витя бодает его головой в живот. Перепис на земле. А через минуту на земле уже Витя. Мельком видит над собой распухший нос Переписа, видит кулак. Удар по голове. Во рту становится солоно. Новая волна бешенства подбрасывает Витю, он на ощупь хватает противника за шею и оказывается сверху. Но Перепис сбрасывает его с себя.

— Еще хошь, или достаточно? — хрипит Перепис. Он уже наверху. Но Витя не чувствует себя побежденным: руками, ногами, всем телом он обвил, связал врага, и тот ничего не может ему сделать.

Ребята с трудом растаскивают их. Сплевывая распухшими губами соленую слюну, Витя направляется к велосипеду. По дороге он перехватывает сочувствующий взгляд незнакомого хлопца. Витя никак не может отдышаться, хоть и хватает воздух раскрытым ртом.

НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ДЕД…

Деду Чигиринцу не дашь шестидесяти: легкий, худощавый, волосы густые и еще черные. Только морщины на лице выдают возраст. Но и их скрадывает живой блеск черных глаз. Если и называть его дедом, то разве что молодым дедом. А многие называют его дядей.

Крепкий дед Чигиринец. А жизнь прожил нелегкую. И на шахте работал. И тайгу рубил. Всю войну сапером был. И ни единой, даже самой маленькой раны не имел. И сейчас никакая болезнь его не берет. Зимой в проруби купается.

— Доброе утро! — приветствует Витя деда Чигиринца.

— Здравствуй, здравствуй, — протягивает он руку мальчику. — Почему жмешь так слабо? Вот как нужно.

Витя еле удерживается, чтобы не вырвать ладонь из дедовых тисков.

— Ну что, начнем?

И начинается их трудовой день. Пятый день с тех пор, как Витя работает с дедом Чигиринцем. И шестой с тех пор, как он подрался в лесу с Переписом.

Они с дедом закладывают силосные ямы. За день вершат аккуратные стога над ямами, а за ночь люпин оседает, и вот теперь, утром, нужно обрубать, выравнивать края. А когда это сделано, можно немного отдохнуть. Потому что через полчаса приедут возы с люпином, и тогда начнется жаркая работа. Один воз отъезжает, другие подъезжают. А когда приедет машина — тогда вообще света белого не видишь. Вертишься, как очумелый, ни минуты покоя. Откуда силы берутся! Хорошая это штука — работа: помогает забыть обо всем.

Но сейчас, когда еще не подъехали первые возы, Витя садится на тепловатый, с крепким хмельным духом (уже начал закисать) люпин, подпирает ладонью подбородок, и мысли сразу же возвращаются к Тане.

— Отчего ты, парень, такой, словно в ступе тебя толкли? — спрашивает дед Чигиринец.

— Да… голова побаливает.

— Это ты еще не очухался ото сна. Зарядку надо делать.

…Ничего ты не понимаешь, дед Чигиринец. И никакая зарядка тут не поможет. И никакая голова не болит…

К яме подходит молодой конь, начинает жевать люпин. В четвертой, еще пустой яме на дне копошится лягушка. Витя наблюдает, как она упрямо прыгает на стенку, пытается вылезть из ямы. Вот глупая!

Лягушка на какое-то время отвлекает его внимание, но потом в его памяти всплывает песенка, которую напевала Таня, когда они пробирались в лесу сквозь колючий сосняк»: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!..»

Эта песенка преследует его потом весь день — вьется над ним, звенит в ушах, мучает… И к вечеру Витя отчаянно решает: он должен сегодня увидеть Таню. Он во что бы то ни стало должен ее увидеть. Даже если ради этого придется пойти прямо в хату Лемешев. Увидеть, поговорить, попытаться объяснить ей все…

Но ему повезло: он встретился с Таней на улице. Когда возвращался с работы. Они встретились недалеко от магазина, Таня несла продолговатый сверток.

— Здравствуй, — серьезно сказала она.

— Я хотел… ты знаешь… — От волнения у Вити так стиснуло горло, что он запнулся. — Хотел с тобой поговорить. Сегодня…

— Я сейчас не могу. — Таня не смотрела на него. Отчаяние придало ему храбрости.

— Но мне очень, очень нужно. Понимаешь?

Таня поправила шпагат на свертке, потом сказала, не подымая глаз:

— У тети Клавы сегодня день рождения, и я не смогу.

— А завтра?

— Завтра мы уедем в соседнее село, к родственникам. — Она помедлила и добавила: — А послезавтра я возвращаюсь домой.

Что-то оборвалось у Вити в груди. Таня подняла наконец на него глаза. Наверное, растерянное у него было лицо, потому что она сказала прямо:

— Знаешь что… — Провела носком туфли линию на песке. — Если хочешь, приходи в понедельник меня провожать. За село, на трассу. Я выйду из дому в двенадцать. Чтобы успеть на автобус, который в час проходит…

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ВЕЧЕРОМ

«…В семь часов оборвался последний канат, и тогда ужасная растерянность и беспорядок воцарились на всем корабле, потому что капитан преждевременно дал команду спасаться кто как может. Тем временем корабль был отдан на волю волн, и его несло около десяти минут, а потом он сел на каменный риф и накренился сначала в сторону берега, затем — моря; при этом разломался в двух местах… Раздался ужасный крик, потом вдруг все смолкло, разбитые части корабля в одно мгновение раздавили несчастных…»

Витя лежал в малиннике, по ногам ползали муравьи, воробьи чирикали, в саду бродили цыплята-подростки и, подпрыгивая, склевывали с былин жуков. Кошка Мурка, дочь Серяка, играла со своим котенком, сам Серяк следил за воробьями на груше; в дупло старой антоновки заинтересованно заглядывал удод. А на пожелтевших истрепанных страницах разворачивалась грозная морская трагедия. И удивительное чувство какой-то нереальности, двойственности охватило Витю: он вроде одновременно находился здесь в саду, и в далеком заливе у мыса Доброй Надежды, где два века назад потерпел крушение английский корабль. Эту книжку он нашел в шкафу, у Наташи на полочке. Библиотека сегодня была закрыта, читать было нечего. Витя начал шарить в шкафу, и тут попалась ему эта книжка. Наташа засунула ее в самый угол. Туда, где хранила какую-то «гигиену».

Витя вытащил книгу и сразу, не раскрывая, почувствовал, что она — необыкновенная. Обложка коричневая, потертая, как старая подошва. И пахла книга таинственной стариной. Витя взволнованно раскрыл ее.

«Описание знаменитых корабельных крушений, в разные времена случившихся. Произведение господина Дункена. 1802 год…»

Откуда она у Наташи? Наверно, морячок подарил. Ага, вот и надпись: «Милой Наташеньке…» Еще и стишок какой-то. Вот балбес! Нашел кому дарить такую книгу! Наташа ее не будет читать. Ей бы «Трудную любовь» или «Чужую любимую»…

Он лихорадочно листал страницы. Крушение английского фрегата «Прозерпина»… Северное море, остров Нюарк… Гибель 74-пушечного корабля «Сентавра» в Атлантическом океане… Витя засунул книгу под рубашку, вышел из хаты, забрался в самый глухой угол сада, в малинник. И углубился в чтение.

Так углубился, что не слышал, как в сад забежал чей-то худой пес и загнал всех котов на деревья, не слышал, как приходила курьерша из сельсовета, стучала в окно: «Есть ли кто дома?» — и ушла, не заметил, как вернулась с речки Наташа, как подошла к нему.

— Разрешите пригласить вас принять участие в съедении ужина… — начала она церемонно.

Но вдруг ее лицо передернулось: она увидела книгу, которую Витя пытался спрятать за спину. Наташа выхватила книжку и, возмущенная, побежала в хату.

Во время ужина она была насупленной, от печи к столу металось ее презрительное молчание. Ужинали вдвоем: отец с матерью еще на рассвете уехали в другое село на именины к отцовому фронтовому другу.

К вечеру собиралась гроза, и в хате совсем потемнело. Витя щелкнул выключателем, но свет не вспыхнул: на ГЭС отключили линию. Пришлось зажечь керосиновую лампу. Только зажгли, как в открытое окно сиганули один за другим все три кошки: сначала Серяк, потом Мурка, а потом ее сын. И сразу же начали тереться об ноги, мурлыкать. А еще через минутку в оконной раме появилась голова Алены-курьерши в белой косынке.

— Добрый вечер, — сказала Алена. — Идите кто-нибудь в сельсовет, вам из района второй раз звонят. Я днем к вам приходила, но дома никого не было.

— А где же ты был? — взглянула Наташа на Витю и, не дожидаясь ответа, сказала в окно: — Я сейчас иду.

Она переоделась, «намарафетилась» перед зеркалом, чтобы уже не возвращаться домой, а из сельсовета прямо в клуб, и ушла.

На улице загремел гром. Витя посмотрел на часы. Половина десятого. Остается пятнадцать часов до встречи с Таней. Из них восемь часов на сон. Итак, ждать останется всего семь часов.

Он достал из сундука новенькую синюю тенниску. Он наденет ее завтра. И еще надо будет завтра забраться к тетке Усте, у нее чудесные розы, и нарвать букет.

Витя примеряет тенниску, становится перед зеркалом. В ней он очень стройный. Витя поворачивается другим боком и вздрагивает.

На пороге — Наташа. Он вздрогнул не потому, что его застукали за таким недостойным занятием. Сестра прислоняется к косяку и вдруг начинает всхлипывать, как маленькая.

— Мама звонила. Папе очень плохо. Он в больнице…

Судорожно вцепившись в руль, он мчался по ночному шоссе. Шуршали шины по мокрому асфальту. В лицо бил дождь. Мокрая тенниска прилипла к телу. В струящейся мгле время от времени ярко вспыхивали звезды встречных машин, больно били в глаза, с грохотом проносясь мимо, стеганув снопом брызг, и тогда он, ослепленный, невидящий, еще крепче прикипал к рулю, чтобы не слететь в канаву. Попадались только встречные машины. Правда, где-то на шестом километре его подсветила сзади какая-то машина. Витя проголосовал, но она, даже не замедляя ход, пронеслась мимо. Это был бензовоз.

Словно во сне промелькнуло село Смичин — с несколькими фигурами в плащах, с созвездиями фонарей в радужных от дождя нимбах. Миновав село, Витя грохнулся об асфальт: в цепь попала штанина, которую он второпях забыл зашпилить. Лежа высвободил ногу. Неужели сломал велосипед? Нет, велосипед цел, разбиты только колени. И он быстро вскочил в седло. Снова зашипел под колесами мокрый асфальт. Раскрытый рот со свистом втягивал воздух вместе с дождевыми каплями. Велосипед жестко подпрыгивал на камешках и щербинках в асфальте. Только бы не проколоть камеры! Он должен доехать!

Отец…

Что с ним? Может, открылась старая фронтовая рана? Может, лежит и стонет от нестерпимой боли? Нет, отец стонать не будет. Он, как всегда, будет шутить. Витя никогда не слышал, чтобы он хоть раз пожаловался на боль. Может, матери наедине жаловался, но Витя никогда не слышал. А может, он лежит без сознания, а может, в эту минуту он умирает? У Вити сжимается горло, из него вырывается короткий стон.

…Однажды он обманул отца. Разбил в физкабинете дорогой прибор, а отцу сказал, что не виноват. «Я тебе верю», — сказал отец. И протянул деньги — возместить школе убытки. Этот случай с тех пор стал Витиной мукой, но сейчас вспоминать о нем особенно мучительно.

…А вот они на рыбалке. Отец рассказывает о себе. О войне. Как он полз ночью с раздробленным плечом к своим окопам, теряя сознание от потери крови… Почему он так мало расспрашивал отца? А что он знает про отцову юность? Какие у него были друзья? И кто была девушка, в которую папа впервые влюбился? И как они познакомились с мамой?

Как мало он знает об отце…

Спазма снова сжимает горло… Быстрей… Скорее вперед…

Дежурная санитарка, которую вызвал на улицу настойчивый стук в дверь, хотела было рассердиться, увидев перед собой хлопца. Но, присмотревшись, какой он мокрый, забрызганный грязью, как тяжело дышит и какое у него умоляющее лицо, подобрела. А узнав, в чем дело, взяла его за плечо.

— Успокойся. Отцу уже лучше. Ему сделали операцию…

Витя несколько раз глубоко вздохнул.

— А мама тут?

— Для чего ей тут быть? Ушла, кажется, к знакомым ночевать. Я же говорю тебе: отцу лучше. Ты же замерз, бедненький. Иди переночуй у моих родителей. Это здесь рядом. Скажешь, Оля прислала.

Но Витя не пошел к родителям санитарки — постеснялся. Он влез в больничном саду в лачугу, в которой хранились грабли и лопаты, и подремал там на каком-то лохмотье до рассвета.

— Ну, как дела? — подмигнуло лицо из-под простыни. Бледное, в синюшных пятнах, какое-то чужое, не отцово лицо. И только улыбка его.

— Как вам, тато? Уже легче?

— Ну, конечно! Килограммов на пять полегчало.

Глаза отца снова улыбнулись.

— Горюшко мое, он еще и шутит. Лежи уж… — проворчала мать, поправляя простыню.

КАК ОН МЧАЛСЯ…

Витя с матерью сходили на рынок, купили отцу ягод. Потом он посадил мать в автобус. Было одиннадцать часов.

Через час Таня выйдет из дому. За час на велосипеде ему не доехать. Можно только на грузовике…

Окраина райцентра. Машины… Одна за другой. Не останавливаются! Проходит несколько минут, Вите кажется — вечность. Наконец! Зеленый «МАЗ». Но шоферу нужно по дороге заскочить в одно село. На «айн момент». Что же, выбирать нечего. Витя забрасывает велосипед в кузов. Со стремительным ревом, подпрыгивая на рытвинах, мчится машина, а Вите кажется медленно. «Скорее, скорее», — подгоняет он.

Село. Шофер бежит в хату. Пять минут. Десять. Время накручивает пружину нетерпенья. И вдруг она лопается. Витя сбрасывает с машины велосипед. До их села десять километров. Если выжать из велосипеда все, еще можно успеть. И он выжимает. И захлебывается воздухом. И глаза заливает потом. И мелькают придорожные кусты. И вот уже с бугра купол церкви без креста.

И тут — ш-ш-ш! Скорость гаснет, заднее колесо стучит жестко ободом.

Лопнула камера…

Спустя полчаса Витя дотянулся до двора деда. Витя понимал, что уже опоздал, однако надежда не оставляла его: а может, еще догонит?

И вот снова — бешеная гонка через село, а потом проселком на дедовом потрепанном, дребезжащем велосипеде.

До шоссе оставалось метров триста, когда он увидел отходящий автобус. И, уже ни на что не надеясь, просто по инерции, погнал к шоссе.

А спустя десять минут он возвращался в село. Пустынная дорога в струящемся мареве. Витя едет все медленнее, наконец сходит с велосипеда, ведет его за руль…

Он еще не знает, что не пройдет и двух недель, как он не выдержит и взберется на вышку. И, презирая себя, достанет Танино письмо. И когда прочтет, сердце его зайдется таким нестерпимым счастьем, что он стремглав слетит по перекладинам вниз, вскочит на велосипед и помчится домой, подгоняемый мыслью: он должен, он обязательно поедет в Киев!

В тот же вечер, придумав какую-то причину, он выпросит у Лемешихи адрес Тани, а на следующий день уговорит шофера Кулагу, едущего в Киев за мебельным гарнитуром для агронома, взять и его с собой, и в полдень уже будет стоять на втором этаже нового дома на Московской улице и робея нажимать на зеленую пуговку звонка. И наградой за эти две недели разлуки будет ему изумление, а потом радость в синих глазищах и возглас:

— Ой, Витька! Страус полосатый! Откуда ты свалился?

Перевел Н. Шевченко.

Виктор Кава

ИСТОРИЯ ОДНОГО ВЕЛОСИПЕДА

ТАЙНА ЧЕРДАКА

Я раньше не очень лазил по чердакам. Свисает прядями липкая паутина, пыль сыплется за воротник, колючая, неприятная… Еще, гляди, крыса здоровенная выскочит, испугает. Разве что иногда прятался там, когда в прятки играли. Сидишь и больше на темные углы поглядываешь, чем на того, который водит. Соскочишь на землю — словно на свет родился! Ясно, зелено, весело…

Когда перешел в шестой класс, забыл и прятки и чердак.

Тем летом хлопцы постарше уже стали зачислять меня в свою футбольную команду. Они же и прихватывали меня с собой, когда нужно было кому-нибудь из девчат бросить кота в окно или заверещать страшным голосом возле их веселой толпы. Кота я забрасывал успешно, даже если попадал в мои руки когтистый, а вот с верещанием получалось не всегда. Голос у меня слабенький после весенней ангины. Но когда Витька Федоров обещал дать на целый вечер свой велосипед, я старался вовсю.

С этого все и началось.

В нашем старинном парке есть кольцевая дорожка. Ее еще с незапамятных времен посыпали мелко дробленным шлаком, и во всем местечке нет лучшей дорожки, чтоб промчаться на велосипеде.

Велосипед, кажется, сам катится, шлак смачно похрустывает под узорчатыми шинами, люди охотно расступаются и все, как один, поворачивают головы: чей это велосипед мчится?.. Ну, и девчата ходят, тоже оглядываются… А если какая и не оглянется, то нажмешь звоночек, и он так мелодично запоет, что хоть сам подпевай…

Когда меж деревьями лягут густые черные тени, я вспоминаю про динамку. Прижимаясь к шине, динамка сперва сердито гудит, а как только я прибавляю скорость, начинает пронзительно визжать.

Из фары вырывается пучок света и мчит впереди, метров на сто прорезая тьму и ослепляя всех встречных, особенно девчат из нашего класса. Качаются деревья, и словно подпрыгивают люди. Шлак, который днем казался черным, обычным, неожиданно вспыхивает блестками. А если бросить взгляд вверх или в стороны, кажется, будто фара прорезает просторный коридор в черной глыбе. Таинственный, загадочный коридор, неизвестно куда ведущий… Сладко и испуганно замирает сердце, а ноги нажимают и нажимают на педали…

И вдруг случилось непредвиденное — Витька перестал интересоваться девчатами, то есть больше не обращался ко мне, чтоб я заверещал или кота в окно бросил.

Правда, я лишь сначала, сбитый с толку неожиданной бедой, так подумал. Позже, скучая и петляя пешим ходом по парку, где теперь на меня никто и глазом не вел, я заметил, что произошло нечто обратное. Всем известная вертихвостка Галька Чернявская из восьмого «А» пожелала, чтоб Витька возил ее на раме. И Витька, гордый, насмешливый Витька катал на велосипеде Гальку каждый вечер. Разумеется, не в парке, а возле речки, по извилистой, утоптанной стежке.

Я здорово рассердился. Не на Витьку, конечно, на Гальку. При чем здесь Витька? Если бы не эта коза в кудряшках, разве отобрал бы он у меня велосипед?.. Хотел уже было подкинуть эту новость Галькиной матери — быстрой на расправу тетке Марине, но вовремя вспомнил, что и безвинному Витьке тоже перепадет на орехи.

А вечера какие! Днем печет, обволакивает зноем людей и зелень. А вечером нисходит на землю целительная прохлада. Отовсюду доносятся чудо-запахи. Люди — и старые и малые — все в парке, на природе. Летают хлопцы по аллеям на велосипедах, без умолку заливаются звонки.

Я не выдержал обиды, побрел к речке. Побрел так, без всякой нужды, не за какой-то там дивчиной… Да и смотреть я на них тогда не хотел!

Сел на траву, наковырял каких-то камешков.

Сижу и думаю. Думаю и бросаю.

Вода тихо булькает, исчезают камешки без следа. И мысли, едва родившись, так же бесследно тонут.

Чего стоит хотя бы эта мысль — попросить отца, пусть купит велосипед в раймаге. Мне и глаза не надо закрывать, чтобы представить его лицо, услышать негромкий голос. Отец подергает себя за длинный нос, потрет мизинцем левый глаз. А потом медленно, растягивая слова, скажет: «Чудно́ оно как-то получается: ты мне упорно носишь тройки, а я за это должен бежать в раймаг…»

Кто знает, почему всплыл в моей памяти давний случай с чердаком. Может, потому, что какой-то хлопец, целясь комком земли в соседний куст, где шушукались девчата, промахнулся, и комок, осыпая меня пылью, с шорохом пронесся меж ветвей. А может, тот случай с чердаком напомнил противоположный берег речки, где в темноте завозилась какая-то ночная пташка, запищала…

Было это давно, еще в третьем классе. Мы с Вячиком — он потом с родителями уехал на целину — слонялись в пустом клубе. Дивно и интересно блуждать в какой-то просторной тишине. Где хочешь — садишься, что хочешь — говоришь. Но скоро нам стало… ну… не по себе, что ли. И мы уже хотели выскользнуть во двор, когда Вячик заметил приоткрытую дверь в незнакомую нам комнату. Сколько раз бывали в клубе, а этой двери не видели… Отворили, вошли. А это не комната вовсе — махонький коридорчик. Из него вертикально вверх тянулась железная винтовая лестница.

Что мы поднялись по этой лестнице — ясно. Но она обманула нас: вывела на чердак. Душный от нагревшейся жестяной крыши чердак, откуда даже пауки поудирали.

Мы топтались на месте и не могли поверить, что нас ждало разочарование, что никакой тайны не будет.

— А там что-то блестит, — вяло произнес Вячик и ткнул пальцем за дымоход.

Я нехотя глянул. И мои ноги сами двинулись по колким комьям пересохшей глины…

— Велосипед! — в один голос вскрикнули мы.

Не знаю, как мои, но глаза Вячика блестели не хуже зеркала на руле неизвестно как попавшего сюда велосипеда.

Новый, чистый, будто вымытый, — велосипед! С фарой, динамкой, зеркалом и ручным тормозом! Откуда?..

Это было так неожиданно, непонятно, что мы наперегонки, торопливо ощупали шины, фару… Не привиделось ли?

Нет, не привиделось.

Подняв заднее колесо, мы крутили педали до тех пор, пока колесо не начинало свистеть, как реактивный самолет, тогда включали динамку, нажимали на тормоз… Только звонка не трогали…

Так увлеклись, что не услышали шагов на лестнице. Едва успели всполошенными воробьями метнуться от велосипеда, спрятаться за ящиком с высохшей известкой.

По красному лицу, а еще больше по писклявому женскому голосу мы узнали завклубом Павла Глушаницу.

Павло тонко, но устрашающе ругался:

— Ну, я вам!.. Подождите, поймаю! Ноги повыкручиваю! На руках будете ходить!

Мы сразу сообразили, кого он собирается калечить, и от этого по нашим спинам побежали холодные мурашки. И конечно же, не подали голоса, хотя Павло, спустившись с велосипедом вниз, клацал замком…

Что мы пережили, пока отыскали окошко-отдушину!.. А вылезли наружу и пригорюнились: разве крыша — лучшее место, если с нее нельзя спуститься на землю? Хорошо, хоть дерево кто-то, когда оно еще было саженцем, согнул, вот оно и прислонилось к стене клуба… Кое-как слезли…

Над Павлом подшутили его товарищи — об этом мы узнали на следующий день. Затащили его новый велосипед на чердак, а Павло рыскал повсюду, искал…

Я сидел и от нечего делать припоминал во всех деталях это старое и мелкое приключение, пока внутренний голос не прошептал мне: «А у твоего дядьки тоже есть чердак на хлеве…»

Мысль была примитивной, бессмысленной, но в такие критические моменты и за соломинку хватаешься.

Сначала я побежал, а потом перешел на быстрый шаг. Еще кто-нибудь подумает, что от девчат убегаю…

Остро резанул слух звонок. Я моментально отскочил, меня обдало ветром от быстро мчавшегося велосипеда. Когда велосипед миновал меня и притормозил на ближайшем крутом повороте, я узнал Витьку. Он нагнулся к рулю и крутил педали изо всех сил. Потому что впереди него смутно белел Галькин праздничный платок.

Но в этот раз обида лишь слегка коснулась моего сердца. Я только и подумал сочувственно: «Чтоб вот такую здоровилу катать? А если где камень на стежке попадется? И шина треснет, и спицы повылетают…»

Дядя мой Сергей живет на отшибе. Когда-то считалось — на хуторе. А теперь сельские хаты подошли к его подворью, и получилось, что дядька с теткой, не двигаясь с места, словно переехали поближе к людям.

На лугу возле парка шумно. А дальше, за селом, какая-то таинственность, тревожный шорох высоких камышей… Но я не повернул в село, на более широкую и безопасную дорогу — просто не было времени прислушиваться и присматриваться к камышам.

У дяди светилось. Только не двухсотваттная лампа под потолком сияла, а тускло мерцала маленькая аккумуляторная на столе. Это, наверное, дядька что-то мастерил. У него, говорит он сам, иногда и среди ночи руки тянутся к железу — просто чешутся. Тетка посмеивается над ним, а частенько и выбрасывает его поделки, когда дядька поутру уйдет на ферму. Тогда у них — ссора.

Я остановился возле куста смородины, что вырос как раз посередине между хатой и хлевом. Мои руки дергали и мяли прохладные, жесткие листья, никак не могли дождаться, что же решит голова.

А в голове было всякое. Зайти? Дядька сдвинет очки на лоб, удивленно и встревоженно посмотрит на меня — не случилось ли чего, поскольку меня принесло поздней ночью. А как услышит про велосипед, будет долго и благодушно хохотать.

Мои глаза скользнули по непроницаемо-темному чердаку. У желтой стены хлева не видно приставной лестницы… А что, если по весне дядька закинул на чердак борону? Или острые обрезки жести?..

Хоть бы фонарик у меня был с собой…

Моя рука зашарила по карманам. И неожиданно — о радость! — коснулась его ребристо-металлического бока.

Смородина с облегчением расправила смятые листья, но в моей душе все равно не было покоя. Как взобраться на чердак? И действительно ли там так мирно и тихо, как кажется отсюда? Хоть дядькино подворье и слилось с селом, однако в каких-то десяти метрах отсюда оно незаметно переходит в поле. А там дальше лес, густой и темный. В нем волки водятся.

И еще было одно сомнение, в котором я и сам себе боялся признаться: а если там, на чердаке, нет ничего?..

Чтоб прогнать эту неприятную мысль, я принялся размышлять, как взобраться на чердак. Пока голова перебирала всевозможные варианты, ноги сами подпрыгнули, руки вцепились в какую-то жердь, большие пальцы ног заскользили по стене, ища углублений… И через минуту я уже стоял на краешке чердака, страшась и замирая от его темноты и неизвестности.

Но вскоре, как только загорелся фонарик, темнота исчезла. Однако еще оставалась неизвестность да вороха перепревшей соломы, под которыми мог лежать, а мог и не лежать велосипед. Повесив фонарик на грудь, я начал лихорадочно разгребать их, тотчас позабыв обо всех страхах. Разве что временами, когда тревожно мычала корова, напуганная светом, проникающим к ней вниз, и непонятным ей шелестом, я невольно вздрагивал.

От пылищи и от прадавней волглости тяжело было дышать. Но я, плененный одной целью, разгребал и разгребал.

Однако мысль, что в соломе могло быть всякое — ну, например, гадюка! — хотя и не сразу, но ударила в голову.

Руки все глубже зарывались в сырую прель. Еще одно движение — и мои пальцы схватили что-то холодное, скользкое и застыли на нем… И то холодное, скользкое начало выгибаться, ползти…

Если бы я копался на чердаке от нечего делать, то тут же отскочил бы с воплем, забыв о лестнице, шлепнулся на хорошо утоптанную дорожку, не почувствовав боли, и задал стрекача…

Но сейчас я только охнул, ахнул, попробовал выдернуть руку. А она будто онемела. Онемело и то холодное, скользкое, круглое, словно чего-то ожидало…

И тут на смену испугу, что жгучей крапивой хлестанул меня, возникла радостно-будоражащая мысль: «Неужели?..»

Рука наконец выдернулась из влажной соломы, и мне пришлось теперь палкой докапываться до таинственной находки.

Это был и вправду велосипед! Старый, заржавленный, довоенный… Но какое это имело значение?

Не обобрав с велосипеда труху, я поволок его к выходу. Сам спрыгнул с чердака, больно стукнувшись пятками о землю, даже в глазах светлые круги пошли, а его по приставной лестнице снес, как малого ребенка, на руках.

И скорее к дядьке. Поделиться радостью.

Забарабанил так, что дядька подпрыгнул на стульчике, уронив на пол что-то тяжелое. Это тяжелое громыхнуло сильнее моего стука, и из соседней комнаты выглянула разбуженная тетка.

— Что такое? — тревожно спросили оба, чуть приотворив дверь.

А я стоял и счастливо улыбался. Но в темноте сеней они не заметили моей улыбки и, увидев меня, обеспокоились еще больше.

Уже в хате, вскинув глаза на часы, я понял, почему они так переполошились — стрелки ходиков сошлись на двенадцати…

Наспех, перескакивая с пятого на десятое, я рассказал всё. Тетка и дядька непонимающе переглянулись. Пришлось начать снова, немного спокойнее.

— А, — с облегчением вдохнул дядька. — Велосипед нашел!

А тетка плюнула в сердцах и, бормоча что-то, пошла досматривать свои, как она говорила, вещие сны.

— Так ввести? — рванулся я к дверям.

— Зачем? — кивнул головой дядька. — Пошли во дворе посмотрим.

Вышли.

— Да-а, — поскреб затылок дядька, увидев в лучах моего фонарика находку. — Долгонько лежал, долгонько… Это же когда я его туда забросил?.. А ну, айда в хату!

— А велосипед?

— Да кто его возьмет, такой… — не договорил дядька.

Все же я подтащил велосипед к самому окну, чтоб через стекло видеть руль.

В хате дядька прошаркал к своему железному сундучку, стоявшему под его кроватью. Долго копался там, пока вытащил пачку старых фотографий. Принялся по одной перекладывать, рассказывая бегло, что это за фотография и кто на ней изображен.

Я нетерпеливо заерзал: велосипед во дворе, как бы его не увел кто из проворных ребят, а этих рассказов, я уже знал по опыту, хватит до самого утра.

— Дядьку́, — несмело напомнил, — вы ищите ту… где велосипед.

— Ага, ага. — Дядькины пальцы задвигались проворнее.

Однако еще, наверное, прошло полчаса, пока он наткнулся на нужную фотографию.

— Вот, — торжественно объявил наконец дядька.

Я взглянул. Небольшая, пожелтевшая от времени фотография. Человек десять стоят в «мертвой позе», положив руки на рули велосипедов. Четырех еще кое-как видно, а другие расплылись в желтом тумане. Среди тех «затуманенных» я лишь по маленькому росту распознал своего дядьку. Ничего особенного. Фотография как фотография. Однако чтоб не обижать дядьку, я произнес восторженно:

— Интересно!

— Да, интересно, — подхватил дядька. — Интересно тогда было… Спасибо тебе, спасибо… Хоть то уже и не велосипед, а память будет.

У меня радость так и покатилась из груди, вот-вот совсем исчезнет.

— Дядьку… — залепетал я. — Я же так хотел… чтоб свой… не кланяться Витьке…

Дядька внимательно посмотрел на меня.

— Да, — спохватился, — что я говорю? Зачем он мне? Бери… Только мороки с ним будет!

— Спасибо, ой, спасибо! — шепотом, чтобы не разбудить тетку, выкрикнул я.

И придвинулся к столу, другими глазами взглянул на пожелтевшую фотографию.

— Дядьку, а когда это?

— Это, — подсел ближе дядька, — в сороковом, когда я учился в техникуме. Был у нас тогда велопробег Вороньки — Прилуки. Сто пятьдесят километров. Повязались через грудь красными широкими лентами с лозунгами и двинули. Дорогой помогали колхозникам косить сено, читали лекции… Эх, и до сих пор слышу запах того сена… Лежим, сморенные дорогой и косовицей, а сон не идет. Запахи отовсюду, звезды в небе, как горох, рассыпались, где-то гудит-рокочет трактор… Лениво перебрасываемся словами. А когда откашляется Ваня Стра́жников, затихаем. И он начинает: «По-над лугом зелененьким, по-над лугом зелененьким брала вдова лен молоденький…» Мы все разом как грянем: «Брала вдова лен молоденький…»

Я онемел, большими глазами смотрел и не узнавал своего дядьку. Неужели это он рассказывает — неразговорчивый завфермой, которого все за глаза и в глаза зовут Молчуном?.. Неужели он когда-то носился на велосипеде, пел песни?..

— Грянем, аж сено дрогнет, — говорил каким-то отмякшим голосом дядька, глядя на фотографию и, наверное, не видя ее, — потом другую заведем — веселее, звонче… И так до утра, пока небо не побелеет…

— До каких пор вы там будете сидеть, полуночники? — донеслось из спальни; дядька вскинулся и поник. Морщинки, что немного было разгладились, снова тяжелыми волнами наплыли на его лицо.

— Сейчас, сейчас кончаем! — поспешно произнес он туда, в спальню, а мне: — Забирай! И еще, — осторожно покопался в сундучке, — на вот ключ. И этот возьми, пригодится… Ох и работы же там…

Велосипед я нес на плечах: колеса были «босые» — резина за такой длительный срок истлела. И спрятать его пришлось в густой кукурузе, поскольку двери хаты были заперты, а мне самому был один путь — через окно.

Только я коснулся головой подушки, как передо мной побежала серая лента дороги, замелькали деревья по сторонам, пахнуло в лицо свежим ветром. А это что вздымается, трепещет на груди? Нагнул голову, глянул. Да это же широкая красная лента! А на ней — глазам своим не верю! — «Чемпион Калининского района…». Пока я осматривался, что-то темное появилось рядом со мной и начало меня обгонять. Я зыркнул на него уголком глаза и вспыхнул — меня, чемпиона, обгоняет Витька! И если бы сам, а то на раме примостилась Галька и хохочет злорадно, показывая все свои зубы… Я просто упал на руль, что есть мочи даванул на педали… Аж цепь зарычала рассвирепевшей собакой. Вскоре исчез позади и распаренный от непосильного соревнования Витька, и зубоскалка Галька… Осталось только серое полотно дороги да упругий встречный ветер…

По той дороге я и катил до самого утра, пока мать не остановила, не совсем вежливо дернув меня за рукав.

ПЕРВЫЕ ТРЕВОГИ И РАДОСТИ

— Не рано ли тебе, хлопче, гулять с девчатами? — сразу же накинулась на меня мать.

Я честно, открыто глянул ей в глаза, а в них не столько гнева, сколько насмешливости. Так и не стал ничего объяснять. С матерью не разговоришься, когда у нее в глазах вот такие насмешливые огоньки. Поэтому буркнул:

— У дядьки Сергея задержался.

И выбежал из хаты.

Раздвинул густой веер кукурузы и обомлел.

Нет, мою находку никто не тронул, она лежала на том же месте, где я вчера положил ее. Но какой она была!..

На блестящие когда-то ободки, руль села ржавчина. Краска почти везде облупилась. Спицы лишь кое-где торчат, и поэтому колеса выгнулись, как перепеченные бублики…

Куда и девалось мое радостное волнение, с которым я мчался к тайнику. Грустно, беспокойно стало на душе. Я сел на землю, смяв ни в чем не повинный мышиный горошек, и старался не смотреть на эту… рухлядь. Правду говорил дядька… А еще снилось: лечу, мелькают тополя, чемпион…

«Сколько ни сиди, ничего не высидишь… Разве что на одном месте мозоли натрешь…» Я словно услышал насмешливый голос моей матери и неохотно встал.

«Может, что-нибудь да выйдет?.. А нет, отнесу Матвею Гребино́жке, принимающему металлолом».

Последняя мысль меня вовсе не утешила. Вот так неожиданно найти велосипед — и в металлолом… Так сразу?

Я поднял велосипед и понес.

Не в металлолом, конечно. К водосточной трубе. Нашел там отшлифованный водой кусок красного кирпича, принялся лениво тереть.

Это лишь сначала лениво. А потом, когда из-под рыжей коры ржавчины блеснул светлый металл, мои руки невольно задвигались быстрее.

К вечеру я был весь перепачкан ржавчиной и красной кирпичной пылью. Но настроение мое улучшилось. Что ни говори — блестит велосипед, хотя и без шин, без движения — одним словом, пока еще только остов…

Этой ночью мне ничего не снилось. Только утром померещилось, даже разбудило преждевременно, будто мать брезгливо держит двумя пальцами мои брюки и грозно спрашивает: «А это еще что такое? Ну, подожди, с сегодняшнего дня ты у меня в одних трусах будешь бегать…»

От этого неприятного обещания я и проснулся. Глянул на стул — пусто… Нет брюк!

Неужели сон сбылся? Дернулся, но тут же вспомнил — я ведь оставил брюки в сенях, чтоб мать не увидела их.

Стекла уже белели, словно заклеенные бумагой. Но солнца не было — или еще не выглянуло, или тонуло в белесых тучах. Наверно, тонуло. Вон березка под окном кланяется утреннему ветру, и отца с матерью в хате не видно.

Я снова закрыл глаза, но сон покинул меня, поскольку в хлеве стоял пока еще немощный велосипед.

Спицы, шины, краска, звонок… Где я на них денег наберусь? Есть всего рубль, а одни шины стоят, наверное, не меньше пяти. А что, если во втулке, в руле, в каретке все ржавчина поела?.. Пока не проверю, покоя мне не будет, кого-кого, а себя я знал хорошо.

— Ого, раненько! — встретила меня во дворе мать. — Не на косовицу ли?

— Да нет, — осторожно ответил я и юркнул в хлев.

Уже выволок из хлева велосипед и поставил его в кукурузе, когда послышался тот же насмешливый голос:

— Ага! Вот что тебя с петухами подняло!

И не успел я оглянуться, как мать исчезла. Странно…

Но сейчас мне было не до раздумий над ее поведением.

С натугой я раскручивал гайки возле втулки, и руки мои дрожали. Если втулка не годится, велосипед можно тут же выбрасывать… Снял контргайку, торопливо вывинтил тормоз… И из моей груди вырвался такой вздох облегчения, что поросенок за стеной хлева с удовольствием хрюкнул.

Чернеет на подшипниках, на роликах, на всех деталях загустевший солидол.

Кинулся к каретке, к передней втулке. Тоже целые, неповрежденные. Солидол надежно прикрыл их, защитил от влаги.

А взялся за руль — не повернуть. Значит, здесь непорядок. Разобрал — точно. Гнезда для подшипников еще можно почистить, но сами подшипники пропали, изгрызенные ржавчиной…

Уже и работы не было, а я все мял брюками мышиный горошек за хлевом. Солнце же, как назло, просто прикипело к небу. Хоть набрасывай на него веревку и тяни, будто упрямого козленка, за горизонт.

Ничего плохого солнце мне не сделало. Но на мои брюки при солнечном свете страшно было глянуть. Осел на них и старый темный солидол, смытый керосином с подшипников, и новый, желтый, который я нанес тонким слоем на все детали, а заодно и на брюки. Еще немного добавилось ржавчины на штанины. Но больше всего на серых брюках было черных коробящихся пятен. Потому что я не поленился, сбегал к малярам, наводившим лоск в школе на парты, и выпросил у них черной краски и ненужную им кисть.

Какое это наслаждение — красить! Щеточка неслышно скользит, краска ровным слоем покрывает все царапины, неровности. Я так разохотился, что покрасил даже ободки и педали. Опомнился у руля — чтоб чернел людям на смех?

Наслаждение прошло, а пятна на брюках остались. И когда я смотрел испуганными глазами на свои разноцветные брюки, у меня дрожали ресницы. А что уж говорить о матери?.. Стыда не оберешься, когда в ее руках затрепещет лозина…

Солнце все же зашло за горизонт, но темнота не торопилась окутать землю. Пришлось скинуть брюки за хлевом, прижать кирпичом, чтобы внезапный ветер не вынес их на улицу. И так идти ужинать. А для матери был приготовлен вполне надежный ответ: «Кто же моет ноги в брюках?»

После счастливо пережитого вечера я подумал и завел велосипед в сени. Еще куры в сарае испачкают.

Хотя устал и весь испереживался, но спать мне не хотелось. Одна за другой лезли в голову мысли.

С краской повезло: налег на ноги и добыл. А шины, спицы и все другое ногами не добудешь. Тут одна дорога — в раймаг…

А с утра начались чудеса. Во-первых, я нашел брюки, вытряхнутые и немного почищенные, возле себя на стуле. Пожав плечами, я мигом вскочил в штанины и направился в сени. Вынес на ощупь свой велосипед и даже растерялся: на руле висели свежепахнущие резиной шины, а в шинах — припорошенные тальком новехонькие камеры…

«Кто же достал это? Кто? — обалдело вертел я головой. — Неужели отец или мать?..»

В обед, с трудом оторвавшись от туго накачанных шин, я неохотно поплелся к столу. И тут осенила меня хитрая идея. Сейчас я их выведу на чистую воду.

— Тату, — невинно обратился я к отцу, — а сколько стоят шины к велосипеду?

Отец покосился на меня, и в его глазах загорелась веселая искорка, но тут же и погасла.

— Кто его знает, — равнодушно ответил отец, потянувшись рукой к газете, — я в велосипедных делах темный.

Ну и пусть… пусть скрывают. Лишь бы утренние чудеса повторялись, ведь мне еще многого не хватает!..

На следующий день я нашел в кобуре для ключей вело-аптечку. И окончательно поверил в то, что в воскресенье с форсом выеду со двора, разогнав удивленных кур, которые пока не видели в нашем дворе ни одной машины.

Однако на этом и кончились чудеса. Мне пришлось ради насоса, спиц и подшипников лишиться складного ножичка, целого мотка кинопленки и еще всякой всячины.

Зато в субботу, под вечер, велосипед был готов. Даже звонок слепяще поблескивал на руле.

Как я ждал воскресенья! До мелочей представлял его: и в безоблачном небе яркое солнце, от которого сияет звонок, руль, тускло отсвечивает рама, и ровную, утрамбованную до блеска дорогу и бесшумный свой лёт по ней, лёт, от которого красная рубашка пузырем надувается на спине…

Кажется, и глаз не сомкнул той ночью. Разве что перед утром.

Подхватился, словно меня укололи, и быстрей к окну. И ничего не понял.

Как, почему, зачем?

По небу плыли целые скирды тяжелых серых туч. Нельзя было даже определить, где солнце. И из этих ненавистных туч сыпался мелкий дождь. Наверное, еще с ночи сыпался, потому что люди ходили, прижимаясь к плетням, а посреди улицы радостно хлопали крыльями утки.

Неужели все воскресенье придется просидеть дома?..

А в будний день разве толком покажешь свой велосипед?

Глянув с сожалением на новые черные брюки, на красную праздничную рубашку, я оделся в старенькое (конечно, не в то, в чем делал ремонт) и неторопливо вышел во двор.

Ну и ветер — порывистый, пронизывающий. Ишь как рябит лужи…

Ну и пусть! Пусть ветер, гроза! Пусть хоть землетрясение! Все равно испытаю!

И испытал. Правда, хлопцев и девчат по дороге встретилось немного, и мне промчаться с шиком не удалось, так как грязь чавкала под колесами, бросала велосипед из стороны в сторону.

Но это ничего, это мелочи. Я до самого вечера словно летал на крыльях, сделанных собственными руками, вот этими руками, которые сейчас крепко сжимают вертлявый руль и даже покраснели от напряжения.

Домой, честно говоря, я почти приполз. Сил хватило лишь на то, чтобы вытереть велосипед и удержать ложку за столом. Да еще доплестись до твердой деревянной лавки…

У нас как-то в гостях был отцов приятель. Он служит милиционером-регулировщиком в Киеве. Этот милиционер смешно рассказывал, что он и ночью взмахивает рукой, будто в ней зажат всемогущий жезл. Я смеялся вместе со всеми, но верил не очень. Я вон пять лет изучаю правила грамматики, а хоть бы раз пробормотал какое-нибудь сквозь сон.

Сегодня же поверил. Особенно тогда, когда оказался на полу, больно ударившись спиной о здоровенный чугун. В сердцах пнул тот чугун ногой и понял; это я и во сне болтаю ногами, точно кручу педали. Чугун еще гудел обиженно, а я, уже позабыв о нем, припал к окну.

Тучи шустро убегали за далекий горизонт, и в небе победно голубела приплюснутая луна.

Торопливо натягивая брюки и рубашку, я краем уха услышал разговор за окном. Разговор касался меня, и я замер, прислушиваясь.

— Вы посмотрите, — гордо говорила кому-то мать, — каким умельцем оказался наш Юрко. Из металлолома велосипед себе сделал! А я сперва, грешным делом, думала, что он приволок эту железяку для Гребиножки. А он — гляди… Упорный, как я…

— Да, — подтвердил и отец. — Мы лишь, так сказать, морально поддерживали его и кое-что купили ему. Да и то тайком…

«Хорошенькое «кое-что», — благодарно улыбнулся я. — И пусть побольше с вашей стороны будет таких тайн и «кое-чего», — от души пожелал им.

Но велосипед я все-таки огородами выкатил на другую улицу. В такую грязь родители могли и не выпустить меня из дома.

Над селом уже сгущались сумерки. Но они не очень волновали меня: до парка недалеко, дождь выбелил дорожку, луна щедро набросала на нее голубые пятна, а редкие лужи сияют разлитой синькой. Хорошо! Если бы это в поле, обязательно запел бы свою любимую «Песенку о веселом ветре». Ну, а в селе с моим голосом лучше помолчать…

А в парке… Не думал я, какой сюрприз ожидает меня в этот чудесный, свежий, пахучий вечер!

Дорожка черная, по сторонам ее густые деревья склонились, спрятали ее от луны.

Но хлопцы включили динамки. Носятся, кромсая тонкими лучами темноту, соревнуются, у кого сильнее бьет фара.

А чем мне соревноваться? Правда, я сгоряча выхватил фонарик. Держу его в одной руке, второй с горем пополам правлю.

Пока не зацепился о коварно торчащий корень и не шмякнулся в холодную мокрую траву. А потом пришлось перепахать эту траву коленями в новых брюках, разыскивая фонарик.

Мой праздник был напрочь испорчен. И я опустив голову, медленно двинулся домой.

И тут в парке как раз заиграл духовой оркестр. Он играет всего лишь один день в неделю, по воскресным дням, зато так здорово, что всему селу слышно. И все ринулись к немного подсохшей танцевальной площадке.

ЦЕНА СВЕТА

«Где бы достать фару?» — вертелся я на лавке. Даже мать забеспокоилась, неслышно встала, пощупала мой лоб рукою. «Уж не простудился ли наш хлопчик под дождем?» — услышал я ее взволнованный шепот.

О, это было бы полбеды! Простудился — отлежался бы. А вот как достать фару? Сама она не придет.

И я пошел за фарой.

Моя мать часто говорит: «До того с вами голову заморочишь, что к колодцу с корзиной побежишь». Наверное, сама придумала, из собственного опыта взяла эту присказку. И метко.

Разве бы я пошел, к примеру, в другое, более или менее спокойное время к Андрею Козленке просить фару?.. Нет, он не жадина. Просто фара есть фара. Как с ней расстанешься? Даже если и потерялась динамка.

Андрей терпеливо выслушал мои пылкие заверения, что ему, мол, фара ни к чему, что на его велосипеде она только глаза мозолит, что, наконец, его фара без динамки торчит на руле, как стоп-сигнал на зайце…

И тут, при упоминании о зайце и стоп-сигнале, Андрей нахмурился. Брови его сурово сошлись на переносице.

Пришлось поскорее вскочить на свой бесфарный велосипед и помчаться куда глаза глядят от Андрея…

Склонившись на плетень, я грустно смотрел во двор нашего соседа шофера Петра Ковальчука. Не на машину, а так просто. И в моей голове почему-то вертелась несуразная мысль: «Вот бы мне такую фару, как у «газона». До поворота улицы, а может, и до конторы колхоза добила бы…»

Фары «газона» искрились под солнцем, щедро разбрызгивая горячие блестки, долго мешали мне, не давали заметить другую фару, поменьше. Эта фара, запрокинутая зачем-то вверх, держалась на руле прислоненного к крыльцу велосипеда дядьки Петра. Минуту я с надеждой смотрел на нее, а потом принялся осторожно ощупывать глазами переднюю и заднюю вилки велосипеда.

«Нету, — выдохнул наконец я с облегчением, нету динамки!..»

Но тут наперехват этой радостной мысли кинулась другая, ироничная, и удержала меня на месте.

«Погоди, так он тебе и отдаст! Вспомни, как в прошлом году…»

В прошлом году было… не забудешь.

Дядька Петро возил зерно из соседнего села Гурбинцы на элеватор. Близко, каких-нибудь двадцать километров. Так нет же, сколько я ни просил, сколько ни умолял — ни разу не взял в рейс. И пусть бы причина была серьезной, а то: «Мал еще! А на дороге выбоины, мостик на честном слове держится. Вон Иванко Маркоцупов выпал из кузова чуть не разбился насмерть…» Разве ж я Иванко-раззява?

После этого я с ним не здороваюсь. Конечно, не прохожу молча мимо дядьки Петра, а как увижу — обхожу стороной. Вот и не надо здороваться…

Дядька Петро, мурлыча себе песенку под нос, выглянул из сеней, и я быстро присел за плетень. А он, осмотревшись зачем-то, прошел к цветнику. Нагнулся, громко понюхал. Потом что-то поискал руками, выбросил стебельки бурьяна.

«Вот так так, — растерялся я. — Как женщина… цветы пропалывает…»

А когда дядька Петро поднялся и я увидел его красное нахмуренное лицо, понял, что рассчитывать не на что. И побрел домой, сердито приминая рвущийся из земли спорыш.

До обеда сердился на шофера и после обеда. А под вечер меня снова потянуло к плетню.

Что дядька Петро здесь, мне поведали его ноги. Они выглядывали из-под кабины и подробно рассказывали, что там делает шофер. Вот он что-то откручивает, напрягаясь, — и ноги неспокойно задвигались, уперлись каблуками в землю, словно хотели помочь рукам. А сейчас дядька что-то ставит на место, медленно, осторожно — и ноги замерли, чтоб не помешать неловким движением… Однако то «что-то» не стало на место — и ноги досадливо засуетились…

Когда дядька Петро наконец-то вылез из-под машины, я заставил себя не прятаться. Поздоровался хрипло. И — будто проглотил язык… Дядька Петро смотрел выжидающе. А я молчу. Тогда он отвел глаза, вынул папиросу, не торопясь размял ее в пальцах, медленно прикурил от зажигалки. Мол, я подожду, а ты соберись с мыслями.

— Дядьку, — противно тонким голосом сказал я, — зачем вам фара к велосипеду? У вас же, гляньте, на машине аж две здоровенные…

— Логично, — серьезно подтвердил шофер, а у самого где-то в глубине глаз колыхнулась улыбка. — Но что с того?

— А у меня — ни одной… И велосипед — как новенький, хоть старый и довоенный…

— Ясно, — потер дядька Петро небритую щеку, — суду все ясно.

Я с замирающим сердцем ждал окончательного приговора. Не заметил, когда и тетка Ульяна появилась на крыльце.

А приговор был неожиданный.

— Вот что, — прищурился шофер, — ты, говорят, мастак по ремонту этих двухколесок? — покосился он на велосипед.

Что мне оставалось, как не кивнуть утвердительно?

— Значит, мастак. Тогда посмотри, что там с втулкой моей случилось? Пищит и пищит, как паршивый котенок. Еще и педали прокручиваются, когда в гору взбираешься, и велосипед тяжелый стал, как трактор… Ну, а потом поговорим по другим вопросам…

— Петро, — укоряюще отозвалась с крыльца тетка Ульяна, — как тебе не ой-ой-ой! Сам зубы съел…

— Стой, — перебил ее дядька Петро, — не вмешивайся в наши мужские разговоры…

Тетка Ульяна махнула рукой и пошла обратно в хату.

Дядька Петро снова полез под машину, а я поскорее занялся втулкой.

Гайки отвинтились быстро. А дальше началась морока. Втулка с какими-то шайбами, пылезадержателями и другими премудростями… Но все же разобрал.

Почему велосипед стал тяжелый и пищит, я понял без особых трудностей. Даже удивился, как это дядька Петро — сам шофер — не мог додуматься. Да она, эта втулка, была смазана в последний раз кто знает когда, и та смазка давно сгорела.

Набил куда сколько можно солидола — и писка как не бывало. Ну, а стал ли велосипед легче, посмотрим, когда соберем. Хотя в том, что он полегчал, я не сомневался.

А прокручивания довели меня до отчаяния. Я менял ролики местами, щедро смазывал солидолом пятерик, напрасно пробовал зачищать напильником неподатливые выступы из каленой стали. Все равно нажмешь сильно на педаль, и ролики, взвизгнув, слетают — прокручивание.

Чем больше я возился с пятериком, тем дальше отплывала от меня фара. Но я, правду говоря, немного и забыл про нее. Перед моими глазами стоял лишь злосчастный пятерик. Неужели я не осилю его?

— На! Может, пригодится.

Я быстро оглянулся, бессмысленно уставился в молоток, который протягивал мне дядька Петро.

Потом взял молоток, повертел в руках. «Уж не стукнуть ли по пятерику так, чтобы он разлетелся на куски?» — появилась глупая, злая мысль.

«Стукнуть, стукнуть…» зацепилось в моем мозгу. И, еще толком не осознав, что буду делать молотком, я пошел с пятериком к верстаку, приютившемуся в углу двора под ветвистой шелковицей. И тут все сразу стало ясным.

Взял шарик, выбил с его помощью на пятерике неглубокую выемку. Передохнул — все-таки сталь! — принялся бить вторую…

Кинулся к велосипеду, мигом собрал втулку. Проехал на велосипеде по двору не очень быстро, но хорошенько нажимая на педали. Победно посмотрел на дядьку Петра.

— А ну, вы теперь!

— Э, с чего бы это я не доверял тебе? Видел сам, крепко давил ты на педали…

Он пошел к крыльцу, молча отвинтил и снял фару, молча подал. И мне стало немного жаль дядьку Петра: все-таки без фары — большой, красивой, покрытой светлым алюминием — его велосипед будто осиротел… Но это было мгновенным чувством. В следующую минуту я рванулся к плетню. Перепрыгнул бы его сгоряча…

— Юрко! — послышалось сзади.

У меня от неожиданности едва не подломились ноги. Неужели передумал?..

— Юрко! — подошел дядька Петро. — Есть к тебе один разговор. Нет, нет, — заметил он мой встревоженный взгляд, брошенный на фару, — не о ней. Слушай, не пошел бы ты ко мне помощником? На время жатвы. Вижу, руки у тебя что надо, голова тоже соображает. Ну и вырос ты за этот год, вот-вот меня догонишь…

Что я мог ответить дядьке Петру?

— А когда?

— Да еще вдоволь наездишься на велосипеде. Не раньше, — дядька Петро почему-то глянул на небо, — чем через полмесяца, когда погода установится…

Я все-таки перепрыгнул плетень. И еще запас подо мною остался.

* * *

Втиснуть новую батарейку в кобуру для ключей, протянуть от нее проводку до фары было делом нескольких минут.

Куда труднее было дождаться вечера.

Но я таки дождался его, хотя и засветло примчался в парк. Долго носился по пустой аллее, выжидая, пока загустеют сумерки. И наконец щелкнул выключателем.

Хлопцы съехались уже в полной темноте. Оказалось, рыбу ловили в пруду.

А ночь выдалась будто на заказ! Ни луны, ни звезд! Сплошное черное небо упало на землю, накрыло все огни. И моя фара сияла, пронизывала мрак тонким голубым кинжалом!

Я летал с хлопцами по аллее, ничего не замечая, кроме этого волшебного кинжала да еще девчат, рассыпающихся во все стороны от света и заливистого звонка, и, наверное, еще долго потом стояли они на месте, ослепленные, оглушенные…

Как ни быстро, как ни лихо носился я на велосипеде, а беда не сводила с меня своего недоброго глаза… И помог ей Микола Хивренко, помог, и в мыслях того не держа.

— Хлопцы, — сказал он, едва мы остановились передохнуть. — Я, когда ехал сюда, видел: сторож с бахчи, тот Салко, который и до сих пор ходит в бараньей шапке, поковылял к буфету. Может, проскочим на бахчу — он из буфета не скоро выйдет. А если и выйдет скоро, то будет добираться до своего шалаша долго…

Он еще не закончил свою длинную ненужную речь, а мы уже вскочили в седла. Я вырвался вперед, так как чувствовал, что сегодняшний день надо завершить чем-то необыкновенным.

Пошел холодный, какой-то нудный дождь. Однако он не отбил у нас охоту к отчаянной езде. За вчерашний светлый день солнце чисто подобрало воду, даже маленьких луж не осталось.

Зато на дороге остались ровные широкие колеи, укатанные машинами. По ним ехать лучше, чем по асфальту.

Но мчаться надо на полную катушку. Иначе будешь плестись в хвосте колонны.

И мы рванули. Я никому не уступал лидерство, стрелой разрезал вечерний прохладный воздух.

И впопыхах долго не замечал своего позора. Пока не услышал смех хлопцев и не обернулся.

Визжали, пищали, бесновались динамки. Лучились светом фары, далеко разгоняя застоявшийся мрак. Лишь с моей фарой случилось что-то непонятное: она мигала желтым немощным глазом… Вот те раз!

И для меня утратили прелесть нежно-ароматные запахи, доносящиеся с близкой бахчи…

Правда, я вместе с хлопцами поел и дынь и арбузов. Но домой возвращался в колонне последним, совсем выключив фару. Ехал, как слепой, словно плыл по черному воздуху, и сознавал ясно, как никогда: теперь не отвертеться от самого себя. Пока у меня не будет динамки, я не смогу спокойно есть, спать, наконец, спокойно жить. И не менее ясно понимал то, что динамка просто так, как фара, в руки не попадет…

Разве что попросить немного денег у матери или у отца? Это же не велосипед. Вон, гляди, шины купили…

Но просить не хотелось. Скажут еще: не заработал…

Значит, оставался единственный путь, длинный и унылый, — собирать по копеечке.

А собирать деньги честному хлопцу в наше время можно двумя способами — ловить сусликов и сдавать их шкурки или носить металлолом Матвею Гребиножке, приемщику утильсырья. Первый способ я отбросил на следующий же день, когда обследовал ближайшие поля. Как раз республиканская пионерская газета «Звездочка» объявила массовый поход на вредителей сельскохозяйственных культур, и сусликов быстро переловили другие, более расторопные ребята. Пришлось кропотливо таскать дырявые кастрюли, ржавые сковородки и утюги, изувеченные ведра к маленькой будочке дядьки Матвея. Тот даже взмолился:

— Хлопче! Где я это все спрячу? Подожди, пусть мне расширят площадь… Не в передовики ли ты метишь, хочешь какую-то премию в школе получить? — сочувственно глянул на меня.

Я лишь неопределенно махнул рукой и пошел к железной дороге, где обязательно должен валяться какой-нибудь тяжеленный обрезок рельса…

За пять дней я накопил пять рублей. И мог уже пойти на разведку в раймаг.

ОТКУДА ОНА ВЗЯЛАСЬ?

— Сколько стоит динамка? — беззаботным голосом спросил я продавщицу.

— Динамка? — переспросила продавщица и пробежала глазами по полкам, заваленным всяческим товаром. — Уже нет. Вчера последнюю забрали.

— Как забрали?

Наверное, у меня было очень несчастное лицо, потому что продавщица, невольно улыбнувшись, успокоила:

— Скоро… где-то в сентябре, снова завезут…

Беда одна не ходит. Верно говорят: пришла беда, отворяй ворота.

— Юрко! Ты посмотри, кто у нас! — крикнула мать, едва я переступил порог, а сама просто сияет.

Я, будто набитый дурак, обрадовался. Неужели именно моя мать забрала последнюю динамку в магазине?

Вошел… и попятился, обманутый в своих лучших надеждах.

На табуретке сидела давняя мамина приятельница тетка Маруся, а сбоку от нее какая-то конопатая девчонка.

Я хотел было убежать — только еще девчонок не хватало! — но мать не дала мне вырваться на волю.

Пришлось поздороваться и остаться в хате.

Я присел на стульчик, внимательно засмотрелся на носки своих сандалий. Ну о чем мне разговаривать с теткой Марусей да еще когда здесь торчит незнакомая девчонка?

— Ты что, не узнаешь Тамары? — удивилась мать и развела руками.

Я невольно остановил взгляд на девчонке, заметил ее насмешливую улыбку и слегка смутился. Вон какая она стала! Косы подрезаны, как у взрослой дивчины, платье короткое, розовое… красивое… Теперь репей в нее не кинешь, как когда-то.

Вот так, как они сейчас, неожиданно мы в прошлом году нагрянули в гости к тетке Марусе, материной подруге еще по техникуму. У матери есть фотография: сидят они с теткой Марусей — тогда еще не теткой, — опершись на спинку стула. И будто бы невзначай показывают туфли на высоком, но толстом каблуке. «Первые, — любовно поглаживает мать фотографию. — На стипендию купили. Ох, сколько дней из-за этих туфель жили на одном хлебе!..» А теперь ни за что не скажешь, что тетка Маруся и мать когда-то жили на одном хлебе.

Тогда Тамара была невзрачной коротышкой. Сперва даже не то побаивалась меня, не то стеснялась. Только уже за столом, когда мы допивали компот, осмелела, придвинулась ко мне, сказала тихонько: «А давай побросаемся репьями». И повела меня к глубокой канаве, где грозно наежились высоченные, как лес, кусты репейника.

Я долго хитрил, жалел ее. То вовсе не попадал, то бросал ей на ноги, где репью не за что было уцепиться. И старался не смотреть на Тамарины черные пышные волосы. Однако не удержался, увлекся игрой и незаметно облепил Тамарину голову репьями.

А потом горько жалел. Ведь те репьи мне самому же и пришлось вытаскивать. Может, с час возился. Тамара и шипела, и подскакивала, будто на горячей сковородке сидела, но не расплакалась. Только когда я закончил неприятную процедуру и случайно заглянул ей в глаза, увидел, что они словно плавают в голубых озерках…

Все эти воспоминания прокрутились в моей голове, пока тетка Маруся выпытывала у меня, как я учусь, с кем дружу, кем хочу стать, — одним словом, повторяла давно заученное. Так же заученно отвечал и я, совсем не вдумываясь в свои слова. Поэтому-то неожиданно и сел в лужу.

Звонкий хохот заставил меня на миг поднять голову. Смеялась Тамара, ее искренне поддерживали мать и тетка Маруся.

Когда тетка спросила: «Скоро ли вы к нам приедете?», я сморозил: «Позавчера в дождь…» Что поделаешь, если только в мыслях динамка?

Под этот шумок появилась возможность исчезнуть. Что я и сделал. У порога еще раз покосился на Тамару и понял окончательно: в репьи с нею уже не поиграешь. Да она и вспоминать о них не захочет.

Хотя я и остался без динамки, однако принялся рьяно чистить велосипед.

Через несколько минут почувствовал, как моя спина напряглась и будто бы онемела.

Мать удивляется: «У тебя что, глаза на спине? Никогда не подойдешь к тебе незаметно, обязательно оглянешься!»

В этот раз я не собирался оглядываться, потому что и без этого знал, кто стоит у меня за спиной.

Мои руки по второму кругу протирали раму и ободки, а Тамара все стояла. Даже злость меня взяла. Но я молчал. Если бы это кто из хлопцев вот так вытаращился, я бы гаркнул, как наш сосед: «Чего глаза пялишь, как баран на новые ворота?!» А тут что скажешь? И я, вздохнув, взялся в третий раз за поблескивающую чистотой раму.

Первой нарушила молчание Тамара.

— Это твой велосипед? — стала наконец рядом со мной.

— Мой! — Я охотно выпрямился и даже поведал историю о том, как он мне достался, ну и обо всем другом, кроме, конечно, неприятности с динамкой. Почему-то очень захотелось похвастаться!

— И он ездит?

Вот уж эти девчата! Только плечами пожимай!

— Слушай… — начала и тут же запнулась Тамара.

Я насторожился. Не попросит ли покататься? Я, в общем-то, не против, но ведь уже ночь на дворе, а дорога неровная. Тамару интересовало другое.

— Слушай, Юрко, говорят, у вас танцы почти каждый день…

— Конечно, — радостно подтвердил я. И танцы и музыка… Духовой оркестр…

— Так, может, ты меня отвезешь на танцы? Мама мне разрешила… в парк пойти. И тебе разрешит: моя мама твою попросит…

Если бы Тамара не ляпнула последние слова про разрешение для меня, я охотно согласился бы. А так хмуро пробормотал:

— Если только дождь не пойдет.

И снова наступило неловкое молчание. Слегка смущенный им, я спросил просто так, чтобы разрядить тишину:

— У вас там, в Вильшанивке, случайно в сельмаге нету динамок?

— Почему же, есть, — равнодушно повела головой Тамара, будто я спросил ее об иголках или о плакатах, призывающих бороться с долгоносиком.

Вмиг забыв про неловкость, я впился глазами в Тамарино лицо.

— Да ну?

— Конечно, — кивнула головой Тамара и, резко повернувшись, побежала в хату.

Да за эту новость я готов был завезти ее… в бесконечность! Но, само собой разумеется, чтобы никто не видел этого.

Я тут же догнал ее, взял за руку и повел к велосипеду.

Уже сидя на раме велосипеда, Тамара охотно согласилась купить мне динамку и передать ее с кем-нибудь. Я уже все… почти все деньги собрал, — заверил я Тамару.

В парке начались непредвиденные осложнения.

Меня с дивчиной сразу заметили хлопцы и так многозначительно засвистели, что я вобрал голову в плечи, кажется, по самые уши…

Однако Тамару на танцплощадку не пустили. «Рановато тебе сюда. Когда подрастешь, приходи!» — с улыбкой сказала билетерша.

И Тамара потащила меня в кино.

— Старый фильм, сто раз уже показывали, — робко запротестовал я.

— Мне хочется ваш клуб посмотреть, — заявила Тамара, и я покорно повернул велосипед к ярко освещенному подъезду.

Я немного растерялся, потому что там хлопцев и девчат полно, всякое могут подумать. Это раз… А второе — билеты… Надо транжирить деньги, с таким трудом собранные.

— Билеты я беру.

— Нет! — внезапно проснулась во мне гордость, до сих пор беспробудно спавшая. — Только я!

Тамара удивленно посмотрела на меня и ничего не сказала.

Я оставил ее в темноте с велосипедом, а сам метнулся к кассе. И хотя стояла очередь, вернулся быстро. Как-то не привык стоять в очередях…

— Ну, пошли, — дернула меня за рукав Тамара.

— А велосипед?..

— Что велосипед? — непонимающе взглянула на меня Тамара. — Прислони к стене, и пусть стоит себе.

«Прислони к стене…» Тоже сказанула… Чтоб украли? А впрочем, разве у нас когда-нибудь воровали велосипеды? Ну, кроме того давнего случая с завклубом. Так это же была шутка.

А Тамара уже не дергала — тащила за рукав.

— Ладно, — вздохнул я, — тогда ты иди, а я… немного погодя.

Тамара рассерженно прикусила губу, но пошла. А я, прислонив велосипед за дверью клуба, на всякий случай еще и ремнем привязал его к ручке. И в клуб проскользнул, когда в зале погас свет, чтобы меня никто с девчонкой не увидел.

Что это был за фильм, я не разобрался. И глаза, и уши, и вся моя душа были возле велосипеда. И поэтому, когда вспыхнул свет и восторженная Тамара поинтересовалась:

— Ну, как тебе фильм?

Я промямлил:

— Да ничего, только уж больно много собак в нем.

Тамара схватилась за подлокотники кресла и залилась смехом. Сквозь ее смех едва проскакивали слова:

— Ой, не могу! Так это же… не собаки… олени…

Пускай и олени, лишь бы велосипед был на месте.

Все обошлось благополучно. Только кто-то из хлопцев написал на моем ремне с насмешкой: «Жених и невеста, где вы — неизвестно!»

Написанное я быстро стер рукавом, а в голове, что ни делал, осталось.

В последующие дни стало еще хуже.

Я никогда не думал, что девчата едят столько мороженого. И никогда не замечал, что его продают почти на каждом углу. Водил Тамару как можно дальше от киоска с мороженым, но они все-таки встречались на нашем пути, и… мне приходилось раскошеливаться на очередную порцию.

Правда, Тамара каждый раз вынимала свои деньги, но я не брал их. Разбуженная гордость уже не могла уснуть.

Вечерами я хмуро вытаскивал свои сбережения и боялся пересчитывать.

И пополнить их не было никакой возможности. Поскольку, если мы не прогуливались с Тамарой по парку или возле речки, то играли в шашки, разгадывали кроссворды, срывали в саду первые желтые груши. Срывал, конечно, я, отбиваясь от въедливых ос.

Разве в таких условиях найдешь время вырваться за металлоломом? Да у меня бы и язык не повернулся сказать Тамаре: «Ты посиди одна, а я побегу насобираю дырявых кастрюль на свалке и отнесу их дядьке Матвею…»

Сегодня, проходя с Тамарой по парку, мы сразу же увидели возле клуба небольшое объявление, написанное чернилами: «В воскресенье массовое гуляние».

Раньше я бы обрадовался такому гулянию, но теперь… Там же мороженое будет, конфеты, пряники… Всяких качелей понастроят…

И я направился к матери.

— Мама, — сами собой малодушно захлопали ресницы, — а тетка Маруся и… Тамара… еще долго будут гостить у нас?

— О, — лукаво прищурилась мать, — надо, видно, за рушники браться!.. Свадьбу играть…

— Да ну тебя! — кинулся я к дверям и впервые не нашел щеколду.

— До среды будут! — крикнула вдогонку мать.

Еще красный после такого разговора, я спрятался под кустом смородины и задумался. Не о рушниках, конечно, а о динамке.

Как ни вертись, оставалось одно: потихоньку съездить в Тамарино село и самому купить динамку. Ну, а мои сбережения могут пополнить деньги, которые я выручу от продажи ручных часов.

Я разыскал их в выдвижном ящике стола, долго рассматривал. Это дядькин подарок. Здоровенные, «кировские». Зато на циферблате нарисовано синее море, на море коричневая яхта с розовым парусом.

Мой двоюродный дядька Степан из Днепропетровска, собираясь в отпуск в наши края, решил привезти мне в подарок свои, хотя и не новые, но хорошие, как твердила тетка, часы — «Победа».

— Да встретился один друг, — виновато сказал дядька, — ну, как пристал — поменяемся да поменяемся, так я и поменялся… Подумал: картинка нарисована, тебе интересно будет…

— Эге, если бы тот «друг» да не принес пол-литру, — язвительно добавила тетка.

А я вовсе не сердился на дядьку. Большие часы лучше. И ясно видно — морские они. Наверное, какой-нибудь капитан все моря в них исходил.

Через три дня часы остановились, а через месяц пришлось положить их в стол.

Но все равно — красивые часы. На базаре не меньше трех рублей дадут. За один рисунок дадут.

Вечером я до того придирчиво осматривал свой велосипед, что Тамара с улыбкой спросила:

— Не на Северный ли полюс собираешься?

Я серьезно ответил:

— Профилактика.

Тамара не поняла слова, но солидно кивнула и отошла.

Однако вскоре вернулась.

— Юрко! Говорят, грибов в лесу! А цветов!..

— Какие сейчас грибы, какие цветы! — поморщился я, глянув на лес, выставивший синие верхушки из-за сизо-желтого поля пшеницы. — Одни комары… Тебе, — критически посмотрел на ее короткое платье без рукавов, — и соваться туда нельзя.

И как бы не слыша Тамариных пылких заверений, что у нее есть в чемодане блузка с длинными рукавами и брюки, я покатил на улицу, словно проверяя велосипед.

А когда вернулся, Тамара, надув губы, бродила по саду и сердито отбрасывала носком туфли яблоки-падалицы.

«Ну и пусть, — храбро подумал я. — Пусть посердится…» А где-то в груди будто бы кошка царапнула острым коготком.

Утром надо было встать раньше матери. Иначе она, поскольку в доме гости, могла и не отпустить меня в столь далекое путешествие за динамкой. Я понимал, что сделать это тяжело: люблю поспать, особенно перед рассветом.

Но тут я встрепенулся. Есть ведь и другой выход.

И я воспользовался им.

Когда все уснули, я тихонько взял одежду и перебрался в хлев, на мягкое душистое сено, скошенное в нашем саду. И заснул спокойно, зная, что утреннюю зорьку не просплю.

И не проспал. Потому что петух вскочил на жердочку, прямо над моею головой, и так загорланил, что у меня потом еще долго в ушах звенело.

Я вышел, протер глаза и не поверил им.

Вокруг все было седым, словно охваченное морозом. Седые яблоки в саду, седая трава, седое небо, даже красное железо на крыше нашего дома поседело.

Селом неторопливо плыл клочковатый туман.

И мой велосипед будто бы покрылся изморосью. Я дотронулся до него. Ладонь стала мокрой. И тут я сообразил, что это серое не что иное, как роса, густая, крупная.

Я скоренько насобирал яблок и груш, пощупал, на месте ли деньги, часы. И вывел велосипед со двора.

На дороге остановился, с какой-то непонятной грустью оглянулся на хату.

«Я ведь ненадолго. А когда привезу динамку и Тамара увидит, как сильно бьет фара, то сразу пересердится… Весь вечер буду катать… К бахче повезу и самую большую дыню куплю… или выпрошу…»

Но все-таки было жаль, что Тамара вот этим росистым утром не сможет проехаться со мной на неслышно бегущем велосипеде.

Велосипед послушно сорвался с места.

И тут мое настороженное ухо уловило чей-то крик.

«Неужели мать?» — похолодел я. Но голову — хочешь не хочешь — повернул.

По дороге бежала Тамара, размахивая голубым платком. Та-ак… Хорошо, хоть не мать. Слегка передохнул.

Подскочила запыхавшаяся, взволнованная. Ты куда?

Что тут придумаешь? Надо говорить правду.

— К вам, в Вильшанивку, за динамкой… Сегодня же вернусь!

— Ой, и я с тобой! — обрадовалась Тамара. — Я так по бабушке соскучилась, — доверчиво призналась, — будто год мы с ней не виделись.

Я молча смотрел на велосипед, на свои ноги, потом глянул на длинную, серую ленту дороги, терявшуюся в пшенице. Да, путь мне предстоит неблизкий.

— Может, у тебя денег не хватит? — заглянула мне в глаза Тамара. — Так я дам — разобью копилку. Она у меня совсем не красивая: толстая лупоглазая кошка… И хочешь — я тебя буду везти?

— Да садись уж, — буркнул я. Тоже еще выдумала: «я тебя буду везти»… Сперва научилась бы ездить толком!

Тамара ежилась от утреннего холода, и я, одной рукой придерживая руль, второй снял с себя куртку, небрежно накинул на нее…

Странно: вечером возил Тамару — не то чтоб было тяжело, но все-таки ощутимо. А сейчас Тамара — словно перышко, словно и не сидит никто на раме. Да нет, чувствуется, конечно, что она сидит, но только не ее вес…

Я ехал все быстрее и быстрее. Но все же одна неприятная мысль теснила грудь, не хотела отставать.

— Тамара, ты не думай, что я ради… копилки… Бабушка ведь, говоришь, скучает…

Тамара, будто не услышав меня, вскрикнула восторженно:

— Посмотри, посмотри, как хорошо! Выглянуло солнце, и все желтое-желтое! Только небо голубое и как будто бездонное…

Я невольно покосился на поля, и в моей груди неожиданно вспыхнула неизведанная, непонятная радость…

Однако я ничего не сказал, только сильнее нажал на педали.

ТОВАРИЩ ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК

Дороге, казалось, не будет конца. И чем дальше, тем тяжелее становилось крутить педали. А там и солнце поднялось и принялось колоть мою взмокшую спину жгучими лучами. Украдкой обернувшись, я заметил над спиной белесый завиток пара.

Тамара уже не вертела головой во все стороны, а молча смотрела на серую дорогу, что лениво распрямлялась, словно потягивалась после короткого летнего сна.

Немного погодя Тамара легонько заерзала. Оно и понятно. Разве усидишь долго на тонкой раме? В моей душе беспокойно зашевелилась жалость, но остановиться, дать Тамаре пройтись я никак не мог: еще подумает, что выдохся. Пусть сама попросит.

Нашла коса на камень! Я молчу, и Тамара молчит, терпит.

Хорошо, что велосипед выручил. Как раз возле трухлявой старой вербы зловеще зашипело переднее колесо, и за несколько секунд тугая шина обмякла.

«Ниппель лопнул», — сразу определил я. Да и как ему не лопнуть, если перед поездкой я так накачал шину, что палец в нее не вдавливался. А стукнешь ногой — гудит, будто автомобильная.

Пока я менял ниппель, Тамара побежала в рожь за васильками. И хотя я управился быстро, однако звать Тамару не торопился: пусть разомнется после такой утомительной езды. Ну, и сам, украдкой присев на траву, блаженно протянул отяжелевшие, будто оловянные, ноги, в которых разливался истомный звон.

Когда Тамара вернулась, я уже держал велосипед за руль и озабоченно поглядывал на солнце.

Тамара разогналась было воткнуть свой букет возле фары, но я не дал. Увидят хлопцы, такого наговорят… Самые стойкие уши повиснут, как лопухи в полдень. Конечно, вслух я высказался совсем иначе:

— Да возле горячего железа они же сразу головы опустят.

Тамара, к моему удивлению, не стала спорить. Воткнула букет в маленький кармашек на платье и сказала, с опаской глянув на блестящую раму:

— Может, пешком пройдемся? Хорошо-то ведь как. А то, — кинула быстрый взгляд на мою спину, — когда мчишься с тобой, ничего не рассмотришь. Все мелькает…

Но я перехватил Тамарин взгляд, брошенный на мою спину, и стал безжалостным, неумолимым. Правда, положил на раму свою курточку, чтобы Тамаре удобнее было сидеть.

И до самой Вильшанивки не давал отдыху ногам. Разве что на спусках, когда дорога шла под уклон.

Когда забелели стены крайних от поля хат, заволновались мы оба.

Я всеми мыслями устремился к сельмагу. А что, если кто-нибудь из хлопцев купил динамку раньше? И она опять оказалась последней?.. Нервная дрожь охватила меня, как охватывает она каждого хлопца, несущего домой из школы записку от учительницы.

Тамару тревожило другое.

— Ты, — произнесла она дрожащим голосом, — остановись здесь.

Я остановился.

— Иди сзади, — уже сердитым голосом добавила она, — будто меня совсем не знаешь. А я, — встряхнула пышными волосами, — побегу вон на ту дорожку… Будто бы я оттуда вышла…

И, не ожидая моего согласия, побежала к заросшей спорышем дорожке, что выскользала из высокой ржи.

Что я точно исполнил Тамарину просьбу, и говорить нечего. Больше того, я перебрался на другую сторону улицы и совсем не смотрел вперед, где независимо шла Тамара. С интересом я рассматривал хаты, свежесплетенные пахучие плетни, обросшие зеленоватым мхом заборы, равнодушных собак, ленившихся лаять даже на такую заманчивую штуку, как велосипед. Рассматривал, словно приехал не из местечка, а из Австралии или с Мадагаскара.

Только когда вдали закраснела островерхая черепичная крыша, по которой я сразу же узнал сельмаг, меня будто кто толкнул в спину. И я невольно догнал Тамару. Она сердито поморщилась, уже было открыла рот, чтобы высказать свое недовольство, но, увидев мое, наверное, очень возбужденное лицо, промолчала.

До сельмага еще было далековато, когда напротив, впереди, появилась мальчишечья фигура. Хлопец тоже вел велосипед и тоже направлялся к магазину.

Сердце мое екнуло. «Заберет, заберет последнюю динамку!» — мысль испуганным зайцем скакнула в моей голове.

Забыв о Тамаре, забыв обо всем на свете, я взлетел на велосипед и так даванул на педали, что цепочка с зубчатым колесом удивленно и сердито заскрежетала.

Едва не стукнувшись лбами, мы, то есть я и хлопец, разом втиснулись в узенькие двери магазина.

И метнулись в разные стороны.

Уже когда в моих руках лежала тяжелая, приятно-прохладная динамка, я покосился на того хлопца. Он держал хороший (ничего не скажешь!) нож и тоже косился на меня.

Но вот наши взгляды встретились. И мы, не сговариваясь, захохотали.

Осмотрев свою мечту со всех сторон, чуть не лизнув ее, я, вздохнув, отдал динамку продавцу и неохотно вышел из магазина. Что поделаешь, придется обратиться к Тамариной лупоглазой кошке… Ведь что получается? Побежишь на базар, а динамку заберут. Да и есть ли сегодня в Вильшанивке базар?

А Тамары возле крыльца не было.

«Неужели рассердилась за то, что я оставил ее одну посреди улицы?» — похолодело у меня внутри. Но тут же я отогнал неприятную мысль. Конечно же, Тамара побежала домой за деньгами.

Волнуясь, я принялся энергично ждать, то есть все время вертелся, как вьюн, между магазином и улицей. К счастью, люди в магазин заходили нечасто. А хлопцы — этих вообще не было видно.

Наконец-то!

Тамара на ходу ткнула мне запотевшие в ее ладонях монеты, произнесла запыхавшейся скороговоркой:

— Знаешь же бабушек: «Да откуда? Да каким ветром? Да садись, дитятко, поешь вкусненького…» А потом мне стало жаль разбивать «кошку», и пришлось монеты по одной вытаскивать.

Последние слова она произнесла в тот момент, когда я, крепко сжимая динамку, уже выскочил на улицу.

И хотя на моих ладонях лежала вымечтанная, выстраданная динамка, я не подпрыгнул что было сил, не крикнул во все горло что-нибудь воинственно-радостное.

С удивлением я посмотрел по сторонам. Уж не похитил ли кто мою бурную радость по поводу приобретения динамки?

Нет, кроме Тамары, никого рядом не было.

Это казалось удивительным, непонятным. Столько переживать, таскать ржавый металлолом, все лето обходить окольными путями бочонки с мороженым, чтоб наконец купить динамку. А купив — не обрадоваться…

Может, потому, что сейчас день? А днем все кажется, ну, таким, как есть… Обыкновенным, что ли…

Озадаченный этим, я произнес раздосадованно:

— Ну, а теперь — домой?

— Ой, что ты! — испуганно всплеснула ладонями Тамара. — Да бабушка обидится на нас, если мы не попробуем ее борща и вареников с вишнями!

Отказывался я вяло: в моем пустом желудке, как говорит мать, «черти гопак вприсядку танцевали».

То ли борщ да вареники с вишнями были очень вкусными, то ли дала знать себя тренировка, то ли помог попутный ветер, но обратно в местечко мы вернулись быстро. Неожиданно осмелев, я даже провез Тамару селом, через старый деревянный мост, возле которого живут близнецы Сергей и Митька — самые языкастые хлопцы в округе.

У калитки стояли тетка Маруся и моя мать.

Мне стало так жарко, будто я провалился в пылающую печь: сейчас начнут выспрашивать, откуда, чего, зачем… А когда метнул взгляд на Тамару, мое горемычное сердце и вовсе оборвалось: она сжимала в руках букет васильков, будто какую-то драгоценность! Не могла дорогой выбросить!

— И где это ты… — начала было мать, и на моем лице вспыхнул настоящий пожар. — И где это ты носишься! — почему-то отводя глаза в сторону, озабоченно произнесла мать. — Дядька Петро уже дважды заглядывал. «Куда мой первый помощник запропастился?» — беспокоится.

Кажется, внезапный вихрь перекинул меня через плетень. Отмахнувшись на ходу от материного: «Может, хоть пообедаешь?» — я подскочил к машине.

Шофер, стоя на бампере грузовика, копался в его моторе. Услышав топот, выпрямился, ответил на мое чересчур громкое «здравствуйте!».

— Так вот, — дядька Петро свел на переносице выгоревшие до белизны короткие, но широкие брови, — завтра, товарищ первый помощник, выезжаем на урожай. Ясно?

— Ясно! — выкрикнул я.

— А сейчас — последняя профилактика. Начнем?

* * *

Я вернулся домой уже в мягких золотисто-серых сумерках.

— Где ты был так долго? Твой отец динамку к велосипеду приладил! — нетерпеливо встретила меня Тамара. — Ой! Так светит, так светит! Ослепнуть можно! Какой-то прохожий даже удивлялся: «Что это за мотоцикл — фара бьет, а мотора не слышно!» Вот попробуй!

Я сел, проехался по двору. Здорово, ничего не скажешь! Хлопцы на аллее умрут от зависти.

Только на аллею ехать не очень хотелось. Устал. А Тамара желала только на аллею. Я замялся.

— Знаешь, у нас сегодня с дядькой Петром работы было! По уши! Может, завтра хлопцам нос утрем?

Тамара глубоко вздохнула и тихо поплелась к хате.

Этот вздох кольнул меня, как иголка-«цыганка», и я вмиг догнал Тамару, хлопнул ее по плечу:

— Поехали! Сейчас!

…Машина мчалась степью. Я сидел в кабине рядом с дядькой Петром и смотрел на солнце.

Желтое, нежаркое, оно повисло над синими, почти черными зубцами далекого леса и никак не хотело опускаться ниже. Но вот оно зацепилось круглым боком за высокую верхушку — и на просторном небосводе чуть показался малиновый отсвет зари.

Вот бы Тамару сюда!.. Как бы она… запищала: «Ой, как хорошо! Будто нарисовано!»

Потемневшая невзрачная дорога отчаянно бросалась под колеса «газона». А когда въехали в глубокую лощину, дорога будто бы разгладилась, будто на ней исчезли все бугорки, все коварные выбоины. И дядька Петро щелкнул тумблером.

Два длинных голубых меча метнулись вперед, очертив вдали черный силуэт раскоряченной вербы, похожей на пьяного с растопыренными руками. От той вербы что-то отделилось и двинулось впереди нас. «Велосипед!» — разглядел я. Парнишка что есть силы, почти навалившись на руль, вертел ногами, но наш «газон» неумолимо догонял его. Короткий, как выстрел, сигнал, рывок влево, и уже затерялся сзади велосипедист с желтым кружочком света, падавшим на землю от его маломощной фары.

— Дядьку, — обратился я хриплым голосом, — а мы… только в Марьяновку будем ездить?

— Почему же, — качнул головой шофер, — не только света, что Марьяновка.

— А… в Вильшанивку?

— И в Вильшанивку, — подтвердил дядька Петро и подозрительно посмотрел на меня: — А что?

— Да ничего! — невежливо буркнул я и высунулся по пояс в окно, хотя это категорически запрещалось правилами дорожного движения.

Но как иначе остудишь лицо?..

Машина летела вечерней торжественной степью.

Перевел В. Максимов.

Григор Тютюнник

ОГОНЕК ДАЛЕКО В СТЕПИ

Нас приняли в училище вместе: трех Василей — Василя Силку, Василя Обору, Василя Кибкало — и меня. Зовут-то меня Павел, а прозывают Павлентием. Ну, да в этом, правда, я сам виноват.

Василей приняли в первый же день, а меня забраковали: сказали, мал еще. Хлопцев тут же и переодели. Выдали им новые пилотки хаки, такие же новые гимнастерки с отстроченными толстой белой ниткой карманами на груди (только не по два, как у военных, а по одному), брюки, ботинки, широкие брезентовые ремни подпоясываться и даже по две пары носков. Ко всему этому, сказали, еще выдадут попозже серые шинели из солдатского сукна и шапки.

А я в чем пришел — не стану рассказывать в чем, потому что это не смешно, — в том и остался.

Хлопцы радовались, щупали друг на дружке одежду, не узнавая себя в обновах, раскраснелись все, пилотки набекрень… А Василь Силка, как оглядел себя в новом, хлопнул в ладони, крутанулся на одной ноге и воскликнул — точно жеребенок заржал:

— Это я или не я? Или новый целковый?!

Я тоже ощупывал их и тоже пытался улыбаться, но, видно, только рот кривил да еще под глазом дергалось. Мне когда скверно, так под глазом дергается.

По дороге в село Васили утешали меня, что, мол, в будущем году примут и меня, что их форма к тому времени уже пообносится, а моя будет еще новая, что они все равно будут со мной дружить — вместе таскать солому ночью с поля, так же играть в два голоса на балалайках по воскресным вечерам, а я на бубне выбивать буду. Я тогда на самодельном бубне из собачьей кожи выбивал под Василевы балалайки: у меня слуха нет, а на бубне могу. До того они меня доутешали, что я чуть было не разревелся. Но удержался кое-как.

А дома… Лучше бы и не возвращался домой.

— Ну, что, Павлуша? Что выходил? — спросила тетка Ялосовета, едва я перешагнул порог, и уставилась на меня с такой надеждой, что у меня снова задергалось под глазом.

— Не взяли. Мал, говорят, — еле вымолвил я, так в горле першило.

Она села на старую деревянную кровать с двумя непокрытыми подушками в изголовье и заплакала.

— Так что же теперь? — Тетка смотрела на меня сквозь слезы измученными глазами. — Как же теперь, а?

— Не знаю… Работать пойду.

— В чем? Погляди на себя. А есть что будем? Хлеба намолотили только для сдачи и то не хватило до плана.

Я потихоньку вышел из хаты, взял в сенях веревку и побрел к берегу, к речке, может, где ольха или верба сухая попадется на топливо — надо же как-то тетку успокоить, чтоб хоть ночью не плакала.

Тетка Ялосовета — мачеха. Она пошла за моего отца «на ребенка», когда мне было девять лет, и прожила с ним до войны ровно месяц, а со мной вот уже шестой год мается. И ведь никогда, ни разу не назвал ее мамой, как-то язык не поворачивается. Если бы хоть отец был… А она обижается, думает, я нарочно, назло. Ничего, вот найду ольху — переплачет. Она радуется, когда есть чем топить. Попробуй ее еще найти, ольху эту!.. Говорил тетке уже сколько раз: выходите замуж, а я и сам как-нибудь. Плачет. Ну, пусть как хочет. Я же не заставлю. Да к тому же у нас полхаты нету, осталась одна комнатенка, а бо́льшую половину снесло бомбой. У нас у половины села нету хат — такой сильный бой был… Ничего, нарублю дров, состряпаем чего-нибудь поесть, а дальше видно будет. Не будет же реветь с ложкой в руке!

Над речкой вечереет, становится к ночи прохладнее. Зарево от заката лежит, кажется, на самом дне под водой и оттуда светит. На воде местами густо белеют кувшинки, они похожи на маленьких белых чаек, опустившихся на воду. Здесь я вытаскивал остатки от нашей разбитой хаты. Дверь плавала почти целая, бревна, ставни… А от окон — ничегошеньки, и даже в щепках не нашлось. Поймаю бревно, схвачусь за него руками и правлю к берегу, на плаву. Зубами стучу, губ не сведу — такая студеная вода была. А тетка Ялосовета вытащит из воды то, что я к берегу пригнал, и несет во двор. Я тогда с месяц кашлял: простудился. На будущее лето, как сойдет неурожай, может, достроим хату. А сейчас надо найти какой-нибудь сухостой да ужин состряпать. Ничего, переплачется…

На следующий день мы пошли в училище вдвоем с теткой Ялосоветой. Я-то не отважился бы, а вот она!..

Зашли прямо к директору.

Директор был в кабинете один. Стоял у окна, спиной к двери, невысокий, щупленький, с блестящей лакированной палочкой в руке, смотрел во двор — оттуда доносились разноголосые команды строиться «по ранжиру в колонну по четыре». Было первое сентября.

Когда мы вошли и остановились у порога, директор оглянулся. Он был во всем военном, с портупеей через плечо, только без погон: на гимнастерке два ордена, а остальное — планочки. Посмотрел на тетку Ялосовету, потом на меня. Какое-то застывше-внимательное удивление было в его серых навыкате глазах.

— Что вы хотели? — спросил он.

Тетка Ялосовета сразу заплакала, стала рассказывать, что хату нашу «сбросило бомбой в речку», что живем мы в той хате, ровно в море, одеться не во что, есть тоже не очень… А я стоял, уставясь в пол, и держал в потной руке свернутые в трубочку документы: заявление, метрическую выписку, табель за пятый класс и автобиографию. Я мучился оттого, что тетка Ялосовета рассказывает все про нас — хоть оно и правда, — да еще и похваливает меня:

— Он послушненький, работящий, не глядите, что малой. Он подрастет. И учится славненько, одни хорошие отметки. Кабы дальше можно было учиться, разве бы я привела его к вам… А то так, будто избавляюсь от ребенка…

— Сколько тебе лет? — спросил директор, переводя свой внимательно-удивленный взгляд с тетки Ялосоветы на меня.

Я протянул ему документы. Он пробежал их глазами и улыбнулся. Тетка Ялосовета смотрела на него умоляюще.

— То, что ростом мал, ничего. — Директор окинул меня взглядом, а я боялся даже перевести дыхание. Стоял и не дышал. — Мы ему подставку соорудим, чтобы до верстака доставал. Но ему ведь нет и пятнадцати…

— Да чего уж там — без месяца пятнадцать.

Директор еще раз просмотрел табель, заявление (я написал его прямо каллиграфически, почти нарисовал) и неожиданно спросил:

— А что за имя у тебя — Павлентий?

Тетка Ялосовета тоже оглянулась на меня удивленно.

— Почему Павлентий? Павлом его звать. Павел Трофимович…

Я опустил голову, смотрел на свои босые ноги, пыльные после дороги, чувствуя, как мелкие иголочки покалывают мне уши, щеки, шею все горело. Угораздило же написать Павлентий!..

А было так. Позвала меня однажды бабка Прониха, соседка наша, чтобы я ей письмо от дочки прочел. У нее в Донбассе дочь живет, Ольга. Ну, прочел все, и число еще внизу, и подпись: «Ваша Ольгея Павловна Пронь».

«Вот видишь, обрадовалась и заважничала Прониха. — Пока тут на свинарнике работала, то иначе как Ольга Пронька никто ее не звал. А вышла в люди — Ольгея Павловна!..»

Потом, когда я сочинял заявление в училище, и о себе подумал, что ведь и я же это… иду в люди. И написал не Павел, а Павлентий.

Ну, что ж, Павел… Трофимович, — сказал директор, — беру тебя под свою ответственность. Будешь у нас отличником.

Он проскрипел к столу протезом в хромовом офицерском сапоге, подтягивая его за костылем, написал что-то красным карандашом на заявлении и протянул его мне. От директора пахло нагретой на солнце портупеей и «Казбеком».

— Отдашь заведующему складом, здесь во дворе, в подвале он, скажешь, что я просил подыскать для тебя самый малый размер формы. Только смотри, дисциплина у нас строгая, почти военная. Чтобы не просился обратно. Приходи завтра на занятия в пятую группу. Будешь в самой бедовой… пятой группе.

Тетка Ялосовета поклонилась ему низко и сказала сквозь слезы:

— Спасибо вам, добрый человек!

Директор посмотрел на нее сурово, удивление в его глазах стало еще холоднее.

— Оставьте это! — И добавил мягче: — Это ведь не собственное мое училище.

По дороге к складу я сказал тетке сердито:

— Чего это вы? Кланяться начали…

— Ты больно умный! — тоже рассердилась она. — Надо же человека как-то поблагодарить? — И тут же без злости сказала с облегчением: — Ну, слава богу!

Даже самая маленькая форма была мне велика: гимнастерка, когда надел пояс, топорщилась на спине, брюки были кругом широки и длиннее, чем нужно, почти на полчетверти, поэтому пришлось заправить штанины в носки. А ботинки и пилотка подошли.

— Ничего, ничего, — приговаривала тетка Ялосовета, одергивая на мне обновку со всех сторон, и я заметил, как она пробовала материю на ощупь. — Крепенькое… Пойдем к деду Кравцу, он чуть штаны укоротит, и поинтересовалась у завскладом: — А как здесь у вас, добрый человек, кормят? Три раза?

Завскладом, бодрый, с лицом, кое-где побитым оспой, с быстрыми глазами, весело ответил:

— Три раза, молодуха. И все, хотя и жидкое… но горячее… Да семьсот грамм хлеба ежедневно. Это не шутка, это — вроде шахтерского пайка, немножечко меньше.

Домой мы шли быстро: тетка отпросилась у бригадира только до обеда. У Писарева леса гудела молотилка. Над ней в лучах солнца стояла тучка пыли с поло́вой. Ясный, прозрачный был день.

— Ишь, солнце-то! — сказала тетка Ялосовета и по-молодому сбила платок на плечи. — А хороший директор… Какой-то такой… красивый. Будто и наш и не наш. Культурный.

— Говорю же: выходите замуж. Так нет!..

Тетка тихо как-то засмеялась и вздохнула.

— Глупенький ты еще, а уже советуешь, — сказала необидно. — Все люди красивые, когда добрые.

Шла она легко, светилась. И все посматривала на меня сбоку.

— А в ботинках ты стал выше. Вроде подрос. Ну конечно, каблуки ведь…

— Ничего, вот выучусь — купим и вам ботинки, — сказал я.

Так было на душе у меня счастливо, даже попробовал мысленно: «мама», — нет, не получилось. Так и шел дальше молча. Форма шелестела от ходьбы, поскрипывала, будто накрахмаленная. «Ничего, обомнется», — думал я. Полез в накладной карман на груди, нащупал пальцами новенький карандаш. Купили в книжном магазине за двадцать копеек, ведь в расписании на завтра написано: «Черчение…»

И вот я стою в своей пятой группе, в самой последней шеренге. Она называется «шкентель». Слышны команды «равняйсь!» и «смирно!». Это мастера — а до этого старосты мастерам — докладывают директору, кто есть, кого нет и почему. Те, которые впереди, правофланговые, вертят головами, делая «равнение на середину», и столбенеют под команду «смирно», а задние ряды шумят, хихикают, толкаются — никому до них дела нет. Особенно в нашей группе, потому что у нас, хотя и учимся мы уже пятый день, до сих пор нет мастера. Говорят по-разному: одни — что не нашли еще, другие — что мастера, мол, есть, но никто из них не хочет брать нашу группу. Поэтому остальные девять групп, которые с мастерами, — и механики, и столяры — уже были на практике в МТС и в столярной мастерской, а нас каждый день после завтрака ведут в старый двухэтажный дом — учебный корпус — на «теорию». Классы там маленькие, сидеть тесно и душно, а писать и вовсе невозможно, разве что боком, и то подталкиваем друг дружку. Классы эти называются аудиториями. Были уже у нас два политзанятия, черчение, физика, технология металлов (это о том, какие бывают металлы и что из них делают) и диктант по русскому языку.

Командует нами староста по фамилии Гришуха, худощекий, суровый на вид детдомовец, с рыжим пушком над верхней губой. Почти вся наша группа — детдомовцы. Двадцать три — и все друг за друга, смотрят прямо и смело и называют нас, семерых сельских, или «кугутами» или «макухой», но это не зло, а так, вроде бы для развлечения, что ли. Подойдет иной, возьмет пальцами за пуговицу на гимнастерке, крутит ее и смотрит в глаза. «Сад есть, кугутенок? Принеси груш. А я за тебя заступаться буду. Нет? Какой же ты тогда кугут?» Меня не трогают. Один начал было что-то про «жратуху», чтобы я принес чего-нибудь поесть, но Гришуха сказал ему: «Ша, он наш». Наверно, он читал наши автобиографии. Мне неуютно в этой пятой группе и холодно внутри, дрожит там что-то, хотя вон как светит солнышко и воробьев на деревьях вокруг плаца — что золы, чирикают, греются на солнце. Выйти бы из этого шкентеля да за спинами бочком-бочком, вроде мне куда-то надо. А там свернуть за Нардом — и домой. Шел бы сейчас дорогой мимо старых телеграфных столбов к селу… Молотилка в поле гудит, от паровика дым стелется и пахнет теплым; вороны по жнивью расхаживают. ХТЗ возле леса поле пашет под просо… Зашел бы в лес, напился воды из родника, поел бы диких груш-падалиц… Они сейчас листьями присыпаны. Накроешь листок ладонью — под ним что-то твердое. Если не патрон, то груша, коричневая внутри, сладкая, сама тает во рту. А завтра принес бы эту форму, пока еще новая… Нет, ты подумай! Сам просился, у директора был… П а в л е н т и й! Теперь уже держись! И я поднимаюсь на цыпочки, чтобы увидеть своих Василей. Все они в первой, самой взрослой и самой грамотной группе — «механики сельхозмашин». Не видать Василей. Одинаковые пилотки, одинаковые стриженые затылки.

Вскоре группы, начиная с первой, одна за одной, строевым шагом двинулись с плаца в столовую. Впереди — мастера, в стороне, командуя: «Раз-два!.. Левой!», шли старосты, шли напряженно, словно деревянные, рубили ногами дорогу, отбивая подошвами такты под эти «рраз-два!». Директор, преподаватели, замполит отдавали каждой группе честь и слегка улыбались при этом.

А наша пятая осталась на плацу. И стояли мы уже не строем, а как попало.

— Але! Почему стоим? — зашумели детдомовцы.

— Гришуха! Веди на рубон!

Староста, стоявший к нам спиной, повернулся и не спеша просвистел из-под тонкой губы в рыжем пушке:

— Тсс! Тихо!

Видимо, его побаивались и детдомовцы, смолкли сразу. И вдруг кто-то крикнул:

— Ребя! Мастера ведут!

Со двора училища, куда отмаршировала последняя, десятая группа, шел к нам директор, быстро подтягивая левую ногу за лакированной палочкой. Рядом, едва поспевая за директором, семенил какой-то дедуня. Он был в ремесленной форме, новехонькой и тоже не по росту, вроде моей: гимнастерка висела ниже колен, и, шагая, он подбивал ее коленями, как фартук; брезентовый пояс с никелированной пряжкой «РУ» был затянут высоко под грудью; брюки подметали пыль, а из-под одной штанины при каждом шажке вылетал вперед шнурок от ботинка. Когда мастер, что-то говоря директору, повернулся к нам боком, мы увидели… Нет, он не был горбат, но так сутул, будто под гимнастеркой за плечами у него висел баян… Руками дедуня размахивал по-строевому.

Мы онемели. Мы перестали дышать, как я в директорском кабинете. А Гришуха выбросил в сторону правую руку и скомандовал:

— В две шеренги — становись!

Пока мы толкались, чтобы стать в первый ряд, директор и мастер подошли. И не успели мы еще ни выровняться, ни сделать «равнение на середину» под команду Гришухи, как мастер уперся кончиками пальцев себе в правое ухо, выпятил грудь и бодрым тоненьким голосом крикнул:

— Здравствуйте, товарищи ремесленники пятой группы! — и улыбнулся совсем беззубым ртом.

Хоть бы он ногами, перед тем как взять под козырек, ничего не делал, а то ударил расшнурованным ботинком так молодцевато, что чуть не сбил с ног самого себя, и шнурок протянулся сбоку.

— Здравия желаем, товарищ мастер! — вразнобой весело закричали мы.

Мастер убрал от уха руку и, смеясь старческим смехом, хрипловато сказал:

— Ну вот мы и встретились! — Он наклонился, наведя на нас свой «баян», и начал зашнуровывать свой ботинок.

Директор тоже улыбнулся. Потом принял серьезный вид и подал команду «вольно».

— Товарищи ремесленники, — сказал он, подождав, пока дедок управился с ботинком и выпрямился. — Наконец мы нашли для вашей группы мастера: Федор Демидович Сноп — слесарь-инструментальщик самого высокого разряда. Кроме того, он еще и слесарь-лекальщик, то есть умеет делать из металла все, от молотка до мельчайшего часового механизма. Во время войны Федор Демидович был слесарем-оружейником на заводе и делал для фронта пулеметы. Сейчас Федор Демидович — пенсионер. Но по нашей большой просьбе он согласился взять и обучить вашу группу.

— Не прошу, а  п р и к а з ы в а ю, — директор выразительно поднял палец, — приказываю уважать его золотые руки, его преклонный возраст и звание рабочего-учителя. Многие из вашей группы подали мне заявления, в которых просят перевода в механики. Эта группа уже набрана, товарищи, из тех, кто имеет образование повыше, чем у вас, шести- и семилетнее. К тому же, скажу вам по секрету: кто такой механик? За два года они изучат два трактора: ХТЗ и «Универсал» — плюс два комбайна: «Сталинец» и «Коммунар», — вот и все. Мы разошлем их по МТС в районы нашей области. А вы… у вас будет образование и специальность заводских интеллигентов — инструментальщики! Вас мы направим в города, на большие заводы. Ваше будущее — завтрашний день рабочего класса, за видное будущее, ребята! И еще одно: мастер — ваш учитель и отец, все вы перед ним равны, как равны дети перед родителями, хотя большинство из вас, — директор опустил глаза и понизил голос, возможно, и не помнят своих родителей…

Он взглянул на мастера — тот кивал головой и быстрым цепким взглядом черкал по каждому лицу в строю. Удивительно, но даже детдомовцы не выдерживали его взгляда: столько было в глазах мастера какой-то острой прицеленности и старческой грусти.

В столовую мы шли, четко отбивая шаг и с гордо поднятыми головами: теперь и у нас есть мастер! И будем мы не какими-нибудь сельхозмеханиками, а заводскими интеллигентами в больших городах!

Завтракала наша группа за тремя столами, по десять человек за столом. Перед каждым уже лежала пайка хлеба по двести грамм и стояла железная тарелка овсяного супа — мы называли его «суп и-го-го».

Мастер тоже сидел с нами, за первым столом, примостившись на краешке длинной скамьи, хотя для мастеров был отдельный стол в углу тесной, как и учебный корпус, столовой. Он ел, положив пилотку, как и все мы, себе на колени; ел по-стариковски: быстро двигал чуть вы ставленными вперед губами и подбородком.

Потом подали «второе» — чай в алюминиевых кружках. Десять кружек на алюминиевом подносе на каждый стол. Мы застучали ложками, размешивая желтоватый кипяток — кто мешал ручкой, кто черпачком. Кружку просто так, пальцами не удержишь, поэтому достали с колен пилотки и — пилотками. Чай был скорее не сладкий, чем сладкий: хлебнешь раз — вроде с сахаром, хлебнешь другой раз — вроде нет. И в этой чайной тишине — только губы дуют в кружки — мастер вдруг громко сказал, подняв высоко над столом кружку, тоже обернутую пилоткой:

— Чай, ребятки, надо мешать в обе стороны: сперва налево, потом направо — тогда он будет слаще.

Наша и еще две группы, сидевшие за другими столами, засмеялись. Мастера тоже. А повара за «амбразурой» молчали.

Мы смотрели на соседние столы победно: вот такой у нас мастер, даром что маленький и старенький!

Завтрак мы никогда не ели с хлебом. Что бы там ни подавали, суп или кашу, хлеб оставался целым. И уже когда вот-вот должна была прозвучать команда: «Встать!» — мы пускали по рукам солонку с серой крупной солью, каждый брал из нее щепотку соли и посыпал ею пайку, потом вдавливал крупинки большим пальцем в мякиш и прятал хлеб в карман. Это изобретение понравилось всему училищу, потому что ни до завтрака, ни во время завтрака нам не хотелось есть сильнее, чем после завтрака.

Путь от училища до МТС, где наши мастерские, мы проходили с песнями; минуя аптеку, заготзерно, сушильню, базар — все с песнями. Дальше был пустырь, за ним МТС. Тут мы уже шли молча и не в ногу.

Выходили из училищного двора пятью колоннами. Мастера — на два шага впереди каждой группы, староста — сбоку.

— Запевай! — раздаются команды.

И начинается… какая-то мешанина из песен, вихрь какой-то. В каждой группе — своя песня. В первой — «Смуглянка», во второй — «Эх, да вспомним, братцы, вы, кубанцы», в третьей — «Во степи под Херсоном», в четвертой — «Скакал казак через долину», у нас — «Дальневосточная…». Другие пять групп остались на «теорию», у них тоже есть свои песни.

И вот по утрам, от восьми до девяти, когда группы идут на практику, наш маленький райцентрик, наполовину разбитый бомбами и снарядами, звенит песнями. Навстречу нам, по мостовой, тоже идут на свою практику в швейные мастерские девушки из сорокового училища, «сороконожки», — те, что остались в войну сиротами. Их насобирали из многих районов. Одеты они в черные или синие платья под поясочек с блестящими узкими пряжками «РУ-40» и в черных беретах с белыми молоточками, как и у нас на пилотках. Чернявые, беленькие, бледные, тоненькие… У них тоже есть «шкентели», там идут низкорослые, вроде меня. Они тоже шагают с песнями, мы говорим, пищат, и, поравнявшись с ними, глушим их, надрывая глотки до хрипа:

…Стоим на стра-же всегда-всегда!

А если скажет страна труда:

Прицелом точным — врага в упор!

Даль-не-вос-точ-ная, даешь отпор,

Краснознаменная, смелее в бой!

Смелее в бой!..

Когда мы так «рявкаем» песню, «сороконожки» из середины строя и те, что на «шкентеле», закрывают ушки ладонями и всем своим видом, улыбочками показывают милое согласие, что мы, м у ж ч и н ы, сильнее их. А девушки правофланговые, высокие, длинноногие, уже в чем-то похожие на женщин, подмигивают нашим правофланговым — это которые победовее, а застенчивые, те опускают глаза, и щеки у них алеют румянцем. Я в этом тоже немножко уже соображаю.

Поём до пустыря за базаром. Дальше вынимаем из карманов посоленные пайки и молча едим. Староста — тоже. А мастера сходятся вместе и беседуют о чем-то своем. Кроме нашего. Он бегом подался от колонны в сторону, согнулся, наставил в небо свой «баян»: что-то рвет в траве и поспешно сует в карман. Мастера других групп наблюдают за его занятием и посмеиваются…

В мастерской, куда нас завели «справа по одному», не было ничего особенного: ни удивительных станков, которые мы каждый сам себе навыдумывали, ни инструментов, разложенных по полочкам, ни чертежей и схем на стенах. Стояли только сдвинутые вместе пять новых верстаков из нестроганых досок и на каждом — шесть тисков, по трое с каждой стороны. Возле них лежали молоток, зубило, напильник и толстая железная плашка. В одном углу — бормашина с большим колесом (ею сверлят железо), в другом — ручное наждачное точило. Все это мы видели еще детьми в колхозных кузницах, и, может, поэтому все повесили носы: и это мастерская!.. Единственное, что нас удивило, — куча снарядных гильз, ровненько сложенных вдоль стены, штук сто, а то и больше. Они смотрели на нас пробитыми капсулами… Верстаки были не одинаковые: первые два повыше, еще два пониже и пятый, последний, самый низкий. Мастер обмеривал нас глазами и суетливо, почти бегом разводил по местам. При этом он брал каждого за плечи и легонько подталкивал впереди себя, приговаривая: «Сюда, сюда, сюда…» Мне и еще пятерым малорослым хлопцам досталось место за самым низким верстаком.

Расставив всех, мастер засеменил к своему верстачку, придвинутому к нашим поперек, встал за ним и торжественно, как на трибуне, произнес:

— Товарищи, внимание сюда. Вни-ма-ни-е! Перед вами — ваши рабочие места. Сейчас они вам еще чужие, но скоро станут родными…

Его слушали хмуро, поглядывали в окна, за которыми среди эмтээсовского двора стояли толпой возле комбайна «механики». Мастер перехватил это поглядывание и, быстро краснея, тоненьким голосом, какой бывает у детей и стариков, закричал:

— Не вы-ду-мы-вать глупости! Завтра ваши ме-ха-ни-ки будут делать здесь то же самое, что и вы сегодня. Все будут начинать не с пышек, а с шишек! Бар не будет! Вни-ма-ние: тема сегодняшних занятий — рубка металла при помощи молотка, — он взял с верстака и поднял вверх молоток, — и зу-би-ла. Вот оно, — и показал зубило, держа его за середину двумя пальцами, как игрушку. Он весь сиял, показывая нам зубило и молоток, движения его были быстрые, глаза блестели, и мы начали слушать его не столько из интереса — что мы, не видали молотка и зубила? — сколько от удивления: чему он так радуется? А может, и то еще успокаивало, что механики тоже не далеко от нас ушли, если и им этой мастерской не миновать…

— А сейчас взяли все в правую руку молоточки. Кто левша — в левую. Не стесняйтесь. Великий Левша — читали такую книжечку? — тоже был левшой, но блоху подковал…

Мы взяли молотки.

— На свете есть три, — мастер многозначительно поднял вверх указательный палец, — всего три удара молотком. Первый — кистевой, когда рука сгибается только в кисти. Вот так. Все повторяют за мной: раз-и, раз-и, раз-и…

Мы помахали молотками, одной кистью.

— Второй удар — локтевой, при котором рука сгибается только в локте. Этот удар сильнее, чем прежний. Попробовали: раз-и, раз-и…

Мы еще помахали молотками.

— Третий, самый сильный удар, плечевой. Он нам пока не понадобится… Теперь зубильце. Его надо держать не двумя или тремя пальцами, а в кулаке, чтобы не выскользнуло от удара и не попало в соседа. Взяли зубильце, обняли всеми пальчиками… так. Чтобы рубить металл, надо иметь мужество. Если кто-то из вас случайно попадет себе по пальчику или по всей кисти — это бывает, — не бойтесь: приложим подорожничек, а боль научит, куда целиться — по зубилу или по рукам. От боли прибавляется ума! Такова теория. Переходим к практике. Нам нужно взять каждому по гильзе, распустить ее зубилом и молотком вдоль, — отрубить донышко с капсулой и отрихтовать железо, чтобы оно было ровное, как лист бумаги…

Гильзы были широкогорлые, но не очень длинные. Мы рубили их во дворе, стоя на коленях или сидя на траве около мастерской, так как мастер сказал, что земля — «наилучшая масса», потому что от нее нет отдачи. Почти у каждого из нас были уже ссадины и синяки на пальцах, мы молча, тайком друг от друга облизывали их время от времени, посмеивались, если кто-нибудь, ударившись, начинал шипеть от боли и дуть на левую руку, а мастер метался между нами, ворковал ласковые слова, сам показывал каждому, как рубить, и раздавал из кармана чуть привядшие, мятые листья подорожника: это он подорожник и рвал на пустыре.

— Осторожнее, ос-то-рож-но! — выкрикивал он. — Набить руку — это не значит побить руки… Йода у нас нет. Йод ушел на фронта!

Потом он тоже стал на колени, быстро распустил две гильзы сряду короткими и, как казалось со стороны, легонькими ударами молотка по зубилу, и «баян» за его плечами шевелился, как будто в нем пробовали меха.

Разрубленные гильзы мы разгибали сначала о грудь, вцепившись пальцами в острые края, затем прыгали по ним ногами, а доправляли молотком. И каждый старался окончить первым.

Солнце поднялось высоко, в эмтээсовском дворе запахло солидолом и соляркой, возле механической мастерской бухал и сильно дымил движок — крутил широкими ремнями какие-то неизвестные нам станки сквозь прорубленную в стене дверь. За двором МТС начиналось поле, оттуда дышала сушь.

В это время на «теории» нам уже хотелось обедать, а здесь — нет. За работой мы забыли и о себе, и о пище. Вспомнили о ней лишь тогда, когда мастер объявил перерыв и повел всех в мастерскую показать, какие инструменты мы скоро будем делать своими руками. Мы столпились вокруг его верстака. Он достал из тумбочки внизу небольшой деревянный сундучок, окованный по углам старой синеватой медью, и слегка приподнял его. Когда он суетливо, хрипловато дыша, открыл маленький висячий замочек и поднял крышку, мы онемели: из сундучка вырвалось наружу сияние. В аудитории, где нам читали черчение, мы видели на стендах все слесарные инструменты и знали, что как называется, потому что они были подписанные. Обыкновенные черные инструменты, только что не захватанные и не тронутые ржавчиной. А эти…

— Хочется подержать в руках? — спросил мастер, опустив лохматые коротенькие брови на круглые очки в железной оправе. Мы закивали: хотим, — Нате. Только крепенько держите в руках… — И он начал раздавать молотки и молоточки, плоскогубцы и плоскогубчики, циркуль, керн, зубила и зубильца, отвертки и отверточки, ручные тиски величиной со спичечный коробок, кронциркули, внутриметры, крейсмейсер, ножнички для тонкого металла… Всем хватило. Мне достались плоскогубцы, и я никак не мог удержать их на ладони: они скользили по ней, бегали, как ртуть; я перехватывал их с ладони на ладонь до тех пор, пока они не успокоились в пригоршне, и тогда по ним побежали солнечные лучи — как прозрачный дымок по зеркалу. С хлопцами, кому достался инструмент без ручки, происходило то же самое: они перебрасывали его из ладони в ладонь, как раскаленный уголек, и смеялись так, будто их щекотали. Мастер тоже смеялся, запрокинув назад голову, и во рту у него был виден маленький дрожащий язычок. А из наших ладоней на потолок и на стены мастерской разлетались солнечные зайчики.

— Это инструмент полированный, — сказал мастер, отсмеявшись. — Поэтому он такой прыткий.

— А им можно что-нибудь делать? — спросил кто-то.

— А я им и работаю. Зачем бы я его изготовлял? Вот возвращусь от вас домой, буду что-нибудь делать. Играться буду… Вы же любите играть, скажем, с мячом? Ну, а я — с металлом. Старому, как малому, забавка нужна.

— А вы иголки умеете делать? — спросил Иван Пыриг из соседнего с нашим селом хутора Пироги (он произносил: Пырлиг, «Я из Пырльогив, а ты?»).

— Что, нет дома иголки? — спросил мастер.

— Была, да я нечаянно сломал, а мать дерется… — и разинул рот. У него не хватало губ закрывать рот.

Мастер снял свою пилотку, вымотал оттуда нитку с иголкой и протянул Пирогу.

— Отдашь матери, пусть не сердится.

Тот взял и еще шире разинул рот, показывая, что это он улыбается.

Кто-то из детдомовцев толкнул его в бок и сказал тихо, над самым ухом, но услышали все:

— У-у, кугут, уже выцыганил!

Пирог сморщился плаксиво и прогнусавил:

— Я ж не просил…

— Тихо, — сказал мастер успокаивающе. — У кого еще нет иголки, подымите руку. Честно, не стесняйтесь.

Никто не поднял. Мастер покачал головой.

— Делаю и иголки, и ниточку могу выковать… серебряную.

— А ушко чем — сверлом маленьким просверливаете?

— А у меня есть такие щипцы: вверху зубчик, внизу гнездышко. Раскалил толстый конец иголки, щелк — и готово: ушко. И снова закаляю.

— А расскажите: как вы пулеметы делали?

— Пулеметы? А я их не делал. Я только подчищал в них то, се… Так, чтобы они были безотказными. — Он вдруг оглянулся, понюхал воздух и быстро встал.

Мы тоже начали оглядываться и увидели троих наших за бормашиной они быстро затягивались самокруткой и передавали друг другу окурок.

— Вни-ма-ни-е на компанию! — крикнул мастер, и не успели мы даже глазом моргнуть, как в бормашину, мелькая шнурками, полетел ботинок. Он ударился о колесо и упал на пол.

Курильщики бросились к дверям.

— Назад! — тоненько закричал мастер. — Принести мне ботинок! — Он стоял, держась рукой за верстак, и подпрыгивал на одной ноге, а вторая была в одном носке.

Те трое, боязливо, сутулясь, принесли ботинок. Мастер надел его, завязал, притопнул ногой и сказал обычным голосом:

— Ну вот… А то как же я — на одной ноге буду учить вас дальше, что ли?

Он вынул из кармана еще довоенные «кировские» часы, какое-то время смотрел на них, то вблизи, то издали, и снова крикнул тонким голоском:

— Конец перерыва!

Мы собрали его инструменты, но как ни пытались сложить их кучкой, они разбегались. Так и остались лежать под солнцем на верстаке, играя серебром…

Мастер достал из своей тумбочки жестяную выкройку, накладывал ее на листы железа, которые мы выровняли из гильз, и обводил вокруг тоненьким шилом. Выкройка была похожа на небольшой щит, какие рисуют в учебниках истории древнего мира, а вверху, над щитом, — что-то похожее на крылышки. Ребята догадывались по-разному. Некоторые говорили, что это для комбайнов, другие — что для сошников сеялки, только нужно будет еще гнуть и сваривать электросваркой.

— Рубим по контуру. Брать надо на миллиметр от ли-ни-и, — объявил мастер, окончив разметку. — Теперь уже не на земле рубим, а на плашках, которые лежат на наших верстаках. — Кто ровнее обрубит, тому будет легче обрабатывать свою заготовку напильником. Работаем!

И снова доставалось нашим пальцам, и снова мы дули на ссадины и зализывали их. Но теперь было еще больнее: ведь били мы себя повторно и по тем же пальцам, что и до перерыва.

Окончив рубить «по контуру», мы по команде мастера зажали заготовки в тиски и взялись за напильники. В мастерской раздался такой скрежет, что мороз продирал по коже. Наверное, на фронте наши «катюши» и немецкие шестиствольные минометы стреляли тише…

За полтора часа до обеда мастер и Гришуха собрали заготовки — кто хорошо обпилил, кто как-нибудь — и понесли в кузницу в противоположный конец эмтээсовского двора. А нам было велено убрать «рабочие места» и отдыхать, покуда они возвратятся. Мы подмели обрубки и опилки (в мастерской закружилась на свету из окон блестящая металлическая пыль); потом крутили бормашину, кто дотягивался до ручки; некоторые пробовали обтачивать на наждаке кусочки железа, а у кого был ножик — то ножик. Словом, прогоняли голод.

Эмтээсовский движок просвистел к обеду, запыхтел медленнее, медленнее и наконец остановился. Ремни тоже остановились. Во дворе стало тихо. Мы уже ничем не «игрались». Сидели у стены мастерской на солнышке, точно сонные воробьи, а перед глазами стояла только очередь в столовую. И как раз во время этого общего онемения из-за механической мастерской, где кузница, вышли мастер с Гришухой. Оба несли по две связки нанизанных на проволоку готовеньких… лопат: с продолговатыми бугорками посредине, с желобками, заклепанные, с дырками для гвоздей, чтобы прибивать рукоятку, — ну все как у настоящей лопаты! Мы повскакивали из-под стены, столпились.

— Вот… — сказал мастер, положив связки на землю и вытирая пилоткой мокрый лоб. — Первая ваша продукция. И — первого сорта! Лопаты ваши не гнутся и не ломаются! Вот… — Он вдруг выпрямился, снова, как и утром, когда его привел директор, пристукнул ботинком о левый так, что даже пошатнулся, и, приложив ладонь к уху, как это делают старики, когда плохо слышат, крикнул:

— Поздравляю вас, товарищи, с первой лопатой!!!

Не буду рассказывать, что с нами было… Ну, толкали друг друга в грудь, легонько так, не больно, хлопали ладонями по плечам, смеялись, переспрашивали друг друга: «Тебя как звать? Иван?! Ты смотри, и меня Иван!..» Я тоже кого-то толкал и спрашивал, как его звать, и сообщал, что я — Павло…

Потом шли к училищу — не через огород, а напрямик, вырубленным парком — теперь там одни пни да побеги от прежних деревьев. Не строем шли, а так. И у каждого в руке — лопата, и каждый хочет узнать, где же та, которую он делал. А они все одинаковые: серые после огня, слегка в саже. Тридцать две лопаты! Тридцать наших и две мастера.

Нашлись уже и подхалимы. (Я знаю таких еще со школы — те, кто к учителям подлизывались.) Они терлись возле мастера. А Пирог из Пирогов даже идти ему мешал — забегает вперед, заглядывает в глаза и выспрашивает:

— А послезавтра будем рлюбить металл?

— Нет, не будем, — отвечает мастер громко, ко всем, — потому что послезавтра вы ни зубила не удержите, ни молотка. Пусть ссадины позаживут, руки отдохнут, тогда снова будем рубить. Еще натешитесь…

— А интересно рлюбить! Как будто матлерию ножом рлежешь!..

Кто-то сообразил, оттер Пирога от мастера, и он шел сбоку, обиженно разинув рот.

Обедала наша группа последней — лопаты на склад сдавали. На первое был борщ, на второе пшенная каша, политая сверху пережаренной до черноты мукой с луком, на третье — чай. Детдомовцам выдали пайки по триста грамм, потому как им и на вечер по двести грамм оставляли, а нам, кому идти домой, по пятьсот — ужинать мы не оставались. Наш ужин, фасолевый суп или кулеш, детдомовцы делили на всех, выходило меньше чем по полпорции на брата.

Ели впервые за эти пять дней учебы мирно, не ссорились, если кто-нибудь случайно подтолкнул ложку или зацепил ногой под столом. Кусали черный, тяжелый и влажный хлеб из побитых рук (они пахли старым кислым пороховым дымом от гильз) да посмеивались, что ложка у каждого дрожит в усталых пальцах — борща ко рту не донесешь.

Эта первая практика сделала нас в чем-то равными — может, поэтому мы так мирно и обедали. Если бы еще не Пирог со своей иголкой, совсем бы хорошо было, думал я. А то вроде только у него нет иголки! У нас тоже нет, одалживать приходится.

После обеда объявили: снова будет линейка. Мы удивлялись: почему бы это? Никогда не бывало линейки днем. Построились на плацу, подровнялись, шумим весело, пообедали плотно. В моем кармане полпайки хлеба, двести пятьдесят грамм: будет нам с теткой Ялосоветой на ужин. В первый день принес, а кусочек тот слежался в кармане, слепился, стал похож на черненький такой кошелек, — положил на стол, а тетка: «Господи! Где это ты взял? »

«Паек, — отвечаю. — От пайка осталось, ешьте, это я для вас». Отщипнула крошку, жует помаленьку и будто прислушивается к чему-то, а потом: «Добрый!» — и глазами морг-морг. Ну, снова реветь наладилась. Вот привычка! И я ушел на огород картофельную ботву сгребать…

— Гр-руппы, р-равняйсь! Смир-рно! — скомандовал старший военрук Бушной. Он всегда командует линейкой и очень красиво козыряет, весь как натянутая струна.

Линейка замерла: на плац выходили директор, мастера, преподаватели — все те, что и утром. В одной руке директор держал свою палочку, а в другой… нашу лопату. Он что-то сказал Бушному, и тот, взяв под козырек, скомандовал:

— Училище-е… равняйсь! Смирно-о! Пятая группа! Десять шагов вперед… марш!

Мы отстукали десять шагов и оказались перед линейкой.

— Кр-ругом! Внимание всем!

— Товарищи ремесленники! — громче и торжественнее, чем всегда, произнес директор. — Сегодня пятая группа во главе со своим мастером Федором Демидовичем Снопом (нам мастер покивал головой) проявила себя настойчивой как в учебе, так и в работе… Можно сказать, по-геройски проявила себя! За первый день практических занятий она изготовила для народного хозяйства первый заказ: тридцать две вот таких лопаты.

Директор поднял над головой лопату. Линейка зашумела, заколыхалась: это задние ряды начали пробираться вперед, чтобы поглядеть на нашу лопату.

Директор говорил долго: о войне, тяжелом годе, о большой надежде государства на нас — трудовые резервы… И закончил так:

— Вместо трехсот комбинезонов, которые мы должны получить вскоре для всех вас, на склад поступило пока только пятьдесят. Приказываю: наградить пятую группу комбинезонами!..

…Возле училищного двора меня ожидали Васили. Мы быстренько вышли за райцентр и там, в поле, где никого нет, все по очереди мерили комбинезон — черный, как у галки перья, блестящий, из плотного хэбэ. Красивый комбинезон, да еще с большими карманами выше колен мастер объяснил, что это для самого необходимого слесарного инструмента, чтобы всегда под рукой был.

Когда уже подходили к селу, Василь Силка попросил меня:

— Дай я пройдусь в комбинезоне до твоей хаты, а там под мостом сниму.

Так мы и вошли в село: Василь Силка в черном, как танкист, а мы трое в зеленом.

Осень в тот год была сухая, как и лето, — ни дождинки. Земля на дороге потрескалась, трава по обочинам выгорела — не трава, а рыжая пакля; даже деревей, куда уж терпеливый, и тот поржавел, поломался. Одни трещины на земле вокруг чернеют, и кажется, будто тоже горячим дышат. Только от Писарева леса, как дойдешь до него, влагой тянет: там в зарослях осины в глубоких оврагах родников много да ручейков, больших и маленьких. На терновнике вдоль леса блестит паутина, она висит и на проводах между телеграфными столбами. Голо вокруг, только кое-где в поле маленькая скирда соломы виднеется. Да паутина. Даже зайцы куда-то сбежали. Сколько ходим, еще ни разу не видали.

Однажды мы с Василями, идя из училища, сели передохнуть на жухлой траве, и кому-то из нас пришло на ум: сколько же километров придется пройти нам за два года учения, если отбросить воскресенья да каникулы? Умножали палочкой на земле (в уме попробуй-ка умножить!): 250 дней на восемнадцать километров — девять от села к училищу да девять обратно. Вышло ровно четыре тысячи пятьсот километров. А если за два года — девять тысяч!

Сначала мы опешили. Сидели и смотрели друг на друга молча. Тогда Василь Силка — «Я или не я» — так мы его прозвали после переобмундировки в училище — вскочил на ноги и вскрикнул — как жеребенок проржал — сквозь широкие редкие зубы:

— Хи-ги-ги! Погодите! Это ведь если за два года сразу, дак много, а если каждый день понемногу, дак и не много!

— И правда! — удивились и обрадовались мы, — Это же если сразу!

Всем нам стало весело, ноги вдруг сделались легче. А Василь Обора, самый молчаливый и самый сильный среди нас, произнес, задыхаясь от радости:

— А мне брат В’олодя к весне т’апочки из Харькова при’эвезет! На этой… на резиновой подошве из ската. — Обора, когда очень сердился или радовался, говорил такой вот спотыкающейся скороговоркой.

Я тоже не удержался — рассказал о том, как именовал себя в заявлении в училище не Павлом, а Павлентием, и мы посмеялись вместе.

Но больше всего обрадовался своему открытию Василь «Я или не я». Он не смолкал до самого села, гордо цвиркал сквозь зубы, смеялся-повизгивал и все спрашивал:

— А вы испугались, что девять тысяч, ага?

— Еще бы…

— А я гляжу, испугались мои ребята! И думаю себе: обожди! Это же если сразу, дак много, а если каждый день понемногу…

Путь от села до райцентра мы разделили на «станции». Первая, сразу же за селом, — «Овраг», или «Ветряк» (за оврагом на горе стояла ветряная мельница). К этой станции дорога была крутая, вверх, но мощеная, а дальше шла полем до самого райцентра. Вторая станция называлась «Эл» — это два телеграфных столба, подпирающие друг друга и потому похожие на букву «эл». Третья — «А», точно такие же два столба, как и на «Эл», но с перекладиной посредине. Четвертая — «Осина», пятая — «Вербушка», дальше — «Мостик», «Маслобойка»… И так до самого училища. С этими станциями нам стало ходить веселее: не успеешь дойти до первой, как уже и следующая видна.

— Это если кому далеко ходить, — рассуждал вслух «Я или не я», — надо сказать ему: пусть придумает себе станции — ближе будет, верно же, ребя?

— Либо купить самокатку, — вяло отозвался третий наш Василь, Кибкало. Он и в походке, и в движениях, и лицом вялый, аж кислый. И весь какой-то удлиненный: руки длинные, ноги длинные, лицо длинное, даже лоб не то чтобы высокий, а растянут вверх и сужен, где начинается чуб: брови над переносицей двумя клинышками, тоже кверху тянутся, почти вертикально, и не поймешь, то ли он очень удивлен, то ли вот-вот заплачет. Когда Кибкало молчит и ничего не жует, губы его всегда отвисают уголками вниз — просто тоска от них, когда взглянешь. А может, он только мне кажется таким, потому что он мне (или я ему) это… соперник!

Мы трое идем босиком, а ботинки, связанные шнурками, несем через плечо — на них еще зима будет. Только Кибкало ходит обутый, у него-то на зиму и сапоги есть, и валенки шитые с галошами. Еще есть у него офицерская полевая сумка. Мы носим свои тетради в руках или за пазухой, а он — в сумке на узеньком блестящем ремешке. Из нее Кибкало по утрам что-то вытаскивает, когда идем в училище, и ест. Мы еще ни разу не видели что. Даже когда вынимает — не видим, потому что он, когда надумает есть, опережает нас шага на три, перебрасывает сумку из-за спины наперед и роется там, по-куриному склонив к ней голову, потом снова передвигает за спину, и нам сзади видно, как у него начинают шевелиться скулы… Тогда и у нас начинает сосать под ложечкой.

— Ты, Василь, когда жрешь, иди позади нас, — глухо скажет Василь Обора и после уже будет молчать, пока до училища дойдем. Брови у него над самыми глазами, густые и черные, плечи покачиваются при ходьбе вверх-вниз, вверх-вниз, а ноги толстые и короче туловища.

Кибкало отстает и плетется сзади.

Идем все хмуро, молча. И вдруг Василь Силка, будто сейчас проснувшись, выкрикивает:

— А мне этой ночью снилась Австралия! Вроде иду я по Австралии, а вокруг желто-желто и солнце жжет…

Силка любит географию и рассказывает о каждой стране так, словно он там побывал. От старших двух братьев, что ушли на войну и не вернулись, Василю остались их учебники, географический атлас и книжка про Дерсу Узала. Мы читаем ее по очереди: то он, то я. Уже раз по десять прочли. А Обора и Кибкало ни разу — они не любят читать.

— …Так желто, как в Штокаловом саду от абрикосов… Бананы, апельсины, ананасы…

Никто из нас не пробовал абрикосов, потому что ни у кого в селе они не растут, только у Штокала на горе, возле оврага. Старый Штокало сторожит их днем и ночью, а если не он, то его жена — Штокалка. До чего же сварливая и крикливая баба. Как скажет посреди двора вечером «Га?», то повсюду в селе собаки начинают лаять.

Теперь каждый день, после Силкина рассказа про абрикосовую «Австралию», по дороге в училище и обратно мы смотрим на Штокаловы абрикосы такими глазами, что, поймав наши взгляды, дед каменеет посреди сада — длинный, сухой, седой — и грозит нам пальцем. Тогда мы отворачиваемся, делая вид, что и не думали глядеть на его абрикосы.

Спускаемся с горы по шоссе. Солнце уже низко, прячется за ветряную мельницу над оврагом. Шоссе еще слегка теплое, усыпанное подгорелыми покореженными листьями с кленов над дорогой — они хрустят под ногами, ломаются. Не доходя до Штокала, садимся обуваться, чтобы по селу идти в полной форме. Завязываем шнурки, а сами пристально смотрим исподлобья на абрикосы. Их еще много, и они сияют в низких длинных солнечных лучах, горят багрово-желтым костром и пахнут. «Дз-з-з», — звенят осы и пчелы у того костра.

Ни Штокала, ни бабки не видно в саду.

— А что, если сорвать хотя бы попробовать! — шепчет Силка. — Только не глядите туда… Обождем, пока стемнеет и… Хоть по горсти.

— Ага, ага, мы «только попробовать», а он в училище донесет? И выгонят за кражу, — кисло пророчествует Кибкало.

— Да разве же это кража, если по горсти? — удивляется «Я или не я». Щеки у него круглые, красные от волнения и в мелком пушку, который блестит на солнце. Большой лоб тоже красный, пилотка над ним торчит, поставленная ребром — мала. Силкиной голове все наши пилотки малы. А Кибкаловой — велики, у него голова острая и маленькая. Мать ушила ему пилотку, и она смешно торчит сзади куриным гребешком.

— Вы как хотите, а я пошел. — Кибкало плаксиво ставит кверху свои колышки-брови и уходит, подбрасывая тощими ногами полевую сумку.

— Ну и пусть идет! — утешает Силка меня и Обору. — Мы и сами, правда, ребя?

Обходим стороной Штокалов сад, осторожно оглядываясь, не видит ли кто-нибудь, и, придерживая тетради в пазухе, съезжаем сидя в овраг на самое дно. Стрижи вылетают из своих гнезд в красной глиняной стене над нашими головами и подымают перепуганный шум, порхая над оврагом. У нас его называют еще «стенкой», потому что он очень крутой — потоки из Писарева леса прорыли. В овраге прохладнее, чем наверху. Тихо шумит вода в лесных родниках. Напились лежа и макая носы в воду — холодная, даже зубы немеют. Сидим тихо.

Стрижи постепенно успокаиваются, смолкают и снова быстрыми стрелами влетают в свои норы-гнезда. И как точно попадают! Ни один даже крылом не заденет глину. Сложит их, сведет хвостик-ножнички вместе и фить, уже в норе.

Над оврагом еще светло, а внизу вокруг нас уже темнеет, вода чернеет и шепчет-шепчет… Мы молчим и водим глазами туда-сюда, как заправские воры.

Как же это тетка Ялосовета будет ужинать без хлеба?.. Ничего, скоро, говорят, будут давать на трудодни. Если бы просо дали, лучше было бы: варили бы всю зиму кулеш. Кулеш, если густой, можно и без хлеба есть… А впрочем, почему же без хлеба? Я ведь буду приносить понемногу. Ничего, теперь, когда я в училище, не пропадем. Одежда есть, семьсот грамм хлеба ежедневно… Дров на одну комнатенку немного надо. Это если большая хата, тогда не напасешься.

— Волков за войну развелось, как чертей, — шепчет Василь Силка. — Вчера на нашей улице проломили стену в сарае у бабки Остапихи и унесли козленка. Плакала баба — ужас. Она плачет, а коза туда же: «Ме-ке-ке, ме-ке-ке», тоже плачет по козленку, дите ведь.

— А я не боюсь в’олков, — говорит Василь Обора. — Я, если поймаю хоть одного, задушу — и все.

Еще бы! Обора такой сильный, что… Он брал когда-то в каждую руку по две немецкие противотанковые мины и выжимал перед собой.

Уже ночь. Над оврагом мерцают звезды. Отсюда они крупнее и ярче. Не зря говорят, что из колодца и днем можно звезду увидать.

Холодновато. Уже и дрожь по телу пошла. Сидим-сидим, и вдруг то у Силки то у меня плечи дерг-дерг! Сами по себе. У Оборы нет, а у нас дергаются.

— З’амерзли? — спрашивает Обора. — А мне ничего. Прошлой зимой сижу в хате босиком, потому что мать куда-то ушла и сапоги обула. Т’ак я в’ыбежал на лужу, накатался на льду босиком вволю — и в хату. И хоть бы что… На мне кожа б’ычья.

Прислушиваемся. Слышно: дзинь-дзинь… Напряглись, выпрямились сидя. Дзиньканье дальше, дальше. Смолкло. А-а-а, это мельник от ветряка ушел, ключом позвенел.

— Ну, — ударил себя ладонью по колену Василь Силка, — ты, Паш, сиди здесь, а мы с Оборой в разведку.

Васили покарабкались наверх, покатились комья глины из-под их ботинок и забулькали в ручье. И только за ними стихло, слышу:

— Ау-у-у-у… — где-то за ветряком.

Вздрогнул всем телом, а холодом даже в пятки кольнуло: что это? И снова:

— Ау-у-у-у… — жалобно-жутко так.

«Волк? О-он, серый братец!»

Наверно, голодный… Уж очень жалобно воет.

Вверху пыхтят Васили, вместе с комьями глины скатываются ко мне.

— Оборотня слыхал? — спрашивают.

— Слыхал. Ну, что там?

— Слоняется по саду… Светит самокруткой и кашляет, аж в груди ревет. Ты подумай, не спится ему! Уже в селе нигде ни огонька.

И снова сидим, слушаем воду в ручье да волка за мельницей.

— Что же это он возле мельницы шатается? Там ведь ни кошары, ни свинарника.

— Он не шатается, а сидит на задних лапах, запрокинул голову и плачет от голода, — говорит Силка. — Ждет глубокой ночи, покуда люди уснут.

— Как вот мы ждем…

— Все равно наша возьмет! — восклицает Василь Обора. — Брехня, до утра не выходит.

Эти Штокалы, дед Прокофий и бабка Гандзя (ее дразнят Гэндзя, за гнусавость), наверное, самые жадные на свете. В сорок пятом, когда поприходили наши с войны, кто остался живой и не пропал без вести, в колхозной конторе было гуляние. Кое-что из кладовки выписали, кое-что люди сами принесли в складчину. Штокалам велели киселя принести, потому что у них самый лучший сад в селе. И со всех — по четвертушке водки. Штокалы принесли и кисель и четвертушку. Начали гулять, песни запели, три лампы двенадцатилинейные горят — тоже в складчину принесенные. Пели, пели, дошла очередь и до «Гандзи». Эту песню у нас лучше всех умели еще до войны. Весело так, хоть пляши под нее. Спели первый куплет, начинают второй, а бабка Гандзя Штокалка поднялась и громко прогнусавила своему деду: «Пойдем отсюдэва, Прэкофий, потэму что нэс тут дразнят!»

Начали ее уговаривать: это же только песня, дескать, и не только ведь она — Гандзя, а и в песне — Гандзя… Куда там! И слушать не хочет. Потащила деда из-за стола — и к двери. Вдруг обернулась и зло так говорит:

— Отдавайте наш кисель!

Все захохотали и вернули ей кисель. А председатель колхоза Осадчий откупорил четвертушку с водкой, разлил в стаканы и серьезно, без улыбки сказал:

— Догоните их, отдайте и эту четвертушку, хоть она и пустая.

Догнали. Отдали. Взяла и пустую…

— Для растительного масла будет, — сказала.

А Штокало молча плелся за ней.

Песню все же допели, но выговаривали уже не «Гандзя», как нужно, а «Гэндзя»:

Гэндзя цяця,

Гэндзя птиця,

Гэндзя гарна молодиця!..

Наверху начало светлеть — взошла луна. Она осветила край оврага с одной стороны и в норы к стрижам заглядывала, наверное, до самого дна. Мы с Силкой уже не передергивали плечами, а дрожали по-настоящему.

— Давайте костер разожжем, — сказал Обора, — жалко ведь смотреть на вас.

Наломали сухих сорняков вдоль ручья, насобирали кое-каких веток и зажгли. Когда согревало грудь, подставляли спины, держали руки над пламенем, пока ладони не припечет, и прятали их под мышки: когда там тепло, и всему телу тепло.

— Как на экваторе, — радовался «Я или не я», согревшись. На его лице, освещенном огнем, блестел золотой пушок. — Экватор, — объяснил он, — это такая условная линия, разделяющая земной шар пополам. И есть Эквадор — это страна. Их не надо путать…

— Когда выучусь на механика, — сказал Василь Обора, — сяду на трактор. Механик что? В моторах ковыряться да запчасти доставать… А то сам за рулем. Я когда-то пахал ночью, когда прицепщиком был. Кр’асота! Фара светит, пашня впереди блестит, тракторист под скирдой спит, а я один. Остановлюсь, почищу плуги от сорняков — и дальше пошел…

— А я пойду учиться на географию, — сказал Силка.

— Так после училища отрабатывать три года надо…

— Ну и что? Отработаю и пойду на географию.

— А эти абрикосы и в середке желтые или только сверху?

— Кто его знает. Я только косточку видел, остренькая такая с одной стороны, а с другой тупее чуть…

— Мне кажется, что они горячие. Сейчас вот ночь, а они горячие…

— По-моему, они в пушку, да?

— Кто его знает… Скоро вот узнаем.

Огонь начал притухать. Только тлеющие уголья еще играли и медленно меркли.

— И волк что-то молчит…

— Пошел стену у кого-нибудь ломать.

— А ну, Паш, сходи еще да посмотри на Штокала, твоя очередь, — сказал Силка и прислушался. — Тсс, вроде кто-то идет, — зашептал он. — О, слышишь?

Наверху в самом деле будто кто-то прошел и исчез. Потом оттуда свалился ком земли, упал в наш костер, и оттуда брызнули искры. Мы повскакивали на ноги и запрокинули головы, но из-за огня и на полметра вперед не видели.

— Не бойтесь, это я, — хрипло сказал кто-то сверху.

К нашим ногам потекла мелкая глина, а вслед за ней съехал… Штокало. Он держал обеими руками у груди кепку с абрикосами…

— Нате ешьте да идите уже домой, потому что мне тоже спать охота. — Штокало дохнул на нас ядовитым табачным духом. — Садитесь, чего остолбенели? Кто же так собирается красть? Кричат, галдят, не только мне — в селе слышно. Костер разводят! Воры называется… Тихо нужно, если уж наладились красть!

— Да мы, дедушка, только попробовать хотели! — воскликнул искренне «Я или не я». — Разве ж мы красть…

— Вот и берите пробуйте. Да и я с вами какую-нибудь съем за компанию. Вы о них так здесь рассказывали, что и мне, старику, захотелось. — Дед засмеялся и первым взял из кепки горсть абрикосов.

Мы тоже несмело потянулись руками к кепке, взяли по одной, откусили понемножку, держим во рту и «слушаем» на вкус, как тетка Ялосовета ремесленнический хлеб.

Нет, сразу и не поймешь такого невиданного вкуса! Как мед? Куда уж там меду! То мед, и все. А это… И солнцем пахнут. Хоть и холодные. А мы думали горячие.

— Как ананасы! — воскликнул Силка. — Я читал.

— К’акие, к черту, нанасы! Абрикосы, и все тут, — хрипел прокуренным голосом Штокало.

Он сильно чавкал, причмокивал, брызгался соком и брал из кепки сразу по горсти…

— Кто бы мог подумать! — удивлялся. — Каждый день топчусь на них, а никогда еще такими вкусными не были! Черт знает что! А ну-ка, сбегай кто-нибудь да нарви еще кепку. Только тихо и не с одной ветки, потому что если старуха завтра приметит, будет мне взбучка…

Первым пошел Василь Обора. Принес полную кепку. После него — Силка. После Силки — я.

О, если бы вы только знали, какое это счастье рвать абрикосы ночью при луне! Наклонишь ветку, а они тебя ласково по макушке, по затылку — стук-стук-стук… О щеки трутся атласно — есть все же на них пушок. А который и сам за пазуху упадет, пощекочет бархатным бочком и пригреется, и уже его не слышно…

Мы носим, а Штокало ест и ест да косточками пахкает из губ, как из мелкокалиберки.

— Ху-ух! — простонал он после последней кепки и откинулся спиной на глину. — Вот это взмолотил за компанию! Живот раздуло так, что, поди, из оврага не вылезу.

Мы с Василями затоптали огонь — вдруг ветер под утро подымется — и полезли наверх, поддерживая деда под мышки. Хлопцы — под мышки, я позади в подошвы подпихивал.

— Вот спасибо, во-от спасибо, — сопел и хрипел Штокало. — На старости только в овраг легко…

Наверху нас встретила луна, безветренная тишь и тепло — в овраге было холоднее.

— Наберите теперь и в пилотки, домой понесете, — сказал Штокало. — А я пошел спать. Ой, боже-боже, живот, того гляди, лопнет, будь вы неладны… Заходите еще, когда захочется. В овраге ждите, я вас там найду.

Он словно опьянел от своего добра. А может, от доброты…

Мы шли по шоссе, холодно сверкавшем под луной, и несли, прижав к груди, словно младенцев, пилотки с абрикосами. Они тускло желтели и пахли, казалось, на всю округу, аж за село. Шли и вовсю хвалили Штокала, дыша в лицо друг другу абрикосовым ароматом. Васили свернули к хатам. А мне еще до моста идти с километр.

Ночью наша полухата словно сторожка на речном берегу. Только и разницы, что с трубой на крыше. Вот те на — окно светится! У калитки кто-то виднеется. Идет навстречу. Тетка Ялосовета.

— Это ты?

— Я.

— Господи, чуть сердце не разорвалось… — всхлипывает. — Где ты был? Я уж на гору выходила встречать.

— Нате, — протягиваю ей хлеб и пилотку с абрикосами. — Да не плачьте, я больше не буду…

…Собираемся мы по воскресным дням возле двора Василя Силки, когда уже засинеет к вечеру и луна, холодная, октябрьская, стоит посреди неба. Сидим на скамейке перед оградкой — из немецких снарядных ящиков соорудили. За оградкой могила, там лежит солдат Иван Иванович Кудряш. В сорок третьем Иван Иванович стоял у Силки вместе с нашими артиллеристами. Его убили во время бомбежки, когда он держал коней-пушковозов, чтобы те не испугались взрывов и не убежали. Кони остались целы, а Ивана Ивановича пронзило мелким осколком против сердца.

Мы с Василем разобрали пять ящиков на дощечки. Силка с Оборой срезали на них шипы (для снарядов ящики, а на шипах, словно сундуки), я затесывал их под штакет, а Кибкало прибивал к жердям вокруг могилы. Низенькая вышла оградочка, но ровная, под шнур.

Перед тем как играть, Васили настраивают балалайки по первой струне, а я подогреваю спичками кожу на бубне, чтобы сильней натянулась, тогда она звонче.

— Что будем играть? — спрашивает «Я или не я». — Может, подозерскую польку врежем?

«Подозерская» — от названия нашего села. Эту польку Силка сочинил сам. Он горд, что сочинил ее. Только слов нет. Это мы сами уже добавили их: «Ой ты, полька, закадрелька…» А дальше подходящих слов нет, и мы поем, что в голову взбредет, или просто тирликаем. Васили поют, а я молчу, потому что однажды начал было подпевать, а они говорят: «Ты, Павло, только выбивай, петь не надо — ты не туда тянешь». Так я уж им и не мешаю.

В изголовье у Ивана Ивановича мы посадили тополек. Он сразу прижился и погнал вверх, будто из воды. За три года метра на полтора подрос.

Договариваясь, где встретиться вечером, мы говорим так: возле Ивана Ивановича. Ходят слухи, что его и всех солдат, похороненных в поле, у дорог и в садах, будут откапывать и свозить в братскую могилу на колхозном дворе. Мы уже решили, что не дадим Ивана Ивановича. Окружим могилку, возьмемся за руки и скажем: нет. Тут он над дорогой, на виду — раз, тополек — два, оградка — три, к тому же наши девчата вокруг бугорка посеяли портулак, а на самой могилке ноготки да астры высадили. Не дадим.

«Наши девчата» — это Соня Приходько, Маня Ковшик и Оля Ехнич. Трое. А нас четверо. Пока мы ходили в одних гимнастерках, то все семеро помещались на скамейке возле Ивана Ивановича. Теперь — в шинелях, и скамейка стала тесной. Пришлось дотачивать.

Девчатам больше лет, чем нам, но они ходят к нам: парней постарше нет. Семен Петик есть, но он ходит «к чужим», на хутора.

Васили начинают польку. Силка играет медиатором из плексигласа, на каждой струне отдельно, как на мандолине. Обора — всей пятерней по всем струнам сразу, а я пробую бубен — палочкой, локтем, о колено, — чтоб слышны были погремушки. Затем вступаю, легонько, незаметно. Васили велели мне: «Ты держи такт, вот и все». Вот я и держу такт.

А девчата, будто ждали — да и ждали, мы знаем, — уже идут под луной, по узорчатой от ветвей на деревьях тропинке, и Маня громко хохочет, чтобы мы услыхали: идут! Мане уже семнадцатый пошел, и она говорит, что я очень хороший. «Ты такой хороший, Павло, что — не знаю…» Она ко мне всякий раз подсаживается и если не смеется, то вздыхает. Вот уже полгода, наверно. Васили, Силка и Обора, говорят: «Любит она тебя, вишь, обхаживает? А ты глупый. Ты ее обнимай, говори что-нибудь, не то подумает, что ты олух, и пойдет к Петику». Пусть идет, мне-то что… Если она такая.

Девчата приближаются. Все под руку, заплетенные, в платочках.

— Здравствуйте, хлопцы!

— Здра! — отвечаем мы. Раньше, пока не носили форму, просто здоровались, а сейчас вот так, по-училищному.

— Можно сесть или стоять?

— Садитесь, в ногах правды нет.

Похохатывают, садятся. Маня выбирает место между мной и Кибкалом. Уютно усаживается между нашими шинелями. Чувствую, коснулась моего плеча, склонилась на него слегка. Нарочно… Что я, маленький?

— Добрый вечер, — говорит мне на ухо, тихонько.

— Добрый вечер, Маня.

Споткнулись мы все же: Васили не в лад бренчат, а я не в лад подыгрываю.

— Вот, сбили! — восклицает Силка. — Давай сначала. И мы начинаем сначала: «Ой ты, полька, закадрелька…» Мне нужно, чтобы локтю было свободно выбивать. Говорю Мане:

— Отодвинься чуть, локтем шевельнуть не могу.

Она отодвигается немного, толкая Василя Кибкала на край скамейки.

— Кому пироги да пышки, кому синяки да шишки, — кисло бормочет Василь. Намекает.

— Ты теперь, как военный, — нагибается ко мне Маня, на расстоянии, чтобы не толкнуть локоть.

— Такая форма, — говорю. И бренчу погремушками, встряхивая бубен, потом снова отстукиваю палочкой.

— Хлопцы, давайте «Ой ты, Галю», — просит Оля Ехнич.

— Можно, — соглашается Силка. Музыкой у нас ведает он: указывает, когда как играть, как подыгрывать.

Мы начинаем «Ой ты, Галю», ту самую, которая «хорошего стану, а хто ж тебе любить буде, як я перестану».

Хлопцы и девчата поют. Хорошо получается — и весело, и жалобно чуть-чуть. А я молчу. Первый голос ведет Маня. Голосок у нее не очень звонкий и ласково дрожит, когда она высоко берет.

— И кем же ты будешь? — тихо спрашивает она посреди песни. — Шофером или трактористом?

— Слесарем, — отвечаю. — Которые из металла все делают. Лопаты… и все такое. А мастер говорил, что, когда выучимся, даже сережки будем уметь…

— И для меня сделаешь? — Маня наклоняется близко, заглядывает в глаза.

— Не знаю… Металл нужен. Золото или серебро…

— Можно тоже из пятака. Я у торговок на рынке видела, такие красивые-красивые!

— Можно… наверно. Не знаю, спрошу у мастера.

— Ты, Маня, или пой или разговаривай, — замечает Василь Кибкало. Он ничего не делает, не ноет, не играет, и злится, когда Маня со мной разговаривает или просто так сидит рядом. Ну и ходи ты с ней, разве я что!

— А эти, как их — «сороковки», которые в девчачьем училище, красивые?

— Разные есть.

— Ты там себе никакой не присмотрел?

— Да нет… — говорю. — Малы они еще, на «шкентелях» ходят.

— Смотри, а то плакать буду, — шепчет Маня так близко, что касается губами моего уха, и меня бросает в жар.

— Ты лучше Кибкалу что-нибудь скажи. Видишь, надулся.

— Ну и пусть.

— Твое дело.

Кибкало поворачивается ко мне, налегает на Маню грудью и говорит уныло:

— Ты подыгрывай, а не сачкуй.

— А ты не лезь! — Маня сердито оттолкнула Василя. — Сыграйте, ребята, «Черноморца», — попросила она и начала негромко:

Чорноморець, матінко,

Чорноморець,

Вивів мене босую

На морозець…

Глотнула воздуха, как всхлипнула:

Вивів мене босую

Та й питає:

Чи є мороз, дівчино,

Чи немає?..

Я не выстукивал и не бренчал. Так сидел и слушал.

А луна! Ну, не знаю: почему луна в воскресенье так светит? В будние дни она какая-то равнодушная! А в воскресенье — не сводил бы с нее глаз. И ни слушать никого, ни играть не хочется, а идти и идти степью куда-то…

Тени от цветов над Иваном Ивановичем падают за оградку, и бархотки да астры только красуются, а ноготки горьковато, печально пахнут. Они будут цвести, когда и снег ляжет, еще и над снегом будут желтеть дня два, если не ударит мороз… Вот так где-то и отец лежит. А может, и не так, может, засыпало где-нибудь. Засыпало же у нас в Джулаевой балке солдата в окопе. Случайно нашли недавно. Только автомат, ремешок да котелок целые, а сам…

Ой, нема морозу,

Сама роса,

А я молодая

Стою боса…

— Ты, когда будем расходиться, иди, а я догоню, — шепчет Маня. — Не быстро иди.

— Ладно, — говорю. — Обожду.

Она мне словно вожжи, куда дернет, туда и поворачиваю. Пусть бы лучше Кибкала так дергала. Или нет, не Кибкала… Ну, Силку, ну, Обору…

— Айда, девушки, танцевать, что ли, — предлагает Василь «Я или не я». — А то скучно. Сидят все, точно купленные. А ты, Маня, к нам больше не приходи. К замостянам иди, там хлопцы бедовые.

В меня камешек.

— Почему не приходить? — удивляется Маня. Притворно, хитренько. Забавляется.

— Потому что Павло, когда ты здесь, не выбивает, а брякает как попало и не в лад. А Кибкало сохнет на глазах!

— А я не буду спрашивать, куда мне ходить, — отвечает Маня. И просит ласковенько, вроде бы и не сердилась только что: — Сыграйте нам «Ойру».

Играем «Ойру». Я выбиваю старательно, чтобы «Я или не я» не отсылал Маню к замостянам. Это за мостом, там тоже собираются на улице. Вот они поют: «Однажды два героя просились ночевать…»

Соня с Олей идут танцевать вдвоем, ведь Васили играют, а Кибкало приглашает Маню. Она встает, идет с ним за руку, а сама оглядывается и виновато улыбается. А чего? Хочется — танцуй. Я же все равно не умею, хотя бы и не надо было выбивать.

Василь вертит Маню вокруг себя, машет полами шинели, а брови столбиком кверху — удивляются или плачут… Он с Мани не сводит глаз, а она из-за его плеча — с меня. Глаза у нее печальные, просящие. И я отворачиваюсь.

Васили заиграли быстрее и еще быстрее, я едва успевал за ними с бубном, но так и нужно под конец «Ойры». Потом балалайки вдруг смолкают. Васили одновременно накрывают струны ладонями, а я еще некоторое время тихонько, словно отдаляясь, бренчу погремушками — это тоже так надо, говорит Силка.

— Ой, устала! Ой, упаду! — звонко визжит Оля Ехнич, неестественно, деланно, чтобы похоже было, что взрослая девушка, и, переваливаясь по-утиному, идет к скамейке. Она слишком толстая, неповоротливая, ей не идет так визжать. Тоненьким идет, а ей нет. Соня в самом деле устала, никак не отдышится: в танце она «водит» Олю — не водит, а таскает за собой и просит Василей:

— Не надо больше так быстро играть, хлопцы, потому что сердце выскочит.

Девушки садятся на скамейку: Оля возле Василя Оборы (они подходят друг другу), Соня возле Силки, беленькая, тихая и покорная. Когда Силка шепотом рассказывает ей про географию, она ойкает и удивляется: «Ой, а где это — Гренландия?»

Кибкало и Маня садятся не сразу, потому что он ее не отпускает — обхватил длинными руками, что-то мычит жалобно ей на ухо, а она вырывается и говорит громко:

— Отпусти, а то больше не пойду с тобой. Один будешь танцевать! — И смеется снисходительно и кокетливо одновременно — вроде и против и не против того, чтобы Кибкало ее обнимал. Что за манера?..

И снова сидим все рядышком, как засватанные. Девушки вроде чего-то ждут, а мы думаем: идти уже или побыть еще?

Невеселая гулянка. Может, потому, что нам подыматься завтра в пятом часу и идти, чтобы успеть на линейку и завтрак. Девушкам что — им в школу к восьми. Отцы есть, матери есть, хаты целы у всех…

— Давайте, хлопцы, мы будем учить вас танцевать! — предлагает Маня. — Без музыки, под голос. А можно и в уме петь.

— О, это дело! — восклицает Силка, расстегивает шинель, прикрывает Сонины узкие плечи, и они начинают кружиться, ходить мелкими шажками взад и вперед. Василь что-то воркует, а Соня тихо просит:

— На ноги не наступай, у меня и так подошва лопнула.

Василь Обора с Олей тоже пошли пыль толочь: они оба тяжелые на ногу. А Маня взяла меня и, словно ласочка, изгибаясь (видно, под свою музыку «в уме») повела по кругу, потом дальше, дальше от компании. Глаза сияют, пальчики, в которых она держит мою ладонь, горячие.

— Ты меня любишь? — спросила тихо, одним только дыханием.

— Я? Не знаю…

— Как — «не знаю»? Ни капельки? А вот я тебя… как увижу, даже издали, то так радуюсь, что бежала бы навстречу. А сама шага не сделаю — немею и смотрю на тебя, смотрю… Ты позавчера тащил дрова с луга, какие-то ветки, сгорбился, идешь устало… а мне жалко — ужас. Побежала бы, помогла, если бы не люди. Они ж такие, что сразу что-нибудь выдумают. А ты радуешься, когда меня увидишь?

— Радуюсь. Думаю: вон Маня идет.

— И все?.. — Маня высоко поднимает брови, и ресницы и губы ее мелко дрожат, пальцы слабеют на моей ладони.

— А что?

— Ну вот когда я с тобой рядом сижу, меня в жар сразу бросает…

— И у меня так было! — радуюсь. — Когда ты шептала, что будешь плакать.

Маня трется лбом о мою шинель.

— Ой, колю-учая какая! — шепчет и, запрокинув голову, смеется мне глазами немного снизу — она чуть меньше меня ростом.

— Новая, — отвечаю. — Позавчера только выдали.

— Давай убежим. — Маня горячо дышит мне в подбородок. — Давай?

— Да нет, обождем, пока все будут расходиться, а то еще скажут…

— Пусть говорят! Нам какое дело?

— Нет, мы же каждый день вместе ходим, а тут на́ тебе — кто куда.

— Тогда я тебя догоню, — шепчет она еще раз то, что уже говорила.

— А Василь?

— Я от него отвяжусь. Или обману. Ты не бойся.

Мы снова подтанцовываем к компании — не я, а она, я просто иду.

Окна в селе, хоть и не так густо светились, начали гаснуть. Тени от тополька, оградки и цветов на могиле Ивана Ивановича стали длиннее и потускнели — луна покатилась вниз, начала притухать, а звезды ярко зардели к полночи.

— Пора ком на хауз! — объявил Силка. — Теперь аж до следующего воскресенья.

Он отнес во двор балалайки (обе они его, тоже от братьев остались), прикрыл беленькую Соню шинелью так, что она вся спряталась под ней, и пошел провожать домой да рассказывать по пути про удивительные страны за горами и океанами. Завтра он сообщит нам, о какой именно стране рассказывал Соне и как Соня удивлялась. Он радуется, когда его слушают и удивляются.

Василь Обора взял под руки Олю Ехнич и распрощался с нами:

— П’ока!

А мы втроем остались. Василю Кибкалу идти под гору, он живет недалеко от Штокала, а Мане и мне — к мосту.

— Что ж, пошел и я, — говорю. — Счастливо. Ты не идешь, Маня?

— Иду. Я одна бояться буду…

Но Кибкало крепко держит ее за талию и смотрит на меня кисло-ненавидящими глазами. А Мане говорит:

— Я провожу. Чего ты будешь бояться?

— Отпусти, Вася! — просится Маня угодливо. — Тебе же со мной не по пути. Потом еще будешь просить, чтобы я тебя проводила, один боюсь, скажешь…

— Чего это мне бояться, — хорохорится Василий, с гребнем на пилотке.

Иду прочь. Но сегодня мне не так легко идти, как бывало раньше, когда Кибкало просил Маню, чтобы осталась. Сегодня мне как-то тревожно идти одному. Не знаю, что и делать. Вернуться и просто вырвать Маню из его рук — но она же сама с ним заигрывает и танцевать бежит — или идти, пусть как знает? А они торгуются. О, хохочет!.. Ну и хохочи!

Уже когда отошел порядком, слышу:

— Василь, пусти — ударю!

Оглядываюсь — бежит, выстукивает туфельками, платочек белеет. Останавливаюсь, жду.

— Ой, еле вырвалась! — Маня запыхалась и сперва берет меня за руку, потом прокрадывается ладошкой в карман шинели, где и моя рука, и мягко ее сжимает.

— Ну и настырный же этот Кибкало! Такой своего везде добьется, даром что на вид — тряпка.

— И тебя добьется?

— Не-е, меня дудки!

— Ты же сама к нему, смеешься с ним как-то так…

Маня останавливается. Я тоже, ведь руки наши в одном кармане.

— Да я же наро-очно! — восклицает она смешливым шепотом. — Я люблю, когда меня любят! И играюсь нарочно… Но не люблю его ни вот столечки, — показывает мне маленький мизинчик, — ей-богу! А ты подумал…

— Тебя разве поймешь? То хи-хи, то «ударю»…

Маня смеется:

— Пойдем, а то еще догонять вздумает. — И вздыхает: — Вот не везет мне с вами…

Мы идем дальше.

Закатилась луна, и ночь вдруг стала глуше, печальнее. За рекой уже тоже не поют, только то в одном конце Замостья, то в другом слышен в проулках короткий звонкий хохоток: и там расходятся по домам, и девушки провожают друг дружку, чтобы не страшно было.

Маня живет от меня через пять домов. Когда я иду из училища, она либо выходит на крыльцо, либо смотрит сквозь занавеску в окно и легонько машет мне пальчиками, чтобы те, кто в хате, не заметили. Я всегда киваю в ответ, вижу, мол.

— Пойдем к вам на берег, на вербе посидим.

— Пойдем.

Подходим к мосту, а там сбегаем с крутой плотины и вдоль речки — к вербе. Ее спилили еще до войны. Кора на ней давно осыпалась, низ покрылся мхом, а сверху ствол блестит. Каждое воскресенье к вербе сходятся на посиделки старухи, старики, молодицы с детьми — поговорить, послушать, поразвлекаться, семечки пощелкать…

Верба холодная, Маня пробует ее рукой и просит:

— Откинь полу, чтобы я села, — у меня юбка тонкая.

Я расстегнул еще не послушные новые крючки на шинели, откинул полу. Маня села, просунула руку за моей спиной и обняла за талию.

— Ой, те-епло! Теплый ты.

— Еще бы, под таким сукном… — говорю. Хотел погладить ей руку, уже поднял было свою и снова опустил: еще подумает — заигрываю.

На реке тихо и много звезд в небе: у берега, между стеблями кувшинок плещется мелкая рыбешка; цветов на них уже нет, осыпались, остались только зеленые кувшинчики. Скоро и они опустятся вглубь и будут лежать на дне до весны. Их будет видно сквозь молодой лед, но будут они уже не зеленые, а красные, с прозеленью.

Маня кладет голову мне на грудь и легонько, с дрожью вздыхает. Я наклоняюсь, дышу ей за ворот, чтобы согрелась в своем легоньком жакетике и ситцевой белой кофточке. Она тихо смеется и крепче обнимает меня.

— Тепло? — спрашиваю.

— Щекотно, — шепчет.

— Пора уже идти, мне еще черчение делать.

— А мне арифметику…

— Слушай, если бы не война, ты была бы уже в девятом классе?

— А ты?

— Тоже в девятом. Я с шести лет пошел в школу. Очень хотелось.

— Если бы мы в прошлом году сюда переехали, я с тобой походила бы хоть зиму в один класс… (Манины родители недавно переехали к нам из-под Кременчуга.) Сидели бы за одной партой, да?

— У нас не принято, чтобы парень с девушкой сидел. Кто сядет — уже погиб: засмеют и хлопцы и девчата.

— А что тебе чертить?

— Молоток. В трех проекциях: вид спереди, вид сверху и вид сбоку.

— Зачем?

— Чтобы потом по этим чертежам сделать молоток.

— А так, без чертежей, разве нельзя?

— Нет, надо чтобы точно, по размеру.

Маня оборачивается лицом ко мне, глаза ее глубоко и горячо блестят, даже страшно немного. Светлые, блестящие вблизи при звездах, волосы выбились из-под платка на лоб, на щеки.

— Поцелуй меня, — шепчет.

Я отвожу взгляд от ее глаз и говорю напрямик — чего же тут скрывать, если это правда:

— Я не умею.

Тогда она приподнимается немного и сама прижимается щекой к моим губам. Щеки у нее горят. Я чуть пошевелил губами и снова сжал их.

— Вот, а говорил не умею, — шепчет Маня и снова укладывается головой на моей груди.

Я все же осмелился: погладил ее руку.

— Ты еще не замерзла?

— Нет…

Маня крепче обнимает меня за талию, прижимается и спрашивает:

— Сколько тебе учиться в училище?

— Два года.

— А потом?

— На заводы пошлют. В города, говорят.

Маня вздыхает:

— Потом в армию…

— Наверно.

— Я все равно буду тебя ждать. И из города и из армии. Хоть пять лет! — она резко встает и внимательно смотрит мне в глаза. — Веришь? Скажи, что веришь, а то рассержусь и заплачу. Я уже из-за тебя плакала, что ты такой… В ее глазах в самом деле сверкают слезы.

— Верю, — отвечаю хрипло (голос почему-то пропал).

Маня снимает с меня пилотку и приглаживает ладонью мои волосы назад.

— А лоб какой белый под чубом! Тебе уже можно зачесываться назад. Вот так, вот так, — приглаживает. — Нет, надо с водой. Водой, потом гребешком. А сверху пилотку. — Она молчит, лохматит пальцами волосы. — Павлуша… Почему ты такой несмелый? Ты со всеми такой или только со мной?

Это меня задевает.

— Растяпа, да? — спрашиваю.

— Нет, но…

— Надо так, как Василь? Схватил — и тащи… Да?

Несмелый! Я все гранаты, какие только находил, перебросал — и наши и немецкие. Только противотанковую не пробовал, она тяжелая и быстро взрывается — через три секунды. А немца как за руку схватил и орал, когда он замахнулся на тетку Ялосовету топором за то, что она не давала ему валенки примерить? Он тогда так дал мне носком под дых, что я с неделю выпрямиться не мог. А хату когда тушил, чтобы хоть половинка осталась?.. Правда, все это, может, сгоряча, я не знаю. Думаю так и вдруг слышу, как в воздухе прямо на нас что-то несется. Сразу понял — комок земли. Прикрыл Маню грудью. А по вербе за моей спиной — трах! Так и есть: комок. От плотины летел.

«Ах ты гад! Тоже нашел несмелого, да?!» — Я выдергиваю руку из рукавов шинели и бросаюсь к плотине.

От плотины по дороге раздался топот. Не через мост, а обратно. А кто — не видно, ночь. Догонял, пока дыхание не перехватило.

Не догнать — он длинноногий. И возвращаюсь обратно.

— Кто это? — спрашивает Маня испуганно. Она стоит возле вербы с моей шинелью в руках.

— Да кто же… — Беру у нее шинель и одеваюсь. — Василь Кибкало, кто же еще. Шпионит…

— Давай пойдем домой.

— Боишься?

— Да нет. Поздно. Заругают дома.

Боится.

Мы идем через наш огород, держимся за руки. Сердце мое колотится, плечи трясутся. Пусть скажет спасибо, что не догнал! Выходим вокруг хаты на тропинку вдоль дороги. У нас уже темно: тетка Ялосовета знает, что в воскресенье я выбиваю на бубне с ребятами и прихожу позже, поэтому не ждет.

— Дальше я сама, — говорит Маня и легонько, вяло забирает свою руку из моей. Она идет к своему двору, а я смотрю ей вслед и чувствую, как пусто и тоскливо становится мне — ничего не хочется: ни домой в темную хату, ни чертеж делать (встану часа в три и сделаю), а шел бы сейчас куда-нибудь и шел, хоть и луны нет. А куда? Ни разу со мной такого не случалось.

— Маня! — зову негромко. — Подожди…

Она останавливается и стоит какое-то время неподвижно. Потом медленно-медленно возвращается, опустив голову. Подошла близко, прильнула ко мне, хватает мою голову в ладони, и я чувствую на своих щеках ее мокрые ресницы и горячие дрожащие губы.

— Ма-аня, ну-ка марш домой! — слышится от ее двора, негромко так, не сердито. Это ее мама. — Слышь, Маня! Ты у меня погуляешь…

Зачастили дожди. С утра, в обед, вечером, ночью — ежедневно хлещет. Видно, за все лето вину искупали. Шинели наши не успевают просохнуть, только нагреваются за ночь в хате, а утром, когда идем в училище, пахнут паром до первой-второй нашей «станции» — и снова дождь. Ходить стало тяжело. Грейдер раскис, травы на обочинах нет, там было бы тверже. Скользим, падаем раза по три, пока до окраины городка дотащимся. А там уже шоссе, там легче.

Иногда нам попадается автомашина — из Харькова, Полтавы или же какой-нибудь МТС: шевролеты, «ЗИСы», полуторки, «студебеккеры». Мы подымаем руки, «голосуем». Останавливают — садимся и, когда машина забуксует, чаще всего это бывает против средней нашей станции «Осины», в крутой ложбине, толкаем ее, пока выберется: не останавливают — цепляемся на ходу. Военные шоферы всегда нас берут: может, жалеют, а может, из-за формы. Она у нас почти одинаковая с ними, только мы в ботинках и в «клеше», а они в сапогах и галифе.

Первым подцепился на попутную (тогда еще сухо было) Обора. На подъеме, когда шофер переключил скорость, вцепился сзади за борт, мелькнул толстыми ногами в воздухе и уже в кузове. Только рукой нам помахал.

Поднимаемся по шоссе вверх, хвалим Василя, дескать, молодец, не побоялся, давно нам пора бы до этого додуматься.

— Проехали раз — уже отбрось от девяти тысяч девять километров. Еще раз — еще девять! — восклицает Силка.

Взошли на гору, а Обора лежит на листьях под кленом, подпер голову.

— Ты чего? — удивляемся. — Согнал?

— Нет. Что мне за интерес одному ехать?

И мы решили, что теперь будем цепляться все вместе. Кто первый вскочит в кузов, тот подает мне руку, потому что я не достаю до борта. Вернее, достаю, но только когда идет «студебеккер» или шевролет: у них задний борт низкий, с цепочками по бокам, к тому же и буфера большие — за что-нибудь да уцеплюсь. Сначала можно за буфер или цепочку, а потом уж и за борт.

Мы хорошо знаем свою гору: где шоферы переключают скорости с четвертой на третью, где с третьей на вторую и со второй на первую. Правда, это зависит еще и от того, нагружена ли машина или порожняком, но мы научились издали, по мотору, узнавать, какая едет. Соскакиваем в райцентре возле маслобойки, там самые глубокие ухабы и шоферы всегда притормаживают перед ними.

Попадаются и злые. Один вывез нас на гору, разогнал машину — радуемся: едем! — а он вдруг бах по тормозам! Мы соскочили и врассыпную. Минут десять гонялся за нами с заводной ручкой в руках. «Вы, — кричит, — борт мне обломали на прошлой неделе! Я вам покажу цепляться!..» Кричим издалека, что это не мы, что он путает. Грозится заводной ручкой и зло оскаливается. Только он к кабине — мы снова бежим к борту. И как бы ни рвал с места — вцепимся. Все же доехали быстрее, чем дошли бы! Мы прозвали того шофера Фрицем, потому что на нем была желтая кожаная шапка с козырьком.

Кибкало тоже протягивает мне руку, когда подцепимся, вместе с Оборой и Силкой, но я его руку, после того вечера с Маней, не беру. На следующий день по дороге в училище придержал его за рукав, пока ребята отошли дальше.

— Ты вчера комья бросал? — спрашиваю.

— Какие комья? — поднял брови-клинышки кверху. — Чего это мне их бросать. Я спать пошел.

Слышу по голосу, вижу: врет он. И после этого за его руку не хватаюсь. Не сяду — пешком дойду.

Теперь он подлизывается к Василям: приносит им утром и делит на троих пирог или кусок коржа: его отец машинистом возле молотилки…

Хорошо было в сентябре и в начале октября. Выходим из дому в пятом часу, а на улице уже светло или светает. Теперь же начинает светать только возле райцентра. А ночью идем друг за другом, гуськом, след в след, и меняемся местами — или Васили впереди, или я. Протаптываем тропку вслепую, на ощупь.

На «теории» ничего, успеваем за полдня отдохнуть. А когда практика, весь день на ногах: пилим, сверлим бормашиной, ходим в кузницу молотобойцами, а надо — заготавливаем поковки для зубил, молотков, плоскогубцев, хвостовиков для кельм…

Мне и еще десятерым из нашей группы — молоток делать. Мастер дал нам самые лучшие, самые новые напильники: много пилить, четыре плоскости и боек пятый. Руки уже привыкли, не болят, но вот ноги…

По теории у меня все «четыре» и «пять», кроме черчения. Я тогда ночью торопился, нарушил размеры, напутал. Далеко было от меня черчение в ту ночь. Все далеко было: и тетка Ялосовета, и училище, даже отец, о котором я думал ежедневно, видел его последнюю улыбку и слезы в глазах, слышал его слова тетке Ялосовете: «Леся, родная, позаботься о хлопце, если не вернусь. У нас же с ним ни кровиночки родной больше нет, только ты, Леся… Хорошая, милая, спасибо тебе, что встретилась нам». Он так и сказал: н а м…

Тетка Ялосовета зажгла обе гильзы — и пэтээровскую и от мелкокалиберной зенитки, чтобы виднее было мне чертить. Не помогло.

— Поздновато ты сегодня. Играли? Я выходила, но не слышно было. Только на берегу кто-то разговаривал возле вербы — не узнала.

— Это мы с Маней.

— Вы?!

Зачем мне притворяться. Ведь и сама узнала, я же по тому, как она дышит, знаю, о чем она думает.

— Славная девушка, — помолчав, говорит тетка Ялосовета. — И лицом ласковая такая. Всегда здоровается со мной: «Здравствуйте, тетя Ялосовета!» И краснеет.

— Ложитесь, может, хоть вы не проспите завтра. Или уже сегодня началось…

У нас нет часов. Были, пока хату не разнесло бомбой, даже звонили тихонько. Теперь где-то в небесах звонят…

Тетка Ялосовета взбирается на печку и, вздыхая, повторяет оттуда еще раз:

— Славная…

Чтобы не так скучно и одиноко было идти утром по темной дороге в степи — нигде ни огонька, ни звука, только волки воют, то в стороне, то где-то впереди, то позади нас, — мы придумали раскладывать вечером, возвращаясь из училища, огонь против Писарева леса. Разожжем мелкий хворост — пламя взлетает под самые провода на столбах — греемся вокруг него, обкладываем костер трухлявыми пнями и идем дальше, домой. А на рассвете еще от станции «Эл» видим: горит наш огонек! Кажется, что он далеко-далеко. А он вот, совсем близко от нас. В дождь огонь гас. Когда подмерзало, снова мерцал на рассвете. Миновав его, мы еще долго оглядывались и выкрикивали:

— Видно, смотрите!

— До сих пор видно!..

— О, нет уже…

И нам становилось немного грустно, однако ненадолго, потому что вскоре впереди уже виднелся городок и разбросанные кое-где огоньки в окнах. Так и ходили каждый день: от огоньков в селе, когда оглянемся с горы, к нашему посреди степей над дорогой и дальше в городке.

…Мне часто снится страшный сон: будто в хате уже стоит белое утро. И я просыпаюсь, холодея от мысли, что проспал линейку, завтрак, что наша группа уже идет через городок, горланя «Дальневосточную», а меня на «шкентеле» нет…

Однажды проснулся, а в хате на самом деле струится от окна мягкое белое сияние. Прильнул лбом к стеклу — бело во дворе, а небо черное, ни звездочки на нем, ни проблеска хоть маленького. Нет, не похоже на то, чтобы светало. Мы с Василями уже приметили, что небо, чуть только начинает светать, сперва седеет, вроде по нему разлился Млечный Путь от небосклона до небосклона. Чуть погодя угадывается над степью несмелая, бледная лазурь, и тогда каждый кустик у дороги кажется издали человеком…

А все было просто, и маленькая давняя радость щекотнула где-то в груди: с улицы в окно заглядывал первый снег. Он пошел в полночь и показался мне рассветом. До войны первый снег был нам как праздник: играли в снежки, лепили из него первую бабу и катались по нему с пригорков, теряя шапки, а он ласково скрипел под грудью, под плечами, под локтями…

Тихо без часов: всю ночь мерещится, что пора подыматься. Хотя бы петух был. Нет ни петуха, ни кур. В войну немцы всех сожрали, а сейчас кормить нечем. В селе, конечно, есть кое у кого петухи, но попробуй услышь их во время вьюги, ветра или в оттепель, когда все становится черным и глухим. В оттепель ночи самые глухие.

Тетка Ялосовета спит на печи, я — на кровати. Одна подушка у нее, другая у меня. Одеялом мне служит дерюжка и шинель, тетке — только дерюжка: на печи больше тепла. Раньше там спал я, но теперь, даже когда очень промерзну, придя из училища, на печь не лезу, а иду рубить дрова, чтобы согреться, или чищу снег во дворе. После той октябрьской ночи на реке возле вербы я как будто вырос на несколько лет вперед и — бесповоротно…

— Ты каким-то не таким стал, — говорит иногда тетка Ялосовета. — И голос изменился. Басок пробивается.

Самой милой мне мыслью стала мысль о хате. Сам сложу, по бревнышку, по соломинке покрою, пусть только потеплеет да прибавится день. До каких же пор в шалаше будем жить?

Мне надо вставать раньше всех, чтобы зайти и разбудить Василей — Силку и Обору. Кибкало подымается сам, у них часы есть, да притом не простые, а со звоном. Захожу сперва к Силке. Будить его не просто. Ведь все Силкино семейство спит мертвым сном. О том, как спят Силки, знает все село. Бывало, минут десять стучусь в окна, пока добужусь. Вначале мне в этом помогала маленькая Силкина сестренка Надя. Чуть постучу в окно, а она:

— Ма-а! Кто-то в хату лезет…

Потом привыкла и, когда я постучу к ней прямо на печь — там в стене вмазано оконце, — лепечет тоненьким сонным голоском:

— Ваця, вставай, вон узе Павло присел. А вы, па’а и ма’а, есцо спите. Это за Вацей.

Василь открывает дверь, отступает в темные сени с двумя курицами на лестнице и хрипит очумелым от постоянного недосыпу голосом:

— Разве уже пора? Ну только же вроде уснул. Еще даже не снилось ничего.

Захожу в хату. Тепло, душно от запаха сырых вербных дров, что сушатся в печи. Надя, припухшая от сна, выглядывает с печи и шепелявит:

— Здластуй, Павлуса! Они и не слыхали, что ты стуцис…

Иногда она спрашивает меня, лукаво сощурив глазенки: «А ты меня возьмес замуз, когда я выласту? Я тебе лубаски буду цинить, а ты мне косу будес ласцесывать…»

Силка и Силчиха смеются, хоть и сонные, и отец говорит хрипло, сквозь кашель: «Ну и порода! Букв еще не выговаривает, а о замужестве знает!»

Я обещаю обязательно взять ее в жены. Тогда она машет мне белой ручонкой, прячется за печку и засыпает…

Снимаю шинель, чтобы не перегреться в тепле, пока Василь оденется, — тогда на улице не так дрожь будет бить. Просыпаются мало-помалу и Василевы родители. Они оба работают на постоянной работе: отец на воловнике, мать возле коров — устают ежедневно, тяжело им подниматься. Лежат на деревянном топчане, под старым одеялом, трут глаза, зевают, приглаживают ладонями волосы.

— Что-то ты, Павлуша, сегодня вроде рано зашел. Может, еще и не время?

Каждый день об одном и том же спрашивают.

Может, и не время. Разве я знаю?

Выходим с Василем за калитку. Могилу Ивана Ивановича засыпало снегом чуть ли не вровень с оградой, только острия штакетин выглядывают да тополек на ветру колышется.

— Надо бы отгрести снег, — говорю.

— Пусть, под снегом ему уютнее, — рассудительно отвечает Василь. — Да и цветы весной лучше будут расти.

Обору будить не долго. Он выходит почти сразу, как только мы постучимся. Будто и не спал. Наверно, у него не только кожа «бычья», но и весь он такой — железный: никогда не мерзнет, ничего не боится, не устает и — молчит. Единственное, что его мучит — с утра до вечера, — это голод. Однажды он сказал: «Мне и ночью, когда сплю, хочется есть». Известное дело, крепкий, сильный… Нам с Силкой легче, мы помельче.

Подходим к Кибкалову дому — в окнах темно. Всегда, когда вызываем его свистом, у них уже светится (тогда мы наверняка знаем: вовремя я проснулся, скоро пятый час), а сегодня темно в окнах. Может, ушел уже, и мы опаздываем? Да нет, он побоится один идти. Или рано еще?

— Что-то не то, — говорит Силка. — Ты, когда ко мне шел, петуха нигде не слыхал?

— Нет… Может, первые уже пропели, а вторые еще не начинали?

Свистнули раз, второй. В Кибкаловых окнах блеснула спичка и снова потухла. Заскрипела в сенях дверь, и с порога подал голос отец Василя:

— Рано еще, хлопцы. Еще только полвторого.

И молчит. Молчим и мы. Куда же теперь? Обратно? Снова будить своих, снова подыматься… Идти к райцентру, а там гнуться перед училищем, на морозе?

Стоим посреди дороги, спрятав лица в воротники.

Старик еще помолчал, затем вздохнул и сказал:

— Что ж… заходите.

Никто из нас никогда не был в Кибкаловой хате. Живут они как кроты: шебуршат во дворе за высоким дощатым забором — не видно, что делают; говорят — не слышно что, бубнят только; войдут в хату — щелк задвижкой… И тогда уже не достучишься, только занавески на окнах шевелятся и из-за них подглядывают, кто пришел.

Кибкало завел нас не в большую комнату, а в боковушку. В ней пахло молоком, ржаным хлебом и натопленной лежанкой. Но больше всего молоком. В кои-то времена мы знали, как оно пахнет! Возле лежанки белела в темноте охапка соломы. Кибкало разровнял ее ногой.

— Тут и передремлете, покуда идти. Ложитесь, я разбужу.

У старого Кибкало, как и у Василя, брови всегда обиженно торчат кверху, губы плаксиво опущены, к тому же верхняя слегка накинута на нижнюю, но в селе его уважают как хорошего машиниста.

Так мы и уснули: в шапках, шинелях, подпоясанные брезентовыми поясами с лужеными пряжками «РУ». Впервые уснули спокойно за эти четыре месяца с тех пор, как ходим в училище.

Утром шли бодро, быстро, легко: ветер дул сбоку, а не в лицо, морозец выдался мягкий, подоспали в тепле… Но главное — мать Кибкала напоила нас молоком с настоящим чистым ржаным хлебом. А когда выходили со двора, проводила до ворот и попросила Обору:

— Ты, Василь, хлопец крепкий, присматривай там в училище, чтобы никто не обижал моего сынка, — и гладила Кибкала по узкой длинной спине.

Обора пообещал, что присмотрит.

На горе он крепко обнял меня за плечи и тихо сказал:

— Ты еще р’азочек подымись ч’аса в два!

Мы и теперь, когда выпал снег, берегли свой огонь возле станции «Осина». Уже не ради того, чтобы хоть чуть-чуть развеселить степную осеннюю темень, а чтоб было где обогреться в пути. Да и привыкли к нему. Пни осиновые, трухлявые, тлеют по два, а то и по три дня. Мы берем их в Писаревом лесу. Ударишь ногой — он и вывернулся. На плечо — и к дороге. Целую кучу натаскали про запас.

— Нам сегодня такое добро выпало, что и на завтрак можно не спешить! — неожиданно восклицает «Я или не я». Он всегда так, неожиданно что-нибудь выпалит. — Пусть бы детдомовцы полакомились нашими пайками. Так линейка…

Сидим на корточках у огня, дуем на угли, тянем к ним ладони так близко, что даже косточки на пальцах просвечивают. Обора притащил из леса охапку сухих веток, бросил на жар. Пламя — столбом, искры летят на снег и шипят. Оборачиваемся на месте потихоньку, как пожарники на каланче, греем шинели со всех сторон. А когда пламя падает и лишь змеится на пнях, двигаемся дальше.

Кибкало словно именинник: улыбается то и дело, заговаривает со всеми, уверенный, что сегодня, за хлеб и молоко, ему никто не ответит молчанием. Да и в полевую сумку не нужно красться рукой — понятное дело, нелегко жевать при голодных. Когда мы пили молоко, он тайком посматривал на меня, так — вроде приценивался, сколько я стою. Я перехватывал этот взгляд и, не мигая, смотрел ему прямо в зрачки. Он прикрывал их ресницами.

— Ну ладно мы. А зачем тебе, Василь, ходить в это училище? — спросил Силка. Он шел впереди, вобрав большую голову в плечи и сунув руки — одну в карман, другую за борт шинели. — Я бы, с вашим достатком, никогда школы не бросил, а учился и учился.

— Отец велел, — вяло ответил Кибкало. — Говорит: выучишься на механика, возьму тебя к молотилке, подучу, — возле нее не пропадешь…

— Т’очно! — сказал Обора. — От молотилки и в паровом двигателе можно, это самое… зерна домой привезти.

Скверная выдалась ночь: метель, ветер, под мостом между сваями стонет, подвывает по-волчьи, в дымоходе плачет, а в хате холодина, выдуло тепло. А что творится сейчас, если на гору взойти… Не пойдешь, валит с ног. Была уже такая ночь, в декабре, еле добрались до училища.

Раза четыре просыпался, смотрел в окно. Ничего не поймешь! Только снег в стекла, обмерзшие сантиметра на два, скребется.

Тетка Ялосовета окликнула с печки:

— Спи, сынок, рано еще, наверно. Я с самого вечера и глаз не сомкнула.

— Ну мне хоть идти, а вы отчего не спите?

— Думаю… Выучишься, думаю, повезут тебя куда-то, и останусь я совсем одна. Ни отца, ни тебя… Кому я нужна?

— Почему одна? Отработаю три года, приеду. Да и учиться еще долго.

Тетка Ялосовета вздохнула в темноте.

Надо мне идти. Лучше я раньше выйду, нежели хлопцам из-за меня остаться без завтрака. Попробуй тогда до обеда выдюжить не евши. Сегодня практика, можно на форму надеть комбинезон, но в такую стужу, да еще против ветра, лучше свернуть его втрое и положить на грудь под шинель, тогда ветер не будет так пронизывать.

Быстро обулся, отвернул пилотку, чтобы стала вроде мешка, натянул на лоб, на уши, как немцы во время войны, а сверху — шапку.

— Смотри, чтобы лицо не отморозил, — говорит тетка Ялосовета. Она застегивает на мне шинель, а я придерживаю на груди свернутый комбинезон. — Господи, лучше бы уж мне идти… Отворачивайся же, когда против ветра.

— Я, тетя Ялосовета, пока окончу училище, то лекции смогу читать, как против ветра ходить, — шучу. Мне жалко смотреть на ее худые пальцы, стягивающие шинель, чтобы застегнуть крючки. Жалко ее лица. Всего жалко. Но и пожалеть некогда. Да еще словами… Лучше помолчать.

Выхожу на дорогу, пригнув голову к груди, ветер и снег секут по шинели, словно кнутами. Глянул вдоль села из-под шапки с пилоткой и остановился: светится уже почти во всех хатах. Это же часов шесть!

Бросился бежать — не могу. Толкает меня назад. Знаю ведь: когда сильный ветер в грудь, бежать не надо — тогда ему легче с ног сшибить, в землю нужно сильнее упираться. Знаю, и все равно пробую бежать.

Который же это час? У Мани тоже светится… Постучать в окно? Спросить? У них есть часы. Нет. Опоздал, в пилотке под шапкой… Лучше не надо.

Свернул ближе к хатам, где потише ветер, и опять побежал, проваливаясь глубоко в сухие, сыпучие сугробы.

К Силке вскочил не стучась — у них тоже уже светилось.

— Ушел Василь, Павлуша, недавно побежал, — сказала Силчиха. Она разжигала сырые дрова в печи. — А ты проспал? Ой горюшко, горюшко. — И пожалела: — Детки мои… Да разве в такое ненастье не проспишь?

К Оборе я не заходил: Силка, конечно, его разбудил.

Что ж, надо догонять.

У Кибкала темно, видно, спят себе. Кибкала в такую непогодь родители в училище не пускают.

Добрался до половины горы. Тут, над голым шоссе, еще острей ветер бьет, поэтому шел, согнувшись в три погибели. Провода на столбах не гудят — воют разными голосами, словно вот-вот оборвутся от наледи.

— …ав-ло-о! …ого-ня-ай! — донеслось так издалека, что еле слышно.

Обрадовался: хлопцы. «Иду, иду, хлопчики…» — бормочу себе в застегнутую на крючки шинельную пазуху. Крикнуть бы, что здесь я, что буду догонять, — куда ж против ветра кричать? Дыхание перехватывает, чуть только рот раскроешь. Да и не услышат все равно. Буду идти один, будь что будет. Может, они возле огонька обождут меня, если его не развеяло. Такой ветрище и пни покатит, не то что угли разнесет.

Прошел станцию «Эл». Ее не узнал сквозь метель: «Эл» или «А». Вглядываюсь во мрак из-под инея на бровях. Что это?! Огонек! Наш огонек… Но откуда ему здесь взяться? К нему ведь еще идти да идти. А он — здесь. И не играет, не искрится, как всегда. Что за наваждение? Остановился, присмотрелся внимательнее — два огонька, близко друг возле друга. Или это у меня в глазах двоится? Вытащил закоченевшие ладони из рукавов шинели, потер пальцами обмерзшие ресницы, стало чуть виднее. Так и есть — два огонька! И стоит кто-то шагах в пяти. Или двое?

— Это вы, хлопцы? — спросил, замирая от предчувствия, что это не хлопцы.

Огоньки светились неподвижно; они были зелено-желтые, и я, догадавшись, но еще не признаваясь себе, кто это стоит, попятился.

«Волк… Это же волк!» Я почувствовал, как волосы на голове начали будто отвердевать, вроде им стало тесно под шапкой и пилоткой. Не знаю, то ли мне показалось, то ли я и впрямь сказал: «Пошел вон!» Но только волк не пошел вон, а все так же сидел и светил глазами.

— Цюця, на! — сказал я ласково, подхалимски и, холодея от страха, протянул волку ладонь, словно на ней лежал козленок бабки Остапихи. — Цюця, на, на!..

Так мы, маленькими, всегда подзывали к себе собак и показывали им что-нибудь на ладони, потом играли с ними.

Волк не отступался, но и вперед не шел, а стоял — вроде потешался. Мне даже показалось, что он сидит на задних лапах и улыбается во мраке, как дедушка. Тогда я осмелел, рассердился и заорал:

— А ну, пошел вон, псина! Пошел, говорю! Мне тоже на линейку надо! Слышь? Или ты оглох?! Ах ты ж… — Я хотел обругать его «волчищем», «вором», но запнулся и сказал нежно-нежно, дрожа и стуча зубами: — Ах ты волчик-братик. Ворюга несчастный! Расселся как барин… Пусти, говорю тебе!

В волчьих глазах вспыхнул зловещий стеклянный отблеск, и мне стал хорошо виден он весь, высокий, худой — две тени: волчья и моя. Я оглянулся: от горы, то бросая лучи вверх, то упираясь ими в сугробы и телеграфные столбы, вдоль дороги светили две фары. Машина!! Посмотрел туда, где только что сидел волк, — никого, только снег у межевого столбика змеится.

Фары приближались, били мне в глаза, но я все равно смотрел прямо на них и махал обеими руками, шепча: «Возьмите, дядя… Возьмите, дядя… — А сердце едва не выскакивало, толкается в комбинезон на груди. — Возьмите, дядя…»

Уже стало слышно мотор. Он ревел на всю свою мощь, и фары не притухали, как это бывает, когда шофер собирается остановиться и сбавляет газ.

А может, он не видит? Может, едет и дремлет? Неужели не остановится? Да не останавливается же!

Когда машина поравнялась со мной, я закричал изо всех сил в еле освещенную приборами кабину:

— Возьмите меня, дядь! Здесь волк!!

Но машина проревела мимо, ударив мне в лицо снежной пылью и бензинным перегаром. В сугробе она слегка забуксовала, задние колеса занесло в сторону, мотор взревел еще сильнее. Я рванулся вперед и, захлебываясь дымом из выхлопной трубы, вцепился пальцами за обледенелый буксирный крюк. Это была полуторка… Я еще ни разу без Василевых рук не доставал до борта, и если бы не волк, если бы не его глаза, которые только что зеленым холодом заглядывали мне в душу, я, наверно, так и не подцепился бы. А тут — достал. И удержался. И никакая сила не оторвала бы меня от борта… Дальше было просто: выжался на руках (не зря дрова таскал да рубил ежедневно, хватило силы) и очутился в кузове. Пошел к кабине, пошатываясь оттого, что кузов подбрасывало да и ноги устали, пока бежал, держась за крюк. Брезентовый верх кабины хлопал по ветру, а в кузове, когда сел на дно, пахло теплой мукой. Я никогда не слыхал, чтобы мука пахла холодно, всегда от нее дышит теплом. Ощупал мешки, четыре или пять, — так и есть: мука или отруби. Я прилег на них боком, дотянулся к обледенелому окошку кабины и крикнул:

— Дядя! Там впереди двое хлопцев идут, возьмите их!

Стекло медленно опустилось, и я услышал:

— Прицепился все же, гаденыш! Ну, я тебя покатаю. Ты у меня покатаешься…

Машина рванула еще быстрее и засигналила длинным злым сигналом. Я стал коленями на мешки — впереди в свете фар махали руками Васили, Силка и Обора.

— Остановитесь, дядя! — закричал я, наклонившись близко к окошку. — Мы на завтрак опаздываем. И волки вокруг! — И увидел на шофере шапку с козырьком. — «Фриц! Это же он!»

— Я вас возьму-у… Вы у меня сегодня покатаетесь! — сказал Фриц каким-то звериным голосом.

Что за человек?.. Волк и тот был смирнее. А этот завезет куда-нибудь да еще и изобьет, гляди.

Ничего, возле маслобойки, врет, притормозит. Возле маслобойки ухабы такие, что с ходу не проскочит. А там еще и возле моста, перед самым настилом, выбоина была. Как-нибудь соскочу. Но ни против маслобойки, ни возле моста шофер не затормозил, и я едва не перелетел через борт — удержался за мешки. На улице, единственной широкой улице райцентра, не видно было ни души. Только свет от фар бил по окнам да железным крышам одноэтажных домов. Шофер снова чуть опустил окошко и спросил мирно так, даже ласково:

— Ты мой номер видел?

— Нет, дядь, не видел, — сказал я, не понимая, зачем он об этом спрашивает. Номера я и правда не видел, ведь вся машина в снегу, да и ночь.

— Тебе к МТС? — снова спросил шофер.

— К МТС! У нас сегодня практика, — крикнул я.

— Ага. Так я там против базара приторможу, соскочишь. Мне некогда стоять…

Пусть, думаю, от базара до училища я и пешком дойду.

Машина проскочила центр на полной скорости, поравнялась с базарной площадью. Уже видны были крайние хатки за ней, а дальше дорога падала в ложбину.

— Давай! — крикнул шофер.

Машина резко затормозила и пошла юзом. Я, шатаясь, побежал к заднему борту, перебросил одну ногу, нащупывая ею крюк… И в этот миг полуторка так рванула с места, что борт выскользнул из моих одеревеневших пальцев, и я кубарем полетел на мостовую. Уже лежа и пытаясь протолкнуть в грудь хотя бы глоток воздуха — так сперло дыхание, — видел, как красный огонек стопсигнала исчезает в ложбине. Вместе с ним исчезло и небо, низкое, в космах летящего снега, и огоньки МТС, и прилавки на базаре, занесенные снегом.

…Первое, что я услышал, придя в себя, — женский голос. Женщина говорила очень быстро, захлебываясь:

— Вышла я к базарному колодцу по воду, гляжу — темнеет что-то на дороге. Сперва испугалась — да назад, во двор. Потом все же осмелела, подошла, смотрю: человек. И форма ваша, вижу. Сбегала, позвала мать, внесли его в хату — легонький, как перышко. И стонет — ужас. Так я поскорее к вам… Кто же его так искалечил, сердечного… Ой, глядите: открыл глаза!

В глазах у меня стояло красное пятно, и я не сразу понял, что это наша печка. Мы всей группой, вместе с мастером, делали из железной бочки, когда похолодало, вместе клепали и проводили через окно длинную жестяную трубу, чтобы тепло от нее расходилось по всей мастерской.

Возле меня сидел на корточках мастер и обеими руками прижимал к моему лбу что-то холодное. «Снег…» — почувствовал, как по моим щекам, за воротник, по плечам и груди стекают капельки воды и щекочут. Ничего у меня не болело, только в голове что-то вроде тянуло нудную тоненькую ноту. Я попытался шевельнуться и вскрикнул: всю левую сторону — ногу, половину груди, плечо — как ножом полоснуло, а в голове загудел глухой колокол.

— Не двигаться! Не дви-гать-ся, — приказал мастер.

Вокруг нас стояла вся наша группа. Хлопцы смотрели на меня молча, кто испуганно, кто хмуро. Среди них я сразу узнал и двух моих Василей.

— Васи!.. — сказал я так тихо, что еле сам себя услышал. — Это — Фриц… Я козырек видел…

— Какой Фриц? — спросил мастер, наклонившись близко к моему лицу.

— Шофер. Он дернул нарочно… — чтобы я номера не увидел.

— А какой номер, не заметил? — Мастер склонился еще ближе. — Хотя бы одну цифру?

— Я знаю номер! — воскликнул Силка. — Я еще осенью запомнил: ЩД-41-18. Точно! Я запомнил. Он еще тогда за нами гонялся…

Мастер встал:

— Староста!

— Я! — Гришуха вытянулся по стойке «смирно».

— Берите десять хлопцев и — на дорогу. Только осторожно. О-сто-рож-но!

— Сделаем, товарищ мастер! — сказал Гришуха как-то даже весело. — От нас не уйдет…

И он стал называть фамилии своих детдомовских. Я знаю их. И подумал: «От них не уйдет…»

— И в больницу, немедленно пошлите кого-нибудь в больницу, — сказал мастер.

— Уже послали, Федор Демидович.

Гришуха присел возле меня, смотрел мне в глаза прямо, смело, зрачки его были густо-черные и суровые. Он вынул из-за пазухи шинели пайку от завтрака, раскрыл мою ладонь и вложил в нее краюшку.

— Бери. Подкрепись. Это твоя. Подрубай. Легче станет.

Я взглянул себе на ладонь: на хлебе тускло блестели вдавленные большими пальцами крупинки соли.

Смотрю, а в груди давит что-то — так несильно, мягко…

Перевел Н. Шевченко.

Виктор Близнец

СТАРЫЙ ЗВОНОК

I

Представьте себе, вы впервые приехали в этот дальний лесной уголок, в белорусское село. Выходите из хаты, и вас все еще словно бы покачивает после поезда. В небольшой комнатушке было жарко натоплено, и вот вы наслаждаетесь прохладой. Ну и как оно, какой здесь, на Полесье, воздух?.. Уже поздний вечер, на улице подмораживает, легонько потрескивает под ногами покрывшаяся корочкой льда земля. И вы по деревенской привычке стоите себе и лениво размышляете: а не рано ли бросил хозяин картофель в эту постную землю за погребом? Хоть май уж на дворе, а все никак не распогодится, холодно.

Со двора вам видна высокая стена ограды, заставленная штабелями дров (тут говорят — шурками). А дальше выглядывают темные верхи крепких деревянных хат, за хатами лес, глухая белорусская пуща, над которой то тут, то там небо светится от газовых факелов. Мне сказали: это нефть, в лесу над новыми скважинами горит газ; выгорит метан с верхнего горизонта, тогда начнут добывать нефть… Тревожное и какое-то прямо неземное зрелище: ночь, графитно-черная полоска соснового бора и над лесом космические столбы факелов. Когда я ехал сюда, в деревню Кривичи, к родным моего отца, по всей железнодорожной линии от Речицы и до Речицы навстречу мне мчали и мчали нефтевозы — бесконечные эшелоны мазутно-черных цистерн. Мог ли представить себе отец, что таится тут, под этими бездонными топями? Полесье, извечное гнилое болото, зеленые мхи, тихие грибные поляны, и вдруг — нефть! Черное золото глубин! Рванулись к ней — сквозь лес и трясины — линии электропередач. Пролегли — по кочкам, песку, щебенке — автодороги. Словно океанские лайнеры, врезались в сосновые боры белые высокие корпуса общежитий, столовых, гастрономов. На «Жигулях», мотоциклах, велосипедах едут каждое утро из ближних и дальних деревень (туда же, к нефти) молодые, веселые, по-нынешнему патлатые полешуки, оглашая тихие околицы транзисторной музыкой… Совсем другое Полесье, ничуть не похожее на то, каким жило оно в воспоминаниях и рассказах отца. В Кривичах родился он, тут испробовал тяжкий хлеб землекопа и лесоруба, и Полесье всплывало в его памяти полотняной, грибной, березово-белой идиллией.

…А теперь я слышу в ночи, как гудят и гудят моторы, со всех сторон подступая к болотным топям…

Насмотревшись на высокие зарева в небе, я поворачиваю к дому и вдруг — в отсветах тех же нефтяных факелов — вижу уголок старого полесского села. Оно стоит притихшее, словно прислушиваясь к лесным шорохам, к тишине. Тес на хатах почернел, и улица в темноте сливается с лесом, а дома кажутся кучами серого песка. Между дворами много пустырей, от них веет холодом и запустением. Когда-то на этих местах стояли добротные срубы, их смело пламенем. Кое-где лепятся маленькие, прямо-таки миниатюрные «грибки» — каморки, здесь их называют хатульками. Окна в хатульках не светятся, двери наглухо закрыты. Во дворах нет тропинок, трава стоит нетоптанная, зеленый плющ обвил все стены. Это тоже память войны. Там доживают свой век старые, совсем одинокие женщины, партизанские вдовы.

Днем я проходил по Моховой улице и видел такую картину: возле своего «грибка» стояла женщина в черном, сгорбленная, иссушенная годами, ее костлявую фигуру овевал ветер. Казалось, она, ссохшаяся, согнувшаяся под бременем своей скорби, денно и нощно стоит здесь, посреди запущенного двора; лицо ее давно умерло, и только глаза высматривают кого-то. Глаза этой старой несчастной женщины поразили меня — из них текли слезы, и сквозь эти слезы, которых она не вытирала, с каким-то упрямым напряжением вглядывалась старая белоруска в лес. «Там у нее сгорели дети и муж», — сказал мне Саша Козур, когда мы проходили мимо. И я увидел: в ее набрякших, бездонно-скорбных глазах все еще что-то горело. Наверно, те военные пожары…

II

Меня будят рано и зовут к столу. Умываюсь, обвожу глазами хату, разглядываю, как живут Козуры. Ничего, хорошо живут.

Жилище у них типично полешуковское. Срублено из колод. В сенях можно увидеть крепкие, плотно пригнанные друг к дружке сосновые кругляки; они законопачены ватой и тряпьем и никак не заделаны. В двух комнатах стены оклеены обоями, пол до блеска натерт темно-красной краской. Это вам не полесская курная изба, а веселая, чистая светлица. И еще я заметил, печь и плита у них побелены, как у нас на Украине, однако Козуры сделали хитрее: поверх белой глины прошлись белилами, разведенными на олифе. Очень удобное изобретение: глина не пачкает, не осыпается, и стены блестят на солнце, как лакированные. (Думаю: надо написать матери на Кировоградщину, пусть и она так сделает, чтоб стены не обтирались.)

Шура сидит в этом белом сиянии, завтракает на скорую руку и говорит мне:

— Сегодня у нас в школе особенный день. Последний звонок. Отпускаем младшие классы на лето, пусть гуляют. Собирайся, пошли. Тебе интересно будет.

Хоть Шура и приходится мне двоюродным братом (по отцовской линии), я не могу назвать его Шурой, язык не поворачивается. Он директор школы, а у меня с детства почему-то засело в голове, что учитель, а тем более директор уже рождается никаким не Шурой, а прямо сразу Александром Ивановичем. И потом он все-таки старше меня, с автоматом всю войну прошагал. И от партизанских времен, замечаю я, осталась у него метка на память: ест и поддерживает правую руку под локоть — прострелена у него рука. Оттого я и сбиваюсь: то назову его Шурой, то тут же быстренько Александром Ивановичем… Он очень похож на моего отца: высокий беловолосый полешук, лицо большое, светлое, чуть продолговатое, глаза серые и спокойные, и такой же спокойный, добрый характер. Может быть, и то, что он похож на моего отца, тоже заставляет меня держаться на некоторой дистанции.

Мы собираемся и идем в школу. А она совсем близко. Кончается небольшой огород директора, и сразу за ним школьный двор. (Интересно, что здешние люди называют свои огороды планами или картами. Почва у них песчаная, скупая, без удобрений совсем не родит, оттого-то огороды в селе небольшие, заботливо ухоженные; они действительно лежат ровными картами, очерченные соседскими межами, будто и в самом деле кто-то разграфил их по линейке. «На моем плане, — говорил утром сосед, — очень хорошо бульба проклевывается».) Шура, то есть Александр Иванович, ведет меня сначала не в классы, а в школьный сад. Можно понять человека: есть чем похвастать. На Полесье фруктовый сад — диковинка. Только сейчас я заметил, село окружает густой сосновый лес, а сами Кривичи голые, без деревца. Под ногами толща песка и торф, потому-то ни яблони, ни вишни испокон веков сюда не забредали. Зато в школьном саду на радость детям растут и яблони, и вишни, и груши. Из окон школы видно, как пышно цветут сейчас молодые деревца и как неустанно трудятся над белым цветом пчелы. Директор ведет меня по тропинке, рассказывает, где он доставал саженцы (ездил на Украину, в Чернигов, к другу-ботанику) и как они вместе, все классы, копали ямы, возили навоз…

Но самая большая гордость директора — новая школа.

Солидное деревянное здание это выросло в центре села, развернув под прямым углом два своих крыла. Моему степному глазу вид школы кажется несколько необычным. Какая-то тяжеловесность, какая-то словно бы угрюмость ощущается в ее внешности. Вместо легкой белой стены или кирпичной кладки — сруб из тяжелых бревен. Мощное струганое дерево, некрашеное; оно потемнело, затекло смолой; видно, как пригнаны друг к другу и скреплены углы, как сложены стены, как вырезаны карнизы и наличники. Словом, видна вся душа дерева, вся его плоть — до самых мельчайших сучков и трещин. Живое, почти необработанное дерево стало зданием, школой. И пусть привыкает глаз: в деревянной, в старой полесской архитектуре есть своя суровая, своя первозданная мощная красота.

По всему заметно, в школе (не без влияния директора, как я понял позднее) все направлено к тому, чтоб и сегодняшние дети не отрывались от земли, чтоб познавали они исконную радость человека, живущего в полном единении с природой, с детства открывающего для себя и эти тихие речушки на лугах, и вечерние зори над лесом, и запах сена, тот неповторимый запах детства, который снится нам потом всю жизнь…

Сад в школе не простой. Каждый первоклассник, в первый раз переступая порог школы (такой порядок завел директор), приносит с собой или куст сирени, или отросток черешни, сажает его, поливает, ухаживает за ним до самого восьмого класса, до выпускного вечера. Посмотрите, на всех деревцах висят аккуратные таблички, в которых указано, кто и когда их посадил. Ты хозяин, ты отец этой тоненькой груши или яблоньки и ты не допустишь, чтоб она завяла, засохла, в то время как рядом с ней роскошно зеленеют саженцы твоих друзей-одноклассников. Ты пойдешь в армию, поедешь учиться в институт, а твое деревцо (вместе с букварем принесенное в школу!) будут поливать другие дети, младшие, и они напишут тебе в письме: приезжай, на твоей яблоне нынешним летом хорошая завязь… целых пять яблок!

В школе не просто цветы на окнах. Ребята сами выращивают их и наблюдают за ними. В школе не просто оранжерея — в ней проходят уроки ботаники, и дети делают здесь простейшие опыты: скрещивают, опыляют, «одомашнивают» дикорастущие травы и ягоды.

Александр Иванович пригласил меня на свой урок (а он преподает природоведение), и я услышал от него не очень хитрый, но, наверное, вечно мудрый секрет воспитателя, почерпнутый еще из натурфилософии. «Что значит, друзья мои, наблюдать за природой? — спросил директор учеников. И сам ответил: — Это значит: выкопай лунку, посади в землю семя, поливай и смотри, какое чудо из этого получится».

Секрет, как видите, простой. Посади! Вырасти! Заботься! И при этом наблюдай — в школе, на улице, у себя в комнате. Плодотворно активное наблюдение, а не то, которое от скуки или от душевной лености.

После урока мы пошли на праздник последнего звонка.

Праздник был как праздник. Самый обыкновенный, зато очень искренний. Тут же, под окнами школы, собралась стайка малышей. Пионервожатая построила их в ряд и сказала: «Тихо!» — потом вынесла и поставила посреди двора столик. На столике не было ничего, кроме скатерти и маленького колокольчика. Давно не видел я такого ветхозаветного колокольчика — чуть погнутый, позеленевший от времени и к тому же с выщербленными краями. Но октябрята смотрели на него во все глаза, как будто это был не старый колокольчик, а какая-нибудь диковинная птица, которая вот-вот вспорхнет и полетит. Они тихонько толкали друг друга, перешептывались, пересмеивались. Я понимал этих детей: конец! Конец учению! Им не терпится, ноги так и жжет, поскорей бы прозвенел последний звонок, и тогда — на волю, в лес, за грибами!

С нескрываемым интересом рассматривал я их живые симпатичные личики. Узнавал знакомых, тех, кто отвечал на уроке природоведения. В душе моей все еще звучали милые белорусские словечки, которые так напевно, так мелодично выговаривали девочки: зя-зюль-ки, кве-тки, птуш-ки, маладые древца… Было видно, что это крестьянские дети: у них потрескавшиеся руки, башмаки испачканы землей, щеки горят, пылают от ветра; они рубят дрова, чистят картошку, сажают огороды, таскают воду из колодца; многие из них — единственная подмога у отца с матерью. А в сторонке стояли старшеклассники в плащах-«болоньях», высокие, с модными прическами, с интеллигентной бледностью щек — дань науке; они чуть надменно, свысока смотрели на малышей, как на свое далекое прошлое.

Директор произнес краткую речь. Девочки-старшеклассницы, которые до этого стояли с таинственным видом, пряча руки за спины (хоть все и видели, что у них в руках цветы), вдруг сорвались с мест и с поклоном вручили младшим букеты, и не какие-нибудь там букетики — свежие, ранние тюльпаны, выращенные в школьной мини-оранжерее. И вот тут-то вспорхнула со стола птица. Пионервожатая вывела из толпы маленького вихрастого мальчика (он, казалось, был самый маленький, но крепыш — с тугими щечками, настоящий колобок). Мальчик взял колокольчик, поднял его высоко над головой и вдохновенно зазвонил, обходя ряды школьников. Лицо его пылало от счастья.

— Ура! — запрыгали, зашумели дети.

Вверх полетели шапки и картузы, толпа в мгновение ока рассыпалась, кто-то на бегу бросил через забор свой потертый, залитый чернилами портфель — свобода!

Мы уже сидели за столом в доме директора, когда Александр Иванович, ревниво заглядывая в глаза гостю, спросил, как понравился праздник. Я сказал: прекрасный праздник! Особенно запомнился тот маленький чернявый мальчуган, который с такой радостью звенел колокольчиком прямо над ухом каждого. «Лето! Каникулы!» — было написано на его раскрасневшемся личике.

Александр Иванович устало улыбнулся.

— Чудны́е дети! — повернулся он ко мне. — Рвутся они из школы, а пройдет неделя, другая, и снова начнут бегать к школе: кто в сад, кто на спортивную площадку, а некоторые уже и в классы свои заглядывают, тянутся на цыпочках к окнам. Наверное, там, в притихших, настороженных классах, видится им какой-то неведомый мир, мир, полный тайн и чудес. Скучают они по этому миру. А ты обратил внимание на наш колокольчик? — спросил он вдруг. Они переглянулись с женой Аней, учительницей той же школы, и загадочно заулыбались.

Колокольчик? Как не заметить его? Старенький такой, погнутый, теперь не часто увидишь такие в школе.

— Да, колокольчик у нас, можно сказать, исторический. Мы звоним в него только два раза в год, в самые торжественные дни: первого сентября, когда начинаются занятия, и в мае, когда заканчиваются. Он наша реликвия, память наша.

Саша вдруг притих, погрустнел, очевидно, нахлынули на него какие-то давние воспоминания. Потом совсем другим голосом, тихим, глуховатым, сказал:

— Тут целая история за этим стареньким колокольчиком. Тяжкая, брат, история, с кровью. Считай, история о том, как мы выжили и как сызнова начинали все на пустом месте.

III

Раненный и оглушенный взрывом, он долго отлеживался в лесной землянке. Не видел, как стаяли снега, как зазеленела первая трава в урочище. Когда вышел на улицу, на лесную улицу, где среди деревьев стояли высокие, уже безлюдные, опустевшие партизанские шалаши, когда вдохнул сырой, с примесью весенней плесени воздух, в голове у него зашумело, и он, чтобы не упасть, поскорее прислонился к столбу; когда-то на этом столбе торчали усики радиоантенны. Почувствовал дурноту и слабость во всем теле. От бинта, на котором висела его перевязанная правая рука, противно пахло йодоформом, марля постепенно пропитывалась кровью. В лагере спокойно перекрикивались два или три мужика, лес теперь свой, можно кричать и смеяться в полный голос, никто не выпустит очередь тебе в спину. Партизаны бросали на подводы оставшиеся вещи, сдавали оружие и взрывчатку армейским офицерам.

Подошел черноусый Гордеич, бывший комиссар отряда, теперь он был назначен председателем сельсовета.

— Вот что, товарищ Козур. Хорошо, что ты встал на ноги. Направляем тебя в Кривичи, в родное твое село. Со всех партизанских баз пособирали и вывезли детей. Сам знаешь, там много сирот, искалеченных войной ребятишек, их надо учить. Берись, организовывай новую школу.

Козур уже тогда был двухметрового роста, даром что вырос на постной кривичанской картошке, а лет ему было неполных восемнадцать. И вполне мог бы он ответить комиссару: мне бы и самому, товарищ комиссар, неплохо сесть за парту, у меня ведь тоже грамоты кот наплакал… Но он знал: война еще продолжается, фронт откатился на запад, до Польши и Пруссии, и все, кто способен сражаться с врагом, в том числе и учителя, там, на передовой…

Боец подрывной партизанской группы, Козур привык точно и добросовестно выполнять приказы.

— Слушаюсь, — коротко ответил Гордеичу.

Вздохнул и подумал про себя: «Пропал ты, Сашко! Какой из тебя учитель! Это же, брат, не то что взрывать: заложил мину под шпалы — и двадцать пять вагонов летят под откос. Тут сам с рельсов сойдешь, ведь что знал, и то все позабыл, даже про квадрат катетов, который равен вроде бы квадрату той стороны, что лежит наискосок и черт его знает как называется…»

Спросил только одно: а где будет школа? Старая-то ведь сгорела дотла, и пепла от нее не осталось.

Комиссар посмотрел на весеннее солнце, мягко освещавшее сосны, провел ладонью по лицу, как бы стирая серую, землистую усталость, и сказал:

— На квартире будет школа. У тех, кто хоть какую халупу соорудил. Война, голубчик! Ко всему приходится привыкать. Вон больных партизан, обмороженных и тех некуда развозить… Такая, брат, ситуация. Нас с тобой, считай, двое мужчин более или менее в строю на весь округ. Так что давай-ка, сынок, берись за дело. Больше некому.

С горечью подумал Сашко: «Все! Отвоевался! Усов еще не брил, а уж инвалид. В тыл тебя списывают!..» Вспомнил, как сохранял в землянке, как прятал под нарами автомат, мины, детонаторы, которые волок на себе от самой станции, тащил одной рукой, потому что другая… другой рукав был полон крови. Думал, пойдет еще с товарищами на боевое задание. И не смог, не пошел. Прибинтовали его на всю весну к голым доскам. Что ж, сдал автомат, надо вооружаться мелом. И деревянной указкой…

IV

Школа на квартире, фронтовая школа… Прошло ни много ни мало тридцать лет, а Сашку, то есть Александру Ивановичу, часто кажется, что все это было совсем недавно, почти что вчера.

Тесная приземистая деревенская изба. Душно в ней и темновато, потому что одно окно и то запотело. В печи горит огонь, хозяйка готовит обед, а ребята-школьники учатся. Вместо парт стоят деревянные столы — ко́злы. Сколочены они из грубых нетесаных досок, ноги у них раскорячены — две планки крест-накрест. За козлами сидят ученики — по четыре человека. Класс у Александра Ивановича смешанный. Тут и малыши, которые еще никогда не ходили в школу (выросли они в лесу, в шалашах беженцев); тут и переростки, которые начинали учиться до войны, а потом три года мытарств, скитаний по лесам, по чужим селам. Старшие записывались как бог на душу положит: одни во второй класс (те, что совсем забыли письмо), другие в третий, а кто посмелее — и в пятый. Но все они, и маленькие и переростки, сидят вместе, вперемежку. Вот Павлик Гриб — у него под носом уже пробивается светлый пушок, а рядом с ним маленькая сестренка. Так наказала ему мать, вот он и держит ее, маленькую и редкозубую, у себя под боком, сердито одергивает: «Цыц, тихо у меня! Сиди!.. Еще чего захотела, потерпишь!..» С тех пор как Павлик с сестрой потерялись в заблокированном фашистами лесу и ночью, одному богу известно как, выбрались из немецкого окружения, мать панически боялась за них, не хотела даже пускать в школу, а когда наконец решилась, все просила директора: пожалуйста, не отпускайте их далеко от себя.

И вот долговязый парень — директор, что ненамного старше кое-кого из своих учеников, стоит возле двери. Эту тяжелую, немного обгорелую дверь ребята притащили с пепелища, и она служит им школьной доской. Комочком белой глины Александр Иванович пишет на дверях теорему, доказывает скорее себе, чем детям, что квадрат одного катета плюс квадрат второго катета равен, если ничего не напутал старик Пифагор, квадрату гипотенузы. Он пишет левой рукой — буквы ложатся косо, глина рассыпается, и весь пол под ногами становится белым, а в правой руке под повязкой зудят и будто ворочаются мелкие острые осколки, это раздражает, и очень хочется разорвать бинт и как-нибудь вытащить, выцарапать оттуда кусочки металла.

Из полумрака комнаты смотрят на учителя серьезные глаза детей — большие, влажные, взрослые. Класс словно бы вымер, не слышно даже, чтобы кто-нибудь пошевелился или перевел дыхание. Все внимание детей приковано к доске. Идет урок математики, истории, литературы — все вместе.

Тут же, позади парт, пылает во всю мощь огонь в печи, шипит вода в чугунах, хозяйничает тетка Мокрина, партизанская мать. Она пустила школу в свой дом. Мокрина — маленькая коренастая женщина, до самых глаз повязана платком, все лицо ее в мелких морщинках. Для своих лет она чрезвычайно бодра и проворна. Приговаривая: «Простите, детки!» — она гремит ухватом, и ухват этот так и летает над головами учеников. Она вытаскивает из огня черный чугун, и на весь дом разносится теплый сладкий запах вареной картошки. У голодного Александра Ивановича плывут перед глазами катеты и гипотенузы, в струйках пара танцуют стены, в голове мутится, и он видит только, как его дети, словно притянутые магнитом, поворачивают головы к чугуну. Пифагор и учитель забыты, теперь ребят невозможно вырвать из плена этого сладкого запаха. А тетка Мокрина, обжигая пальцы, вытаскивает из чугуна картошку, сваренную в мундире, дует на нее, перебрасывает с ладони на ладонь, студит и раздает ребятам. Она все время что-то приговаривает, обращаясь то к картошке, то к детям, но учитель не слышит, он прислонился к двери, боясь одного — только бы не потерять сознание, не упасть тут же, на глазах у детей. Но в это время тетка Мокрина кладет ему в руку две картофелины. Сквозь шум и туман в голове он слышит ее веселый голос: тепленького, тепленького кинь себе на душу, а то крови в тебе совсем нету, стоишь весь белый как мел… И правда, пальцы у него похолодели, даже горячая картошка не обжигает их.

Прервав теорему они подкрепляются рассыпчатой, хорошо сваренной картошкой.

А тетка Мокрина не присаживается, ей некогда. Хватает миску и бежит за ширму, там у нее еще один квартирант. За печкой, в темном углу, отгороженном одеялом, тихонько постанывает тяжело больной партизан — ездовой Григорий, парень лет двадцати четырех. Привезли его недавно, у него что-то нехорошее с легкими: под ребро попал осколок, а потом он еще и застудился зимой, когда партизаны прятались в болотах от карателей. Ему и тяжко, и тоскливо одному в темноте, за перегородкой, и хочется курить, а тетка Мокрина не дает, ругается, говорит — и так пожелтел, как сухая вощина. От долгого лежания у Григория на спине открылась рана. Тетка поворачивает его на бок, чтоб промыть рану теплой водой, а он скрипит зубами, глухо ругается, рубаха и простыня прилипли к ране.

Дети за партами притихают, сжимаются от крика и стонов, и директор взглядом указывает им на двери: дескать, выйдите на улицу… Ребята молча выходят в сени, некоторое время стоят за дверьми, выжидают, пока стихнет в комнате, и так же молча возвращаются в класс.

V

Необычной была эта школа.

Первое время обучение шло только на слух. Учитель рассказывал, дети слушали. Дети рассказывали — слушал учитель. Пустые парты, а на них только детские ручонки — ни книжки, ни карандаша, ни листочка бумаги. Три зимы страшной оккупации отбросили людей к первобытным временам. Из леса вернулись оборванные, в постолах из коры, в лохмотьях, с гнойными струпьями на теле, подавленные: крики детей и стариков родителей, которых фашисты согнали в колхозный склад, облили бензином и подожгли, все еще стояли в ушах и надрывали сердце. Возвратились в сожженное село, на пустые пепелища, до грамоты ли было.

…И все-таки дети пришли в школу.

«Как их учить? Где взять какое-нибудь пособие, пусть не учебник, но хотя бы плохонький конспект?» — вот что мучило в те дни долговязого, бледного, малокровного Сашка, то есть Александра Ивановича. Он напрягал свою замутненную память и с ужасом убеждался: пунические войны, законы Бойля — Мариотта, чашелистники, условные рефлексы, проливы и архипелаги — все это или вовсе вылетело из головы, или перепуталось, перемешалось, или выплывало из серого тумана так, будто стояло где-то далеко-далеко, на другом конце света, за плотной белой пеленой. Да, наверно, таких учителей, с неполно-забытым образованием, много было тогда по деревням, потому что начали их собирать в райцентрах, учить, рассказывать и показывать чуть ли не на пальцах, как вести урок, что конкретно преподавать по каждому предмету.

Учителя спешили поскорей донести то, что получили на этих уроках, до своих учеников, а ребята, и малыши и переростки — какова же была тогда жажда знаний! — уже стоят возле школы, высматривают, ждут учителя, бегут за ним в класс и ловят каждое слово, каждое правило, а если и не понимают всего сразу, то схватывают своей памятью — цепкой, жадной памятью детей, изголодавшихся по учению так же, как по хлебу.

Предметом первой необходимости стала бумага. Сколько можно учить на слух? Месяц, два, три… По себе знал Сашко, пальцы иногда так и чешутся, хочется записать, поймать, удержать на бумаге то, что прозвучало, но… ни ручки, ни клочочка бумаги. О книжках нечего и говорить: некоторых учебников не было во всем районе, единственный конспект передавался учителями из уст в уста, как в игре «испорченный телефон».

Приезжая в райцентр на методобучение, Сашко быстренько обегал все конторы — финотдел, потребсоюз, райсобес, почту, выпрашивал тут картон, там бумажные мешки, там, если повезет, рулончик старых, позолоченных солнцем газет. Все это сворачивал, связывал и, дрожа, как над сокровищем, нес в школу. (Рассказал мне трагикомическую историю о том, как однажды повстречали его в лесу два бандита, напали и ограбили, думали, несет человек какое-то добро — узел в руках большой, — и как они ругались, когда высыпали на землю… целую кучу газетных обрезков. Сашко, хоть и был напуган, смеялся потом всю дорогу: поживились разбойнички!)

Тут же, в темной комнатке, раскладывали они эту бумагу и начинали мудрить. Расслаивали картон, резали газеты полосками, пороли и разглаживали рыжие, сделанные, очевидно, из соломы мешки (кое-где виднелись в них мелкие золотистые кусочки пшеничного стебля). А потом из этого добра клеили что-то похожее на школьные тетрадки.

Директор смотрел, как работали дети: головы низко наклонены, тихо, только шелестит грубая сухая бумага да кто-то сосредоточенно посапывает в углу. Вот Павлик Гриб, закусив губу, шилом прокалывает дырки в толстом листе картона; рядом замерла маленькая его сестренка, не шелохнется, завороженно смотрит на работу брата, личико белое-белое и просветленное от восторга. Старшие девочки собрались стайкой, шепчутся, показывают друг дружке, как лучше сшивать нитками тетради, и только сошьют одну — сразу кладут на парту, всем подряд с первого ряда…

VI

Он часто вспоминал один из лесных лагерей, где пряталась и его мать с малыми детишками. Гнилое урочище, овраг, старые, поросшие мхом склоны. Сюда по одному, по двое сползались те, кто вырвался из огня, кто сумел спастись от фашистских автоматчиков.

Первые дни, самые страшные… Казалось, никто не выживет, все погибнут в болоте. А надвигалась зима. Спали сначала на кучах опавших листьев, сквозь них проступала вода. Мерзли, просыпались от холода, жались друг к дружке. Как-то раз мать проснулась чуть свет — под спиной настоящее болото, совсем закоченела, потянулась прикрыть двухлетнюю дочурку, да так и замерла — личико и грудь девочки были покрыты белым инеем.

Женщины вставали с мокрых, холодных буртов, за ночь покрывавшихся изморозью, и с невиданным упорством принимались за свой нелегкий труд, чтоб отогреть и чем-нибудь накормить ребятишек, в особенности самых маленьких, которые мучились и страдали больше всех.

Лес и прежде давал им огонь, тепло, приносил грибы и ягоды, лечил корнями и травами. А теперь он стал для них единственной защитой от смерти и единственной надеждой — выжить. Люди быстро приспособились к суровой, полуокопной жизни. Из хвороста и листьев строили себе шалаши, а где попадалось место посуше, рыли ямы. Нужен огонь — делали трут и огниво, а то, бывало, брали две сухие щепочки — огонь можно добыть и прадавним, первобытным способом. Нужна обувка, нужна одежка… Женщины, а с ними вместе и дети драли в лесу лыко и кору, вымачивали, сушили, плели себе постолы. Лыко терли и разминали в тонкое волокно, чтоб заложить вместо ваты в валенки, чтоб сшить что-нибудь вроде фуфайки. С занесенных снегом кустиков рвали мерзлую ягоду, кормились корешками, а если голод донимал очень крепко, мололи желуди в муку, хоть и была та мука на вкус деревянной — ничуть не лучше сосновых опилок. В тяжкой беде и работе дети были наравне со взрослыми.

В эти холодные военные зимы дети и подростки научились плести корзины, а из тонкой липовой коры делать коробы. Без корзины или короба в лесу пропадешь. Научились выстругивать простенькие лыжи, делать салазки, не для катания, понятное дело, а для того, чтобы подвозить дрова, воду, торф (торфом обкладывали, утепляли землянки). Научились вырезать из дерева ложки, колодочки для ножей, пуговицы (деревянные пуговицы Александр Иванович и сейчас еще видел кой у кого на потрепанных пальтишках). Старшие мальчики клепали себе прямо-таки боевые самострелы; были у них и солидные запасы самодельных проволочных крючков, петель, пружинных капканов на рыбу и на мелкую лесную дичь.

Чаще всего можно было увидеть в лагере такую картину: возле землянки сидит какой-то сморщенный старичок — гномик. Огромная шапка-ушанка надвинулась прямо на глаза, рукава высоко закатаны и все равно длинны. Старичок, по всей видимости, совсем закоченел, он то и дело подтягивает свисающие из-под носа вожжи и сосредоточенно, по-стариковски деловито что-то строгает, вырезает самодельным ножом. Что-то нужное для хозяйства — кухонную деревянную лопатку, кружок-подставку или колодочку для топора. Этому старичку не больше восьми — десяти лет.

…Морозы стояли жестокие. Сашко, притащив к шалашу вязанку хвороста, долго дул на руки, потом растапливал земляную печку и, глядя на огонь, думал тяжкую думу о войне и о народном горе, что пробудили в людях совсем новые, неведомо откуда явившиеся силы. Кто бы мог предположить, думал он, что в наших людях так много от пращуров-лесовиков, что столько дремало в нас потаенных привычек, знаний, терпения, накопленных еще предками, что так глубоко переплелось в нас новое, советское с тем, стародавним. Хотя бы эта близость к лесу, к природе, а вместе с тем непреодолимая вера: мы не одни тут, в лесных чащобах, с нами вся страна, весь народ. И месть врагу будет беспощадной.

…В новой хате, озаренный белым сиянием, сидел хозяин — учитель и вспоминал то, трагическое. Рассказывал о прошлом, о детях в партизанском лесу, которые, подобно зверятам, лазили по болотам, не зная страха, забирались в кабаньи логова, в дикие заросли в поисках пропитания, а я слушал его и думал: «Так вот откуда все началось!..»

Косые вечерние лучи мягко золотили окна в школе, когда мы с директором вошли в кабинет ботаники. «Посмотри, у нас неплохие гербарии», — Александр Иванович показал на стены. «Неплохие гербарии», — сказано слишком скромно. Гербарии были огромные и просто роскошные для восьмилетней сельской школы. Жесткие листы картона на полстены, а на них, точно живые цветы и травы, все богатство флоры Полесья. Было видно, растения собирались и наклеивались с любовью, со знанием дела: все они в полный рост, с белыми пучками корней, с длинным или разветвленным стеблем, с аккуратно разглаженными и засушенными листьями, с чашечками цветов, на которых сбереглась даже желтая пыльца. От гербариев веяло легким горьковатым ароматом высохших трав.

Можно было бы долго ходить от одной живой картины к другой, но на столе высилась порядочная горка проштемпелеванных писем, и директору явно хотелось показать их мне. Я с удивлением читал адреса людей, которые пишут детям в кривичанскую сельскую школу: Омск, Сахалин, Карелия, Днепропетровск, Душанбе… В маленькую полесскую школу приходят письма из далеких аулов, городков, станций. Пишут пожилые женщины, пишут люди самых разных профессий: летчики, бухгалтеры, машинисты паровозов, просят детей выслать сухой ромашки, можжевельника, березовых почек, шалфею, адамова корня, а больше всего популярной сейчас облепихи. Секрет переписки, как я понял, достаточно прост: в одной центральной газете была напечатана небольшая заметочка о том, что кривичанская школа на Полесье собирает, сушит и сдает в аптеки лекарственные травы, ежегодно она первая в области по сбору растений и даже имеет благодарность от Министерства здравоохранения. А все, что касается здоровья, вызывает немедленный отклик в человеческом сердце, потому не удивительно, что в неизвестную прежде сельскую школу вдруг посыпались письма из всех уголков Союза.

Александр Иванович увлекся, просматривает старую почту, рассказывает мне, с кем они переписываются уже пятый — седьмой год. Среди адресатов пожилая башкирка из города Салавата, учеников она называет «мои дорогие сыночки и дочечки» и пишет, что полесские травы, а еще больше любовь и забота белорусских детей вылечили ее, вернули к жизни. А гидролог с острова Диксон в благодарность за травяные посылочки прислал ребятам в школу… огромный клык моржа.

Директор хвалит какого-то очень старательного Кастуся, сына лесника: он сдает больше всех ценных трав и корней, сам рассылает посылки на Дальний Восток и на Север. Послушаешь Александра Ивановича, выходит, что и сад, и цветы в классах, и мини-оранжерею, и ботанические гербарии — все это сделали дети, юные сябры[16] природы, как он их называет, сделали собственными руками. Но я теперь знаю, с чего началось. С шалашей в партизанском лесу, с жестоких морозов, началось с долговязого паренька-подрывника, который рубцами от ран на собственном теле запомнил: этот лес, и эти травы, и эти мерзлые ягоды из-под снега спасли от смерти детей и партизан тогда, в те черные холодные зимы.

VII

Лесные Гавроши, они все знали и все умели в свои десять — двенадцать лет. Они были и знахарями, и водовозами, и няньками для своих меньших братишек и сестренок. Они знали бесчисленное множество маленьких секретов: где растет дикий чеснок и заячья капуста, нюхом, по каким-то едва приметным холмикам на снегу определяли, где лежат припрятанные зверем лесные орешки. И умели лечить руки от сухих лишаев.

…Тетка Мокрина, все время что-то озабоченно приговаривая, ворошила жар в печи, постанывал Григорий за своей перегородкой, а у детей, заметил учитель, немного ожили, повеселели глаза. Теперь у них на партах лежали пусть самодельные, пусть сшитые из грубой бумаги, а все же не какие-нибудь — школьные тетради. Но возникала следующая проблема — чем писать?

Страна еще воевала, еще нужны были фронту снаряды и самолеты, а в Карелии и в Сибири часть оборонных заводов уже переводили на изготовление букварей, задачников, циркулей. В сожженную Белоруссию и на Украину уже мчали эшелоны, на вагонах которых были написано: учебники, оборудование для школ… Но когда еще через пески и болота, через взорванные мосты и глухие лесные дороги доберутся новенькие ручки и чернильницы до далеких белорусских Кривичей…

Директор заметил: мальчишки собираются группками, тихонько о чем-то переговариваются, передают друг дружке ножи, рашпили. Видно, что-то придумали.

Вспомнили, что в Кривичах до войны кое-кто прикреплял стекло в окнах не гвоздиками, а старыми, негодными иголками и перьями. Порылись на пепелищах и принесли в школу полную коробку каких-то ржавых, пережженных железок. И снова можно было наблюдать ту же картину, что когда-то в лесу: на порожке сидит насупившийся старообразный мальчуган-полешук (шапка у него надвинулась аж на самые плечи) и что-то трет о кирпич. Это он затачивает перо…

Потом появились самодельные ручки — из деревянных палочек. Перья к ним привязывали нитками или прикручивали тонкой медной проволокой. А вскоре на козлах уже стояли чернильницы — из гильз, из баночек, вырезанные из дубовых дощечек, вылепленные из глины и обожженные. Маленькие алхимики изобрели и собственные чернила. Их делали из сажи, из свекольного сока, из калины, из жженого кирпича, из ягод бузины, из лукового отвара и еще бог знает из чего! Каждый приносил в школу свои чернила, своего, совершенно неповторимого цвета. В тетрадях прямо-таки рябило от серо-буро-малиновых каракулей и клякс.

И вот настал день, когда ученики раскрыли перед собой тетради из газетных обрезков и Александр Иванович, немного волнуясь, произнес:

— Ребята! Сегодня мы напишем первый диктант…

Два десятка голов склонились над низенькими козлами. В хате раздался скрип тупых, широких, обломанных и снова заточенных перьев. Это было совершенно особое искусство — писать теми военными ручками: перья не только скрипели и пели каждое по-своему, но и скребли, рвали, сковыривали, выщипывали бумагу. Александр Иванович знал, как мучительно такое писание, диктовал по слогам, не спешил, ходил между рядами и направлял худые, упрямые, замурзанные кулачки, которые не так и не туда лепили свои взъерошенные, взлохмаченные буквы. Он замечал, что младшие исподтишка подглядывают в тетради к старшим, видать, совсем забыли, как пишутся некоторые буквы, особенно такие сложные, как «ж», «ш», как большое «д» с хитрыми спиральными закорючками. И все же, вытягивая шеи, напрягаясь из последних сил, младшие понемногу тянулись за старшими, выводили строчку за строчкой в своих так называемых тетрадях, а точнее, на старых газетах и журналах, и чтобы видны были их свекольные и угольные чернила, они писали большими, толстыми буквами, и не вдоль газеты, а поперек, прямо по печатному тексту.

Первый диктант назывался (директор помнит его и по сей день) «Весеннее утро в лесу».

…Был у них в отряде подрывник, прислали его из штаба как специалиста по детонаторам. Лысоватый немолодой человек, лет сорока с лишком; всю жизнь просидел он в лаборатории со своими пробирками и реактивами, был добрый, как ребенок, и, как ребенок, наивный и беззащитный. Он не знал, не чувствовал леса и оттого страшно мучился: проклинал лес, говорил, что это сущий ад, змеиная топь, что здесь, если не привалит тебя дерево, так сам ты провалишься в мох и угодишь в трясину. И действительно будто предсказал себе человек бессмысленную смерть: во время отступления он зацепился за пень, вывихнул ногу, упал — и каратели настигли его, убили.

Сам из лесных Гаврошей, Александр Иванович больше всего хотел, чтоб и эти дети, вырастающие в совсем иных условиях — в домашнем уюте, знали и любили лес, чтоб был он для них не адом, не змеиной топью, а грибным, ягодным царством, белым березовым другом. Другом, который, если надо, напоит тебя, и накормит, и защитит в трудную минуту.

VIII

Необычной была эта школа, и необычные дети учились в ней.

Каждое утро, поздоровавшись с классом, Александр Иванович с тревогой посматривал в дальний угол, искал глазами, пришла ли Варя. Он постоянно тревожился, что Варя не сможет учиться, бросит школу. Эту болезненную бледненькую девочку, все время прикрывавшую лицо платком, учитель сразу же посадил к ширме, в самый темный угол, подальше от огня. Руки и половина лица у Вари были сильно обожжены; она и сейчас не могла смотреть на огонь, бушевавший в печи.

Директор знал, что Варя чудом спаслась от смерти. В последнее оккупационное лето люди стали осторожно пробираться из лесов в разрушенное село, к своим огородам, чтобы бросить в землю пару картофелин, а на Полесье, где сплошь пески да гнилые болота, надо годами удобрять землю, чтоб она начала хоть немного плодоносить. Из-за этих несчастных картошин, ради голодных, вконец отощавших детей тянулись они к этому выжженному, этому несчастному месту, где перенесли столько горя. Здесь, на огородах, озираясь и прячась в бурьяне, они рыли ямы, прикрывали их ботвой, маскировали ветками. А теплыми летними ночами иногда оставались ночевать в этих ямах сами, а то и с детьми. Фашисты же, по-видимому, следили за селом, наблюдали, как сползаются в него спасшиеся партизанские семьи. Давали им привыкнуть к тишине, поуспокоиться. И тогда устраивали лютые облавы, как правило, под утро, когда только начинало светать. Шли цепями, обливали керосином ямы, где спали женщины с детьми, и поджигали… Варя сгорела бы тогда, как сгорела ее мать, но был в их яме еще один погребок, сбоку поглубже, выкопанный для картошки. В тот последний момент, когда топот, лай, лязг железа прокатился над головой, мать быстро онемевшими от ужаса руками затолкала девочку в боковой погребок и заслонила ее спиной, своим телом. Девочка задохнулась от дыма, потеряла сознание, однако выжила. На второй или на третий день выбралась из ямы…

Александр Иванович не вызывал Варю к доске, не спрашивал ее при ребятах, видел, как она страдает — от того удушающего дыма, как прячет руки и как судорогой сводит ей рот, когда пытается она что-то сказать. Он подсаживался к ней на перемене, проверял тетрадь, хвалил, говорил: у тебя золотые руки, как чисто и красиво написано. Он смотрел на ее обожженное, залитое сухим жаром лицо и с любовью и болью, ласково говорил ей: «Ничего, Варя, все у тебя пройдет. Все заживет, исчезнет, ты сильная, умная девочка, ты будешь счастлива, а я еще погуляю на твоей свадьбе, вот увидишь». На свадьбе он не погулял. Но однажды в Гомеле, лет двадцать спустя, встретилась ему на улице в потоке пешеходов какая-то молодая красивая женщина со следами ожога на щеке. Женщина узнала его, бросилась сквозь толпу и при всем народе уткнулась лицом ему в грудь, заплакала и, задыхаясь от переполнявших ее чувств, с трудом выговаривала: «Спасибо, спасибо вам, Александр Иванович! Вы даже не представляете, что вы для меня сделали… Я теперь учительница… И у меня две дочурки…»

Недалеко от Вари сидел Костя-переросток. Как все партизанские дети, он три года не ходил в школу. Записался во второй класс, хоть и был почти по плечо директору. Костя часто садился поближе к окну, поворачивал к солнцу свое остренькое, сморщенное, уже покрывшееся темным пушком лицо и долго с печальным выражением о чем-то думал. Думал или, может, просто подремывал. А учитель, взглянув на него, внезапно умолкал, и осколки словно бы сильнее впивались ему в руку под повязкой. Александр Иванович думал: как в такое поверить?.. Ну вот зашел бы посторонний человек, не кривичанский, пришло бы ему в голову, что этот мальчик, подросток своими руками… задушил откормленную немецкую овчарку?.. Тогда, во время одной из облав, в соснячке у опушки леса. И сам упал рядом с псом ни жив ни мертв, сжимая в руках клок собачьей шерсти… Сейчас Костя грустно смотрел в окно и только иногда, будто во сне, резко дергал плечом. Кто знает, что виделось ему там, за окном…

А Павлик Гриб со своей маленькой сестренкой? (На ней длинная, до самого пола, фуфайка, на ногах бездонные мужские валенки, в каждом из которых она могла бы уместиться с головой.) Когда во второй раз жгли село, они вдвоем, спасаясь от пожара и стрельбы, потеряли своих и заблудились в лесной чаще. Под холодным осенним дождем, голодные, в одних рубашонках, целую неделю блуждали они по глухим лесным урочищам, по болотам, прятались от полицаев и фашистов, пока совсем в другом районе, за сорок километров от своего села, не набрели случайно — уже совсем обессиленные — на партизанский отряд…

Этих детей не надо было звать в школу. Они сами приходили сюда — за час до начала, а то и еще раньше, стояли кучками во дворе, переминались с ноги на ногу и выжидающе поглядывали на окна, пока не выходила тетка Мокрина и не звала: «Да входите, входите уж, мои погорельцы, погрейтесь у печки, а то совсем закоченеете на ветру-то». Тетка открывала двери и впускала их в дом, а потом выдавала каждому по горячему блину, приговаривая при этом, что, дескать, от таких блинов душа у человека добреет и тает, как воск.

От пепелищ, от ям, от воспоминаний о пожарищах, от страшных своих снов бежали ребята в школу, в свой тесный класс, чтобы хоть на время забыть о прошлом, неотступном и страшном, чтоб заслонить, заглушить его щедрыми рассказами Александра Ивановича о комбриге Котовском, о знаменитом Днепрогэсе, о московском метро с подземными чудо-дворцами…

До стенных ходиков, а тем более до каких-нибудь более дорогих часов школа тогда еще не дожила (да и во всей-то деревне, пожалуй, не было тогда часов, люди жили по солнцу), а Александр Иванович вел уроки, как подсказывала ему интуиция: не долго и не коротко, а так, чтобы не особенно утомлять детей. Когда он видел, что у кого-нибудь из учеников, пригревшихся у теплой печки, чаще всего у малышей, начинали сладко закрываться глаза, он сразу же говорил:

— Ну, ребята, перемена! Айда на улицу!

И выпускал детей из класса.

Ученики тихонько выходили во двор. Немного потоптавшись, они садились на крылечко и задремывали на солнышке. Все были какие-то вялые, сонные, будто только что очнулись от зимней спячки, никто не бегал, не играл. Тетка Мокрина сначала побаивалась своих квартирантов: все-таки дети есть дети, думала она, полезут в огород, за полы их не удержишь, и, глядишь, вытопчут грядки, на которых так хорошо взошли уже первые лучок и редиска. Она подбегала к окну посмотреть, что делается во дворе, и удивлялась: что же это за дети, что сделала с ними война? Все точно пришибленные, прижатые к земле. Ни шума, ни смеха, ни той беготни, от которой школа когда-то ходуном ходила. Стоят, как сиротки, рукава до полу болтаются. Или кучкой прижмутся к стене, греются. Нет, такие квартиранты в огород не полезут. Они теперь, после лесных ям, хорошо знают, что такое огород, что такое лук. У них в крови записано: ходи осторожно, только по тропинке, не задень того, что взошло. Нога отсохнет, если что затопчешь, потому как это хлеб наш, наша жизнь…

Если дети куда и выходили, то лишь на выгон, за ворота, и там слонялись небольшими группками, щипали зеленую травку, как голодные гуси. Рвали молочай, одуванчик, жевали молодые, покропленные росой листья щавеля. Паслись на весенней травке. Щавель (не конский и не воробьиный, а кислый, с мелкими листочками) собирали и для дома — на борщ.

Словом, отпустить ребят на переменку было нетрудно. А вот вернуть обратно в класс… Директор ходил вокруг дома, созывал и собирал их, как собирает хозяйка цыплят, разбежавшихся и затерявшихся в высокой траве.

Как-то на уроке Александр Иванович вслух посетовал на это и обратился к классу:

— Ребята, где бы нам раздобыть звонок? Плохо без него. Да и что это за школа, скажите, пожалуйста, в которой не звонит звонок?

Класс молчал. Наверно, ребята задумались: где же его достать, такую-то роскошь?

Помолчали. Потом из-за стола поднялся Павлик Гриб.

— У нас дома есть колокольчик, — сказал Павлик и почему-то вдруг покраснел. — Только он, Александр Иванович, не человечий, а лошадиный.

— Какой, какой, Павлик?

— Ну, такой… Лошадиный, — повторил мальчик. — Еще от деда Филона остался у нас. Я его на своего Буянчика вешал.

— Принеси, посмотрим, — учитель спрятал улыбку и не стал расспрашивать мальчика ни про деда Филона, ни про Буянчика.

Павлик на переменке быстро сбегал домой и влетел в класс с разгоревшимися от ветра щеками, запыхавшийся.

— Вот! — и поднес Александру Ивановичу на ладони что-то бугристое и будто бы живое, похожее на воробушка. Всем своим видом Павлик говорил: берите, только осторожно, это штучка такая — возьмет и улетит в окно!

Директор взял. То был старый маленький колокольчик, медный, весь покрытый зеленоватой ржавчиной. Видно, долго лежал в земле.

— Где же ты его выкопал? — спросил учитель.

И понял, напрасно спросил, потому что Павлик сразу нахмурился, видно, всплыло в нем что-то тяжкое, недавно пережитое, темно-бурые пятна проступили на его лице под тоненькой кожей… Дней через пять на уроке, когда они вспоминали свою погорельскую, лесную жизнь, поднялся и Павлик. Он крепко — такая была у него манера — уперся в стол обеими руками, как опирается мужик на подводу или на подоконник, нагнул голову и глухо, будто сам для себя, заговорил. О том, что было для него самым страшным.

…Он слышал: на улице ревут машины, все горит — соседние дворы, сараи, сено; у них в хате стало светло, точно днем, мать мечется из угла в угол (и тень носится за нею), охает, причитает, не знает, за что хвататься.

— Аня, одевайся! — крикнула дочке, Павликовой сестре (той, с которой он потом блуждал по лесу). А маленькая девчушка, напуганная криками на улице и вспышками огня, сначала все топталась в кроватке, а теперь свернулась клубочком, вжалась в подушки, спрятала личико в темную щель между ними.

— Ма! Я уже спряталась. Немцы меня тут не найдут.

Эти наивные детские слова передавались потом в лесу как горькая шутка из их военной жизни.

Слышались резкие голоса, отрывистые команды, фашисты выгоняли на улицу скот, запирали дома и сараи, поджигали их.

Павлик выпрыгнул в окно. (Позже, уже в лесу, обнаружил: прямо на голое тело накинул пиджак, а ноги босые, ободрал их, поколол в кровь, пятки прямо огнем горят.) Поскорей бросился к хлеву — отвязать Буянчика, своего стригунка-двухлетка, веселого, тонконогого. Жеребенок этот прибился в село. Павлик поймал его за сожженным хутором, привел домой на ремешке и целое лето ухаживал за ним, прятал от немцев. Жеребцы, как правило, горячие и норовистые, не подпускают к себе детей, не позволяют им кататься. А Буян был добрый и спокойный конек, он давал себя взнуздать, любил мягкими своими губами ловить и мять Павликово ухо. Не раз удирал Павлик на своем жеребце от полицаев и ночных облав.

Сейчас со всех ног кинулся он к хлеву, дернул дверь, но мать, как на грех, заперла сарай на задвижку. (Она уже выскочила из хаты, в одной руке у нее подушка, в другой ребенок. Ничего важнее подушки не сообразила схватить, не взяла даже сандаликов для Ани, потом, в лесу, все проклинала себя за это. Огородами, прячась за сухие стебли кукурузы, побежала к лесу, прижимая к себе онемевшую от страха девочку; полотняная рубаха на ней белела, бросалась в глаза, и какой-то фашист, громко что-то прокричав, послал ей вдогонку длинную очередь из автомата.) А Павлик бил ногой по двери, рвал на себя задвижку, кровь текла из разбитого пальца, и чуткий Буян отзывался из хлева, тревожно храпел и бил копытом об пол; дым и пламя тревожили коня.

— Где ключ? Ну где же ключ? Куда она подевала его? — Павлик плакал и изо всех сил дергал задвижку.

Он услышал, как к их двору подкатила машина. Мотор глухо взревел и затих, свет фар полоснул по стенам, фашисты ударили прикладами по деревянным воротам, затрещали доски.

И тогда, в последнюю минуту, Павлик бросился в густую картофельную ботву, пополз огородом к канаве, к тальнику и ивняку.

Когда отбежал подальше, оглянулся. За старой липой, где стоял их дом, бушевало пламя. Горели хата и сарай, огонь двумя языками вздымался в холодное ночное небо. Внезапно мальчик застыл. Оттуда, из пламени, доносилось, тоскливое, полное отчаяния и боли ржание. Смертельный, будто человеческий крик разорвал ночной мрак. Буян звал — спасти, помочь, освободить его из адского водоворота огня.

Павлик заметался. Вмиг его самого обдало жаром. Он не знал, что делать, куда бежать: назад, к коню, или дальше, в лес.

Пули свистели над ним, а он, плача, перебегал от куста к кусту, с ужасом смотрел на огонь и шептал сквозь слезы:

— Гады… Гады… зачем вы коника мучаете!

Проходили дни, месяцы, а Павлик в лагере все просыпался по ночам мокрый от пота. Среди глухой ночи, в полной тишине его будил один и тот же голос: далекое, приглушенное расстоянием предсмертное ржание Буяна. Мальчик молча вглядывался в темноту и за покровом осенней чащи видел, как, привязанный, бьется в огне, в дыму, среди головешек обрушившегося сарая его верный и добрый Буян.

IX

— Колокольчик… с моего Буяна, — сказал Павлик и нахмурился.

Из-за Павликова рукава выглядывала маленькая остроглазая его сестренка, ей тоже хотелось вставить свое словцо, но Павлик одернул ее, сурово пошевелил бровями — «цыц!» — и снова заговорил, негромко и словно бы обращаясь не к классу, а к парте:

— Ну вот… тогда, до пожара, я вешал этот колокольчик на своего Буянчика. Выпускал его пастись в лес, было совсем не страшно, что он заблудится. Он себе пасется, а я лежу в траве вот и слушаю. Забредет он далеко в чащу, а все равно слышно, ходит конь, а колокольчик легонько позвякивает, ударяясь ему в грудь (я повесил колокольчик на длинном шнурке), вызванивает тонко: динь-динь, динь-динь. Будто маленькая птичка откликается кому-то из чащи…

Руки у Павлика черные. Густая сажа от деревянных головешек вместе с пережженной землей въелась в ладони, темными полукружьями набилась под ногти. Сейчас все они, подумал директор, все, малыши и переростки, в одной упряжке со взрослыми. Идешь по деревне и замечаешь: там разгребают кучи золы на запустелом подворье, там таскают бревна, там носят камень и битый кирпич. Весна. Зашевелилось сожженное село, дети тоже копаются, точно жуки, во дворах. Частенько видишь, тащит малыш на себе мешок с кирпичом, глаза кровью налились от натуги, страшно смотреть — вот-вот надорвется! А они ничего, выдерживают. Ко всему привыкли дети за войну.

Мальчик вскапывал перегоревший песок и пепел, как вдруг лопата чиркнула обо что-то железное. Колокольчик… Павлик задохнулся, в глазах потемнело, страшное предсмертное ржание коня оглушило его и отдалось в каждом уголке души…

Колокольчик Буяна, заметил директор, был не только обгорелый, но и без язычка.

Ничего, мы исправим, сказали мальчики. Они просверлили сверху небольшое отверстие, приклепали круглый крючок из меди и подвесили маленькую гаечку.

Сашко, то есть долговязый Александр Иванович, тихонько потряс колокольчиком над своим ухом и улыбнулся: хорошо звенит! Голосок звонкий и чистый. Действительно, так поет в весеннем лесу маленькая серая птичка — славочка. И сразу представилось: мир, тишина над весенним лесом. Лежит где-то в траве мальчик, руки заложил под голову и слушает, как шелестит лес, как мирно пофыркивает конь за деревьями и как издалека долетает: динь-динь, динь-динь…

«Дорогие мои Гавроши, погорельцы вы мои! — посмотрел на класс охваченный каким-то щемящим чувством директор. — Вот что хочу я вам сказать. Мое детство уже пропало. Сгорело оно, с перебитой оно рукою, с гранатными осколками, которые лезут сквозь кожу и не дают мне спать по ночам. Но знаете, чего бы я хотел, хотел бы всем сердцем? Чтобы к тебе, Варя, и к тебе, Павлик, и к тебе, всегда нахмуренный Костя-переросток, чтобы ко всем вернулось хоть немножечко детства, нашего простого деревенского детства — с лугом, с теплой рекою, с веселыми походами по грибы. Вам еще не поздно. Вот война окончится, а она окончится скоро, увидите, и пусть тогда для вас настежь откроется лес, только уже без серых колод, без тех огромных вязанок дров, что до крови натирают плечи, а просто чтоб забрели вы на поляну, упали в траву и слушали, завороженно слушали — каждый свой колокольчик. Вот чего я хотел бы для вас, мои хорошие, добрые мои Гавроши!»

X

Два года жила школа на квартирах. От тетки Мокрины, которая прямо на уроках угощала детей печеной картошкой, блинами, березовым квасом и которая вылечила-таки больного Григория (он стал бухгалтером в артели), перебрались в более просторную хату, а потом всем обществом, всем колхозом поставили узковатый деревянный сарайчик на два класса, где и разместилась временно школа. А вскоре стало расти в центре села новое капитальное здание. В школе появился сторож-завхоз, большой философ и хозяйственник дядька Петро. Он говорил, как пророк, и при этом стучал своим прокуренным пальцем вам по лбу. «Главное что? — говорил он сурово. — Главное — иметь свое соображение жизни в голове». Дядька Петро поехал в Гомель и купил там две необходимые вещи: бачок для воды и новый колокольчик. Бачок понравился всем, дети подбегали к нему на переменах и не столько пили, сколько разбрызгивали воду, смотрели, как бьет из него веселый светлый фонтанчик.

А вот новый колокольчик…

Директор взял его, легонько потряс над ухом и поморщился: нет, не тот голос, писклявенький какой-то.

Но дядька Петро на этом не остановился. Он привел в школу молодых энергичных монтеров, и они провели электрические звонки во все коридоры. Теперь в учительской нажимали кнопку — и сухое дзеньканье катилось под сводами школы, точно и твердо обозначая уроки и перемены.

Дядька Петро победил. В той же учительской он при всех взял с торжествующим видом старый колокольчик и хотел уже выбросить его.

— Петр Петрович! — остановил философа Александр Иванович. — Погодите. Не надо. Это наша реликвия. Это очень памятная вещь — для меня и для первых наших воспитанников. Пожалуйста, поставьте его на место.

Старый обгорелый колокольчик поставили в шкаф за стекло. Минуло почти тридцать лет, а традиция не нарушается: первого сентября и в мае, в начале и в конце учебного года, во двор выносят столик, накрывают его красной скатертью, и тогда… Тогда над школой звучит голос медного, чуть погнутого и покореженного ветерана — колокольчика, который горел в огне войны и не сгорел, сам сохранился в земле и сохранил свой чистый, звонкий голос.

На улице темнеет. Я пришел попрощаться со школой. Длинный коридор, гулко отдаются шаги, мягкий полумрак в классах. Тихо и пусто. Где-то в глубине тускло светит электрическая лампочка. Я иду туда, хочется еще раз постоять в краеведческом уголке. В который раз читаю слова, с такой любовью выписанные чьей-то детской рукой: «В апреле 1931 года в нашей деревне Кривичи был организован колхоз «Пионер». Первым председателем был…» И тут у меня перехватывает горло, слезы радости и боли застилают глаза, дрожь пробегает по телу. Отец… Мой отец… Сейчас он лежит в степи на юге Кировоградщины. Маленькое сельское кладбище, скромный обелиск и надпись: «Участник гражданской войны». Думал ли он перед смертью, что там, на Полесье, в его родном селе, будут помнить его, будут чтить, называть его имя на уроках в школе…

«…Кали б не було на свете древцев, ничога б на земле не расло», — так мудро и певуче отвечали девочки на уроке ботаники. И вдруг, казалось бы, без всякой связи директор посмотрел на ребят и спросил: «А кто, дорогие мои друзья, был первым председателем нашего колхоза?»

И те же звонкие голосочки, которые так мило и звонко выговаривали слова «зя-зюль-ки», «кветки», назвали почти хором его имя, имя отца.

Это потрясло меня, взволновало до слез.

И тогда же, на уроке, подумалось, как глубоко переплелось все в нашей жизни!

Молодой полесский парень, лесоруб становится конником-гвардейцем Красной Армии, воюет на южном фронте против Деникина и где-то под Лозовой, в поселке Михайловском, знакомится на постое с худенькой и чернявой, как цыганка, батрачкой-украинкой. Вдвоем проходят они южным фронтом до Перекопа, с полей гражданской возвращаются поездом в его родное село на Полесье, и там недавний фронтовик, командир эскадрона, создает крепкий колхоз в глухом лесном районе, а она становится первой стахановкой в этом колхозе. Затем их посылают на Украину, в голодные степи, чтобы поднять сухую, невспаханную землю, и тут растут у них дети, а в их свидетельствах о рождении записано так: у старших, что родились в Кривичах, — белорусы, а у младших, родившихся в степи, — украинцы…

Я стою перед стендом в школе, горит лампочка, мягко освещая эти любовно выписанные детской рукою слова: «Первым… был…» За окнами уже ночь, глухо шумит весенний лес, огромные пространства пролегли между степью и Полесьем. Но нет во мне гнетущего ощущения, что забрался я куда-то далеко, в чужие края. Здесь все до боли трогает мое сердце, все пробуждает память, память крови, память о моих родителях. Я думаю: давно, со времен древлян и кривичей, со времен степных моих предков, так глубоко переплелись наши корни, наша общая судьба и наша история.

Я еду домой, переполненный святыми этими думами. Вспоминаю Сашу, вспоминаю его школу на квартирах, вспоминаю историю старого колокольчика… Поезд гремит, грохочет на стыках, прорезает светом весеннюю ночь, а у меня в душе в такт стуку колес звенят слова: «зязюльки», «кветки», «маладые древца»…

Я везу тебе, отец, простой подарок от детей — веточку сосны. Из твоего синего лесного края. С твоей и моей земли.

Перевела Е. Мовчан.

Примечания

1

Ра́влик — по-украински улитка.

2

Жайворо́н (укр.) — жаворонок.

3

Черногу́з (укр.) — аист.

4

Паже́ройка — змея-оборотень, способная принять облик человека (персонаж молдавских народных сказок).

5

Плачи́нты — пирожки.

6

Керне́цеи — небольшие котлетки.

7

Соро́ки — городок, районный центр в Молдавии.

8

Иля́на Косынзя́на — героиня молдавских народных сказок, добрая красавица.

9

Гайду́ки — молдавские повстанцы, которые боролись против панов-бояр. Жок — народный танец.

10

Малигу́ца — уменьшительное от «мамалыга».

11

Штий молдовене́ште? — Говоришь по-молдавски?

12

Не понимаю, что вы говорите… (молд.)

13

Бу́на зи́ва (молд.) — добрый день.

14

Приете́ние (молд.) — дружба.

15

ЛМС — луго-мелиоративная станция.

16

Сябры́ (белорус.) — друзья.

Content

Единица «с обманом»

РАЗРЕШИТЕ СТАТЬ РЯДОМ

Александр Ефимов СКОРЕЙ БЫ ВЫРАСТИ!

КТО ТАКИЕ КОМПАНИЙЦЫ?

ВОТ КАКОЙ ЭТО БЫЛ ДЕНЬ

ОБЫЧНЫЙ НЕОБЫЧНЫЙ УРОК

ИСТОРИЯ С НАЧАЛОМ…

ПОЧЕМУ ТРЕТИЙ «А» КРИЧАЛ «УРА»

СНАЙПЕРЫ

ТРЕТИЙ «А» ОБЪЯВЛЯЕТ ВОЙНУ

ТОВАРИЩ РАЙКОМ

ХОРОШО БЫТЬ РЫЦАРЯМИ

ВСЕ НЕ ТАК ПРОСТО…

ДАВАЙТЕ СПОЕМ

ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ СУДА

ПЛАНЫ ВЫПОЛНЯТЬ ТРУДНО

СКОРЕЙ БЫ ВЫРАСТИ

СТРАНИЦА ПОСЛЕДНЯЯ

Ярослав Стельмах САМАЯ ЛУЧШАЯ ПАЛАТКА

ПРИЕХАЛИ!

ПЕРВАЯ НОЧЬ

ОТКРЫТИЕ

КОНКУРС ПЕСНИ

ПЛОТ

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

ВОЕННАЯ ИГРА

Всеволод Нестайко ЕДИНИЦА «С ОБМАНОМ»

ДАВАЙТЕ ЗНАКОМИТЬСЯ

СПАСОКУКОЦКИЙ И КУКУЕВИЦКИЙ

ШУРИК БАБЕНКО

МАКАРОНИНА

ЛЯЛЯ ИВАНОВА И ТУСЯ МОРОЗ

КОТ И ЗАЯЦ

ЛЕНЯ МОНЬКИН

ФИГУРА

ПАВЛИК НАЗАРЕНКО И ТИМКА ДОВГАНЮК

ВОВКА ОНИЩЕНКО

ВИТАСИК ДЬЯЧЕНКО

А ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ, ЧТО ОНИ ПИШУТ…

Иван Кирий ПЯТАЯ ОСЕНЬ

ГЛАВА I К нам в школу приезжают нежданные гости, и я после этого решаю поменять свою будущую профессию

ГЛАВА II Обо мне и моих друзьях, о школе и учителях, о нашем селе Палянички

ГЛАВА III О том, как я написал письмо министру и что из этого вышло

ГЛАВА IV На поиски Вити. В ночном лесу

ГЛАВА V Оказывается, я не такой плохой ученик

ГЛАВА VI Фотография в письме. Спасение Васька Рябоконя от двойки. Приключения в лесу

ГЛАВА VII, почти полностью посвященная Юрке Тарадайко

ГЛАВА VIII, которая кончается дождем и моим разговором с директором школы

ГЛАВА IX Тетрадь в макулатуре. Может, правда лучше стать лесником?

ГЛАВА X О том, какую радостную новость услышали мы в тракторной бригаде. Создание звена «Юных лесоводов»

ГЛАВА XI Воскресник в лесу. Посылка алексинцам

ГЛАВА XII, и последняя. Начинается с неприятности, но имеет счастливый конец

Андрей Мясткивский ФЕТ ФРУМОС И КАТИГОРОШЕК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Нина Бичуя ШПАГА СЛАВКА БЕРКУТЫ

О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОСЛЕ

ЧЕТЫРЕ ПОРТРЕТА

ДВОЕ ДЕТЕЙ И ГОРОД

ЛАЗУРНЫЕ ПЕЩЕРЫ (Глазами Славка Беркуты)

ПРЕДЕЛЬНАЯ НАГРУЗКА

СОРОКА С ПЕРЕБИТЫМ КРЫЛОМ

ДОМА

СПЕКТАКЛЬ

СКАЖИ, КТО ТВОЙ УЧЕНИК…

ПОСЛЕ СПЕКТАКЛЯ (Глазами Славка Беркуты)

ПОКА САМОЛЕТ ЛЕТИТ В ХАРЬКОВ

«КУКУШОНОК МОЙ СЛАВНЫЙ…»

«ПОЧЕМУ ТЫ ТАК СДЕЛАЛ, ПАПА?»

ДИСКУССИЯ ЗА ПАРТОЙ

ДРАТЬСЯ С БЕЗОРУЖНЫМ (Рассказывает Славко Беркута)

ЛИЛИ НЕ ХОЧЕТ ДЕЛАТЬ ВИД

ДВАЖДЫ ДВА — ЧЕТЫРЕ (Глазами Славка Беркуты)

ЭТО БЫЛО В ПЯТНИЦУ

НАКАНУНЕ

СУД

КАК БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ

СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ — КАК В СКАЗКЕ

Вячеслав Малец ГОЛУБОЙ АВТОБУС

ДЕВЯТНАДЦАТОГО, МЕСЯЦ НАЗАД

СПУСТЯ ДВА ДНЯ

В ПОЛДЕНЬ НА РЕЧКЕ, ВОЗЛЕ ДЬЯКОВА РОДНИКА

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ К ВЕЧЕРУ

ВАКСА, ПОТАП, ДИК И ВАЛЕРА

ЧЕРТОРЫЙ

ТРИ ПИСЬМА

В ПОЛДЕНЬ НА ПЛЯЖЕ

ДВОЕ ХЛОПЦЕВ, НЕ ПОНРАВИВШИХСЯ ВИТЕ

НА ПОЖАРЕ

И ТОГДА ОН РЕШИТЕЛЬНО ГОВОРИТ…

НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ДЕД…

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ВЕЧЕРОМ

КАК ОН МЧАЛСЯ…

Виктор Кава ИСТОРИЯ ОДНОГО ВЕЛОСИПЕДА

ТАЙНА ЧЕРДАКА

ПЕРВЫЕ ТРЕВОГИ И РАДОСТИ

ЦЕНА СВЕТА

ОТКУДА ОНА ВЗЯЛАСЬ?

ТОВАРИЩ ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК

Григор Тютюнник ОГОНЕК ДАЛЕКО В СТЕПИ

Виктор Близнец СТАРЫЙ ЗВОНОК

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Примечания