Робин Римз

Искусство обмана в современном мире. Риторика влияния

© ООО Издательство "Питер", 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Моё детство в Библейском поясе[1]

Меня воспитывали так, чтобы я стала домохозяйкой и республиканкой. Для тех, кто не родился в крайне политизированной или религиозной семье, это звучит странно, но для меня, девочки, которая выросла среди белых евангельских христиан Юга, это было вполне нормально. Или, по крайней мере, традиционно. Мы не проводили границу между политикой и религией. Нам внушали, что консервативная точка зрения является единственно верной. Нас учили, что если бы Иисус Христос голосовал на выборах, он был бы ультраправым республиканцем, и что только ультраправые республиканцы по-настоящему любят Иисуса.

Мой папа упорно обучал нас «правильно» думать практически обо всём: от политики до поп-культуры, от теологии до модных тенденций. (Очевидно, мы не смогли бы обойтись без его советов, как одеваться.)

Разговоры за семейным ужином состояли исключительно из рассуждений папы о недостатках современного мира, а мы должны были повторять его слова в точности. Но я – всё равно! – искала несоответствия в его аргументах и указывала на них. Вероятно, вам это кажется невыносимым времяпрепровождением, но, хотите верьте, хотите нет, мне нравилось с ним спорить. Ему тоже. Ему нравилось наблюдать за тем, как я подыскиваю верные контраргументы и оттачиваю тактику ведения споров. Когда я была маленькой, он всегда умел найти недостатки в моей точке зрения. Но с годами моя способность замечать противоречия становилась совершеннее, и всё более разумные аргументы с моей стороны обескураживали папу.

Мой папа и я

В какой-то момент эти споры перестали доставлять нам удовольствие. Между нами не было не только согласия, но со временем и уважения. Если точнее, мы стали ненавидеть точки зрения друг друга, и эта ненависть окрашивала наше восприятие и мнение. Я считала его позицию в отношении смертной казни дикой, а он считал мой подростковый феминизм аморальным и иррациональным. Я считала его точку зрения о социальном обеспечении лицемерной, расистской и корыстной, а он считал мои меняющиеся взгляды на религию еретическими и богохульными. Для нас плохая идея стала тождественна плохому человеку. В моих глазах сам отец (не только его аргументы и идеи) стал злым, лицемерным, корыстным расистом. В его глазах я (не только мои аргументы и идеи) стала аморальной, неразумной, богохульной. К тому времени, как он скончался, мы уже несколько лет не разговаривали по-человечески, по-дружески, без споров.

Мои отношения с отцом были отражением того, что происходило в культуре США тех лет. Когда я родилась в 1970-х гг., политическая поляризация была минимальной. Сегодня, 50 лет спустя, она достигла максимума. Опрос, проведённый в 2022 г., показал, что 40 % людей считают главным врагом США полярную политическую партию, а не какую-либо внешнюю силу[2]. В преддверии выборов 2020 г. 89 % сторонников Трампа верили, что победа Байдена нанесёт стране непоправимый ущерб, а 90 % сторонников Байдена были убеждены, что победа Трампа станет причиной катастрофы[3]. Мы больше не боремся с идеями и аргументами, с которыми не согласны: мы боремся с людьми, которые их высказывают, считая этих людей плохими.

В последние годы наших споров каждый был уверен в абсолютной правоте своих идей. И чем сложнее становился мир, тем сильнее мы верили в собственную правоту. Мой отец был твёрдо убеждён, что мне «промыли мозги» в университете, где я училась и (в дальнейшем) работала, и что недуг, присущий поколению X[4], сразил меня и людей, с которыми я общаюсь, и что мой взгляд на текущие события искажён газетой The New York Times, которую я начала читать ещё в студенческие годы. Именно ограниченное и избирательное знакомство исключительно с либеральными идеями, по словам моего отца, заставило меня поверить в то, во что я верила. И мои убеждения были очевидно (и безусловно) неправильными. Он часто называл меня «либералом с кровоточащим сердцем» и считал, что мои политические взгляды основаны на эмоциях, а не на разуме. Именно поэтому мне не следовало разрешать голосовать на выборах, ведь политика – удел рациональных людей с разумными взглядами. Он верил, что если бы я внимательно выслушала противоположную сторону, то изменила бы образ мыслей на правильный, но мне мешает моя ограниченность, являющаяся продуктом моего радикального феминизма.

Я же считала, что для отца его абстрактные политические идеи важнее реальной жизни и что он предпочтёт бескомпромиссный идеал полезному и реалистичному решению проблемы. Он голосовал за политиков, которые хотели отменить систему социального страхования, хотя впоследствии он не смог бы прожить без неё. Столкнувшись с реалиями серьёзной политической или социальной проблемы (например, с эвакуацией людей после урагана «Катрина»[5] или бездомностью, растущей с 1980-х гг.), он чаще рассуждал о таких абстрактных идеях, как «личная ответственность», «вмешательство правительства» и «свободное волеизъявление», чем о выживании, эффективности, времени реагирования или затратах. Я также думала, что отец не понимает других точек зрения, так как недостаточно общается с непохожими на себя людьми. Он жил в тесном сообществе, где люди думали, выглядели и голосовали так же, как он. За исключением военной службы в 1950-х годах, он никогда не жил за пределами американского Юга. Хотя он был заядлым читателем, он читал только те книги, с которыми был заранее согласен. Он слушал исключительно консервативные радиостанции или смотрел Fox News[6]. Намертво вцепившись в свои идеалы, он, по-моему, не смог бы понять идеи, которые шли вразрез с его мнением. Мы объясняли ошибочность суждений друг друга недостатком осведомлённости.

Как вы понимаете, наши споры шли по кругу. Если он присылал мне новостную статью, я часто считала, что она не содержит ни грана правды, так как написана под влиянием определённых политических убеждений. А если я не соглашалась с его точкой зрения на текущие события, он списывал моё несогласие на предвзятость моего источника информации. Однажды я показала ему исследование, согласно которому зрители Fox News были менее информированы о текущих событиях, чем люди, которые вообще не смотрели новости, на что он ответил: «Ничего другого я и не ожидаю от либеральных СМИ!»[7] Мы охотно верили данным и исследованиям, которые поступали из источников, разделяющих наши политические взгляды, и не воспринимали всерьёз любые другие.

Мой отец любил определённые радиопередачи и Fox News, потому что доверял им: в его мире они были «достоверными источниками и имели доступ к конфиденциальной информации». Я думаю, они попросту подтверждали его правоту. Моё предпочтение газет The New York Times и The Guardian или журнала New Yorker обусловлено уважением к их высоким профессиональным стандартам (и это правда!), но я не отпираюсь, что многие заголовки этих изданий приносят мне определённое удовлетворение лишь постольку, поскольку подтверждают мои политические взгляды.

Наши разногласия можно описать так: то, что я считала правдой, он считал заблуждениями (объясняя их ограниченностью моего развития, кругом общения и влиянием СМИ), а то, что он считал правдой, я считала заблуждениями (а его ограниченность развития, круг общения и влияние СМИ объясняли его ошибки). В итоге мы с отцом стали воспринимать друг друга так, как в наши дни воспринимают друг друга люди с противоположными политическими взглядами: наша сторона права, а другая ошибается. Мы – хорошие, а они – плохие.

Вспомните, что вы чувствуете, когда слышите, видите или читаете что-то, что подтверждает ваше политическое мировоззрение. Как бы вы описали это ощущение? А когда высмеивают, поносят или издеваются над противоположным мнением? Что вы испытываете? Скорее всего, приятное переживание, которое приносит удовлетворение. Мы испытываем прилив удовольствия, когда наша точка зрения подтверждается, а противоположная высмеивается. Подобные физические и эмоциональные ощущения – явные индикаторы того, что наш процесс мышление не такой тщательный и обстоятельный, каким ему следовало бы быть. Они также свидетельствуют о том, что наши рассуждения зациклены в пределах определённого логического круга, и мы цепляемся именно за те «факты» и детали, которые доказывают неопровержимость правды, в которую мы слепо верим.

Подобная зацикленность, вероятно, неразумна, но не всегда плоха. На самом деле определённая зацикленность – это неизбежная часть любой интерпретации или восприятия. Так что, несмотря на разногласия между мной и моим отцом, наши представления о мире и друг о друге не были абсолютно ошибочными. Чтобы составить представление о чём-либо, необходимо заранее обладать так называемым предпониманием, то есть набором изначальных предположений, установок и предвзятостей, – именно они делают интерпретацию возможной. Перед прочтением книги я обычно просматриваю аннотацию на задней стороне обложки, чтобы понять, о чём произведение. Так я не только определяю, хочу ли я читать его; аннотация даёт мне интерпретационный контекст, помогающий лучше понять произведение. Трейлеры к фильмам выполняют аналогичную функцию. Хотя трейлеры и нацелены на привлечение зрителя, они дают предварительный контекст, который упрощает дальнейшее восприятие фильма.

Данное явление обозначается термином герменевтический круг[8]. Его цель – обратить наше внимание на установки и изначальные предположения, определяющие то, как мы получаем и интерпретируем новую информацию. Однако хотя аннотация и помогает мне понять, о чём книга может быть, я не должна на её основании приходить к окончательному выводу. Вероятно, аннотация поможет мне понять идею первых нескольких страниц, но распространять эти умозаключения на всё произведение будет ошибкой. Другими словами, герменевтический круг подразумевает неизбежность предрассудков и даже указывает на их необходимость для понимания чего бы то ни было. Тем не менее предрассудки в рамках данного понятия также расцениваются как потенциальная проблема, потому что не позволяют посмотреть на вещи с разных сторон. И ещё бо́льшая проблема возникнет, если мы будем считать, что способны воспринимать реальность без каких-либо предварительных интерпретаций, притворившись, будто герменевтического круга вообще не существует.

Необходимо определить границы собственного герменевтического круга и осознать, что полностью освободиться от него невозможно. Отслеживая влияние предположений и предвзятостей на нашу интерпретацию, мы улучшим качество восприятия и способность видеть вещи с разных сторон.

Ни мой отец, ни я не умели этого сделать. Мы зависели от своих герменевтических кругов и не могли выйти за их пределы. Когда мы зависим от своего герменевтического круга, наше сознание принимает только те идеи, которым мы «доверяем», поскольку они соответствуют нашему мировоззрению. И поэтому мы не пытаемся выйти за пределы герменевтического круга. Напротив, мы делаем всё возможное, чтобы остаться в нём. Мы упорствуем в своих предубеждениях, отгораживаясь стеной непонимания от идей, идущих вразрез с нашим мировоззрением. Как в пятнах Роршаха[9] мы видим не истинное изображение, а лишь те образы, которые наше сознание позволило нам увидеть в данный момент. Недоверие, которое мы испытываем к чужим идеям, питает нашу уверенность в собственной правоте, мешая задавать себе вопросы и сомневаться в своём мнении. Мы не подвергаем свои идеи критическому анализу, хотя он помог бы взглянуть на них внимательнее и реалистичнее. Мы укрепляемся в наших убеждениях, что порой приводит к радикализации позиции, независимо от того, имелось ли в ней зерно истины или рациональности.

Вот в чём загвоздка: когда мы слишком полагаемся на свой герменевтический круг, а не осознаем его критически, мы предпочитаем оставаться в рамках уже существующих у нас убеждений и не стремимся к истине, при этом именно в тех сферах, где наши убеждения, скорее всего, неверные. Другими словами, когда мы намертво вцепляемся в свой герменевтический круг, мы не даём себе возможности увидеть, где наше восприятие совершает ошибки.

В течение 20 лет наши споры прошли путь от несерьёзных игр в дебаты за обеденным столом до того, что я начала считать отца озлобленным и неразумным стариком, а он верил, что я предала все моральные ценности, которые он пытался мне привить. Мне грустно думать о бездонной пропасти, которая в итоге возникла между нами. И эта пропасть, где грань между незначительным расхождением во взглядах и обвинением в нарушении норм морали очень и очень тонка, по-прежнему лежит между мной и моей консервативной семьёй. Я знаю, что не у меня одной так. Возможно, вы тоже оказались по разные стороны политической пропасти с некоторыми близкими людьми. Вероятно, некоторые семейные торжества теперь проходят не так тепло и уютно, как могли бы. В этом случае кажется, что лучший выход – избегать определённых тем разговоров или людей, но ни в коем случае не обсуждать то, что неизбежно приведёт к спорам и разногласиям. Противоречивая природа политики сегодня вынуждает нас выбирать сторону, становиться «своим» в какой-либо группе и яростно проповедовать догмы этой группы. Мы почти полностью теряем право и способность разговаривать с представителями иных групп, которых наша сторона считает плохими, неправильными, нечестными или опасными.

Кажется странным, что в реалиях современного политического климата мы автоматически и безоговорочно принимаем политические убеждения нашего сообщества и социальной группы, как будто это главное условие нашего выживания. Мы либералы, поэтому нам кажется правильным думать как другие либералы, говорить как они и придерживаться взглядов, которые они одобрят. Или мы консерваторы, поэтому мы вынуждены думать как консерваторы, говорить как консерваторы и придерживаться взглядов, которые одобрят другие консерваторы. И речь идёт не просто о досужем философствовании на отвлечённые темы: наши взгляды определяют наше самоощущение – собственное «я», характер и систему ценностей. Мы посвящаем свою жизнь определённой идеологии, и эта приверженность абстрактной идее часто оказывается важнее, чем реальная жизнь. И хотя мы склонны думать, что наши политические идеалы неразрывно связаны с нашим непосредственным физическим опытом, на самом деле это не так.

Задайте себе вопросы: видели ли вы когда-нибудь капитализм, идущий по улице? Когда в последний раз вы встречали демократию во плоти и крови? А как насчёт социализма? Коммунизма? Тоталитаризма? Неолиберализма? Республиканства? Фашизма? Консерватизма? Либерализма? Прогрессивизма? Политические идеалы, которые мы уважаем (или люто ненавидим), не существуют в действительности, потому что они абстрактные и живут на уровне идей, а не физического мира. Это не значит, что в нашем непосредственном жизненном опыте не присутствует политическая составляющая – она есть. Но мы должны уметь её распознавать и анализировать, а значит, переводить на язык материального мира. То есть когда я утверждаю, что политические убеждения имеют место быть в мире идей, а не в реальности, это значит, что язык, на котором мы говорим о политике, играет важную роль. И чрезвычайно большую. Вещи, которые кажутся нам конкретными, реальными, несомненными, зачастую приобретают эти черты под влиянием языка.

Существует дисциплина, посвящённая изучению этого языка. Она называется риторика[10]. Невозможно описать то, насколько изменилась моя жизнь после знакомства с риторикой – дисциплиной, в которой я стала экспертом. Она помогла мне понять, что всё – от разногласий с отцом до разжигающей ненависть политики нашего времени и наших представлений о правде – зависит от языка.

Что такое риторика? Этот первый вопрос, который мне задают, когда я рассказываю людям о своей работе. Это также вопрос, ответ на который знал практически каждый человек на протяжении всей истории западноевропейской культуры до настоящего времени. А всё потому, что после своего возникновения в Древней Греции риторика обязательно присутствовала в учебном плане всех классических учебных заведений Европы, Ближнего Востока, Северной Африки и Америки вплоть до начала XX в. Лишь около 100 лет назад – практически вчера в историческом плане – значение риторики уменьшилось.

Риторика возникла как наука об искусстве речи и убеждения. Некоторые считают, что одно из самых ранних произведений, в котором обсуждается риторика, – это диалог «Федр» греческого философа Платона[11]. В этом диалоге герой Федр читает речь о любви из недавно купленного им свитка. Речь убедительно доказывает невероятное положение: человеку лучше лечь в постель с тем, кто его не любит, чем с тем, кто влюблён в него. Впервые услышав эту речь, Сократ (в лице которого выступает Платон) потрясён её силой и верит в каждое слово, хотя чувствует, что ошибается. Внимательно изучив речь, Сократ переосмысляет свою первоначальную реакцию. После этого начинается долгая дискуссия, в ходе которой Сократ и Федр выявляют убедительные приёмы и недостатки речи. В начале диалога оба убеждены в силе речи; к концу они приходят к противоположному выводу и выявляют слабые места текста, а также определяют, почему она так очаровала их при первом прочтении. Это в двух словах и есть риторика. Изучая язык, его многочисленные формы, фигуры и влияние, герои выясняют, как он работает, почему может быть убедителен и что заставляет людей верить ему.

Вначале риторика была тесно связана как с философией, так и с политикой. С первой – потому что обе дисциплины рассматривали язык как инструмент познания мира. Со второй – потому что своим красноречием ораторы влияли на социальную и политическую ситуацию. Слова помогают нам осознавать реальность, но также, как заметил философ и автор первой книги по риторике, Аристотель, они могут «сбивать судью с толку, возбуждая в нём гнев, зависть и сострадание… как если бы кто-нибудь искривил прямую линейку, прежде чем ею пользоваться»[12].

Аристотель создал эту метафору с кривой линейкой, находясь под впечатлением от того, как неправильно использовало риторику предыдущее поколение афинян в войне со Спартой: эта война привела к падению афинской демократии и концу её политической свободы. Во время войны Афины принимали одно неверное решение за другим, подстёгиваемые лишь силой речи, в частности убеждениями софистов, о которых я расскажу в следующих главах. Софисты были странствующими преподавателями и философами, которые приезжали из разных уголков эллинистического мира и поражали Афины своими выступлениями и языковыми трюками. Используя силу слова, софисты могли перевернуть традиционные взгляды с ног на голову и убедить людей в любой очевидной неправде. Последователи платили софистам баснословные суммы за уроки овладения их «искусством». Обладая этим орудием, полученным от софистов, афиняне выступали с речами на собраниях и склоняли к своей воле сограждан. Именно это привело Афины к окончательному поражению в войне со Спартой.

Изначально риторика возникла именно потому, что люди хотели понять, как софистам удалось посеять такой хаос с помощью языка. Я часто успокаиваю себя тем, что ощущение, будто демократия катится по наклонной, а политические распри только приумножают ненависть, было знакомо людям тысячи лет назад. Например, грекам, которые изобрели риторику как дисциплину, основываясь на своём опыте. Я изучала древнегреческую риторику на протяжении почти всей своей жизни по той же причине. Для меня она не пережиток старины и не некий воображаемый апофеоз западной цивилизации, а живой, актуальный инструмент, позволяющий мыслить по-новому.

После Аристотеля на протяжении почти двух с половиной тысячелетий люди учились правильно строить речь, придумывать убедительные аргументы и отрабатывать приёмы красноречия. Изучение риторики заключалось в тщательном заучивании исторических и литературных текстов, памятников ораторского искусства и различных фигур речи, имитации дебатов и отстаивании разных позиций, создании и критике собственных речей и речей соперников. Эта практика сохранялась вплоть до конца XIX – начала XX в., пока письменность не вытеснила устную речь как доминирующую форму не только образования, но и всех форм публичной коммуникации, а сама риторика не исчезла из поля зрения. И если к ней вновь прибегают, то обычно получается цензурированная версия по сравнению с вольностями, допустимыми раньше.

Вероятно, вы знакомы с тремя аспектами риторики: логосом (апелляция к логике), этосом (апелляция к авторитету оратора) и пафосом (апелляция к эмоциям). Или с пятью канонами: изобретение мысли (инвенция), её композиция (диспозиция), стиль (элокуция), запоминание (мемория) и произнесение речи (акция). Или, возможно, с жанрами: судебная риторика для вынесения решений в судах, совещательная риторика для определения будущих действий в собрании и эпидейктические речи для восхваления или порицания кого-либо. Сила и мощь риторики, которыми она когда-то обладала, если не принимать во внимание некоторые её пережитки, в значительной степени забыты.

Однако, забросив риторику, мы, к сожалению, забыли и важнейшие уроки, которые преподавала нам эта дисциплина: как и почему некоторые слова и способы коммуникации влияют на нас, вселяют в нашу голову идеи и определяют наши действия. Когда люди принимаются за изучение риторики, они заново открывают для себя эту сокровищницу прошлого и вспоминают то, что было забыто.

Человек знакомится с риторикой каждый раз, когда пытается абстрагироваться от сказанного или написанного, чтобы критически взглянуть на язык, как это сделали Сократ и Федр с речью о любви. Вместо того чтобы соглашаться или не соглашаться со словами, люди, изучающие риторику, анализируют влияние слов: почему они были выбраны и как они влияют на ход аргументации.

Другими словами, риторика – это метаязык, который описывает и объясняет, как работает язык. Грамматика – это ещё один вид метаязыка. Слова «существительное», «глагол» и «прилагательное» используются для описания других слов, которые называют людей, описывают их действия или характеризуют места или вещи и т. д. Логика – это тоже метаязык. Например, такие термины, как дедукция и индукция, описывают приёмы аргументации, которые, в свою очередь, наш язык применяет для построения логических доказательств. Хотя риторика объясняет трудные для понимания аспекты использования языка, она функционирует примерно так же, как грамматика и логика. Неудивительно, что грамматика, логика и риторика изучались вместе на протяжении всей своей долгой истории. Они назывались три́виум – три первоначальные гуманитарные науки и основа для всех остальных областей обучения.

Риторический метаязык предлагает способы описания различных процессов, которые происходят в речи, и определения механизмов, которые делают её эффективной и убедительной (или наоборот). Термины, которые сегодня изучаются как средства художественной выразительности на уроках литературы, такие как аллитерация, звукоподражание, аллегория, метафора, сравнение и так далее, возникли в древних трудах по риторике как риторические термины в противоположность литературным приёмам. До того как они приобрели репутацию эффективных стилистических украшений, они считались мощными инструментами влияния на мысли людей и их поступки. В дополнение к ним существовало бесчисленное множество других: гипе́рбатон, ана́фора, хиа́зм, си́мплока, не говоря уже о таких стратегиях аргументации, как теория стасиса и система общих мест, построение доказательств, методы подражания и запоминания и многое, многое другое. Риторы когда-то изучали и осваивали эти и множество других приёмов языка.

Риторика хранит в себе термины и лексику, которые исследователи накапливали на протяжении веков, чтобы описать приёмы, повышающие эффективность дискурса и убеждения. Риторика абстрактна: она не даёт определения существительным и глаголам, она устанавливает тонкие языковые шаблоны, которые склоняют людей поверить в то, что говорит оратор. Риторика обширна. Существуют тысячи терминов, изобретённых за века. Риторика постоянно пополняется. Исследователи и ораторы придумывают новые и интересные приёмы в речи, чтобы повысить её убедительность. Риторика – сложное и комплексное явление. Свидетельством умелого использования риторики служит то, что вы не заметили её приёмов. Если бы мы осознавали уловки оратора, его речь, вероятно, не оказала бы на нас сильного воздействия. Античные философы понимали это глубже, чем мы. Если бы мы вступили в спор с искусным античным оратором, то ни за что бы не победили. Мы даже не знаем основных правил игры.

С течением времени риторы пришли к выводу, что человеческое ухо естественным образом обращает внимание на определённые вещи. Оно ценит организованность. Ему нравится повторение. Его привлекает ритм. Его щекочут паузы. Его завораживают яркие описания. Оно хочет чего-то знакомого и предсказуемого, но в то же время неожиданного и спонтанного. И самое главное, оно обожает умелое, продуманное, комплексное использование всех этих элементов. Когда мы не можем точно объяснить, почему слова оратора вызывают у нас ком в горле, мурашки по телу или слёзы в глазах, или мы верим, что слова оратора – правда, это верный признак того, что риторические приёмы сработали.

Главная цель этой книги – предложить читателям новый способ мышления, который я называю риторическим. Риторическое мышление заставляет нас преодолевать нашу пассивную, бессознательную реакцию на язык и превращает её в активную и осознанную. Мыслящие риторически люди понимают, как работает убеждение, но не поддаются ему. Они не соглашаются с позицией, а оценивают способ, с помощью которого позиция преподносится как правильная. Мыслящие риторически люди не верят в то, что им говорят, а подвергают сомнению каждое слово. Прежде всего мыслящие риторически люди критичны; они используют теорию риторики для тщательного анализа «внутренней кухни» дискурса, целью которого является получить их согласие. Мыслящие риторически люди – чрезвычайно прихотливые слушатели.

В этой книге я делюсь с вами некоторыми из наиболее важных открытий о силе риторического мышления, которые мне удалось сделать с тех пор, как я начала изучать дисциплину более двух десятилетий назад. В каждой главе представлен метод или набор методов и приёмов риторического мышления для анализа спорных тем, над которыми мы зачастую размышляем, находясь в пределах нашего герменевтического круга, при этом не имея никаких инструментов, чтобы думать – причём самостоятельно! Раскрывая утраченные инструменты риторики, эта книга предлагает свежие способы мыслить по-новому. Вы узнаете, как определённые формы подачи информации могут стирать грань между правдой и ложью (глава 1). Как риторическое обрамление слов делает факты оспоримыми (глава 2). Как слова, которые могут показаться просто стилистическими или поэтическими приёмами, такие как нарратив и метафора, неявно влияют на то, что мы думаем и как действуем (глава 3). Как идеология скрывается в аргументах, которые мы приводим (глава 4). Насколько уязвимы для манипуляций наши эмоции и ценности (глава 5). И как умение формулировать правильные вопросы может задать новое направление самым ожесточённым спорам (глава 6).

Каждый риторический приём даёт нам возможность заглянуть в прошлое, а также по-новому взглянуть на будущее. Вместо того чтобы по привычке до посинения (или покраснения) лица утверждать, что ваша точка зрения – правда, а то, что вы отрицаете, ложно, вы сможете мыслить иначе, взглянуть на проблему свежим взглядом, не быть ни «за», ни «против». Методы риторического мышления позволяют понять, в чём именно заключаются различия точек зрения и откуда эти различия берутся в языке, а также выйти за рамки стандартной реакции «мы против них» или «правые против левых». Выводя вас за пределы чёрного и белого полюсов, искусство риторики поможет вам обнаружить третий, четвёртый или даже пятый способы мышления по тому или иному вопросу.

Эта книга писалась не с целью укрепить ваши идеологические интерпретации или подвергнуть критике интерпретации ваших оппонентов. Она не предназначена для того, чтобы научить вас защищать свою идеологию или опровергать позицию вашего оппонента. Она создана, чтобы показать вам, как проникнуть в ткань вашего мировоззрения и научиться мыслить с позиции риторики. Для этого она учит вас анализировать сам язык идеологии. Благодаря риторическому осмыслению наших идеологических предпочтений люди кардинально разных взглядов могут вести более эффективные и продуктивные разговоры по многим актуальным вопросам. В этой книге приводятся аргументы в пользу отказа от прежних установок: выбора стороны, оспаривания тезисов и злословия в адрес оппонентов, – и в защиту осознания того, как политическая идеология формирует нужные ей мнения и создаёт убеждения.

Эта книга предполагает, что вы, читатель, заинтересованы в проверке, а не просто в укреплении собственной позиции. Если вы больше заинтересованы в подтверждении своих убеждений, чем в понимании того, почему вы верите в то, во что верите, как ваши убеждения структурируются и распространяются или как вы пришли к вере в то, что принимаете за правду, то эта книга, вероятно, не для вас. Но если вы хотите развить критическое мышление для анализа своих убеждений и того, как вы их приобрели, по-новому взглянуть на долгий путь становления риторики, которую мы используем сегодня, и новые способы вести более продуктивные, гуманные и разумные разговоры с людьми, которые не разделяют вашу точку зрения, то вы пришли по адресу. В идеале мы предполагаем, что вы будете читать эту книгу вместе с людьми, которые не разделяют ваших взглядов. В этом случае в конце книги есть вопросы для обсуждения и советы, как мыслить риторически, которые должны помочь вам в любой дискуссии.

После прочтения книги вы не превратитесь в консерватора или либерала. Скорее вы лучше поймёте, как мнение приобретает убедительность, как не поддаться переубеждению и как более содержательно и интересно общаться с теми, кто занимает позицию, отличную от вашей. Вы станете критичнее подходить к тому, во что верите. И, возможно, поможете сократить пропасть, которая сегодня разделяет людей, используя силу риторики и способность взглянуть на проблему с разных сторон.

Глава 1. Сказка о двух правдах

Прошлое и настоящее

Нам трудно понять, каким потрясающим новшеством стала афинская демократия в своё время. В смене естественного принципа родства на искусственно сотворённый и более комплексный принцип социального сотрудничества как основы всех отношений в обществе древние греки выразили квинтэссенцию гуманизма. Демократия также заменила первобытное доминирование меньшинства над большинством и гегемонию, передававшуюся по наследству, на противоположное: власть большинства, вре́менную и регулируемую, когда лидер обязательно отвечал за свои поступки перед обществом.

Демократия в Афинах отличалась от современной демократической политики. Там не было политических партий, поэтому люди не придерживались определённой идеологии, как это принято в наши дни. А значит, афинская политика могла быть непредсказуемой. Политические решения, такие как основать колонию, изгнать гражданина, построить стену, отправить войска на защиту союзника и т. д., часто зависели от убедительности какой-либо речи или аргумента.

В афинской демократии V в. до н. э., как ни странно, не существовало элитарного государственного деятеля-демагога, который мог бы безоговорочно навязать свою волю или программу массам. Вместо этого любой гражданин, независимо от того, насколько высокопоставленным и высокородным он был (или, наоборот, он мог быть нищим простолюдином), должен был убедить своих сограждан в том, что его план действий превосходит те, которые предлагали его соперники. На каждом выступлении симпатию жителей нужно было завоёвывать заново. В отличие от современных политических партий, которые занимают несколько предсказуемые или предписанные позиции по конкретным вопросам, в афинской демократии всё решалось более или менее индивидуально. Исход решения зависел от того, какие аргументы люди приводили в тот момент и насколько убедительными могли быть. Отдельному государственному деятелю было бы практически невозможно получить от сограждан полное, всеобщее и окончательное согласие по всем вопросам и всем направлениям действий. Ему пришлось бы завоёвывать новую поддержку с каждой новой инициативой, как бы начиная каждый раз с нуля.

Каким бы притянутым за уши это ни казалось, в большинстве случаев ситуация была такова. Люди произносили глубокомысленные речи, взвешивали все «за» и «против», отвечали на аргументы своих противников, защищались от нападок и приводили доводы в пользу своего плана действий. Когда наступала очередь согражданина говорить, остальные слушали. Слушали внимательно, ведь другой оратор вполне мог привести более весомые аргументы, которые заставили бы слушателей скорректировать свою точку зрения. Могло оказаться, что у другого человека есть более аргументированный подход к проблеме, а значит, более разумный план действий.

На практике это означало, что в V в. в Афинах речь была хозяйкой положения, как и должно было быть, поскольку в демократических Афинах устная коммуникация вытеснила значимость родства. Основная идея заключалась в том, что каждый член общества, имеющий право голоса, мог внести полезный вклад в дебаты, способствуя выработке коллективной общественной мудрости и ответственности. Следовательно, человек мог стать политиком, даже популярным, не благодаря праву крови или рождения, а просто будучи хорошим оратором. Не обладая особым социальным статусом или положением, не занимая никаких политических постов и не имея военных достижений, человек мог выступить на собрании и убедить demos (то есть народ или граждан), что его аргументы обоснованны, что его слова правдивы и что его предложение – это лучший вариант действий. Конечно, система не была безупречна. Женщины не имели права голоса, общество было рабовладельческим, а гражданство имело очень малое количество людей. Тем не менее это была базовая система, руководствуясь которой демократические Афины принимали свои решения, и так на протяжении нескольких поколений город наслаждался безопасностью, богатством и, самое главное, свободой. По большей части система работала.

Но к концу V в., во время войны со Спартой, этот процесс претерпел значительные изменения. Афины стали принимать одно катастрофическое решение за другим в том числе и потому, что афинянам стало трудно отличать правду от лжи. Вся мудрость древних была поставлена под сомнение, и жители не могли понять, как выбрать действительно верное политическое решение. Робин Уотерфилд описывает политическую суматоху этих лет как эпидемию непостоянства и неуверенности:

В течение одного-двух дней в 433 г. до н. э. афиняне сначала проголосовали за то, чтобы не вмешиваться в дела Ко́рфу, а потом решили оказать помощь острову, который, как все догадывались, станет причиной Пелопоннесской войны. В 430 г. они сместили полководца Перикла, но в следующем году восстановили его в должности. В течение двадцати четырёх часов в 428 г. они изменили свое мнение о том, какому наказанию подвергнуть город Митили́ни. В 415 г. они от всей души поддержали сицилийскую кампанию, но после её провала отреклись от ответственности[13].

Затем, всего через 200 лет после своего возникновения, афинская демократия рухнула.

Ослабленный многолетними войнами, болезнями и перебоями в продовольствии, город стал грустной пародией на себя к концу V в. до н. э. Ещё до того, как их военная удача пошла на спад, Афины потеряли не менее четверти населения из-за чумы. Под конец войны спартанцы лишили Афины доступа к запасам зерна, что привело к голодной смерти большого числа горожан. Древнегреческий историк Ксенофо́нт так описывал этот конец: «Афиняне, осаждаемые с суши и с моря, оказались в безвыходном положении: у них не было ни флота, ни союзников, ни провианта. Они страшились того, что им придётся, по-видимому, пережить все те ужасы, которым они прежде подвергали другие народы»[14]. С каждым днём всё больше и больше людей умирало от голода. И вот в 404 г. до н. э. они капитулировали. Когда Афины окончательно пали, Спарта захватила флот города и разрушила длинные стены, которые укрепляли его и обеспечивали выход к морю – его торговой артерии.

Серьёзнее всего пострадала политическая сфера: афинская демократия была уничтожена, и Спарта отдала власть в руки Тридцати тиранов, отобранных из числа богатой афинской знати. Они правили огнём и мечом: в ярости приговаривая к казни без суда и следствия всех, кого считали врагами. Первым делом тираны арестовали и казнили тех членов общества, которые, по их мнению, противостояли им во времена демократии, впоследствии конфисковав их имущество. По одной из оценок, тираны казнили 5 % всего населения Афин менее чем за восемь месяцев. Казнь в Афинах была жутким делом. Если вы не могли позволить себе оплатить дозу ядовитой цикуты, вас привязывали к деревянной доске, надевали кандалы на шею, запястья и лодыжки и оставляли под открытым солнцем умирать медленной мучительной смертью.

Это был безжалостный и жестокий режим, резко контрастировавший со свободой, которая была характерна для афинской демократии. Граждане, которые когда-то стояли у рулевого весла демократии, были лишены своих прав и имущества. Там, где раньше они имели полное право участвовать в собраниях, присутствовать, выступать, обсуждать и голосовать по разным государственным решениям (о подписании договора, вступлении в войну, начале новой кампании, установлении дипломатических отношений или жаловании гражданина наградами и почестями), теперь они должны были бояться за свою жизнь, жизнь семьи и имущество. Тридцать тиранов «вошли в историю Европы как первые, кто заставил сограждан жить в страхе перед утренними облавами»[15]. Если вы были бедны, то, скорее всего, умирали на улицах от голода, не имея возможности пожаловаться на несправедливость, которую вы терпели от рук тиранов, поскольку одним из их первых шагов было упразднение народных судов, где старались обеспечивать демократические права даже для самых бедных граждан.

Как такое случилось? Что развалило первую демократию западноевропейской культуры всего через 200 лет после её рождения? И почему?

Ответ, конечно, неоднозначен. Империи растут и рушатся, и чем больше империя, тем сложнее её сохранять. Олигархи на столь плодородной почве умножают богатства и власть, не особо заботясь, приведут ли их действия к гибели демократии. Это понятно даже тому, кто лишь поверхностно знаком с историей, не говоря уже о тех, кто ежедневно просматривает ленту новостей. Падению Афин же предшествовали нестандартные обстоятельства: на протяжении нескольких лет до краха демократии правда не торжествовала.

В преддверии войны со Спартой произошёл масштабный скачок в развитии: в Греции появилась письменность, которая навсегда изменила значение понятия «правда», создав серьёзные политические проблемы. Рост грамотности был афинской версией революционного изобретения Гутенберга[16] или интернета. Письменность безвозвратно расширила возможности применения языка, что затруднило отделение факта от вымысла, правды от лжи, потому что поставила сложный вопрос о том, что вообще значит «правда». То есть письменность изменила отношения между языком и пониманием правды, и теперь афиняне не могли даже сформулировать правдивое высказывание. Раньше безусловность этого термина была просто ощутима и понятна.

Этот вопрос остаётся актуальным и для нас. Что есть правда?

Что есть правда?

Многим этот вопрос кажется абсурдным. Разве существует человек, который не знает, что такое правда?

Послушайте.

Мы склонны считать правду настолько безусловной, определённой, абсолютной, что не думаем, будто она может меняться или эволюционировать, как, скажем, меняются стандарты красоты, правила этикета, модные тенденции или способы ухаживания за понравившимся человеком. Но, пожалуй, один из самых интересных аспектов правды – это насколько сильно менялась её суть с течением времени[17]. Те, кто изучает риторику, не могут не заметить этого явления. Сегодня правда разговаривает намёками, как когда-то викторианская девушка платками[18], хотя раньше она, подобно прогрессивным барышням, была напористой и высказывалась прямо.

Эту разницу можно заметить на конкретных примерах. Как правило, сегодня правда – это понятие, существующее в рамках языка. То есть мы используем язык, говоря либо то, что соответствует действительности, либо то, что не соответствует ей. Когда я говорю: «Мой кофе остывает», – я использую язык для описания чашки кофе, стоящей на моем столе; утверждение является правдой, если кофе остывает, и ложно, если нет. Таким образом, категории правдивости и ложности отражают аспект использования языка для описания мира в данных категориях. В итоге для нас:

• Правда существует только в языке.

• Язык существует для описания мира.

• Значит, правда есть правдивое описание мира.

Так было не всегда. На самом деле современное представление о правде не было таковым для обычного человека, жившего в Древней Греции до V в. до н. э.

Хотя правда для древних греков также жила в речи и языке, устный язык до появления письменности не функционировал как средство отображения мира. Скорее он открывал определённые аспекты этого мира для восприятия человека или скрывал их от него. Если я рассказываю вам о своём кофе, я обращаю на него ваше внимание. Вероятно, вы вообще не заметили бы мой кофе, если бы я не заговорила о нём. По сути, для вас он мог бы и не существовать. Мои слова о нём – это то, что открывает его для вашего восприятия, что даёт ему возможность войти в ваше сознание. Такой была правда. А если я вообще не говорю о своём кофе или рассказываю о чем-то другом, чтобы вы не заметили мою чашку, можно сказать, я скрываю её от вас. В итоге для древних греков:

• Правда существовала только в языке.

• Язык существовал для того, чтобы показывать или прятать вещи от сознания людей.

• Значит, правда делает вещи видимыми для сознания людей.

Сегодня мы считаем правду и ложь антонимами. Но они стали противоположностями после Платона. Для греков до Платона «правдивое и скрытое» и «точное и ложное» были безусловной парой противоположностей в языке. Именно письменность впервые выдвинула идею о том, что верное описание мира является функцией языка. Таким образом, произошло «смещение», и правда стала противоположностью лжи[19].

Чтобы понять, как и почему это произошло, сначала нужно понять, что до появления и распространения письменности и грамотности люди использовали язык по-другому. В ранней греческой культуре люди говорили запоминающимися, шаблонными и повторяющимися фразами, чтобы информация легко усваивалась и запоминалась. Эта традиция не совсем потеряна для нас сегодня. Моя бабушка, выросшая в бедном и относительно неграмотном городке в сельской местности юго-восточного штата Южная Каролина в начале XX в., всё ещё сохраняла в своём разговорном репертуаре некоторые из языковых формул, имеющих форму таких поговорок, как «штопай дыру, пока невелика», «тише едешь – дальше будешь», «лучше синица в руке, чем журавль в небе», «не выплёскивай ребёнка вместе с водой» и т. д. Эпическая поэтическая традиция (например, поэмы «Одиссея» и «Илиада» Гомера) сохраняла древнюю мудрость и прописные истины: историю, обычаи, этику и социальные кодексы. Ахилл был не просто Ахиллом, а «храбрейшим Ахиллом», потому что воплощал само представление общества о храбрости. Одиссей был не просто Одиссеем, а «мудрым Одиссеем», потому что был воплощением сообразительности и житейской мудрости. Не только автор эпической поэмы, но и культура в целом были заинтересованы в повторении общепринятой мудрости и, по словам критика риторики Уолтера Дж. Онга, в том, чтобы «снова и снова произносить то, что изучалось в поте лица веками»[20]. В таком контексте было бы очень рискованно говорить что-то другое, играть с языком или вводить новшества, потому что терялись бы знания, которые кропотливо собирались от столетия к столетию. Это было бы равносильно уничтожению самой мысли или знания об Ахилле. Он стал бы просто еще одним «неизвестным героем». Новые истории, конечно, можно было вплести в старые, но даже лучшие поэты не могли выразить всё нужное сразу. Устное творчество копило истории разумно, медленно и прежде всего с глубочайшим почтением.

Люди, не умеющие писать, совершенно по-другому воспринимали язык (в отличие от грамотных). Неграмотные слушатели сопереживали рассказывающим и эмоционально присутствовали в истории. Чувство единения, рождённое общим восприятием звука, возникало у говорящих и слушающих. Звук исходит из тела одного человека и входит в тело другого; сознания говорящих и слушающих вовлечены в общий физический речевой акт. Следовательно, слова обладали огромной властью над аудиторией. Как описывает Онг, в устных культурах, где слова существуют исключительно как звуки, «без всякой опоры на какой-либо визуально воспринимаемый текст и без осознания даже возможности существования такого текста, восприятие речи глубоко проникает в человеческое ощущение реальности»[21].

До повсеместного распространения грамотности слушатели были заворожены магией поэтического языка, и слушание таких поэтов, как Гомер, вводило людей в состояние почти транса. Это было «полное погружение в эмоциональное и телесное сопереживание»[22].

Слушатели Гомера, примерно 700 лет до н. э.[23]

Это было похоже на сексуальное возбуждение или физическое влечение. Грань между сексуальной стимуляцией и эйфорией от слов была очень тонкой для древних людей. Поэзии было крайне важно оказывать такое физическое воздействие на слушателей, потому что она отвечала за сохранение всей культуры: её законов, обычаев и истории. Работа языка заключалась в том, чтобы околдовывать людей. Общество строилось на этом. Правда должна быть прямой и напористой.

Появление письменности резко изменило ситуацию. Хотя люди в Греции знали о письме уже несколько сотен лет и примерно с VIII в. до н. э. в стране было несколько грамотных писцов, не так много людей умели читать и писать до V в. до н. э., когда быстрое процветание Афин привело к стремительному распространению грамотности. Ко времени жизни и творчества Платона в конце V – начале IV в. грамотность и письмо прочно вошли в употребление. Грамотность изменила отношение людей к языку, а значит, к правде[24].

С распространением письменности поэзия больше не несла тяжёлое бремя сохранения знаний целой культуры. Вместо того чтобы поддаваться чарам мерного и неторопливого стихотворного ритма поэм Гомера в исполнении профессионального сказителя, греки времён Платона умели читать их сами. Они могли абстрагироваться от устного исполнения и изучать не только то, что было сказано, но и то, как это было записано. Они могли оценить язык поэмы. Развернув папирусный свиток, они могли указать на конкретные строки поэмы, которые вызывали у них чувство умиления, и начать строить гипотезы о том, как и почему язык произвёл такой эффект. В двух словах это и есть риторика. Риторика родилась в то же время, когда появилось новое понимание правды. Она перестала действовать напористо и начала ронять носовые платочки, словно викторианская скромница.

Кажется вполне логичным, что письменность и грамотность заставляют людей думать о языке, а значит и правде, как о способе описания и обозначения мира. В таких языках, как греческий, и других индоевропейских языках письменные символы визуально представляют устные звуки. Как только письменность получила широкое распространение, язык, который всегда жил исключительно в устной речи и произносимых звуках, стал восприниматься как знаковый и репрезентативный. Если до появления грамотности люди, возможно, интуитивно чувствовали, что язык относится к миру, то после распространения грамотности у них появилась чёткая теория, объясняющая, как язык связан с миром. Они придумали существительные для обозначения предметов и глаголы для обозначения действий. Но это было только начало. Как только язык начал соотноситься с восприятием мира, стало возможным думать о правде как о репрезентативной и символической. Благодаря письменности язык стал пониматься как визуализация звука. Письменность утвердила идею, что правда – это верное высказывание средствами языка. Случилась революция понимания правды.

С практической точки зрения это означает, что те повседневные идеи о правде, в которые мы по умолчанию верим, не являются естественными или врождёнными. Скорее они исторически развивались в ответ на новое понимание языка. И это не произошло само по себе. Отнюдь! Эта новая модель правды – та самая модель, которую мы носим в себе сегодня, – возникла потому, что Платон буквально изобрёл её. И хотите верьте, хотите нет, он сделал это по явно политическим причинам.

Правда или победа?

Именно Платон изобрёл новое понимание языка как представления о мире, а не как способа сделать что-то «видимым» для восприятия человека, чтобы его можно было воспринять[25]. Как Платон это сделал – длинная история (и тема для гораздо более толстой книги![26]). Важнее всего для нас, почему он это сделал.

Платону пришлось выработать новое понимание языка и правды из-за политики его времени или, точнее, времени его учителя Сократа, поскольку большинство диалогов Платона происходит во время войны со Спартой или в её преддверии. Платон считал, что проблема с неоднозначностью правды в условиях запутанной политики войны была порождена группой богатых и влиятельных философов и преподавателей красноречия, называемых софистами. Снова и снова в диалогах Платона Сократ вступает в спор о правде с софистами или их последователями.

Платон высказывает достаточно нелестных слов о софистах, поскольку, хотя они и не были уроженцами Афин, они пользовались огромным влиянием в городе-государстве. Сегодня о человеке, который использует красноречие, чтобы исказить истину в своих корыстных целях, мы скажем, что он софи́ст. В V в. до н. э. им обозначали бродячих интеллектуалов, которые приезжали в Афины из разных уголков эллинистического мира, из Малой Азии (современная Турция), Сицилии, Апеннинского полуострова и зарабатывали на жизнь словами. Они сколачивали целые состояния, произнося речи и обучая других убедительно высказываться на темы, в которых они разбирались или ничего не смыслили. В своих речах они поражали афинян новизной стиля и способностью убедить почти любого человека практически в чём угодно. Некоторые из самых выдающихся граждан Афин, уважаемый военачальник Перикл, богатейший человек Греции Каллий, государственный деятель Алкивиад, платили за уроки, чтобы стать такими же убедительными, как софисты, выступая на собрании. Это дало софистам возможность войти в афинскую политику, но их политическое влияние не пошло на пользу жителям города. Скорее конечной целью софистов было использовать афинскую политику в интересах своих родных городов. И всё в преддверии войны.

Если бы вы спросили софистов, кто они такие и чем занимаются, они бы ответили, что являются философами международного уровня и преподавателями искусства речи. Они также могли бы сказать, что обучали своих последователей общественным добродетелям или тому, как быть порядочным гражданином, что включало в себя базовое и важнейшее умение хорошо говорить. Но если бы вы спросили выживших в войне афинян, кто больше всего виноват в падении Афин, то они не ответил бы, что Спарта. Они даже не сказали бы, что олигархи или приспешники, сотрудничавшие с тиранами. Почти все сходились во мнении, что в гибели Афин виноваты только софисты, поскольку именно они научили афинян убедительно доказывать то, что не соответствует действительности.

Софисты были чрезвычайно хороши в своём деле и весьма убедительны. Их речи, дошедшие до нас, показывают, насколько они были умными и насколько головоломными были их аргументы. Они приводили умелые доказательства в защиту того, во что согласно здравому смыслу нельзя верить[27]. Например, софист по имени Горгий убедительно доказал, что ничего в мире не существует. А софист по имени Протагор утверждал, что противоречие одновременно и невозможно, и неизбежно, причём его доказательства, что весьма примечательно, не противоречили друг другу[28]! Итак, они были умны – именно поэтому их и называли софистами. Это слово означает «мудрец» (или, возможно, более точно, «знаток»). Платон использовал этот термин как обратный комплимент, подобно ситуациям, когда члены моей семьи называют меня «эрудиткой» или «интеллектуалкой», – они не имеют в виду ничего хорошего.

Софисты были мастерами слова, и их речи сильно отличались от устной традиции, существовавшей до широкого распространения письменности. Интеллектуальные эксперименты, игра с языком и искажение накопленной веками мудрости уже не были столь рискованным предприятием. Поскольку вековая мудрость теперь сохранялась в письменной форме, умный оратор мог смело искажать эту мудрость, не рискуя потерять её навсегда. Софисты, хорошо знавшие литературную традицию, могли, по словам Платона, «использовать силу слова, чтобы сделать мелочи важными, а важные вещи – тривиальными, чтобы новые идеи звучали старо, а старые – свежо и по-новому»[29]. Шутки ради Ахиллеса превращали в сопливого труса, Одиссея – в безрассудного глупца, Елену – в саму невинность. Письменность сделала так, что знание потеряло статус с трудом заработанного, хрупкого сокровища, поэтому необходимость его тщательно оберегать исчезла. Софисты эксплуатировали этот эффект письменности для собственного развлечения. Как мы увидим в следующих главах, они также применяли его в сфере политики. Греческий историк Фукидид описал, как люди следовали примеру софистов:

Они утверждали, что имеют право искажать значения слов, чтобы те соответствовали их поступкам. Так, например, иррациональное безрассудство было названо храбростью, а рациональная осторожность – попыткой замаскировать свою трусость; самообладание – утаиванием своего малодушия, а использование разума для рассмотрения проблемы со всех сторон – неспособностью действовать. Импульсивность стала качеством истинной мужественности, а обдумывание возможных опасностей было названо оправданием для избегания опасностей. Критиканство и беснование стали признаком человека, которому можно доверять, противоречить ему означало делать себя объектом подозрений. Ум проявлялся в удачных интригах, а ещё больший ум – в разгадывании интриг[30].

Иными словами, правда была под угрозой.

Софисты использовали своё профессиональное ноу-хау (риторику), чтобы манипулировать афинской политической сценой в собственных интересах. Они умели представить чёткие и умные доказательства, в основе которых были лишь слова. Богатые афиняне были впечатлены и хотели научиться делать то же самое, чтобы выступать более убедительно в законодательных собраниях и судах. Они платили – и много! – за занятия с софистами. Больше всех, вероятно, платили два самых богатых афинских гражданина: Каллий и Алкивиад. Научившись говорить так же убедительно, как софисты, они с лёгкостью убедили Афины бросить вызов Спарте на Сицилии, чтобы освободить сицилийцев от спартанского контроля. Сицилийская экспедиция оказалась однозначно плохой затеей: необдуманный акт и необратимые последствия погубили афинский флот и войско. Тем не менее, соблазнившись пополнением запасов зерна и древесины, афиняне были убеждены, что экспедиция отвечает их интересам. И только сила слова заставила их игнорировать очевидное: освобождение Сицилии от контроля Спарты принесло бы больше пользы учителю Каллия и Алкивиада, Горгию, который был родом из Сицилии. Афины потеряли около пятидесяти тысяч солдат и гребцов, а также бо́льшую часть своих кораблей, что напрямую привело к дальнейшему упадку Афин. Каллий лишился своего состояния и умер в нищете, а Алкивиад сначала дезертировал, затем был изгнан из Афин и в конце концов убит в отместку за свое предательство[31]. Спарта передала правление Афинами Тридцати тиранам, которые положили конец демократии.

Платон считал, что в падении Афин и подчинении их чужеземной тирании виноваты словесные хитрости софистов. Возможно, Горгию доставляло удовольствие доказывать, что ничего в мире не существует, или Протагору – не противореча самому себе – доказывать, что противоречие одновременно неизбежно и невозможно. Но когда подобные словесные трюки проделывались не для развлечения, а для принятия решения о том, отправлять ли корабли в бой или войска на войну, последствия были разрушительными. Платон стремился выработать иное понимание правды и языка именно для того, чтобы словесные трюки софистов не удавались так легко.

Один из любимых вопросов Платона, который он заставляет своего учителя Сократа задавать снова и снова на протяжении всех диалогов, звучит так: «Согласен ли ты, что существует такая вещь, как ложная речь?» Сегодня этот вопрос кажется абсурдным (разве кто-то не знает, что существует такая вещь, как ложная речь?), но тот факт, что Платон задаёт его много раз и не находит на него быстрого ответа, указывает на то, что ответ не был очевиден ни для Платона, ни для его читателей. Хотя герои его диалогов с готовностью соглашаются, что ложная речь существует, задача определения или измерения того, что делает ложную речь ложной, оказывается практически невыполнимой почти каждый раз.

Почему так? Древние греки, как мы уже говорили, имели другое понимание правды. Поскольку правда ещё не перестала использоваться, чтобы сокрушить аргументы оппонента, они не думали о языке как о чём-то, что обозначает мир. Они также не думали о правде как о правильном обозначении нашего мира. Вместо этого, по крайней мере для софистов, правда равнялась успеху в споре. Затруднение Платона заключалось в том, что было трудно определить, что делает речь правдивой, поскольку правда определялась в конкретном контексте по тому, кто победил или проиграл. Правда ограничивалась конкретным словесным состязанием между ораторами.

Представьте поединок слов, а не кулаков. Софисты делали невозможным для оппонента сохранить его точку зрения, они вынуждали его отказаться от неё и признать свое поражение, лишив его возможности говорить. Молчание оппонента означало его поражение. В этой модели словесного поединка софисты были невероятно хороши, а помогало им искусство противоречия, называемое антилогией.

Вот пример. Два менее известных софиста, братья Евтидем и Дионисодор, сумели заставить своего оппонента согласиться с абсурдным утверждением, что невозможно сказать ложь, – позиция, которая противоречит здравому смыслу[32]. Они проделали этот трюк следующим образом.

• Сначала они заставили его согласиться с тем, что человек не может создать «ничто», потому что «ничто» не существует.

• Затем они заставили его согласиться с тем, что речь – это своего рода акт творения (то есть создание языка).

• В конце концов они заставили его согласиться с тем, что говорить ложь – это говорить «ничто».

Оппонент софистов был загнан в угол: сказать ложь невозможно, потому что ложь – это то, чего не существует, а значит, это «ничто». (Обратите внимание на хитрость софистов: позиция, которую они заставили принять своего оппонента, сама по себе является ложью!) Первоначально их оппонент утверждал, что человек может сказать ложь, софисты же заставили его опровергнуть собственную точку зрения, и оппонент проиграл. Софисты победили, когда их оппонент отказался говорить дальше.

Мастерство софистов вынуждать оппонентов противоречить самим себе было эффективно лишь постольку, поскольку оппоненты считали подобные самопротиворечия признаком поражения[33]. Они принимали свое поражение потому, что их речь была неотделима от них, она являлась продолжением их тела и души. Поскольку люди относились к своим словам как к части себя, они становились частью своей речи. Подобно тому как борцы используют физические приёмы, чтобы уложить противника на лопатки, так слова софистов и их оппонентов вступали в схватку друг с другом, пока одна сторона не теряла силы и не замолкала. Слова победившего считались правдивыми не потому, что точно отражали реальность, а потому, что в конце поединка он «удержался на ногах». Когда противник умолкает и не может защищаться словами, его слова перестают существовать в физическом мире, что делает их ложью. Правда – это последнее слово победителя, и заставить противника признать, что он противоречит сам себе, – значит лишить его слов.

Победитель хотя и «одолел» слова противника, но не опроверг их. В этом-то и заключалось недовольство Платона этой формой правды. Война со Спартой недвусмысленно продемонстрировала, что неправильная позиция могла победить или заставить замолчать правильную. Платон хотел создать такую форму правды, которая позволила бы раз и навсегда опровергнуть то, что он считал неправильной позицией. А для этого язык нужно отделить от говорящих и физического мира. Он должен стать репрезентативным. Он должен перестать идти напролом, а стать викторианской леди с её кокетливыми платочками.

В этом заключается самое большое различие между правдой Платона и нашей: для Платона она была равнозначна молчанию оппонента без опровержения его слов, для нас она является опровержением слов оппонента без обоюдного молчания. Поскольку мы считаем, что язык существует отдельно от реальности – вне её, над ней, при этом выражая и обозначая её, – мы не считаем его частью нас. Язык так же отделён от нас, как и от мира, который он описывает. Поэтому мы можем сказать что угодно, противоречим сами себе или проявляем непоследовательность. Всегда можно удалить твит, стереть сообщение, отрицать собственные слова или сказать что-то другое. Мы говорим, говорим, говорим ещё долго после того, как наши слова опровергнут. Это объясняет то, почему сегодня нам всё труднее понять, что является правдой. Что есть правда? Кому верить?

Правда и импровизация

Подобные вопросы о правде зазвучали ещё громче в эпоху президентства Дональда Трампа. В зависимости от того, кого вы спросите, Трамп был либо самым честным президентом в истории США, либо самым большим лжецом в мире. А что, если я скажу вам, что тот, кто мыслит риторически, считает обе эти позиции в некотором смысле верными? Чтобы понять, как такое может быть, давайте рассмотрим, что говорят о нём его сторонники, а также данные, собранные относительно некоторых фактов, которые он приводил.

Сторонники Трампа:

• Он говорит как есть.

• Приятно видеть искренность, которую сейчас редко можно встретить в политике.

• Он не приукрашивает ситуацию.

• Он прямолинейный человек.

• Лучше жёсткий, но честный человек, чем тот, кому я не вполне доверяю.

Трамп импонирует своим сторонникам, потому что он «не представляет ситуацию в розовом цвете», потому что он нелицемерный и говорит без обиняков, потому что он «предельно честный»[34]. Это впечатление сохранялось, несмотря на то количество лжи, которую Трамп говорил как в ходе предвыборной кампании, так и будучи президентом[35]. Например, 23 января 2017 г. он утверждал, что «от 3 до 5 миллионов незаконных голосов» стали причиной его поражения во всенародном голосовании[36] или что «ему вручали награды за экологию»[37]. И нет, не либеральная газета The New York Times делает эти заявления ложью: Трамп действительно так говорил, и его слова действительно оказались неправдой. По оценкам, количество лживых заявлений Трампа за время его президентского срока исчисляется десятками тысяч[38].

Однако сторонники Трампа считали, что Трамп не только всегда говорит правду, но и более честен, чем другие политики.

Сторонники Трампа:

• Он не прячется за уловками, которые используют политики, когда играют в словесные игры.

• Я считаю, что эта женщина [Клинтон] – лгунья. У Трампа есть то, чего нет ни у одного из них, – ген лидерства.

• Я голосую за Дональда Трампа из-за его честности. Хиллари Клинтон – навязчивая лгунья.

• Хиллари не честна, а Трамп честен.

• Кажется, он говорит правду. Он не говорит ерунды, не политизирует и не врёт вам наперёд, как Обама. Он человек слова.

Данные:

По мнению сторонников Трампа, он был более честен, чем Хиллари Клинтон или Барак Обама. Однако, как показано на рисунке, Трамп оказался наименее честным среди двадцати политиков, в то время как Клинтон и Обама вошли в число самых правдивых наряду с республиканцами Джоном Казичем и Джебом Бушем и демократом-социалистом Берни Сандерсом[39].

Как объяснить противоречие между верой сторонников Трампа в его честность и данными?

Ответ очевиден. Если вы склонны верить данным, то скорее всего, считаете, что сторонники Трампа настолько находятся под влиянием консервативной идеологии, что не способны распознать даже очевидную ложь. Если же вы предпочитаете соглашаться с заявлениями его сторонников, то, напротив, считаете, что эти данные – всего лишь попытка «дезинформирующих СМИ» дискредитировать Дональда Трампа. Именно так интерпретировал эти данные мой отец и многие члены моей консервативной семьи.

Но если рассуждать риторически, то, с одной стороны, Трамп в каком-то смысле может быть «правдолюбом», а с другой – очень немногие из его слов подтверждаются фактами или объективно отражают реальность. Другими словами, одинаково верно и то, что он «говорит как есть», и что почти 70 % сказанного им – откровенная ложь (как следует из оценки PolitiFact)[40].

Я не утверждаю, что обе позиции – Трамп говорит правду или Трамп лжёт – верны, поскольку Трамп верил в то, что его слова – правда. Я также не утверждаю, что обе позиции верны, поскольку Трамп не знал, что лжёт. И я не утверждаю, что обе позиции верны, поскольку Трамп намеревался сказать правду. Скорее, я утверждаю, что обе позиции верны, потому что сторонники Трампа, с одной стороны, и сборщики данных – с другой, основывались на двух разных представлениях о правде. Античные риторы признали бы, что эти формы правды являются мощными инструментами, способными формировать убеждения.

Трамп – намеренно или случайно – использовал модель изложения правды, которая имеет тысячелетнюю историю в риторической традиции. Она основана на импровизации без помощи письменных подсказок. Именно живая устная речь, а не чтение предварительно подготовленного монолога привлекает сторонников Трампа и заставляет их считать его слова настоящими, реальными, а значит, правдивыми. И наоборот, заранее написанные речи других политиков делают их слова пустыми, ненастоящими, даже если они фактически верны. Когда люди говорят, что Трамп честен и правдив, они не смотрят на правду с позиции фактов. Скорее они бессознательно поддаются древнему представлению о правде как об инструменте, который либо скрывает, либо обнаруживает вещи для нашего сознания. Подобное представление о правде становится возможным, лишь когда люди говорят экспромтом, как в старые добрые времена.

Мы уже писали, что появление письменности было похоже на эквивалент современного технологического бума. Вы замечали, что люди обычно относятся к новым технологиям с подозрением? И древние греки не были исключением[41]. По мере развития и распространения письменности её все чаще критиковали за побочные эффекты.

Среди критиков были Платон и его друг Алкидамант. Однако они бы, наверное, не хотели, чтобы их считали луддитами[42]. Хотя Платон и критиковал письменность, он был продуктивным (и умелым) автором. Алкидамант же критиковал спичрайтеров, считая подобное занятие крайне примитивной работой: «Ему легко научиться, его просто практиковать, и оно доступно каждому»[43]. И напротив, Алкидамант был высокого мнения о людях, умеющих произнести речь без предварительной подготовки: «Говорить спонтанно и в соответствии с ситуацией, быстро приводить разнообразные аргументы, умело использовать обширный словарный запас, парировать атаку оппонента, цепко следить за ходом его мыслей, анализировать его слова и поступки, говорить подобающим языком – такие способности редки и не являются результатом обучения».

Человек, который может произнести только то, что написано заранее, просто следует определённому сценарию. Следовательно, говорит Алкидамант, «лишив речь спонтанности, он лишил её и любого намёка на правдивость». Он не открывает правду, но просто пересказывает то, что было создано «искусственно». Тем, кто следует сценарию, Алкидамант говорит, негодуя: «Вы наполняете умы слушателей недоверием и раздражением».

Поэтому лучшие спичрайтеры стараются сделать так, чтобы написанные ими речи казались как можно более спонтанными, ведь тогда они будут звучать более правдоподобно. Если очевидно, что говорящий опирается на сценарий, нам кажется, будто он «не в своей тарелке». Он невыгодно выделяется на фоне импровизирующих «коллег», которые крайне наблюдательны и говорят «то, что требует момент». И самое главное, по мнению Алкидаманта:

Человеческому разуму трудно, а может быть, невозможно точно предвидеть отношение слушателей к продолжительности того, что говорится. Но, импровизируя, оратор может приводить аргументы с учётом влияния его слов на аудиторию, в процессе сокращая то, что длинно, и излагая подробнее то, что выходит слишком сжатым[44].

Другими словами, импровизирующие ораторы более чутко реагируют на аудиторию, которая находится непосредственно перед ними. Те, кто импровизируют, будто раскрываются перед аудиторией, а не прячутся за готовой речью.

Заранее написанная речь не может считаться эквивалентом правды. Скорее «она образец, паттерн, имитация», но не настоящая речь, поскольку «лишена какой-либо живой силы». Она не живая, как мраморная статуя. А в речи, «идущей прямо от сердца под влиянием момента, есть душа». Она является правдой – в истинном смысле этого слова, – ведь «рождается в сердце».

Платон выражает похожую точку зрения в диалоге «Федр». Он сетует, что записанные речи не могут быть правдивыми, потому что не принадлежат говорящему полностью. Напротив, они «внешние» по отношению к говорящему, то есть приходят извне его живого тела. То, что говорит оратор, может казаться правдой, но никогда не станет ею по-настоящему, потому что не исходит из тела или души того, кто говорит. Как и Алкидамант, Платон считает, что написанные слова подобны произведениям искусства.

[Они] как живые, а спроси их – они величаво и гордо молчат. То же самое и с записанными речами: думаешь, будто они говорят как разумные существа, но если спросить их о чем-нибудь из того, что они сказали, желая понять это лучше, они всегда отвечают одно и то же. Они не знают, с кем говорить, а с кем нет. Если их критикуют или ругают несправедливо, они нуждаются в помощи своего создателя, потому что не способны ни защититься, ни помочь себе[45].

Но «живая речь знающего человека, – пишет Платон, – умеет говорить с кем следует, умеет и промолчать». Алкидамант и Платон признавали, что импровизирующий оратор реагирует на слушателей тонко и непосредственно. Он «считывает» аудиторию, знает, что сказать в каждый момент и что будет звучать наилучшим образом. Его слова – это не образы или копии идей; они – сама идея. Когда люди говорят без подготовки, их тела и слова звучат в унисон: их жесты, мимика, телодвижения и звук голоса образуют единое целое. Их голоса и тела не прячутся за сценарием. Спонтанная речь – это модель правды, в которой язык не называет объективную реальность, а обнаруживает её для нашего внимания. В этом случае наше внимание обращено на сущность оратора.

По мнению древних риторов, в том числе Платона и Алкидаманта, когда люди произносят неподготовленные слова, которые приходят к ним естественным образом, они говорят правду, потому что раскрывают перед слушателями свою сущность, неважно, хорошую или плохую. И этот аспект в конечном счёте закладывает в умы аудитории определённое мнение, часто чрезвычайно устойчивое. Это объясняет, например, как церковным проповедникам в евангелической церкви, которую я посещала с родителями в детстве, удавалось доводить нас до такого состояния, что мы были абсолютно уверены в том, что слышим голоса и видим виде́ния. Спонтанная речь умело и эффективно использует дописьменное представление о правде.

И наоборот, заранее подготовленная речь, сколько бы фактов она ни содержала, никогда не будет звучать правдиво, потому что не сможет совпасть с настроением публики и не раскроет личность оратора. На ум приходят Тед Круз, которого Дональд Трамп называл «лживым Тедом», или Эл Гор в 2000 г.[46] Диссонанс между словами ораторов и их движениями, голосами и жестами породил некое ощущение неискренности и, за неимением лучшего слова, неправды. Трамп понял это, как и Билл Клинтон, и Барак Обама, не говоря уже о премьер-министрах Италии и Великобритании Джорджи Мелони и Борисе Джонсоне. (Что ни говори о бывшем британском премьере, он был мастером импровизированных парламентских дебатов.) В риторике мы говорим, что оратор обладает сильным э́тосом, если он производит впечатление правдивого или авторитетного человека. Этос даже может стать формой доказательства (наряду с логосом или логикой и пафосом или эмоциями), потому что ораторы могут использовать свою авторитетность как средство придания убедительности и, следовательно, истинности их точке зрения. Однако нет смысла говорить об этосе оратора, если мы не понимаем, откуда он берётся!

Возможно, вам и не понравится это утверждение, но «живая» речь воспринимается как более авторитетная и правдивая. Заранее написанная речь никогда не передаёт энергию импровизированных слов. Язык сохранил связь с древним пониманием правды, возникающим всякий раз, когда мысль естественным образом формируется в текущий момент времени. Человек может говорить правду, подтверждённую фактами, но поскольку его слова заранее подготовлены, им не хватает энергии, которая помогла бы поверить в их правдивость.

Взаимосвязь между импровизацией и подобным пониманием правды помогает объяснить парадокс «феномена правдивости Трампа»: хотя многое из того, что говорил Трамп, было неправдой, что подтверждалось фактами, его манера импровизации убеждала многих в достоверности его слов. Таким образом, Трамп говорил вещи, которые казались правдой, хотя они являлись очевидной ложью. Но в наше время язык существует отдельно от реальности: мы не чувствуем тесную связь между языком и физическим воплощением мира. Слова Трампа существуют отдельно как от Трампа, так и от мира, который они описывают. Поэтому Трамп может сказать что угодно, а обнаружив в своей речи противоречие или непоследовательность, не будет сильно переживать: он станет отрицать свои слова и продолжит говорить.

Разные представления о правде объясняют противоречие между мнением сторонников Трампа и фактической правдивостью его слов. С одной стороны, импровизационный характер речей Трампа даёт ему возможность использовать силу, которую несёт в себе античное понимание правды. С другой стороны, поскольку его слова отделены от него и являются лишь средством описания мира, нестыковки в речи не способны заставить его замолчать. Он продолжает говорить, говорить, говорить ещё долго после опровержения его слов. Да и мы часто тоже.

Это вовсе не означает, что правда не важна или что «всё в мире относительно». Напротив, правда важна. Чрезвычайно. И многие из нас твёрдо убеждены в этом. Однако мы вряд ли сможем отделить правду от лжи, если не разберёмся в наших размытых представлениях о том, что она вообще собой представляет. Иными словами, правда навсегда останется недосягаемой, если мы не осознаем, что в отношении правды находимся в пределах собственного герменевтического круга. Как только мы проанализируем наши устоявшиеся, негласные, архаичные представления о правде, мы поймём, как и почему правда стала уязвимой в современном обществе. И нам станет понятнее, почему неопровержимые на первый взгляд факты так ненадёжны. Об этом в следующей главе.

Глава 2. Факты и язык

Горгий о том, как (и почему) работают теории заговора

Многие афиняне считали, что софисты первыми придумали, как создавать альтернативную реальность исключительно силой слова, то есть отрывать слова от реальности. По крайней мере, так полагал Платон. Поскольку софисты учили богатейших граждан убедительно использовать аргументы, противоречащие здравому смыслу, по мнению Платона, именно из-за софистов Афины принимали одно катастрофическое решение за другим, что в конце концов привело город-государство к катастрофе. Особую вину за то, как сложились отношения со Спартой, возлагали на софиста Горгия.

Горгий был известен тем, что мог убедить любого человека в чём угодно. Он был прирождённым импровизатором, выступая даже на темы, в которых не разбирался. Он просил своих слушателей предложить любую тему и без подготовки произносил яркую речь. Все древние мастера риторики умели так, а Горгий был лучшим.

Горгий верил, что оратору нет необходимости быть знатоком в какой-либо теме, нужно просто уметь говорить о ней. Политика, медицина, экономика – неважно, Горгий мог научить любого рассуждать на каждую из тем. Известно, что он хвастался этой своей способностью, утверждая, что тот, кто брал у него уроки, мог подчинять себе других людей просто силой своих слов. «Я говорю о способности использовать устное слово для убеждения в суде, в Совете и в народном собрании, да и во всяком ином собрании граждан. Обладая такой силой, ты и врача будешь держать в рабстве, и учителя гимнастики, и дельцы не для себя будут наживать деньги, а для другого – для тебя, владеющего словом и уменьем убеждать толпу»[47].

Хвастовство Горгия должно было насторожить афинян. Но не тут-то было. Наоборот: за уроки с ним платили баснословные суммы. Он брал 100 мин за курс. Трудно точно сказать, сколько это в пересчёте на современные деньги, но, вероятно, чуть большее 50 000 долларов. Знаменитые афинские граждане Алкивиад, Фукидид, Исократ, даже один из «отцов-основателей» афинской демократии Перикл были готовы платить Горгию. (Что Горгий делал с этими деньжищами, спросите вы? Он не отличался оригинальностью: носил сшитые на заказ пурпурные одежды и воздвиг себе в Дельфах памятник из чистого золота.)

Горгий был родом из восточной части Сицилии, и именно он убедил Афины бросить все силы на сицилийскую военную кампанию, которая в итоге сыграла решающую роль в падении полиса. Если бы Афинам удалось освободить Сицилию от спартанского гнёта, Горгий получил бы политическую власть и престиж на родине. Каким-то образом Горгию нужно было убедить афинян, что эта военная кампания также отвечает их интересам. И ему это удалось. Он внушил афинянам, что вторжение на Сицилию принесёт им славу, богатство, власть и приведёт к окончательному поражению Спарты. В итоге всё оказалось иначе.

Никто не знает, какие приёмы риторики использовал Горгий, чтобы убедить афинских граждан предпринять сицилийский поход, потому что его речи на эту тему не сохранились. Но для него это, скорее всего, было как пересечь агору[48]. Судя по другим речам Горгия, дошедшим до нас, его методы убеждения включали в себя элемент отрицания действительности, чем он и славился.

Одна из самых известных его речей – «Похвала Елене». Елена, которая, согласно легенде, спровоцировала Троянскую войну, покинув своего спартанского мужа Менелая и сбежав с троянцем Парисом, по словам Горгия, не сделала ничего плохого. Согласно традиционному представлению, именно из-за неё земля захлебнулась в крови: «Нескончаемые жестокие бойни велись из-за неё между ахейскими государствами и Троянским царством на потеху богу войны Аресу»[49]. У Горгия было альтернативное толкование событий. Возможно, Елена всё-таки не была виновата: «Правильным будет опровергнуть слова тех, кто порочит Елену, свидетельства о которой, данные знаменитыми поэтами, стали однозначными и единодушными, равно как и печальная слава её имени»[50].

Горгий полностью опровергает эти «однозначные и единодушные» свидетельства, утверждая, что Елена не виновата, потому что, очевидно, попала под влияние речей. «Слово – величайший владыка, – говорил Горгий. – Малое и незаметное, а дела творит чудесные: может страх прекратить и печаль отвратить, вызвать радость и усилить жалость». Горгий опроверг общепринятое мнение, превознося силу речи и риторики, иными словами, восхваляя себя и то, что может совершить с помощью слов. Надо отдать должное Горгию, это был умный ход.

Это была даже не самая впечатляющая речь Горгия. Он написал книгу «О не-сущем, или О природе», в которой убедительно доказывал, что ничего не существует[51]. Как? С помощью серии отрицаний, в которых он отрицал возможность существования чего-либо. Вот одно из его отрицаний: «Если не-сущее существует, то не должно существовать сущее, потому что “сущее” и “не-сущее” противоположны. И если не-сущему свойственно бытие, то сущему должно быть свойственно небытие». Звучит словно скороговорка! Но на этом дело не кончается:

Итак, сущее и не-сущее, ни то ни другое, не существуют – это ясно из наших [соображений]. Поскольку если не-сущее существует и сущее существует, то не-сущее является суть сущим с точки зрения существования. А значит, ни то ни другое не существует. <…> В самом деле, если сущее является суть не-сущим, то оба не могут существовать. Ведь если и сущее и не-сущее существуют оба, они не являются подобным, а если являются подобным, оба не могут существовать. Отсюда вывод, что не существует ничего. Действительно, если ни сущее, ни не-сущее, ни обоюдное не существуют, а иная возможность не мыслима, то ничего и не существует.

Запутались? Хорошо. В этом-то и смысл.

Действительно ли Горгий пытался доказать, что ничего не существует? Не совсем. Как и в речи, восхваляющей Елену, он хотел продемонстрировать, на что способен язык. «Как вещи открываются людям?» – спрашивает Горгий. Конечно же, с помощью языка. «Но язык – это не сами вещи, и у него нет субстанции, как у вещей, которые можно видеть и слышать». Горгий говорит о том, что язык живёт вне той реальности, к которой, как нам кажется, он относится. Он нечто совершенно иное. Его слова сбивают с толку, поскольку мы считаем, что язык связан с реальностью. (Это, кстати, лишь один из примеров споров о языке, которые велись до того, как Платон провозгласил, что язык – инструмент для отражения реальности.)

В данном случае аргумент Горгия о том, что ничего не существует, был призван продемонстрировать фундаментальную истину о риторике: искусный ритор может поставить под сомнение существование чего угодно, даже самого существования (!), просто отрицая его с помощью слов. Слова существуют в реальном мире, но не являются его частью, утверждал Горгий. Его аргумент: хотя мы по природе и интуиции склонны считать, что слова отражают реальность, на самом деле слова относятся только к другим словам. Использование слов для отрицания или опровержения других слов влияет на наше восприятие реальности, хотя мы отрицаем и опровергаем лишь слова. В этом и заключалась мысль Горгия.

Мастерская речь Горгия о том, что ничего не существует, объясняет, почему абсурдные взгляды на реальность порой кажутся убедительными. Высадка на Луну была сфабрикована, Земля – плоская, Обама родился в Кении и многое другое – подобные теории заговора начинаются с простого отрицания фактов. Эти теории оказываются чрезвычайно живучими, потому что нам трудно отделить слова, отрицающие факты, от фактов, которые те якобы отрицают. По этой причине использование слов для отрицания реальности – это риторический манёвр, обладающий определённой риторической силой. Создаётся впечатление, что слова имеют прямое отношение к миру, который они представляют; на самом же деле они имеют прямое отношение только к другим словам, к нашему языку. Противоречия и отрицание действенны из-за этого ошибочного восприятия. В V в. до н. э. Горгий понимал это гораздо лучше, чем мы: он знал, что в борьбе фактов и противоречий последние всегда побеждают. По этой причине сообщение новых фактов редко помогает установить, что есть правда, раз и навсегда. Вместо того чтобы приводить новые факты в защиту правды, согласно учению Горгия, люди должны более осознанно относиться к используемым словам и, в частности, к словам, которые отрицают или опровергают реальность.

Как опровергать реальность

В 2017 г. Питер Макиндоу, которому на тот момент было всего девятнадцать лет, организовал новое движение, чтобы привлечь внимание к важнейшей проблеме: птиц не существует. По его мнению, то, что большинство людей принимает за птиц, на самом деле является беспилотниками. Настоящие птицы были полностью истреблены Правительством США в период с 1959 по 2001 г. Макиндоу и его последователи, объединившиеся в движение Birds Aren’t Real (то есть «Птицы ненастоящие»), путешествовали по стране, открывая людям глаза на «большую ложь» о птицах.

Первые несколько лет существования движения Макиндоу ни разу не вышел из придуманного им образа. Но в 2021 г. он решил признаться в том, что сыграл с общественностью шутку. Хотя движение Birds Aren’t Real было пародией на типичную теорию заговора и попыткой «бороться с безумием с помощью безумия», СМИ относились к движению как к реальному, а представители общественности воспринимали его всерьёз. «Если кто-то верит, что птиц не существует, – говорит Макиндоу, – то мы последняя из их проблем, потому что в таком случае, вероятно, не существует теории заговора, в которую они не поверят»[52]. Макиндоу не ошибся. С точки зрения формата и риторических приёмов пародийная теория заговора мало чем отличается от настоящей. Они следуют предсказуемой схеме, основанной на отрицании бытия и предложенной Горгием много веков назад.

Согласно выдуманной предыстории, движение возникло в 1976 г., в том же году, когда была выдвинута другая теория, не менее немыслимая, но реальная. Именно в тот год Билл Кейсинг опубликовал свою печально известную книгу We Never Went To The Moon или «Мы никогда не были на Луне». В 1969 г. США и весь мир были охвачены волнением по поводу высадки космического корабля серии «Аполлон» на Луну. Мир готовился разделить восторг от того, что человечество ступит на иную планету, совершит величайшее открытие и осуществит самую древнюю мечту. Но Кейсинг, бывший сотрудник Лаборатории ракетного двигателестроения, работавшей над миссией «Аполлон», оставался равнодушен. Он не испытывал всеобщего восторга и решил, что у его равнодушия должна быть какая-то веская причина. «Я не чувствовал ни малейшего интереса к этому астрофизическому цирку… Почему? Почему я не ликую от возможности увидеть плоды своего труда и труда тысяч других людей, участвовавших в программе “Аполлон”. Действительно, почему?»

Кейсинг пришёл к выводу, что единственным возможным объяснением отсутствия интереса к гигантскому скачку для всего человечества стало то, что он был мистификацией. «Я решил, что не верю в то, что Армстронг, Коллинз и Олдрин или кто-либо ещё может отправиться на Луну. И следовательно, я не могу испытывать восхищение при просмотре фальшивого действа». Его решение не было основано на секретных данных, которыми Кейсинг располагал, работая над ракетной программой. Оно вообще не было основано на каких-либо данных:

Я всё думал, откуда взялась эта идея. Почему-то мне казалось, что проект «Аполлон» был гигантской мистификацией и что никто не покидал Землю и не был на Луне, уж точно не в июле 1969 г. Считайте это интуитивной догадкой, информацией из неосознаваемых и загадочных каналов познания, метафизическим посланием. При всей хрупкости и эфемерности истоков моего убеждения оно было сильным и ярким по форме. Короче говоря, это была твёрдая убеждённость в собственной правоте[53].

Билл Кейсинг отправился на поиски объяснений отсутствия интереса к высадке на Луну и доказательств, подтверждающих его теорию о том, что высадка была мистификацией, и нашёл их в избытке. «Доказательства», которые Кейсинг представил в своей книге, теперь хорошо известны. Почему на фотографиях, сделанных на Луне, не видно звёзд на небе? Что является источником света для отражений на светофильтрах скафандров? Почему грунт под посадочным модулем не деформировался при посадке? И прежде всего – не похож ли лунный ландшафт на ландшафт в окрестностях Лаборатории реактивного движения в Калифорнии, где, предположительно, исследовались и разрабатывались технологии для миссии «Аполлон»?

Кейсинг сделал для себя открытие, которое за 25 тысяч лет до этого сделал Горгий: опровержение обладает особой силой, и, будучи высказанным, оно стремится обрести собственную жизнь. Следовательно, отрицать можно буквально всё, даже само существование. Потребовалось более 400 тысяч учёных, сотрудников NАSА и специалистов всех областей, чтобы посадить человека на Луну, но достаточно было одного возражения от любителя отрицать факты, чтобы убедить тысячи людей в том, что высадка была мистификацией[54]. (Опрос, проведённый к пятидесятой годовщине высадки на Луну, показал, что 5 % опрошенных считают её мистификацией, а ещё 34 % сомневаются в её достоверности.[55]) Подобные сомнения легко культивируются, если мы не понимаем, что отрицание факта не всегда основывается на физических доказательствах. Язык же предшествует доказательствам, формирует их, доводит до нашего сознания. Отправной точкой для Кейсинга стали его сомнения, затем он начал формировать в пространстве языка доказательства, подтверждающие его сомнение. Но, как заметил Горгий, эти «доказательства» лишь слова, а не реальный мир. Наша проблема с определением правды возникает потому, что мы предполагаем, что отрицание факта реальности равнозначно отрицанию нечто большего, чем просто словесное выражение этого отрицания.

Какое-то время мой отец и некоторые другие члены моей консервативной семьи поддавались на подобные уловки: не в том смысле, что птиц не существует или высадка на Луну была фальшивой, а в том, что массовое убийство учащихся и персонала начальной школы Сэнди-Хук в 2013 г. было подстроено правительством в качестве предлога для принятия более строгих законов об оружии. Основатель ультраправого американского сайта Infowars («Информационные войны») и торговец пищевыми добавками Алекс Джонс громче всех отрицал реальный факт трагедии, приводя доказательства, подтверждающие его мнение[56]. Он утверждал, что люди в новостях не родители якобы погибших детей, а «подставные жертвы» и что их предполагаемых детей никогда не существовало. Из-за Джонса родители, потерявшие маленьких детей в Сэнди-Хук, получали угрозы, подвергались преследованиям в интернете и реальной жизни и испытывали психическое давление. Одной семье пришлось переехать двенадцать раз после того, как их личные данные и домашний адрес сделали доступными в интернете.

После того как в суде Джонс признал свою ошибку и принёс извинения, с этой теорией заговора было покончено. Но пока он, подобно Биллу Кейсингу в 1976 г., ещё занимался отрицанием событий, произошедших в Сэнди-Хук, Джонс основывал свои утверждения на следующих «доказательствах»[57].

• Он утверждал, что в криминальных сводках за 2012 г. не было ни одного убийства в городе Ньютауне, где была расположена школа.

• На своём сайте Infowars он разместил видео, на котором отец одного из убитых детей улыбается и смеётся непосредственно перед общением с репортёрами.

• Он привёл в пример кэшированные Google копии веб-страниц, посвящённых жертвам, на которых были указаны временны́е метки, предшествующие стрельбе.

• Он показал кадры с воздуха, на которых ученики школы Сэнди-Хук маршируют по кругу вокруг школы, предполагая, что они инсценируют эвакуацию, а не эвакуируются на самом деле.

• Он показал фотографии, на которых одни и те же люди, казалось, были свидетелями стрельбы и других трагических событий, таких как взрыв на Бостонском марафоне[58], предположив, что это подставные жертвы, нанятые правительством для участия в подобных событиях.

Джонс основывал свои аргументы на криминальных сводках, записанных видео, временны́х метках Google, аэрофотосъемке, фотографиях и т. д. Мнение Джонса подкреплялось фундаментальным недоверием к правительству и популярным СМИ, но его мнение формировалось исключительно на основе того, как он отбирал, упорядочивал и интерпретировал отрывки новостей и что, по его словам, эти отрывки указывали на реальный факт. Он считал, что его убеждения отражают реальный факт, как и отобранные им отрывки новостей.

Мы нечасто замечаем, что СМИ обрабатывают новость перед подачей её зрителям. Вместо этого мы склонны думать, что СМИ просто сообщают нам сухие факты. И мы критикуем СМИ за враньё, когда считаем, что они не представили нам факты, или когда они приводят альтернативные факты. Но что же такое факты?

Факты и СМИ

Философ Людвиг Витгенштейн написал: «Мир – совокупность фактов, но не вещей»[59]. Другими словами, мир и его содержимое неощутимы, пока не представлены нам как факт. Факты – это то, что можно однозначно и определённо утверждать о мире, это просто утверждения, фиксирующие исходную информацию о мире, это то, что либо произошло, либо не произошло. Я работала на своём ноутбуке этим утром, но технически это не факт, пока я не заявлю о нём как о факте.

Предполагается, что факты относятся к вещам, которые существуют в реальности и могут быть доказаны или опровергнуты. При этом интерпретации, эмоции и ценности отличаются от фактов. Они представляют собой не исходную информацию о мире, а то, как эта информация обрабатывается или оценивается нами, то есть это абстрактные суждения, личный опыт или лингвистические надстройки, а не действительная реальность.

Именно здесь с точки зрения риторики всё становится немного запутанным. Любой факт, например стрельба в начальной школе Сэнди-Хук, высадка на Луну или существование птиц, по своей сущности может быть опровергнут. Чтобы что-то стало фактом, оно должно обладать способностью быть подделанным или фальсифицированным в отличие, скажем, от ценностей, идеалов, убеждений, интерпретаций, историй, чувств, метафор, поэзии и т. д. Мы склонны судить о фактах как о вещах, являющихся правдой, которую можно доказать. Эффективный способ понять, является ли утверждение фактом, – это доказать его ложность[60]. Фактическое утверждение «Адам Лэнза вошёл в начальную школу Сэнди-Хук в 9:30 утра 14 декабря 2012 г.» может быть опровергнуто как ложное. С практической точки зрения это означает, что существует непреходящее и негласное понимание того, что факты можно опровергнуть.

Поэтому функция фактов в рамках риторики не такая, как вы о ней думаете, пусть это и звучит для вас невероятно и контринтуитивно. Мы склонны размышлять о фактах как о неоспоримых и неизменных вещах, которые вещественно существуют в мире. С научной точки зрения это может быть и так, но с точки зрения риторики дело обстоит иначе. Как только факты получают языковое воплощение, научный подход больше не работает. Факт достаточно опровергнуть один раз, чтобы он потерял статус факта в риторике[61]. Следовательно, чтобы стрельба в Сэнди-Хук казалась менее реальной, достаточно опровержения Алекса Джонса. Факты в реальности твёрдые и незыблемые, но факты в риторике шаткие и уязвимые.

Факты перестают быть фактами, как только кто-то ставит их под сомнение. Их легко превратить из неоспоримого аспекта реальности в нечто требующее доказательств в ходе спора, и это происходит независимо от того, верны или ложны сами факты. Отрицание факта подобно риторическому щелчку пальцев: достаточно лишь выразить сомнение, и наше восприятие реальности пошатнётся, что зачастую приводит к катастрофическим последствиям.

Нас удивляет, если не сказать шокирует, как ловко и повсеместно оспариваются, отрицаются и не принимаются во внимание факты, которые должны считаться неоспоримыми. Различие между тем, как мы думаем о фактах, и тем, как факты функционируют в риторике, объясняет, почему отрицание фактов имеет такую большую риторическую силу и почему существует множество случаев, аналогичных Сэнди-Хук. Подобные теории заговора наглядно демонстрируют уязвимость фактов. Здравомыслящие люди не сомневаются в фактичности фактов. Но одновременно они также должны понимать возможность их фальсифицируемости. Таким образом, по иронии судьбы именно фактичность фактов делает их риторически уязвимыми: как только человек сомневается в факте или оспаривает его правдивость, в риторике факт теряет статус «факта». Сам акт постановки факта под сомнение каким-то образом делает сомнение более обоснованным, чем заявленный факт.

То есть ключевой аспект риторического мышления – следить за отрицанием фактов. Ни одно утверждение, как крепко оно бы ни опиралось на факт, не застраховано от того, что не будет подвергнуто сомнению. Неизбежно кто-то поставит его под сомнение, и этого достаточно, чтобы даже самое правдивое утверждение утратило свой высокий статус факта. Таким образом, риторическое мышление заключается не столько в том, чтобы спросить, правомерно ли отрицание факта, сколько в том, чтобы заметить, какой сильный эффект оказывает отрицание факта.

Беспилотные летательные аппараты, используемые правительством для наблюдения за гражданами, расположились на рекламном щите[62]

Чтобы усомниться в том, что Земля круглая, достаточно, чтобы кто-то предположил, что это не так. Некоторые сомневаются в том, что теракты 11 сентября 2001 г. были совершены «Аль-Каидой», лишь потому, что кто-то задаётся вопросом, не было ли это делом рук американского правительства. Некоторые считают, что Барак Обама не родился в США[63], только потому, что кто-то предположил, что он родился на Гавайях. Хотя сами по себе факты могут отражать суровую правду реальности, когда они используются в риторике, они становятся мягкими и податливыми. Поскольку для того, чтобы факт утратил свой статус, достаточно просто поставить его под сомнение, теории заговора легко рождаются и распространяются. Как только это происходит, факты ускользают от нашего внимания, ведь они больше не кажутся реальными и надёжными. И до тех пор, пока они снова не обретут статус факта, их больше нельзя использовать в качестве неоспоримой основы для любого аргумента или позиции. Отсюда следует, что лучшая защита от отрицания фактов – это подвергнуть сомнению само отрицание. Один из важнейших вопросов, который мы можем себе задать: кто отрицает факты? И почему?

Если вы начнёте внимательно наблюдать за отрицанием факта, то заметите, что оно происходит по предсказуемой схеме. Как правило, одним из двух способов: через противопоставление и через утверждение. Люди либо говорят, что факт противоречит другим фактам, либо приравнивают его к чему-то, что является утверждением без доказательств. Именно так поступил Билл Кейсинг в 1976 г. Он представил всевозможные противоречащие альтернативные факты (например, несоответствия и аномалии на фотографиях), которые ставили высадку на Луну под сомнение, и обосновал, почему Соединённые Штаты были вынуждены сделать «заявление» о высадке на Луну: чтобы одержать верх над Советским Союзом. Так же поступил и ведущий Infowars Алекс Джонс: он заявил, что «факт» стрельбы противоречит другим «фактам» и является частью продуманной лжи правительства США с целью принять более строгие законы об оружии. Джонс заключил:

Друзья, у нас есть видео Андерсона Купера[64] на фоне голубого экрана. Его нет на городской площади. Мы видим, как люди подходят и смеются, а затем фальшиво плачут. Мы видим актёров, которые исполняют роли разных людей. Я посмотрел запись, и это, несомненно, подлог. Актёры. Манипуляция. И они были пойманы на лжи. И они заранее готовились к своей роли[65].

Находя противоречия с другими «фактами»: на кончик носа Андерсона Купера наложили фильтр, что Джонс принял за доказательство постановочного интервью, снятого перед голубым экраном, – и рассматривая съёмку как акт обмана, а не отчёт о событии, произошедшем в реальности, Джонс лишает факты их фактического статуса. Именно так работает отрицание фактов. Те, кто отрицает факты, часто прибегают к методами, целью которых является изменить отношение людей к реальной ситуации. Если вы хотите опровергнуть факт, усомнитесь в нём.

До тех пор пока его теория не рухнула, Джонс использовал силу несоответствий, чтобы убедить людей вроде членов моей семьи в том, что он обладает неограниченным доступом к правде. Как обычно, мои споры с отцом и остальной семьёй ни к чему не привели, и мы достигли détente[66] только тогда, когда полностью отказались от разговоров на эту тему.

Но что, если бы мы с семьёй твёрдо решили уладить наши разногласия? Что нам нужно было бы сделать? Отправиться всей семьёй в город Ньютаун, штат Коннектикут. Поговорить со свидетелями, которые видели нападение, или с родителями, чьи дети учились в школе. Побеседовать с полицейскими и спасателями, которые первыми прибыли на место происшествия, или с врачами, которые безуспешно пытались спасти жизни детей. Обратиться в полицейский участок и попросить их предоставить нам доступ к полицейским отчётам. Вышли бы мы из тупика? Не думаю. Почему?

Даже если бы мы сели в самолёт и отправились в город Ньютаун, чтобы поговорить с работниками больницы или очевидцами, нам всё равно пришлось бы интерпретировать чужие слова, а также официальную документацию. Результатом любого нашего расследования в конечном счете стали бы собранные материалы и данные. А далее мы должны бы были решить, являются ли они отражением реальности или чем-то совершенно иным. Вы, наверное, понимаете, к чему я клоню. Мы попытались бы разобраться в нюансах того, как СМИ освещают происшествие, обратившись к ещё большему количеству информации: стенограмме звонков в службу спасения «911», интервью, отчётам, больничным записям, фотографиям и т. д. Когда Горгий говорил, что язык не равен вещам, он имел в виду именно это. Мы считаем, что язык – это средство передачи реальности; но пытаясь проникнуть в сущность этого средства и добраться непосредственно до реальности, мы не находим ничего, кроме языка, в котором ещё сильнее застреваем.

Слово «средство» произошло от слова «среда» как окружение, пространство существования или вещество, материал, носитель определённых свойств, отсюда наше представление, что оно является промежуточным звеном между нами и правдой, миром или реальностью, ступенькой между фактами и нашим восприятием. Теоретически существует важное различие между первичными и вторичными источниками. Интервью с очевидцами, полицейские протоколы, больничные карты, стенограммы телефонных разговоров и т. д. считаются первичными источниками, поскольку, фигурально выражаясь, находятся в одном шаге от реальности. Журналистские репортажи – это вторичные источники, потому что между ними и реальностью как минимум два шага: репортаж всегда опирается на первичные источники, например полицейские отчеты. Но это различие стирается, потому что в наши дни первичные и вторичные источники расцениваются как равноценные средства распространения информации, атакующие нас одинаково яростно с экранов наших гаджетов. Стенограмма звонка пострадавшего в службу спасения «911», журналистский репортаж и опровержение Алекса Джонса – всё на одном экране. Смотрим ли мы новостной репортаж о происшествии, в одном случае, или читаем стенограмму судебного заседания и полицейский протокол – в другом, – мы получаем доступ к реальности с помощью разных средств хранения данных. Подобная неограниченная доступность лишь питает наши предубеждения и не сообщает нам то, что, по нашему мнению, должна: данные, сырые факты, правду.

Так, в поисках правды мы находим лишь больше новых и разных источников информации. Один тип промежуточного звена (видеосюжеты, новостные репортажи, записанные интервью, видео на YouTube) заменяет другой (стенограммы, звонки в «911», интервью в прямом эфире, официальные документы). Мы никогда не сможем полностью избавиться от этого промежуточного звена, непримиримо стоящего между нами и реальностью.

Это версия 2.0 проблемы, которую Горгий описал много веков назад. Хотя он убедительно продемонстрировал, как слова относятся к другим словам, наше представление, будто язык отражает реальный мир (и отсутствие понимания, что подобное представление у нас существует), делает нас особенно уязвимыми для влияния, которое отрицание фактов оказывает на нас. Наша уверенность в том, что СМИ описывают реальность, усиливает этот парадокс. Наши предположения о правде складываются в герменевтический круг, который, если мы его не осознаем, отдаляет от нас эту правду, а наш герменевтический круг о СМИ, то есть наша слепая вера в то, что СМИ просто и ясно передают реальность, делает эту реальность недосягаемой. Хотя язык описывает для нас мир, бывает трудно определить, какой «мир» существует по ту сторону языка.

Путаница в жанрах

Влияние герменевтического круга не всегда позволяет осознать посредническую роль СМИ. Под СМИ мы чаще всего подразумеваем то, что когда-то обозначалось словом «новости» или «пресса». И все же термин СМИ относится ко многим вещам, которые, возможно, имеют мало общего с новостями и даже друг с другом, кроме какого-то поверхностного сходства. Тот факт, что большинство людей сегодня полагаются на социальные сети как на основной источник новостей, только усложняет проблему. Средств массовой информации слишком много, при этом, с нашей точки зрения, даже разные СМИ могут использовать одинаковые способы передачи информации. Использование одного термина для обозначения совершенно разных явлений создаёт ошибочное впечатление, что они принадлежат к одному жанру.

Разные форматы новостных сообщений зачастую воспринимаются как эквиваленты, так как их формальные черты укладываются в один определённый жанр. Приведём пример. Сравните снимки экрана CNN (вверху), сайта Роджера Стоуна[67] Stone Cold Truth (в середине) и леворадикального новостного сайта HuffPost (внизу).

CNN, Stone Cold Truth и HuffPost в октябре 2017 г.

Сколько общих черт у этих изображений? Их заголовки сформулированы одинаково и относятся, хотя и с разных точек зрения, к одной и той же теме. Вверху располагается поле с названием новостного издания, выровненным по левому краю, под ним или на нём расположены названия рубрик. Указаны дата и имя автора статьи. Все три были опубликованы в один день. Практически по центру двух сайтов размещена фотография (фактически одна и та же), а ссылки на другие новости идут по правой стороне страницы. В верхней части страницы находятся строка поиска, кнопка «Поделиться» и иконки социальных сетей.

Подобная схожесть форматов разных СМИ заставляет обычного человека не заметить очевидный факт: это совершенно разные вещи – новости и не-новости. В новостях указано имя журналиста, написавшего материал, и дана ссылка на его биографию и другие работы. Авторство не-новостей обычно приписывается некоему «редактору» или самому сайту (например, Infowars.com) – как будто сайт сам написал статью! Заголовки новостей сформулированы как сообщение о некотором произошедшем факте. Не-новостные заголовки «говорят» нам, что думать о случившемся. Заголовок на сайте Роджера Стоуна смещает акцент с простого обещания публикации «документов об убийстве», о котором говорится на сайте CNN. Подобно ему, HuffPost подчёркивает «запрет» Трампа, перенаправляя наше внимание от раскрытия информации к тому, что было сокрыто. Не-новостной «заголовок» сайта Infowars о стрельбе в школе Сэнди-Хук гласит: «Насилие на телевидении и в видеоиграх стало причиной бойни в Сэнди-Хук». Такой заголовок сразу предлагает интерпретацию не только самого события, но и его причины, а также указывает читателю, как следует думать о событии.

Итак, многие интернет-СМИ копируют форматы серьёзных новостных изданий, что создаёт убеждение, будто они публикуют настоящие «новости». Подобное копирование отвлекает наше внимание от того факта, что эти «новостные» порталы выполняют совершенно иную функцию, нежели сообщение новостей, – они «говорят» нам, что думать о случившемся и как на него реагировать[68].

Древние риторы имели схожее понимание жанров: они группировали высказывания в зависимости от цели или задачи, а не от поверхностных характеристик. Для них внешний образ риторики был менее важен, чем влияние, которое она оказывает на мир. Именно поэтому античные риторы делили искусство произносить речи на жанры – те, которые пытаются заставить людей вынести определённое решение (судебная и совещательная риторика), и те, которые этого не делают (эпидейктические речи, то есть торжественные). Если целью риторики было повлиять на суждение слушателя, то речь должна была касаться либо прошлых действий, либо будущих решений. Таким образом, речи, произносимые в судах, были отнесены к жанру судебной риторики не на основании стилистических особенностей юридической аргументации, а скорее потому, что их конечная цель заключалась в формировании у слушателя представления о том, что произошло в прошлом, например действительно ли Сократ развратил афинскую молодёжь[69]. Они не могли побывать в прошлом, поэтому задача языка – оживить прошлое таким образом, чтобы одно суждение преобладало в умах слушателей над другим. Точно так же речи, произносимые в собрании, относились к совещательной риторике не из-за клишированных способов аргументации, а потому что были направлены на то, чтобы побудить слушателя вынести определённое решение о будущем действии, например послать ли корабли на Сицилию. Они не могли перенестись в будущее и узнать, чем обернётся решение, поэтому язык должен был донести до них будущее так, чтобы они с большей вероятностью приняли решение в пользу нужного варианта действий. А речи, в которых вообще не было суждений, эпидейктические речи, были призваны развлечь аудиторию и вызвать у неё эмоции, либо восхваляя, либо порицая кого-то или что-то, как, например, дифирамбы Горгия в адрес Елены. В этом случае слушатели могли расслабиться, ведь на кону стояло гораздо меньше. То есть жанры определялись тем, чего ритор или оратор пытался добиться от аудитории. Отнесение речей к разным жанрам у древних греков должно было помочь аудитории более осознанно и критически относиться к тому, что ритор просит их думать и делать. Риторическое мышление побуждало слушателей скептически анализировать конечную цель риторики, а не принимать чужую точку зрения.

В отличие от древних греков, мы путаемся в жанрах, что и вызывает отчасти проблемы с определением правды. Мы не осознаём, что современные массмедиа – это большой и запутанный клубок, состоящий из блогов, социальных сетей, веб-сайтов, газет, журналов, мнений случайных людей, книг, написанных экспертами, и пр. Тенденция объединять различные источники и средства массовой информации в один жанр из-за схожести их поверхностных характеристик побуждает нас забывать о многочисленных различиях, которые скрываются в глубине. Новости становятся неотличимыми от не-новостей. Репортаж об изготовлении обуви из кожи неотличим от яростной тирады на политическую тему. Экспертный анализ во всём похож на мнение «какого-то мужика». Источники, интерпретирующие реальность через собственную толстую герменевтическую линзу, якобы просто демонстрируют факты. И самое главное, мы не замечаем, как эти совершенно разные типы массмедиа пытаются добиться от нас совершенно разных вещей.

Мы забываем, что существует большая разница между журналистскими коллективами, которые делают всё возможное, чтобы увязать свои слова с реальным миром, и другими формами массмедиа, например площадками медийных знаменитостей, взять хоть человека, который был арестован, обвинён в препятствовании правосудию, даче ложных показаний и подкупе свидетелей; или другого, которого признали ответственным в клевете в адрес семей жертв из Сэнди-Хук; или просто богатую наследницу огромного состояния. Не-новостные издания могут практически во всем подражать настоящим новостным изданиям, однако они не соответствуют им в фундаментальных аспектах: спонсорство, профессиональные стандарты для авторов, опыт и подготовка журналистов, количество присуждённых им Пулитцеровских премий[70], редактура материалов, нормы этики и честности, количество времени, затрачиваемого на написание материала, процесс проверки источников и многое другое.

Если мы рассматриваем какой-то новостной портал как источник достоверной информации и настоящих новостей, нам следует поинтересоваться, есть ли у него понимание, что такое новость. Если портал не заявляет о своих этических стандартах или журналистской честности, то вполне возможно, что их попросту нет. Отсутствие подобных заявлений может свидетельствовать о том, что портал считает честность, надёжность источников, проверку фактов и даже саму правду минимально важными. Хотя наличие такого заявления не гарантирует достоверности и точности фактов, оно даёт нам представление о том, как данная медиаплощадка относится к правде. Журналистские стандарты и требования призваны укрепить качество репортажей и избежать предвзятости. Другими словами, их цель – повысить осведомлённость о влиянии герменевтического круга, то есть предубеждений, которые неизбежно возникают в процессе любого восприятия информации.

Как мы уже знаем, понимание происходит на основе ранее сформированных мнений. Смысл осознания герменевтического круга заключается в лучшем понимании того, как предварительно составленные мнения окрашивают новое понимание, при этом мы должны отдавать себе отчёт в том, что полностью выйти за пределы круга невозможно. Журналистские стандарты управляют герменевтическим кругом, помогая журналистам понять, как их предубеждения и предпочтения влияют на репортаж, дабы сделать его добротным и честным, ведь журналисты, как и мы с вами, видят мир со своей колокольни. Иными словами, существует принципиальная разница между новостными порталами, которые следуют строгим процедурам, чтобы язык материала как можно объективнее описывал реальность, и теми, которые, подобно Горгию, позволяют ему свободно «креативить». Возможно, существуют и такие массмедиа, которые хотят полностью оторвать язык от реальности. Если какое-либо СМИ не стремится к достоверности и объективности, возможно, оно преследует иные цели, чем доносить до аудитории «факты».

Моего отца и, вероятно, многих других людей, похожих на него, разница в жанрах никогда не волновала. Вместо того чтобы пытаться увидеть разницу между различными формами СМИ и их подходом к правде, он предпочитал проводить жанровое различие между тем, что он называл трендовыми СМИ, и их альтернативой. Для него это различие было важным, поскольку он считал, что трендовые СМИ имеют либеральный уклон, в то время как альтернативные порталы, не подчиняющиеся контролю со стороны какой-либо организации, не стараются соответствовать либеральной точке зрения, которая (как он часто утверждал) диктует повестку. Подобно тому как в риторике сомнение в факте имеет большее влияние, чем сам факт, так и причисление источника информации к «альтернативным» каким-то образом делает его более надёжным, поскольку он находится за пределами мейнстрима. И поэтому мой отец выбирал источники, которые он считал надёжными именно потому, что они были созданы людьми, придерживающимися политической позиции и мировоззрения, сходных с его собственными. Поскольку мой отец не доверял либеральным идеалам, он не доверял и новостям либеральных СМИ. По его мнению, их репортажи были средством продвижения либеральной идеологии. Он придерживался консервативных идеалов и, что вполне понятно, был более склонен доверять новостям из источников, разделявших эти идеалы.

На другом конце политического спектра дела обстоят не лучше. Большинство людей тяготеют к источникам новостей, которые, как им кажется, разделяют их взгляды на политику. Конечно, некоторые новостные издания имеют лучший послужной список, чем другие, но, как правило, это не главная причина, по которой мы доверяем одному источнику, а не другому.

Поразительно, каким эффективным средством риторики стала идея о предвзятости СМИ, распространившаяся в последние несколько десятилетий. В середине XX в. словосочетание «предвзятость СМИ» практически не существовало в массовом сознании, но частота его использования резко подскочила в период с 1996 по 2006 г., который случайно совпал с первым десятилетием существования любимого новостного канала моего отца Fox News. Мой отец смотрел Fox News, потому что считал, что его «честная и умеренная» подача консервативной точки зрения является необходимым противовесом «либеральной предвзятости» остальных СМИ.

Это умная риторическая стратегия со стороны Fox News, и она в значительной степени объясняет, почему у Fox News самые высокие рейтинги среди всех новостных информационных каналов с 2015 г. Если вы сможете убедить свою аудиторию в том, что другие источники новостей предвзято относятся к её социально-культурной группе, то сможете добиться её доверия. Разжигая подозрение в «предвзятости других СМИ», Fox News гарантировал себе успех. Посмотрите сами, насколько малоупотребимым было словосочетание «предвзятость СМИ» до 1980-х гг. и насколько часто встречаемым оно стало в конце 1990-х, после создания Fox News.

Статистика популярности словосочетания «предвзятость СМИ» по версии Google Ngram Viewer

Нам никуда не деться от следующей закономерности: сознательная попытка избежать предвзятости СМИ может привести к тому, что вы станете жертвой собственной предвзятости. Вы просто будете поощрять предубеждения, которые вам ближе, а не стараться от них избавиться. То есть вы будете стараться удержаться в своём герменевтическом круге, вместо того чтобы критически проанализировать то, как он влияет на ваши взгляды.

Неудивительно, что исследование, проведённое в 2022 г., показало, что взгляды и мировоззрение зрителей, которые на месяц прекратили смотреть Fox News и стали смотреть CNN, изменились[71]. Все участники исследования, которые ранее придерживались твёрдых республиканских взглядов, начали осознавать, как Fox News влиял на их взгляды, благодаря тому, что сравнили его с другим источником. Эти результаты применимы не только к Fox News. Многие из нас предпочитают потреблять контент, созданный людьми или организациями, которые разделяют или подтверждают наши взгляды на мир, или теми, кто кажется нам «беспристрастным» исключительно потому, что мы разделяем их мировоззрение и, как следствие, не замечаем явных искажений фактов в их репортажах или новостных сообщениях. Но обнаружить, что The Guardian относится к качеству редактуры серьёзнее, легче, если изучить материалы, скажем, The New York Times. Без сравнения невозможно осознать, что СМИ не просто являются посредниками между нами и реальностью. В некоторых случаях они сознательно стремятся повлиять на то, что мы думаем и чувствуем и как поступаем.

Стоит сгруппировать разные СМИ не по внешнему сходству, а по тому влиянию, какое они хотят оказать на нас, и мы лучше поймём, что они относятся к совершенно разным жанрам[72]. Один из способов сознательно подойти к выбору СМИ – обратить внимание на их язык. Используют ли они язык, апеллирующий к ценностям, или нейтральный язык? Описывают ли они в своих репортажах эмоции, такие как гнев или возмущение, или пытаются их вызвать? Оставляют ли они эмоции в стороне и просто описывают событие? Каков их общий тон? Объективный, искренний, прямолинейный? Или насмешливый и ехидный? Может, они сосредоточиваются на основной проблеме, о которой пишут, или привлекают внимание к сопутствующим темам, чтобы сместить акценты? Ответы на подобные вопросы прольют свет на многое.

Заголовок: «Эксперты утверждают, что насилие на телевидении и в видеоиграх стало причиной трагедии в школе Сэнди-Хук». Интернет-сайт Infowars, 22 декабря 2014 г.

Интернет-сайт Infowars внешне имитирует новостной портал: крупные заголовки, фотографии, иллюстрирующие содержание статей, и слова типа «экстренные новости» и «главные события» в строке навигации. И всё же, если присмотреться к формулировкам «репортажа» Джонса о Сэнди-Хук, становится ясно, что он освещает историю не так, как это сделал бы профессиональный репортер. Скорее речь идёт о «правительственном фарсе и попытке использовать стрельбу в Сэнди-Хук, чтобы всеми правдами и неправдами разоружить американский народ с помощью манипуляций, и о том, как СМИ нас обманывают»[73]. Очевидно, что это не освещение реальных происшествий с точки зрения журналистики. Язык, который апеллирует к жизненным ценностям, говорит аудитории не только что думать, но и что чувствовать, в том числе по отношению к номенклатурным СМИ, к которым Infowars себя не относит.

Непонимание, что разные массмедиа принадлежат к разным жанрам, делает факты уязвимыми и, в свою очередь, усложняет поиск правды. Всеобъемлющий термин «массмедиа» нивелирует чрезвычайно важные различия между новостями и не-новостями, относя их к разным видам в пределах одного рода. Более того, когда мы считаем, что единственное отличие заключается в том, что одни – мейнстрим, а другие – альтернатива мейнстриму, мы впадаем в заблуждение, что последние лучше или заслуживают большего доверия, поскольку имеют смелость усомниться в доминирующем мнении, не завязли в идеологии определённой политической партии и закостенелых мнениях мейнстрима и не подчиняются строгим правилам иерархии журналистской братии.

Большинство из нас согласится с тем, что честность, надёжность источников, проверка достоверности и верифицируемость не являются второстепенными. Более того, они имеют огромное значение. Конечно, те, кто считает политические убеждения важнейшим критерием при выборе источников новостей, игнорируют эти вещи. Когда мы ставим наши политические взгляды выше правды и честности, мы даже не задумываемся, как предпочитаемые нами источники новостной информации относятся к правде и честности, ведь «верная идеология» – это единственное, что мы принимаем во внимание. Другими словами, единомыслие ценится нами выше, чем точность или истина. Хотя источник новостей может разделять наше мировоззрение, у него могут быть совершенно иные представления о честности и правде. Об этом стоит задуматься, ведь наши представления о мире состоят из той информации, которая поступает из выбранного нами СМИ.

Когда мы используем политические взгляды в качестве главного критерия при выборе новостных каналов, мы перестаём учитывать гораздо более важные критерии: опыт и мастерство авторов новостей, затраченные время и усилия, скрупулёзность, с которой был собран материал, и влияние новостей на наше восприятие. Всё это – инструменты, которые использует журналистика с целью приблизиться к объективности. Хотя журналисты не могут полностью избавиться от ограничений собственной точки зрения, своего герменевтического круга, они должны следовать журналистской этике и стандартам. Когда мы заменяем все эти важные и полезные стандарты правды единственным требованием, чтобы источник новостей разделял наше идеологическое мировоззрение, мы как будто намеренно пренебрегаем правдой в пользу идеологии.

Как сказал Горгий: «Бытие не может материализоваться, пока оно не задействует мнение, а мнение недостоверно, пока не задействует бытие»[74]. Иными словами, мир не существует для нас, если он не опосредован языком и не сформулирован в виде высказывания. Но из-за этой посреднической роли, а также из-за расстояния, разделяющего язык и мир, язык порождает скорее мнения, чем знания. Словам трудно охватить мир, чтобы его можно было познать, несмотря на нашу убеждённость в обратном. Наш герменевтический круг не позволяет нам увидеть это ограничение языка, и мы принимаем мнения, которые он производит, за истинное знание о фактах мира. Попытки отрицать факты Горгий воспринимал однозначно: «То, что ты не обладаешь знаниями о том, о чём рассуждаешь, – это очевидно. Ты обладаешь точкой зрения. А ведь все люди имеют точку зрения, и ты ничем не мудрее других в этом отношении»[75].

Возможно, Горгий хотел продемонстрировать, насколько факты отличаются от того посредника, который их передаёт, и, следовательно, насколько знание отличается от мнения. Но не этим он известен потомкам. Сегодня его вспоминают как человека, ответственного за гибель Афин, причину провала первой в мире демократии и одного из печально известных ораторов, эксплуатировавших пропасть между языком и миром с целью заставить людей думать и делать то, что не соответствует их интересам. Он вошёл в историю как один из самых двуличных шарлатанов всех времён, создатель такой риторики, о которой один античный автор сказал: «Вид красноречия, вызывающий пошлый хохот молодёжи, но в действительности лишь бессовестная болтовня; последователи Фрасимаха и Горгия использовали этот стиль и ошибочные аргументы»[76]. Или как писал комедиограф Аристофан:

Есть в мире плутовская раса,

Промышляющая своими языками.

И жнут, и пашут они своим словом,

И слово же их обращает в сикофантов[77].

О, варварское племя,

Племя Горгиев…

Когда их в жертву наконец-то принесут повсюду,

То первым делом вырежут их языки[78].

Правды ради стоит сказать, что Горгий предупреждал афинян. В конце концов, он без обиняков сказал им, что может использовать слова, чтобы сделать людей своими рабами, и даже продемонстрировал, как его сила отрицания фактов способна заставить их поверить в то, что, как они прекрасно знали, совершенно не соответствует действительности. Несмотря на предупреждение, афиняне дали себя обмануть. Он предоставил им все необходимые инструменты, чтобы те скептически отнеслись к его риторике, но они сознательно предпочли не использовать их.

Алекс Джонс – софист другого рода. Когда, давая показания в суде, Джонс наконец признал, что ошибался насчёт Сэнди-Хук, стало ясно, что он гораздо хуже Горгия осознает разрыв между языком и реальностью[79]. По его мнению, именно СМИ заставили его поверить в неправду. Они породили «аномалии», о которых он считал нужным сообщить общественности. «Мы ориентировались на сообщения в новостях и на других людей, которые проводили расследования. Мы сами не расследовали стрельбу в Сэнди-Хук». Он признался в том, что ошибался, но настаивает, что руководствовался благими намерениями. «Я делал это из чистых побуждений, – утверждал Джонс. – Я не обманывал людей специально»[80]. Другими словами, Джонс гораздо хуже Горгия и, вероятно, гораздо хуже своей аудитории понимает разницу между фактами реальности и языком, передающим эти факты. Возможно, он, бедный, просто запутался в тонкостях разных жанров.

Теории заговора возникают из-за этой пропасти между языком и реальностью. Они нагнаиваются и растут в среде, где отрицание фактов влияет на наше восприятие и где многие не понимают разницы между новостями и не-новостями. Если бы аудитория Джонса всегда была начеку и замечала, когда кто-то отрицает очевидные факты, если бы она понимала, насколько непринуждённо языковые трюки меняют реальность, и если бы увидела, что бо́льшая часть СМИ не сообщает новости – и не собирается! – а лишь говорит людям, что думать, как действовать и что чувствовать, что бо́льшая часть СМИ – это мнение «какого-то мужика» (пусть и разделяющего её политические взгляды) и отрицание реальности, то, вероятно, она причинила бы гораздо меньше вреда, прежде чем Джонс в конце концов признал, что был не прав. И если бы аудитория увидела, что Джонс всего лишь «какой-то мужик», который изобретает «новости» и зарабатывает астрономические суммы на людях, которые принимают его не-новости за новости, возможно, абсолютная неправда Джона не смогла бы играючи ввести её в заблуждение.

Глава 3. Как риторика формирует реальность

Протагор о том, на что способен язык

Когда-то смертных существ не существовало, были только боги. И вот однажды боги создали всех смертных: рыб в море, птиц в воздухе и животных на земле.

Смертные животные нуждались в защите от опасностей, поэтому боги решили наделить их различными качествами и средствами для защиты: шубами от холода, копытами от неровностей земли, когтями и клыками для борьбы с агрессорами, крыльями для спасения от хищников и т. д. Боги поручили двум братьям распределить эти качества среди смертных: Эпимете́ю (чьё имя буквально означает «думающий после») и Промете́ю («думающий заранее»).

Эпиметей, не думая о будущем, как следует из его имени, раздал эти дары богов так быстро и бездумно, что, когда пришло время людей, им ничего не досталось. Так и остались мы, люди, без крыльев, когтей и копыт. Тогда Прометей придумал: он украдёт у богов огонь и разум. Способность использовать интеллект для получения огня (и множества других вещей) стала отличительной чертой людей. Там, где другие животные используют перья, клыки и мех, люди будут применять свой ум и ноу-хау.

Извините, что прерываю рассказ, но вы замечали, что когда кто-то рассказывает историю, она способна захватить вас целиком и полностью? Иногда во время длинной речи или, скажем, скучной лекции оратор вдруг рассказывает историю, и это самая запоминающаяся часть того, что он говорит. Истории остаются с нами.

Вы, вероятно, уже слышали о Прометее. Но, возможно, не знали, что источником одной из версий мифа о Прометее был софист. Софист Протагор был ещё более грозным, уважаемым и влиятельным, чем Горгий. Он пользовался огромной популярностью среди богатейших афинян, которые отчаянно пытались научиться делать то, что умел Протагор: удерживать внимание аудитории и держать её в оцепенении, чтобы они верили ему и делали то, что он говорит. Как вы уже поняли, он был очень хорошим рассказчиком.

Протагор знал, что истории могут быть более убедительными, чем просто аргументы, потому что в мире неопределённостей, где порой трудно понять, что является правдой, рассказы успокаивают нас, дают какую-то стабильность, за которую хочется зацепиться. Истории упорядочивают беспорядочный мир. Они делают его более понятным для нас, отсеивая некоторые черты реальности и выделяя другие, чтобы сфокусировать на них наше внимание. И пока наше внимание сосредоточено в одном месте, мы не замечаем, как история незаметно меняет наш взгляд на мир. Мы настолько поглощены, что не видим, как история влияет на наше восприятие, а думаем только о том, что произойдёт дальше или чем всё закончится. (А заканчивается она, между прочим, плохо: в отместку Зевс приковывает Прометея к скале и каждый день орёл выклёвывает его печень, которая отрастает снова, чтобы на следующий день быть съеденной.)

Протагор рассказал историю о Прометее во время спора с Сократом. Спор, если вам интересно, шёл о том, можно ли научить людей добродетели, или как быть хорошими гражданами. Сократ утверждал, что научить добродетели невозможно, потому что она врождённая: ты либо рождаешься с ней, либо нет. Протагор утверждал обратное: доброте можно научить любого, и, что ещё важнее, ей может научить сам Протагор!

Какое отношение к этому аргументу имеет история о Прометее? Общая идея заключалась в том, что поскольку Прометей украл разум и подарил его нам, мы можем использовать этот божественный огонь для приобретения новых навыков и способностей, которые не являются для нас врождёнными. А значит, мы можем приобрести и такое свойство, как добродетель. Так, в противовес Сократу, который считал, что добродетель – это черта характера, а не способ себя вести, Протагор утверждал, что это инструмент, которым люди могут научиться пользоваться.

Но что такое добродетель – черта характера или тип поведения? В чём разница между ними? Доказывает ли история о Прометее что-либо на самом деле? Это те вопросы, которые могут возникнуть как реакция на аргумент Протагора. Но не возникли по той простой причине, что рассказ отвлёк внимание слушателей от подобных вопросов. Рассказ не требовал доказательств; он должен был лишь дать им мир, который их увлечёт, и в контексте рассказа суть будет казаться доказанной. Если ему удавалось увлечь слушателей своим рассказом, он мог повлиять на их восприятие мира, в том числе и на точку зрения о добродетели. Протагор рассказывал увлекательную историю, которая влияла на то, как аудитория видела «реальность», о которой якобы спорили Протагор и Сократ. Мы в соответствии с человеческой природой считаем, что язык передаёт реальность, но Протагор стремился обратить наше внимание на то, как истории помещают между нею и нами фильтр. Именно в этом заключается риторическая сила историй: они формируют наше восприятие и понимание реальности, как будто мы смотрим на неё сквозь фильтр, высвечивающий одни аспекты и скрывающий другие.

Мнение Протагора о важности хорошей истории имело веские причины. Горгий славился тем, что мог придумать аргумент на любую тему, а Протагор был знаменит умением разрушить любой аргумент, независимо от темы и оппонента. Протагор был мастером противоречия, и для него это мастерство не просто выражалось в риторической виртуозности. Оно было связано с тем, как он видел мир. Если Горгий сомневался в способности языка создавать истинное знание из-за оторванности языка от физического мира, то сомнения Протагора были следствием теснейшей связи языка с физическим миром. По этой причине риторические приёмы, такие как вплетение историй в речь, приобретают особую важность.

Идея о том, что язык встроен в физический мир, вызывает у нас недоумение, потому что для нас язык представляет собой мир, простой и понятный. Для Протагора всё было не так просто, и чтобы понять, как он относился к языку, нужно знать, что Протагор был не только софистом и ритором. Он был ещё и учёным. Протагор твёрдо верил в нестабильность материального мира. Он был последователем научной точки зрения, согласно которой всё находится в состоянии вечного изменения и текучести. Он был согласен с Гераклитом: нельзя дважды войти в одну и ту же реку, потому что она постоянно находится в движении. Последователи Протагора утверждали: ты не можешь войти в реку даже один раз, поскольку не существует ничего настолько стабильного, что можно было уверенно обозначить как «ты» или «река». Ничто никогда не остаётся абсолютно неизменным в течение любого отрезка времени. Хотя кажется, что мир стабилен, на самом деле он постоянно меняется. Не только природа находится в состоянии постоянной трансформации, но и наше восприятие мира и высказывания о нём. Они меняются от одного момента к другому. В один день брокколи кажется нам отвратительной, а в другой мы с удовольствием едим её на обед. Восприятие различно и у разных людей: 24 °C для меня вполне комфортны, а моему другу душно.

Поскольку и мир, и наши представления о нём постоянно меняются, любые окончательные утверждения о мире, подразумевающие его неизменность, неизбежно окажутся ложными. Я говорю: «Брокколи – это вкусно!», а Протагор ответил бы: «Для кого? В какой день? В каком отношении?» Или: «В квартире холодно!» – «Кто так считает? В какое время суток? По сравнению с чем?» Взгляд Протагора на мир объясняет, почему он был таким виртуозом противоречия. Какой бы аргумент ни приводил человек, предмет этого аргумента неизбежно находится в состоянии изменения. Это означает, что любая позиция может быть опровергнута или поставлена под сомнение противоположным аргументом.

Обратите внимание, что это не похоже на то, как Горгий использовал противоречие. Противоречия Горгия демонстрировали, насколько эффективно язык создавал впечатление присутствия знаний там, где их нет, дабы выявить неизбежную пропасть между языком и миром. Протагор же использовал противоречие, чтобы показать: язык, как и мир, переживает аналогичный процесс текучести и изменчивости. А истории занимают противоположную позицию по отношению к текучести и изменчивости физического мира.

Две самые озадачивающие максимы Протагора: по каждому вопросу есть два аргумента, противоположных друг другу, и противоречие невозможно, – напрямую относятся к противоречию. Одна максима утверждает, что противоречие неизбежно, а другая – что оно невозможно, и этому есть научное объяснение. Природа языка заключается в том, чтобы создавать впечатление, что мир не находится в постоянном изменении, что он стабилен. Таким образом, цель противоречия – использовать язык для дестабилизации языка, чтобы дать понять, что во Вселенной нет полностью стабильной субстанции. Если вся материя находится в состоянии изменения и если язык является частью этой материи, из этого неизбежно следует, что язык тоже подвержен тому же процессу трансформации.

Протагор также утверждал, что может «улучшить любой слабый аргумент». Что он имел в виду? Он мог научить людей сделать так, что слабый аргумент победит более сильный? Или он мог улучшить слабый аргумент, противопоставив его более сильному, подобно тому как слабый спортсмен может стать лучше, соревнуясь с более опытным противником? Или и то и другое? Ответ: всё вышеперечисленное. Протагор имел в виду, что может улучшить плохие или слабые аргументы, используя их в дискуссии против сильных, но делая это правильно, так что они будут казаться хорошими или разумными. Ведь даже слабый аргумент может помешать сильному аргументу утвердиться в качестве постоянного и неоспоримого представления о мире. В мире постоянной текучести и меняющихся представлений, где «холодное нагревается, горячее охлаждается, влажное сохнет, иссохшее орошается»[81], противоречие позволяет языку соответствовать миру.

Это сложное понимание изменчивого мира и его связи с языком – именно то, что делает истории такими важными, и Протагор знал об этом. В мире, который вечно меняется, а наши представления о нём постоянно трансформируются и смещаются, истории дают нам временное убежище, временный мир, построенный из слов, – тот, который может укрыть нас от неумолимого потока нашего восприятия и неостановимого хода времени. Среди этого потока и движения неопределённости, где, по словам Шекспира, «чёрное – это белое», истории представляются домами, у которых стены состоят из слов, они дают нам кратковременное ощущение уверенности в том, что всё может оставаться стабильным достаточно долго, чтобы мы успели постичь и понять это. Это и придаёт историям огромную убеждающую силу.

Проблема возникает, когда мы принимаем их относительно устойчивый фасад реальности за саму реальность. Как мы уже видели, мы не имеем прямого доступа к правде и реальности. Они всегда должны быть каким-то образом опосредованы (через язык, отчёты, видеоматериалы, иллюстрации, официальные записи и т. д.). И это вовсе не препятствие, а базовое условие мышления и восприятия. Считать препятствием то, что реальность так или иначе проходит через язык, всё равно что считать препятствием зрение, потому что оно создаёт образ объекта, который воспринимает наш мозг, вместо того чтобы поместить физический объект непосредственно в наш мозг. Вопрос не в том, как обойти этап восприятия; вопрос в том, чтобы обратить внимание на процессы данного этапа: что остаётся после него, а что отсеивается.

Тогда мы начнём замечать определённые закономерности. Когда реальность фильтруется в нашем восприятии или мы пытаемся её отфильтровать для другого человека, это, как правило, происходит в форме истории. Конечно, эти истории зачастую отличаются от историй Протагора.

Расскажите мне историю

В годы после Второй мировой войны критик риторики Кеннет Бёрк выдвинул тезис о необходимости анализа историй, которые рассказывают люди, чтобы понять, как они преобразуют реальность. Он считал, что тщательный анализ риторики Гитлера, да и вообще любой риторики, мог бы предотвратить его катастрофический приход к власти. Метод анализа историй, состоящий из пяти частей (который он назвал пентада), был попыткой Бёрка изучить «основные хитрости, которые люди используют в разных формах сознательно или бессознательно, чтобы перехитрить или обмануть друг друга»[82]. Если мы сможем распознать эти истории именно как истории, считал Бёрк, нас будет не так легко перехитрить и обмануть.

Бёрк был не одинок в своём мнении. Вторая мировая война показала, насколько разрушительной может быть идеология: геноцид, лагеря смерти, тоталитаризм и угроза глобальной ядерной катастрофы. Бёрк и другие исследователи риторики середины ХХ в. надеялись уменьшить угрозу новых катастроф, применяя риторические техники для изучения языка, который когда-то привёл к их возникновению. Это движение, в которое входили Бёрк и многие другие важные мыслители ХХ в., такие как Хаим Перельман, Люси Ольбрехт-Титека, Стивен Тулмин и Ханна Арендт, стало известно как неориторика. Если старая риторика возникла как способ поиска правды, который привёл к разрушению афинской демократии, то новая риторика появилась как способ поиска правды, который, казалось, угрожал не только демократии, но и всей жизни на Земле в ХХ в.

Бёрк считал, что пентада поможет понять суть риторики и помочь людям защититься от пропаганды и сомнительных политических высказываний. Он полагал, что мы можем «смыть» пятно войны и насилия через анализ того, как язык формируется в нарратив и как нарративы мотивируют людей думать и действовать определённым образом. Изначально толчком к этому послужило процветание фашизма и тоталитаризма, но в послевоенное время стало ясно, что подобный анализ полезен не только для исследования политических идеологий, но и для понимания эффектов рекламы и других, казалось бы, неопасных форм убеждения. Задолго до эпохи интернета и влияния социальных сетей в эру квазиправды Бёрк предвидел путаницу, цинизм и манипуляции, ставшие возможными благодаря непрекращающемуся, изменяющемуся потоку информации в СМИ. Цель пентады, по замыслу Бёрка, заключалась в том, чтобы предоставить людям инструмент, способный защитить их от собственных манипуляций. Гитлер никогда не стал бы могущественным диктатором, считал Бёрк, потому что люди, разбирающиеся в тонкостях риторики, осознали бы, что он лишь придумывает свои рассказы, а не описывает реальность. Возможно, он и сам осознал бы, что попал под влияние собственного повествования, а не понимал мир таким, какой он есть.

Бёрк считал свою пентаду в буквальном смысле грамматикой, поскольку она представляла собой набор терминов (метаязык), которые определяли конкретные ходы в языке, раскрывали, как работает история. Подобно тому как понятия «существительное», «глагол», «прилагательное» и т. д. относятся к частям речи, которые можно определить в предложении, так и пять терминов пентады (действие, сцена, деятель, средства и цель) соответствуют конкретным словам, которые люди используют в историях. Бёрк считал, что его грамматика поможет раскрыть мотивы, которые скрываются под поверхностью языка. Когда эти мотивы будут открыты свету, общество станет менее восприимчивым к соблазнам и силе историй, которые их передают. Разбирая историю, анализируя и критикуя её, мы, естественно, можем отстраниться от неё, получить определённую дистанцию. Это позволит нам рассмотреть другие точки зрения, заметить, какие идеи кажутся нам ближе, задаться вопросами, почему и как язык повествования показывает реальность только с определённых сторон и что побуждает говорящего подавать её тем или иным способом.

Бёрк настаивал на том, что не существует языка, который в конечном счёте не был бы направлен на убеждение: «Там, где есть убеждение, есть риторика. А где есть смысл, там есть и убеждение»[83]. Повествование делает это убеждение возможным. Люди склонны организовывать свою речь в истории, содержащие персонажей, которые совершают действия в рамках определённой сцены. В них есть протагонисты и антагонисты, сюжеты и конфликты, развязки и разрешения. Как мы увидим, такие истории не столько сообщают о реальности, сколько конструируют представление о ней, помещая перед ней фильтр. Когда мы стараемся создать представление о реальности, мы так или иначе прибегаем к убеждению. Так устроен язык. Он драматичен (или, как сказал Бёрк, драматизирован). Язык всегда активно участвует в формировании нашего восприятия мира.

Мы можем понять силу языка, если разложим повествование на составные части: действие, сцена, персонажи (деятели по Бёрку), реквизит (средства по Бёрку) и цель. Увидев эти элементы, мы сможем обнаружить, как история пытается повлиять на свою аудиторию и какого рода воздействия она добивается.

Я знаю женщину, которая выросла в семье с властным и жестоким отцом. Несколько лет назад у неё случился нервный срыв, и её отец использовал его как предлог получить юридический контроль над её жизнью. Он завладел её финансами и платил себе щедрую зарплату с её банковского счета. Затем он начал диктовать, с кем она может видеться и как проводить время. Пятнадцать лет она провела как узница в собственном доме. В конце концов она обратилась в суд и вырвалась из этой ужасной ситуации.

Вы уже, наверное, догадались, что я говорю о Бритни Спирс[84]. Она – центральная фигура бурных внутрисемейных конфликтов, и ей приходится принимать правовые меры, чтобы освободиться от контроля своего жестокого отца. Надеемся, что она вырвется на свободу.

Я знаю женщину, которая с раннего возраста боролась с психическими расстройствами и наркоманией. С годами её состояние настолько ухудшилось, что она не могла заботиться ни о себе, ни о своих детях. Её пришлось поместить в психиатрическую клинику, и её отец взял на себя заботу о ней. К счастью, благодаря его заботе её жизнь стала более безопасной и вернулась в нормальное русло, она воссоединилась со своими детьми.

Мы всё ещё говорим о Бритни. Она всё та же центральная фигура внутрисемейных конфликтов, но поддержка отца помогает ей преодолевать свои психические и эмоциональные трудности. Мы верим, что она сохранит своё здоровье и не перечеркнёт всё хорошее, что привнёс в её жизнь отец.

Большинство людей могут «расслабиться» после того, как их дети выросли, но только не этот бедняга. Его космически талантливая дочь ещё в детстве оказалась на вершине славы. Естественно, этот опыт тяжело отразился на её психике. У неё случился ряд нервных срывов, после которых она уже не могла заботиться о себе самостоятельно. Это разбило сердце её отцу. Он посвятил бо́льшую часть своей жизни заботе о дочери. Сохранение здоровья и обеспечение безопасности дочери занимали всё его время на протяжении почти четырёх десятилетий. И вот теперь, после всего, что он для неё сделал, она обвиняет его в жестокости и злоупотреблении. Дай Бог ему здоровья!

Теперь вы болеете за «безымянного героя» – отца Бритни. (Без сомнения, именно так он и рассказал бы эту историю!) Он просто хороший парень, который пытается помочь своей дочери и который принёс свою жизнь в жертву ради неё.

Как видно из этого примера, одну и ту же историю можно рассказать по-разному, при этом элементы драмы тоже будут меняться с каждым новым пересказом. В зависимости от того, кто рассказывает, как утверждал Протагор, любая точка зрения может быть правдивой. Слова облегчают восприятие нестабильного мира, создают иллюзию постоянства, делают это восприятие возможным, ограничивая его лишь определёнными вещами.

Хотя истории должны описывать реальность, они делают это так, что представляют противоположные версии одной и той же реальности. То есть слова создают фильтр, который отсеивает определённые аспекты реальности, делая их невидимыми для нас и в то же время делая другие аспекты более заметными. Если мы думаем о Бритни как о главной героине, её отец становится элементом сюжета; а если мы думаем о её отце как о главном герое, Бритни становится элементом сюжета. Ни одна история не может дать нам картину целиком; она лишь отбирает определённые элементы, которые направляют наше внимание. Как говорил Бёрк, любые слова будут одновременно и «отражением реальности… [и] ограничением реальности; и в этой степени они представляются также кривым зеркалом реальности»[85].

Божественное слово «Fмерика»

Утром 30 июня 2009 г. женщина средних лет, назовём её Кассандра, надела свою любимую красную футболку, заколола темно-русые волосы заколкой-крабиком, положила в сумочку файл со свидетельством о рождении и миниатюрным американским флагом и пошла в местный центр для пожилых людей на встречу с представителем Конгресса Майклом Каслом. То, что произошло, когда она пришла туда, положило начало десятилетнему поиску правды.

На собрании Кассандра терпеливо ждала своей очереди выступить, размахивая рукой в воздухе, пока ей наконец не дали слово. Её голос дрогнул, когда первые неуверенные слова прозвучали из динамика: «Конгрессмен Касл, я хочу знать…» Она подняла левую руку, в которой держала файл. «У меня есть свидетельство о рождении, выданное в Соединённых Штатах Америки, в котором говорится, что я являюсь американской гражданкой[86]. С печатью. С подписью врача. С именем администратора больницы, моих родителей, датой и временем рождения. Я хочу узнать, почему вы, люди, игнорируете свидетельство о рождении?»

Голос Кассандры заглушили аплодисменты. Один человек крикнул: «Вот именно!» Конгрессмен неловко отошёл от кафедры для оратора.

«Я имею в виду, что он не является американским гражданином, – продолжила она. – Он гражданин Кении! Я американка! Мой отец сражался во Второй мировой войне на Тихоокеанском театре военных действий, бок о бок с величайшими людьми, он воевал за свою страну! И я не хочу, чтобы кто-то менял наш флаг. Верните мою страну!» Слова Кассандры вновь заглушили аплодисменты.

Конгрессмен попытался вернуть контроль над аудиторией. Он перебирал какие-то бумаги, лежащие на кафедре, засунул руку в карман брюк. «Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Но если вы имеете в виду нашего президента, то он является гражданином Соединённых Штатов». Слова конгрессмена были заглушены криками «Нет!»

Кассандра, пророчица теории о кенийском происхождении Обамы

Не успело собрание успокоиться, как Кассандра подвигла собравшихся к импровизированной клятве верности «этому замечательному» американскому флагу, как она выразилась.

Кто-то в толпе снимал происходящее на видео. Они выложили запись на YouTube. Её показали на новостном агрегаторе Drudge Report, о ней рассказали на разговорном радиошоу американского консервативного общественного деятеля Раша Лимбо и в ежедневной программе вечерних новостей NBC Nightly News. На данный момент оригинальное видео имеет почти миллион просмотров. Конгрессмен Касл проиграл свою кампанию, а конспирологическая теория о месте рождения Обамы разошлась по всей Америке.

Оригинальная Кассандра, героиня античной мифологии, была наделена даром пророчества. Её предсказаниям никто не верил, однако в конце концов они всегда сбывались и «неверующие» погибали. (И заметьте: она не рассказывала сказки! Неудивительно, что ей никто не верил.) Наша Кассандра сделала лживое пророчество, в которое поверили миллионы на собственную погибель. Как и Алекс Джонс, наша Кассандра, вероятно, сейчас с неохотой вынуждена признать, что пророчество, которое она сделала в тот роковой день в 2009 г., было неправдой, но, опять же, это признание слишком запоздало. Как только она его произнесла, реальность изменилась.

Мой отец был одним из многих, кто поверил в эту теорию заговора после просмотра на YouTube видео, демонстрирующего, как в программе Adobe Illustrator удаляются слои в PDF-файле свидетельства о рождении Обамы после загрузки его с сайта Белого дома. Различные новостные источники объясняли, что эффект наслоения был результатом работы автоматической функции под названием «Оптическое распознавание символов», которая сортирует различные виды изображений, например рукописный и печатный тексты, в разные слои, когда документ сканируется и сохраняется в формате PDF[87]. Но это объяснение слабо повлияло на моего отца или других последователей теории биртеризма[88].

В предыдущей главе мы уже рассказали, почему реальные факты и достоверные свидетельства легко опровергнуть: потенциальная возможность их опровержения играет против них, а наше непонимание того, что способ преподнесения информации стирает различия между новостями и не-новостями, вводит нас в заблуждение. Впервые я посмотрела это видео, когда мой отец прислал мне ссылку на него по электронной почте. По его словам, видео удаления слоёв в Adobe Illustrator является «криминалистическим анализом» того, что Обама не гражданин США, а цифровой PDF-файл его свидетельства о рождении ничего не доказывает. Для моего отца и членов моей семьи видеоролик стал основанием утверждать, что Обама не является гражданином США, потому что их убедили смотреть на мир через призму одной версии, в то время как для меня электронная копия его свидетельства о рождении подтверждала, что он является гражданином США, потому что я смотрела на мир через призму другой версии. Похоже, что неопровержимые доказательства стали не более чем бутафорией в спектакле. Проблема заключается не только в том, что мы не замечаем, как нам преподносят факты; мы не замечаем, как истории, цель которых – упорядочить наш неупорядоченный мир, формируют наши представления об этом мире. Если отрицание фактов нарушает устойчивость и равновесие реальности, то истории создают для нас новую, в которой мы можем жить.

Кассандра, вероятно, полагала, что сообщает «факт» о рождении Обамы. На самом деле она рассказывала историю: у неё были главный герой, или деятель, сцена, действие, средства и цель.

Пыталась ли Кассандра перехитрить и обмануть свою аудиторию? Скорее всего, нет. Тем не менее её слова это сделали. Потому что Кассандру саму перехитрили и обманули.

Пентада Бёрка анализирует наши истории, чтобы показать, как они накладывают фильтры на реальность. Наше внимание фокусируется на описании поведения, которое при этом не принимается за само поведение. Пентада не предполагает, что язык описывает реальность. Термины пентады сосредоточены не на самом опыте, а на наших «разговорах об опыте»[89]. Цель пентады не в том, чтобы «продраться сквозь язык» и «зафиксировать» реальность такой, какая она есть. Скорее цель пентады – показать, как язык конфигурирует реальность и, таким образом, как он объясняет мотивы тем или иным способом. Во вступлении к своей книге Бёрк написал: «Что происходит, когда мы говорим, что делают люди и почему они это делают?»[90] Вопрос не в том, что делают люди и почему они это делают; вопрос в том, что мы говорим о действиях людей и их целях.

Так что же говорила Кассандра? Какую историю она рассказывала? Кто её персонажи и что они делают? Самое главное, как её история накладывает фильтр на реальность? Какой взгляд на реальность выражает её язык?

В её истории есть драматическая структура: действие, сцена, деятель, средства, цель. Но эта история разыгрывается несколько иначе, чем мы могли бы ожидать. Мы предполагали, что главным героем будет Барак Обама, а местом действия – Белый дом или офис президента. Главным действием, предположительно, будет какой-то обман, подлог, ложь и т. д. Мы можем представить, что средство – это поддельное свидетельство о рождении (или отсутствие свидетельства о рождении), а цель – победа на президентских выборах. Но когда мы обращаемся к грамматике истории, то обнаруживаем это совсем не так. Главный герой истории не Барак Обама, который почти не упоминается.

Кассандра называет себя и своего отца главными героями: «У меня есть свидетельство о рождении, выданное в Соединённых Штатах Америки, в котором говорится, что я являюсь американской гражданкой. <…> Мой отец сражался во Второй мировой войне на Тихоокеанском театре военных действий, бок о бок с величайшими людьми, он воевал за свою страну!» Обычно люди наделяют главного героя истории определёнными характеристиками, такими как храбрость, ум, мужество и сметливость или безрассудство, тупость, эгоизм и беспечность. Поступки персонажей соответствуют этим характеристикам. Поступки персонажей Кассандры определяются их патриотизмом, гражданской ответственностью и храбростью. У неё есть свидетельство о рождении. Она является американской гражданкой. Её отец воевал во Второй мировой войне. Кассандра не только выставляет себя и своего отца в качестве главных героев. Дело в том, что она представляет их как определённый тип персонажей – патриотов, защитников флага и страны, – и это определяет их поступки.

Кассандра помещает этих персонажей и их действия в сцену. Обычно люди описывают сцену таким образом, чтобы задать тон или создать соответствующий контекст для драматического действия. Например, «тёмная ночь, гроза» наполняет дурными предчувствиями, а «яркое, солнечное утро» задаёт оптимистичный и положительный тон. Романтичная атмосфера является декорацией для… ну, вы поняли. Обычно по описанию сцены можно догадаться, какие действия будут происходить. (Бёрк называл подобные симбиотические отношения между терминами пентады «соотношениями».) Сцена Кассандры панорамная. Она включает в себя Соединённые Штаты Америки, Тихоокеанский театр военных действий и Вторую мировую войну. Сцена – это одна страна, но в глобальном контексте исторических войн и других стран. Будто из фильма Стивена Спилберга.

Здесь важно противопоставление сцен в сознании Кассандры: Америка противопоставлена другим странам (например, Кении) и местам, где велись сражения для защиты «американской сцены» (например, Тихоокеанский театр военных действий). Сцена определяется патриотическим стремлением к сохранению национальной идентичности США. Другими словами, «американская сцена», которую описывает Кассандра, скорее идеологическая, чем буквальная. Это абстрактная история американского патриотизма, кинематографичная сцена военной истории США XX в., нежели реальное положение дел. Кассандра считает себя главной героиней этой сцены, хотя она вряд ли родилась, когда воображаемая ею сцена была реальностью. Средства, которые она сжимает в руках – свидетельство о рождении и миниатюрный американский флаг, – оправдывают её участие в сцене; военная служба её отца аналогично объясняет участие. Она упоминает эти средства, чтобы идентифицировать себя и своего отца как принадлежащих к «американской сцене» и противопоставить себя Бараку Обаме. Обама не является персонажем этой истории; он не совершает никаких действий, поэтому он просто средство, которое находится вне сцены. Он принадлежит к совершенно другой истории, неамериканской, происходящей на другой сцене, в Кении.

Какой целью руководствуются герои этой истории, Кассандра и её отец? Какова причина их действий? Её цель – «вернуть свою страну» и провести границу между своими и чужими. Кассандра заявляет, что не хочет, чтобы «кто-то менял наш флаг». Вопреки ожиданиям, драматическая цель её риторики не в том, чтобы доказать, что Обама не является гражданином по праву рождения. Скорее цель её риторики – поделить людей на союзников и врагов, заявить о своём статусе союзника и, как она выражается, не допустить смены флага и вернуть свою страну.

В истории Кассандры два термина играют более важную роль, чем остальные: Америка и страна. Бёрк назвал их божественными именами, то есть словами, которые являются «высшими», или «идеальными» и, следовательно, имеющими больший вес в повествовании. Эти термины не подвергаются сомнению, а почитаются и уважаются. Таким образом, божественное имя «Америка» вдыхает жизнь в повествование и во многом определяет, как другие термины будут функционировать в нём. Обратив внимание на то, как она использует термин «Америка», вы заметите, насколько он абстрактен и далёк от реальности. Её образы не взяты из собственной жизни или повседневной реальности, реальной Америки, в которой, как мы предполагаем, она живёт. Скорее образ её Америки заимствован из знаковых сцен американской истории.

Как вы уже, наверное, догадались, убеждение, являющееся побочным продуктом подобных историй, не совсем осознанное, преднамеренное или явное. Истории в конечном счёте предлагают нам бессознательно отождествить себя с определённым взглядом на реальность, с героями, которые играют главную роль в этой версии мира. Именно поэтому Бёрк предпочитает использовать вместо слова «убеждение» слово «идентификация». Мы не взвешиваем сознательно все «за» и «против» той или иной позиции или не оцениваем рационально идею, а скорее идентифицируем себя с одним ви́дением или с другим. Тот, кто вырос в патриархальной семье и был фанатом Бритни Спирс в конце 1990-х и начале 2000-х (как я), будет идентифицировать себя с первой версией истории Бритни, в которой Бритни была главной героиней. Мой отец, вероятно, отождествил бы себя с той версией, где главным героем был многострадальный отец Бритни, заботящийся о сбившейся с пути дочери. Многочисленными сложными и неявными способами, апеллируя к чувствам, инстинктам, установкам, предрасположенностям и т. д., изображение реального мира, сформированное выбором определённых слов и демонстрирующее реальность с одной стороны, заставит человека идентифицировать себя с этой стороной. Повествования получаются наиболее эффектными, когда изображают деятеля в качестве протагониста, которому аудитория сочувствует и поэтому идентифицирует себя с ним.

Тот вариант мира, в котором я себя вижу и в котором все остальные похожи на меня, кажется мне более реальным и убедительным. И, естественно, в этом мире обязательно будут изображены другие персонажи, которые не похожи на меня, те, с кем я себя не идентифицирую. Отождествляя себя с Бритни, мы отделяем себя от её отца; отождествляя себя с её отцом, мы отделяем себя от Бритни. Идентифицируя себя с Кассандрой и её отцом, мы противопоставляем себя врагам, которые были побеждены на Тихоокеанском театре военных действий во время Второй мировой войны вместе с жителями Кении и Бараком Обамой. Если аудитория в зале идентифицирует себя с историей, которую Кассандра рассказывает о роли своей семьи в обширной истории американского патриотизма, то убеждение работает. Мы также начинаем понимать мотивы Кассандры (которые, возможно, она сама не понимает) и, что более важно, осознавать собственную склонность поддаваться влиянию или, наоборот, сопротивляться этим повествованиям о реальности.

Неудивительно, что людей, которые идентифицируют себя с историей Кассандры, не только не убедит, но и возмутит, например, что Хиллари Клинтон назвала идею о сокрытии места рождения Обамы «расистской ложью»[91]. Сторонники биртеризма считают себя похожими на главных героев истории Кассандры, и поэтому они идентифицируют себя с её повествованием: настоящие американские патриоты, которые уважают своих героев и чтят флаг. Это именно та история, в которой они чувствуют себя на своём месте. Они не идентифицируют себя с расистами в истории, в которой являются антагонистами, поэтому их вряд ли убедит повествование, которое создаёт подобную картину реальности.

Тот факт, – сейчас признаваемый даже бывшими сторонниками идеи биртеризма, к примеру Дональдом Трампом, – что движение биртеризма искажало реальность, не отменяет того, что противники идеи придавали реальности форму повествования. Возьмём, к примеру, рассказ Мишель Обамы о сторонниках теории о сокрытии места рождения Обамы в её мемуарах «Becoming. Моя история»:

Во время предыдущей предвыборной кампании так называемые биртеристы утверждали, что свидетельство о рождении Барака, выданное на Гавайях, является фальшивкой… Трамп активно подливал масла в огонь. Вся ситуация казалась безумием и подлостью. Очевидно, что в основе идеи были нетерпимость и ксенофобия. Но она была ещё и опасной, так как намеренно будоражила экстремистов и чокнутых. Я старалась держать себя в руках, но беспокойство часто охватывало меня. Что, если какой-нибудь неуравновешенный возьмёт пистолет и поедет в Вашингтон? Что, если он отправится на поиски наших девочек? Дональд Трамп с его громкими и безрассудными заявлениями ставил под угрозу безопасность моей семьи[92].

Она рассказывает совсем другую историю, но тем не менее это история. В ней есть главные герои, которые действуют в рамках сцены, используя средства, пытаясь достичь цели. Это противоположный вариант терминологического фильтра, по-иному выбирающий и расставляющий компоненты истории, показывающий, насколько разными могут быть две «реальности» двух разных рассказчиков. Мы видим два совершенно разных изображения двух разных Америк. В повествовании Мишель Обамы главными героями являются Дональд Трамп и последователи идеи биртеризма, которые намеренно разжигают слухи и делают вызывающие и безрассудные намёки, ставящие под угрозу безопасность её семьи. Действие переносится на сцену Вашингтона. Средства главных героев – экстремисты, сумасшедшие, люди с неустойчивой психикой и заряженным пистолетом.

Хотя действие в истории Мишель Обамы, как и в истории Кассандры, разворачивается в Америке, если точнее, в Вашингтоне, это явно совсем другая Америка. Америка Кассандры – это идеологический символ, канонические сцены патриотизма во Второй мировой войне, Америка Мишель Обамы – это фактическое место. Это реальный город, где она живёт со своей семьёй и где, как она опасается, реальные люди могут представлять невыдуманную угрозу её безопасности и безопасности её детей.

Убедит ли нас история Мишель Обамы или теория Кассандры о сокрытии места рождения Барака Обамы, во многом зависит от того, с чьей историей мы себя идентифицируем. К какой сцене мы себя причисляем? К той, которая будто взята из фильмов, снятых Стивеном Спилбергом, или к той, которая происходит в реальном мире? С каким главным героем мы себя отождествляем? С главной героиней Кассандрой, её отцом и «величайшим поколением»[93], с их актами патриотизма и сценами поднятия американского флага в знаковые моменты американской военной истории? Или же мы отождествляем себя с Мишель Обамой, её семьёй и детьми, с её страхом за их безопасность и необходимостью защитить их от насилия, совершаемого на почве расовой ненависти, и намеренно разжигаемых теорий заговора? От того, как мы ответим на этот вопрос, во многом зависит, какая история покажется нам более убедительной.

Стоит ли удивляться, что Кассандра и её последователи не отождествляли себя с историей Мишель? История, в которую они верили, была неправдой, но альтернативная история рисовала их не благородными патриотичными героями, а психически неуравновешенными декорациями чужой истории – экстремистами и сумасшедшими. Они лишь доверчивые последователи, объекты манипуляции. Но вряд ли без манипуляций они идентифицировали бы себя с этой версией истории. Ведь существует версия, в которой они – герои!

Осознавали мы это или нет, но предметом разногласий было не место рождения Барака Обамы или законность его президентства, хотя на первый взгляд все выглядело именно так. Скорее споры велись о том, что такое Америка, что значит быть американцем, кто положительный герой, а кто антагонист на «американской сцене». Другими словами, спор разгорелся о божественности термина «Америка».

Левые предоставляли одно реальное доказательство за другим, надеясь, что они решат дело раз и навсегда. Но даже когда исполнительный офис[94] Барака Обамы опубликовал копию его свидетельства о рождении, споры не угасли. Взглянуть на этот конфликт как на набор конкурирующих нарративов – значит понять, что свидетельство о рождении было лишь предлогом для более глубоких и фундаментальных противоречий: кто свои, а кто чужие в современной Америке. И нужны были не бесспорные доказательства вины, а убедительная история. Кассандра, сжимая в руке своё свидетельство о рождении, потребовала показать ей свидетельство о рождении Барака Обамы и намекнула, что его отсутствие – это причина, по которой она не верит, что Барак Обама является гражданином США. Но в итоге свидетельства о рождении оказалось недостаточно, потому что конспирологам не требовались веские доказательства, им нужна была история, с которой они могли бы идентифицировать себя.

Совет Протагора: расскажите интересную историю.

Рассматриваем одно явление через призму другого

Протагор был убеждён, что мы никогда не сможем познать реальность в её истинной сути, потому что она всё время меняется. Самое большее, что мы можем сделать, – это оценить наши сиюминутные впечатления, чтобы понять, как эти впечатления обманывают нас, заставляя думать, что мы знаем правду. Это не значит, что те вещи, которые кажутся нам истинным или ложным, на самом деле является таковыми. Скорее Протагор имел в виду, что наше представление о правде может быть лишь сиюминутным впечатлением, возникающим из-за того, как наш язык передаёт реальность.

И хотя впечатления не помогут нам получить полное представление о реальности, Протагор утверждал, что не все они равноценны. Некоторые из них лучше, выгоднее или полезнее.

История Протагора о Прометее не только убеждала его слушателей думать о добродетели как о чём-то, чему можно научиться. Она ещё заставляла их думать о добродетели как о чём-то, чем добродетель не является. Миф исподволь приравнивал добродетель к огню и интеллекту. Он ставил её в один ряд с ценнейшими человеческими качествами, которые отличают нас от других животных и обеспечивают наше выживание. Поскольку Протагор оказывал образовательные услуги, легко понять, почему такой взгляд на добродетель был ему выгоден. Связав добродетель с важнейшими человеческими качествами, Протагор повышал вероятность своего успеха: люди хотели купить добродетель, которую он продавал.

Когда мы говорим об одном предмете в терминах другого: о добродетели как об огне, о машине как о лошадиной силе, о нации как о семье, о семье как о команде, о детях как о цветах и т. д., мы выражаемся метафорически. Осознаём мы это или нет, но подобные метафоры окружают нас повсюду и очень убедительно формируют наш взгляд на мир.

Мы не склонны видеть в метафоре средство убеждения, поскольку привыкли воспринимать её как литературный приём или поэтическое украшение. Например, «уносит буря нежный майский цвет»[95] – это метафорический способ Шекспира описать жизненный цикл человека, состоящий из рождения, старения и смерти. Но ещё задолго до Шекспира (и даже во времена Шекспира) метафоры считались мощным риторическим приёмом. На самом деле метафоры используются в риторике почти столько же времени, сколько существует риторика как дисциплина.

Более двух тысяч лет назад Аристотель определил метафору как риторический приём, в котором атрибуты одной вещи переносятся на другую. С греческого языка «метафора» переводится буквально как «перенос, переносное значение». (Даже определение метафоры метафорично!) По мнению Аристотеля, метафоры, в отличие от остальных риторических приёмов, «дают нам знание… [и] позволяют нам учиться», поскольку благодаря им мы «видим сходство в вещах, непохожих друг на друга»[96].

Метафора содержит два компонента: основной и вспомогательный субъекты, к которым применяются парные термины – буквальная рамка и метафорический фокус, тема и «контейнер», референт и коррелят. В сонете 18 Уильяма Шекспира («Сравню ли я тебя с весенним днём?») речь идёт об эфемерной красоте и молодости возлюбленной, это и есть основной субъект метафоры. А весенний день – вспомогательный субъект. Шекспир просит читателя представить одно (возлюбленную девушку) как другое (весенний день)[97].

При поэтическом использовании метафоры маловероятно, что вы случайно перепутаете сравниваемый субъект с субъектом сравнения. То есть, читая сонет 18, вы не вообразите, что поэт безумно влюблён в весенний день. (Если вам вдруг так показалось, то я рекомендую вам записаться на курс литературной критики!) Но как вы уже догадались, с использованием метафоры в риторике дело обстоит немного сложнее. Метафоры особенно сильны как риторические инструменты именно потому, что мы не осознаем их как метафоры. Когда это случается, трудно отличить субъект, который сравнивается, от того, с чем мы его сравниваем, буквальное от образного, одно от другого.

В такие моменты метафора становится чрезвычайно убедительной. В то время как в поэзии цель метафоры – предложить красочное описание, в риторике метафора делает гораздо больше. Она является мощным средством формирования наших представлений о субъекте сравнения, при этом зачастую мы этого не замечаем. А поскольку метафора влияет на наше мышление, она также формирует наше поведение. Некоторые критики, например Джордж Лакофф и Марк Джонсон, считают, что метафора вовсе не стилистический приём. Напротив, они утверждают, что почти весь язык функционирует с помощью метафор, обозначения одного предмета другим, и это оказывает огромное всепроникающее, но незаметное влияние почти на всё, о чём мы думаем, и, следовательно, на всё, что мы делаем[98].

Можно привести бесчисленное количество примеров, демонстрирующих, насколько широко метафоры распространены в повседневном языке. Например, Лакофф и Джонсон отмечают, что мы говорим о времени сквозь призму метафоры «Время – деньги». Мы используем такие фразы, как:

• Не отнимай моё время.

• Как вы планируете потратить своё время?

• Я потерял время.

• Я сэкономил немного времени.

Однако мы не осознаем метафоричности этих фраз, потому что используем подобные сравнения постоянно. Сами того не понимая, мы думаем и, соответственно, действуем так, как будто время – это товар, который мы можем сэкономить, потратить или потерять, хотя на самом деле ни одно из этих действий не относится к времени в действительности.

Например, мы ощущаем стресс и тревогу, когда нам кажется, что наше время кончается, подобно тому как мы переживаем из-за низкого баланса на банковском счете. Мы испытываем чувство вины, когда «растрачиваем» своё время впустую, а не «тратим» его с пользой. Мы переживаем, когда нас заставляют работать сверхурочно, как будто мы превышаем лимит по счёту или тратим драгоценный невосполнимый ресурс. Систематичное использование метафоры заставляет нас принимать метафоричный перенос за реальность. Метафора становится реальностью, потому что мы воспринимаем эти фразы как не фигуральное описание времени. С позиции риторики метафоры – яркий пример того, как повседневная речь неявно побуждает нас думать и действовать определённым образом, даже не осознавая этого.

Метафоры, которые мы используем в повседневном общении, обычно складываются на основе нашего физического и культурного жизненного опыта. Так, метафора о времени как товаре возникла не на пустом месте. Мы воспринимаем время как товар из-за повсеместного использования наёмного труда в нашем индустриальном обществе; до индустриализации время не воспринималось через призму денег. Подобный способ рассуждать о времени влияет на наше мышление, вынуждая нас жить с таким образом времени, которым время фактически не является.

Время не единственная категория действительности, о которой мы склонны думать в образной форме. Споры, здоровье, эмоции, национальность и многие аспекты действительности осмысливаются с помощью других вещей. Например, когда мы говорим о спорах, по наблюдениям Лакоффа и Джонсона, опираемся на метафору войны. Мы говорим:

защищать свою позицию;

разбивать аргументы;

уничтожить соперника;

• занять чью-то сторону.

Как же мы ведём себя, когда оказываемся втянутыми в спор? Защищаемся? Становимся агрессивными? Стараемся одержать победу? Насколько по-иному мы мыслили бы и, соответственно, воспринимали чужие аргументы, если бы говорили о них через призму другой метафоры.

Точно так же мы говорим о здоровье, благополучии, интеллекте, социальном статусе и многих-многих других явлениях, используя слова, описывающие пространство физического мира. Мы произносим:

• Это поднимало его дух.

• Она скатилась по наклонной.

• Я погрузился в глубокую депрессию.

• Она занимает очень высокое положение в обществе.

• Он давно сидит в яме.

• Она поднимается по карьерной лестнице.

• Это высокодуховный человек.

Подобные фразы побуждают нас думать о здоровье, богатстве, интеллекте и благополучии как о чём-то, что находится на более высоком уровне бытия. В то же время они заставляют нас думать о болезни, бедности и проблемах с психическим здоровьем как о более низком уровне бытия. И опять же, эти выражения не возникли из ниоткуда. Например, когда мы больны или в депрессии, мы зачастую находимся в лежачем положении. Тем не менее систематическое использование пространственных слов и выражений не буквально, а метафорично, и оно пронизывает нашу речь.

Если мы говорим так, то, возможно, думаем так. А если мы так думаем, то и поступаем так. Мы можем реагировать на физические или психические заболевания или бедность как на что-то, из чего нужно выбраться, или как на что-то, на что следует смотреть свысока. Мы можем вести себя так, будто богатые или здоровые люди выше или лучше нас, а бедные или нездоровые люди хуже или ниже нас. Например, недавно один медийный «эксперт» вот что написал об иммигрантах из стран третьего мира: «Мы ежегодно свозим около 2 миллионов непроверенных иммигрантов из стран третьего мира… [и] заваливаем страну миллионами психопатов и террористов»[99]. В данном случае опирающаяся на физическое пространство метафора «высокий – низкий» доведена до крайности: говорящий использует слова «свозить» и «заваливать» (как мусор, отбросы или отходы) для описания людей из более бедных стран. Когда мы слышим или читаем подобные слова, мы даже не осознаём, что они заставляют нас думать о других людях как о мусоре. Но это так.

Метафоры неизбежно скрывают некоторые аспекты этих явлений. Всё, что мы знаем, воспринимаем и понимаем об объекте сравнения, ограничено тем, с чем он сравнивается. Если вернуться к примеру со спорами, то метафора войны ограничивает наше мышление таким образом, что мы считаем целью спора нашу победу и поражение нашего оппонента. Поэтому мы не замечаем, что целью спора порой может быть, например, приятное времяпровождение, получение нового знания или интересная беседа. Метафора, которую мы используем, когда говорим и думаем о каком-то явлении, может помешать нам заметить другие его аспекты, если они не вписываются в эту метафору.

Мы по-иному вели себя в спорах, если бы думали о них как о танце или игре, а не как о войне. Мы по-иному воспринимали бы время, если бы думали о нём, скажем, как о еде. А что, если бы социальное положение осознавалось не в пространственных, а в спортивных выражениях, например через метафору команды? А если бы здоровье и благополучие мыслились во временны́х терминах, как фазы луны или времена года? Задавая подобные вопросы, вы открываете перед собой путь к иному мышлению, он начинается с умения замечать метафоры, которые прячутся у всех на виду.

Америка = бизнес?

Вспомните, как люди говорили о Соединённых Штатах Америки во время пандемии COVID-19. И политики, и специалисты в области здравоохранения рассуждали о стране как о бизнесе или компании: Америка «закрывается» или «возвращается к работе». Трамп особенно любит эту метафору, что видно из его многочисленных высказываний:

• Мы уже говорим: «открываем Америку» и добавляем «снова». Я думаю, что это вполне правомерно. Мы снова открываем Америку… Страна хочет вернуться к работе[100].

• Скоро мы снова откроемся и будем такими же сильными или даже сильнее.

• К Пасхе страна должна быть готова к работе[101].

• Так что когда мы откроемся, надеюсь, в скором времени, мы будем готовы вернуться к работе.

Даже люди, не согласные с политикой Трампа, опирались на эту же метафору. Иммунолог и инфекционист доктор Энтони Фаучи использовал метафору «страна – бизнес», когда предостерегал общественность от «опасности преждевременных попыток открыть страну»[102]. Хотя они не разделяли единую точку зрения на то, как бороться с вирусом, они опирались на одну и ту же метафору и оба относились к стране и гражданам в терминах бизнеса. И эта метафора косвенным образом поощряла определённые способы мышления и действия и препятствовала другим способам мышления и действиям.

Для обывателя эти фразы звучали как буквальное описание, ведь из-за ограничений, связанных с пандемией, многие предприятия были вынуждены закрыться. Но эти фразы не относились к магазинам, ресторанам и офисам. Они использовались для описания граждан, штатов и городов, то есть гражданских институтов. В таком метафорическом понимании карантин держал страну и её многочисленные города «закрытыми», а окончание карантина означало, что страна снова «открыта».

«Распаковывая» эту метафору, мы понимаем, какие аспекты реальности она подчёркивает, а какие скрывает. Начнём с того, что если Америка – это бизнес, то кто в ней босс? Кто является работниками? Если страна – это бизнес, получается, что политики и чиновники, в том числе в области здравоохранения, – работодатели, а не государственные служащие, сограждане и выборные должностные лица, трудящиеся во имя общего блага. Мы думаем о себе и окружающих как о служащих, а не как об избирателях, которые выбрали этих политиков, чтобы они представляли наши интересы. Поэтому мы с недоверием и даже недовольством относимся к решениям политиков, законодателей или экспертов по аналогии с тем, как мы негодуем на нашего начальника, требующего от нас работать сверхурочно, или сомневаемся в разумности его решения, когда он реструктурирует наш отдел, назначает нового завотделом, вводит дресс-код или добавляет новые обязанности в нашу должностную инструкцию.

Если предприятие долгое время не ведёт коммерческую деятельность, оно рано или поздно неизбежно закроется. Хотя то же самое нельзя сказать о стране или её гражданах, мы всё равно невольно переносим этот образ на себя и поступаем соответствующе. Метафора «страна – бизнес» внушает нам неосознанный страх и беспокойство о той судьбе, которая нас постигнет, если мы останемся «закрыты» для бизнеса. Перестанем ли мы существовать? Мы, вероятно, полагаем, что если не возобновим нормальную работу как можно скорее, то разоримся. Возможно, мы даже будем тратить больше времени на размышления и разговоры о том, как быстрее вернуться к работе, чем на любые другие аспекты борьбы с пандемией, например политику в области общественного здравоохранения, обеспечение медикаментами и медицинским оборудованием, предоставление экстренных медицинских услуг и т. д. Вместо того чтобы заставить наших законодателей разработать эффективные решения, опираясь на твёрдую уверенность в том, что Америка как богатейшая страна в истории мира продолжит существовать, даже если её экономика пойдёт на спад, мы ощущаем необходимость как можно быстрее вернуться к обычным делам, потому что нам кажется, что в противном случае мы «обанкротимся».

Подумайте, насколько по-иному мы мыслили и действовали бы, если бы говорили о стране как о семье. Мы отдавали бы приоритет заботе о наиболее уязвимых согражданах так же, как заботимся о наших самых уязвимых членах семьи – детях и пожилых родственниках. Мы больше доверяли бы экспертам или верили, что их мотивы направлены на защиту наших интересов и благополучия, относясь к ним как к более осведомлённым или опытным членам нашей семьи. С другой стороны, если бы мы думали о стране как о команде, мы лучше понимали бы важность скоординированных усилий и совместной работы. Мы думали бы об экспертах и выборных госслужащих как о тренерах, разрабатывающих стратегию и план игры, и осознавали важность собственной роли в общих усилиях. В любом случае новая метафора может поменять наше мышление, а новое мышление может изменить наши действия. Это более верно в отношении метафор, которые стали повсеместными и лишились своего символического смысла.

Бой военным метафорам

Есть метафора, которая проникла во все сферы жизни и потеряла своё переносное значение, – это метафора войны.

Что такое война? Как правило, войну ведут между собой два или более суверенных государства. Одно государство объявляет войну другому и с помощью военной силы пытается заставить противника подчиниться. Оно вторгается на территорию противника, чтобы взять её под контроль. А если две армии сталкиваются, происходит сражение. Бывают бомбардировки, ракетные удары или захват пленных. В конце концов одна сторона капитулирует, а другая становится победителем. Когда война заканчивается, стороны соблюдают условия капитуляции, перемирия и мирных договоров.

Когда в 1971 г. Ричард Никсон объявил наркоманию «врагом общества номер один», «война с наркотиками» стала центральной метафорой, определяющей политику Соединённых Штатов в отношении употребления наркотиков[103]. Как мы видели выше, когда метафора становится повсеместной и постоянно повторяющейся, она определяет, что мы думаем и как действуем. Это, безусловно, относится и к войне с наркотиками, и к войне с преступностью – война стала основным способом говорить и думать об употреблении наркотиков и преступности.

Война с наркотиками была практически неотличимой от обычных военных действий, включая слежку, силовые ответные действия, конфискацию товаров и захват территорий. Наркозависимых людей считали «участниками боевых действий на стороне противника», выслеживали и заключали в тюрьму, вместо того чтобы предлагать им лечение, необходимое для преодоления зависимости, что усугубляло, а не устраняло проблему употребления наркотиков. И это несмотря на то, что наркотики не являются врагами в прямом смысле этого слова: здесь нет чётких границ, враг никогда не сдастся, а победа никогда не будет полной и окончательной.

С 1970 г. были «захвачены» более 37 миллионов «врагов» за преступления, связанные с наркотиками. Это очень много. Всё население Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Чикаго составляет менее половины от этого числа. Однако за всё это время, несмотря на все аресты и деньги, потраченные на «борьбу» с наркотиками, их употребление не уменьшилось.

«Наркотики выигрывают войну с наркотиками». Поворотный момент в войне с наркотиками, 10 января 1998 г.

В наши дни метафора войны уже не используется для описания борьбы с наркотиками во многом потому, что люди начали понимать, что она плохо подходит для решения этой социальной проблемы и даже усугубляет её. Около десяти лет назад политики и общественные деятели начали проводить параллель между социальными проблемами, вызываемыми огромным количеством тюремных заключений, и метафорой войны, употребляемой в отношении наркотиков. Экспоненциальный рост числа заключённых за преступления, связанные с наркотиками, в последние два десятилетия ХХ в., переполненность тюрем и расовая дискриминация[104] при арестах и вынесении приговоров стали одними из многочисленных катастрофических последствий использования метафоры войны. Сегодня мы лучше понимаем, что наркомания – это болезнь, а не война, и осознаём негативные результаты, к которым привела метафора войны, вызвав ещё более серьёзные проблемы, а не решив старые[105].

Пример войны с наркотиками показывает, насколько вездесущей и мощной может стать метафора до того, как мы осознаем её влияние на наши мысли и действия. В примере с наркотиками люди начали замечать противоречие, создаваемое метафорой, только когда социальные проблемы стали настолько серьёзными, что их больше нельзя было игнорировать. Но метафора войны до сих пор используется в других сферах жизни, в отношении которых мы ещё не задались вопросом, актуально ли вообще подобное сравнение. Например, метафора войны продолжает применятся касательно войны с терроризмом. Вы, возможно, подумали: «Подождите! Это же реальная война, а не метафорическая!» Но так ли это? А может быть, метафора войны настолько сформировала наше представление об одном явлении (терроризме) в терминах другого (войны), что метафорическая война превратилась в реальную?

Словосочетание «война с терроризмом» стало использоваться после терактов 11 сентября 2001 г.[106] для описания ответа США глобальному терроризму. Многие склонны считать это войной в буквальном смысле, а не в метафорическом, потому что события 11 сентября были очень похожи на войну: жестокие атаки на знаковые американские здания и сооружения и убийства американских граждан. Но террористические атаки 11 сентября не были реальной войной. Они были совершены независимой группой людей, а не суверенным государством. Эти люди, захватив самолёты, совершили преступление, но не военный манёвр. Они проникли на территорию Соединённых Штатов законно: они пересекли границы по легальным визам, а не в результате военного вторжения. Не было ни официального объявления войны, ни спорной территории, ни линии фронта, ни боевых действий.

По крайней мере, в течение некоторого времени после терактов метафора войны ещё не доминировала над тем, как люди говорили и, соответственно, думали о них. Потребовалось некоторое время, чтобы метафора стала повсеместной. Шестнадцатого сентября Джордж Буш-младший назвал теракты объявлением войны, но он не имел это в виду буквально:

Люди объявили Америке войну, и они совершили ужасную ошибку… Этот крестовый поход, эта война с терроризмом займёт некоторое время. И американский народ должен быть терпеливым. Я буду терпеливым. Настало время выиграть первую войну XXI в., чтобы наши дети и внуки могли мирно жить в XXI в.[107]

Говоря, что террористы «объявили войну», чего они не делали, Буш использовал метафору: он воспринял нападения как метафорическое, а не реальное объявление войны. Он развил эту метафору четыре дня спустя в своём обращении к Конгрессу 20 сентября 2001 г., когда провёл параллель между терактами и реальными войнами.

11 сентября враги свободы совершили акт агрессии против нашей страны. Американцы знают, что такое война, но за последние 136 лет это была война на чужой территории, за исключением одного воскресенья в 1941 г.[108] Американцы знают, что такое жертвы войны, но только не в центре большого города в мирное утро. Американцам знакомы внезапные нападения, но только не на тысячи мирных жителей. Беда обрушилось на нас в один день, и уже в совершенно другой Америке наступила ночь, в той Америке, где сама свобода находится под угрозой[109].

Такие фразы, как враги, акт агрессии против нашей страны, войны на чужой территории, жертвы войны, внезапные атаки и т. д., – это элементы, которые неявно заставляют слушателя рассматривать одно явление (теракты) в терминах другого (войны), а именно бомбардировок Пёрл-Харбора суверенным государством Япония. Подобные фразы заставляют нас рассматривать незаконную организацию «Аль-Каиду» как вражеское государство, теракты – как объявление войны этим вражеским государством, а смерти и человеческие жертвы, произошедшие 11 сентября, – как жертвы войны.

В то время метафора войны из речи Буша ещё не стала привычной и всепроникающей. Буш также сказал о террористах: они «группа условно связанных между собой террористических организаций, известная под общим названием “Аль-Каида”. Они просто убийцы, ответственные за взрывы американских посольств[110]… “Аль-Каида” – это та же мафия в мире преступности». Такие слова, как «организации», «убийцы», «мафия» и «преступность», показывают, что Буш колеблется между метафорическим восприятием терактов как войны и тем, чем они были в прямом смысле, – как преступлений.

Как изменилась бы наша история после 11 сентября, если бы теракты описывали как преступные действия, которыми они, по сути, были, а не метафорически как акты войны? Что, если бы мы мыслили риторически и спрашивали себя, является ли метафора войны лучшей метафорой для описания этих трагических событий?

Возможно, мы обратили бы внимание на то, что это преступление совершило не какое-то суверенное государство, а отдельные люди или группы людей – как выразился Буш, «группа условно связанных между собой террористических организаций». Реакцией США должно было быть не объявление войны, а расследование. Следователи не вторгаются на чужие территории; они опрашивают свидетелей, собирают факты, информацию и доказательства. Когда они считают, что у них достаточно доказательств для обвинения, они не вводят войска, а производят аресты и строят судебное дело. Противостояние завершается не капитуляцией одной из сторон, а судебным разбирательством, в ходе которого выносится решение и, в случае обвинительного приговора, назначается наказание.

Язык речей, публичных выступлений, статей и пр. не являлся буквальным описанием преступлений 11 сентября. Вместо этого он строился вокруг метафоры войны, результатом чего были вторжение и долгосрочная оккупация чужих стран. В условиях войны эти действия предпринимаются для того, чтобы установить контроль над территорией противника и заставить его сдаться, тем самым положив конец войне. Однако подобный исход недостижим, если война не буквальная, а метафорическая.

Нет необходимости ждать, пока метафора станет привычной и лишится своего символического смысла или создаст глобальные социальные и политические проблемы, чтобы думать о ней критически. Можно начать относиться к ней критически в любой момент, даже когда она находится в зачаточном состоянии. Например, в последние годы мы стали использовать метафору войны при обсуждении проблемы изменения климата. Мы рассуждаем о борьбе с изменением климата с помощью метафоры войны таким образом, что врагом становится климат, не замечая, что это идёт вразрез с политикой в области экологии, которую многие люди, использующие метафору войны, стараются проводить. Например, такие политики, как Берни Сандерс, Элизабет Уоррен и Пит Буттиджич, неоднократно использовали метафору войны во время обсуждения проблемы изменения климата. Они говорили:

• Вместо того чтобы тратить 1,8 триллиона долларов на оружие уничтожения, предназначенное для убийства людей, может быть, стоит объединить наши ресурсы и бороться с общим врагом – изменением климата[111] (Б. Сандерс).

• [Мы должны] нанести ответный удар по последствиям изменения климата, спасти планету и спасти наших людей… Изменение климата – это очевидная и невыдуманная опасность[112] (Э. Уоррен).

• Мы говорим об угрозах, о срочности, соревнуемся в том, какая из наших целей точнее. Для нас это как заново выиграть Вторую мировую войну[113] (П. Буттиджич).

Метафора войны является понятной и естественной палочкой-выручалочкой во время проведения предвыборной кампании, когда кандидаты хотят убедить избирателей в том, что обладают навыками, необходимыми для руководства страной в условиях военного времени. И как мы видели на примере с Кассандрой, отсылка ко Второй мировой войне способна вызывать чувства патриотизма. Но в данном случае метафора войны работает в ущерб борьбе с изменением климата. Когда она применяется по отношению к климату, кто является врагом? На чьей мы стороне? Какие действия мы совершаем для борьбы с врагом? Подходит ли метафора войны к проблеме изменения климата? Какую политику и действия диктует метафора войны?

Начнём с того, что борьба с изменением климата подразумевает, что мы противостоим нашему врагу, то есть изменению климата. В этом случае мы – положительные герои, и изменение климата, а не человеческая жизнедеятельность (!) – наш враг. Следовательно, вряд ли мы станем рассматривать изменение климата как проблему, которую сами же создаём – своими действиями или бездействием, – а значит, мы не будем менять или ограничивать свою деятельность. Скорее мы обвиним вражескую сторону, то есть климат, который представляет для нас явную и настоящую опасность, а не наоборот.

Очевидно, что Б. Сандерс, Э. Уоррен и П. Буттиджич не хотят, чтобы их аудитория считала себя героем, а климат – врагом. На самом деле они выступают за меры, предполагающие радикальные изменения в человеческой жизнедеятельности, а также в законодательстве, чтобы минимизировать вред для климата и планеты. Однако то, как они говорят об изменении климата, не способствует такому образу мыслей и действий. Как бы всё изменилось, если бы они обсуждали изменение климата, используя метафору, скажем, исчезающего вида, а не войны? Как бы это изменило наше мышление и, соответственно, поступки?

Если метафора бизнеса заставляет нас думать об Америке как о компании, то как это сравнение влияет на нашу реакцию на такие проблемы, как пандемия коронавируса? Если метафора войны преобладает в наших рассуждениях о глобальном терроризме и изменении климата, как она меняет наши мысли и, соответственно, действия? А если бы мы думали и действовали, опираясь на более реалистичное сравнение? Какие проблемные места скрывают эти метафоры? Что они мешают нам видеть? От каких мыслей они нас отвлекают? Как они формируют наше восприятие реальности?

Протагор хотел бы, чтобы мы поняли: если мы меняем язык, то меняем способ восприятия реальности. Это объясняет самое известное изречение Протагора, открывающее его трактат «Истина»: «Человек есть мера всех вещей существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Если вам кажется, что это радикальный релятивизм[114], то вам кажется. Напротив, слова Протагора обращают внимание на то, что всякий раз, когда мы замечаем эффективность влияния риторики на наше восприятие мира, мы лучше осознаём наши впечатления, их отличие от реальности и то, как мы выражаем их в словах. Они являются мерой (притом неточной) реальности, но не самой реальностью. Всякий раз, замечая это, мы проделываем тяжёлую работу по отделению реальности от риторики, которая её формирует.

Глава 4. Глубинная идеология

Что скрывается в словах Алкивиада?

Мы, вероятно, никогда не узнаем, какие риторические уловки использовал Горгий, чтобы убедить Афины одобрить сицилийскую кампанию, которая привела к концу афинской демократии и началу правления Тридцати тиранов. Речи, которые достигли столь разрушительного эффекта, не сохранились. Зато до нас дошла другая речь, призывавшая послать корабли в Сицилию. Она была написана одним из учеников Горгия, Алкивиадом.

Алкивиада ненавидели. Он потакал всем своим прихотям: любил азартные игры, пирушки, лошадей, плавать, а больше всего – заниматься сексом. Один древний писатель написал о нём так: «Когда он был юношей, ради него мужья бросали жён, когда стал мужчиной – жёны бросали мужей»[115]. Красивый, молодой, богатый, атлетически сложенный, умный, происходивший не из одной, а из двух знаменитых афинских семей, он был тем, кем хотел бы быть каждый, и поэтому ему завидовали так же сильно, как и восхищались им. (За исключением Сократа, который не столько хотел быть Алкивиадом, сколько хотел лечь с ним в постель.) Даже афиняне, испытывающие ненависть к Алкивиаду, признавали, что в лучшие его годы ему не было равных. И несмотря на свои широко известные недостатки, он мог быть очень убедительным.

Алкивиад был хорошим учеником. Будучи последователем Горгия, а возможно, и Протагора, он извлёк всю пользу из баснословно дорогих уроков мастеров. Возможно, активнее, чем любой другой афинянин своего времени, он скупал то, что продавали софисты. Вкратце суть послания Алкивиада сводилась к следующему: то, что хорошо для него лично, выгодно Афинам в целом.

Мы уже писали, что политика в Древних Афинах отличалась от современной. Поскольку политических партий не существовало, позиции людей по разным вопросам не были предопределены их идеологической ориентацией, что приводило к определённой непредсказуемости политической жизни. Любой гражданин мог использовать риторику, чтобы убедить других в правильности того или иного плана действий, но с каждой новой инициативой ему приходилось завоёвывать поддержку публики заново. Когда речь заходила о войне, даже опытному полководцу приходилось проделывать тяжёлую работу, чтобы убедить сограждан в превосходстве его позиции и плана над планами соперников. Это также означало, что юнец вроде Алкивиада мог «выдернуть ковёр» из-под ног более опытного государственного деятеля с помощью силы слов.

С самого начала войны некоторые опытные мужи города умоляли Афины проявить осторожность и терпение, прислушаться к голосу разума. Такие предостережения приписывают давнему и закалённому в боях афинскому полководцу Периклу: «Действительно, он предсказывал афинянам победу, если они не вступят в бой, а будут укреплять свое морское могущество и во время войны не станут расширять свои территории, подвергая опасности родной город. Афиняне же поступили наоборот; и в делах, которые не имели отношения к войне, они вели политику, определявшуюся честолюбием и алчностью отдельных граждан во вред городу и союзникам»[116].

Перикл всеми силами пытался убедить Афины мыслить сообща и проявлять осторожность. Для Перикла общество в целом было более важным, чем интересы отдельного гражданина. Он говорил:

Стремление к национальному величию принесёт больше пользы, чем благополучие нескольких лиц. Как бы хорошо ни шли дела отдельного гражданина, он все равно погибнет с гибелью родины, а неудачливый в счастливом городе гораздо скорее поправится. Итак, если город может поправить бедствия отдельных граждан, а каждый отдельный гражданин, напротив, не в состоянии предотвратить несчастье города, то будем же вместе защищать родину[117].

К осторожности призывал и полководец Никий. Он предостерегал граждан от слов тех, кто, подобно Алкивиаду, предпочитал решения, принятые на основе личных интересов, коллективной ответственности. Никий призывал афинян не доверять Алкивиаду, пытаясь убедить их, что он преследует собственную выгоду, а не общее благо:

И если кто после избрания командующим советует выступить в поход, имея в виду только личные выгоды, – особенно если он для этой должности слишком молод и желает лишь вызвать всеобщее восхищение своими шикарными конюшнями, – то не позволяйте ему прославиться ценой благополучия нашего города. Люди такого склада не только расточают своё богатство, но и опасны для государства[118].

Никий, как и Перикл, отстаивал традиционную точку зрения: существует важнейшее и фундаментальное различие между тем, что выгодно отдельному человеку, и тем, что полезно для всего коллектива. Выживание Афин зависело от умения различать эту разницу.

Обучившись у софистов, Алкивиад перевернул это традиционное мнение и, как софист, сделал слабые аргументы более сильными. В своих речах он ставил собственные желания выше всего, даже Афин. Он оправдывал своё тщеславие, утверждая, что в конечном счёте его желания были на благо Афин. Алкивиад уверял, что исполнение его желаний было благом для всех, потому что коллектив – это совокупность отдельных индивидов:

Я известен славными поступками моих предков и моими подвигами, которые принесли пользу Отечеству. Например, моё великолепное выступление на Олимпийских играх продемонстрировало другим грекам нашу мощь, хотя прежде они считали, что война нас истощила. Я соревновался в колесничих гонках семь раз (чего не делал ни один человек до меня) и одержал победу, получив первую, вторую и четвертую награды. И держался я достойно моих побед.

Здесь я прерву Алкивиада. Вероятно, вам будет интересно узнать, что Алкивиад, скорее всего, имел в виду свою характерную манеру одеваться: он носил длинный плащ и мягкие сандалии. А также, возможно, его манеру речи: он наклонял голову, кокетливо прохаживался взад и вперёд и произносил «р» как «л» (хотите верьте, хотите нет, но у подобного произношения есть название: ламбдаци́зм). Но вернёмся к Алкивиаду:

Подобные свершения всегда приносят почёт: они служат доказательством могущества. И когда я стяжаю себе славу, устраивая драматические представления и выполняя другие общественные обязанности здесь, в Афинах, это, естественно, вызывает зависть сограждан, зато в глазах иноземцев такая щедрость является свидетельством мощи. Нельзя считать пустым безрассудством расточительность того, чьи затраты полезны не только ему, но и городу.

Он не останавливается на этом. Для Афин хорошо не только, когда Алкивиад побеждает, но и когда он ведёт себя как засранец:

Совершенно справедливо, что победитель, подобный мне, не относится к проигравшим как к равным себе, поскольку проигравший не должен ожидать, что кто-то обязан разделять его участь. Подобно тому как оставляют людей в несчастье, избегая общения с ними, так не следует обвинять и счастливцев за их пренебрежение к людям. Я знаю, что подобных людей, в какой-либо области выдающихся, ненавидят при жизни. Зато после их смерти иные притязают на родство с ними, а их родной город не отрекается от них, а, напротив, восхваляет как благодетелей родины[119].

Алкивиад считал, что то, что хорошо для него как победителя, хорошо для всех, даже для проигравших. Его денежная выгода, большая конюшня, подстроенные победы на Олимпийских играх и всеобщая известность в конечном счете были выгодны Афинам, поскольку они создавали впечатление могущества и силы. Проигравшие приносят позор только себе. Победители, подобные ему, приносят пользу всем. Те мои поступки, которые заслуживают осуждения, на самом деле достойны похвалы; то, что лучше для меня, на самом деле лучше для тебя; когда я веду себя как засранец, я на самом деле веду себя подобающе.

Диаметрально противоположной точкой зрения была идея о том, что благосостояние общества важнее благосостояния отдельного человека по той причине, что хотя благосостояние общества может обеспечить благосостояние отдельного человека, обратное не является верным. Именно это Никий подразумевал под «общественным доверием». Например, правильно платить за то, что ты должен. Возможно, лично вам невыгодно терять эти деньги, но так сохраняется общественное доверие, поскольку отказ отдавать долги ослабляет коллективное влияние и подрывает веру в надёжность общества, в то время как погашение долга делает обратное. Также полезно проявлять храбрость в бою, даже если вы, как отдельная личность, подвергаетесь опасности. Хотя вы сами можете пострадать, только так можно защитить общую безопасность.

Храбрость на поле боя сохраняет общественное доверие и ставит его над собственными интересами. Следует практиковать самодисциплину и самоограничение, даже если это означает, что вы не получите всего, чего хотите. Возможно, вы сдерживаете свои аппетиты, но это делается для того, чтобы жизненно важные ресурсы не истощались и могли поддерживать множество жизней, а не только одну. Эти общественные добродетели, которые сопряжены с определёнными индивидуальными издержками, в итоге несут пользу множеству и, как следствие, каждому человеку, составляющему это множество. Таков был фундаментальный демократический принцип в Афинах. Без него демократия не смогла бы развиваться. Приоритет общего блага над индивидуальной выгодой был стержнем афинской демократии и основополагающим отличием ото всех предшествующих ей форм наследственной политической организации.

Название журнала: «Олигархия сегодня». Выпуск от мая 432 г. до н. э. Название статьи: «Почему каждый хочет стать новым Алкивиадом». Также в этом номере: «Новая спартанская диета и модные фасоны тог этого сезона»

Но Алкивиад узнал от софистов, что любую мудрость, какой бы абсолютной она ни была и каким бы трудом ни была найдена, можно перевернуть с ног на голову. И в дебатах о разумности сицилийской кампании победила не демократическая добродетель, а индивидуалистическая риторика Алкивиада. Афиняне доверились самовосхвалению Алкивиада, считая, что если он победит, все они разделят его выигрыш. И они пошли ва-банк. «Ни одно эллинское государство никогда ещё до того времени не снаряжало столь дорогостоящий и великолепный флот. <…> Никогда ещё афинянам не приходилось посылать столь огромный флот в столь дальнее плавание с надеждой на усиление своей мощи»[120]. Вы уже знаете, что эти надежды потерпели крах. Афины поставили на сицилийскую кампанию всё – и всё потеряли.

Поскольку мы знаем, чем закончилась сицилийская кампания, мы, естественно, с подозрением относимся к аргументам Алкивиада. К тому же сегодня немногие люди отважились бы вести себя настолько дерзко, чтобы назвать себя «победителями», а всех остальных – «проигравшими», как это сделал Алкивиад. (Ладно, может быть, парочка и стала бы!) Тем не менее это фундаментальное различие между Алкивиадом, с одной стороны, и Периклом и Никием – с другой, до сих пор является сутью разделения, лежащего в самом сердце нашей риторики. Даже сегодня существует раскол между теми, кто верит в то, что личная выгода превыше всего, и теми, кто, напротив, склонен неявно подчёркивать и ставить во главу угла коллективное целое.

Мы нечасто думаем о спорах и дебатах в таком ключе, потому что не всегда добираемся до сути вопроса. По этой причине мы не замечаем, что некоторые из самых спорных аргументов происходят из глубоко укоренившейся веры в превосходство индивидуализма над коллективизмом или наоборот, особенно если нам кажется, что они никак не связаны ни с первым, ни со вторым.

Эта разнонаправленная ориентация определяет различия во мнениях по огромному количеству вопросов, включая, например, экономику. Тот, кто твёрдо верит в индивидуализм, предпочитает экономическую политику, обеспечивающую человеку максимальную личную свободу, – будто невидимая рука взаимной выгоды не только оправдывает, но и делает предпочтительной более видимую руку собственного интереса. И наоборот, человек с сильной верой в коллективное целое ставит превыше всего экономическую политику, которая приносит пользу группе, а не индивидууму, считая, что собственный интерес противоречит общему благу: в то время как первый может прийти сам собой, второй требует сознательной работы, дисциплины и регулирования. Процветает ли экономика, когда богатство достаётся тем, кто лучше способен реализовать собственные интересы, или же прилив, так сказать, поднимает все лодки? Подобное разделение аналогичным образом определяет различные реакции на внешних противников, международные конфликты и государственную политику. Тот, кто ставит во главу угла индивидуальное, а не коллективное, считает личных врагов более значимой угрозой, чем национальных, или же он не проводит различий между ними. Тот, кто верит в коллективизм, напротив, утверждает, что, несмотря на многочисленные внутренние разногласия, мы всё равно одна нация и должны демонстрировать национальное единство перед лицом общего (а не личного) противника. Индивидуализм и коллективизм формируют различное понимание патриотизма. Патриотизм служит для защиты частных интересов или национальной безопасности? Есть разница между индивидуалистом, который, например, говорит: «Всё, что меня волнует, – это судьба моей страны, потому что у меня четверо детей, которые живут здесь», и коллективистом, который заявляет: «Наша страна – это содружество множества разнообразных наций. В этом её исключительность» или «Вместе мы должны демонстрировать национальную мощь»[121].

Вера в собственную индивидуальную автономию естественна для каждого из нас. Поскольку мы воспринимаем мир как индивидуальное «я», отдельное и отличное от других «я», вполне естественно, что у нас развивается интуитивная вера в собственную индивидуальную автономию. Но в XX в. возникла теория, которая радикально изменила наши укоренившиеся представления об индивидуальной автономии. Эта теория стала известна как структурализм. Основная идея структурализма заключается в том, что нам лишь кажется, что мы осознанно мыслим, совершаем преднамеренные действия и принимаем решения по собственной воле, на самом деле это лишь верхушка айсберга восприятия. Под поверхностью незаметно для нас действуют более крупные структуры, которые неизбежно определяют, что мы думаем, что говорим и как поступаем.

В предыдущей главе вы уже познакомились с прекрасным примером, как это работает на практике. Мы считаем, что язык – это инструмент, с помощью которого мы передаём реальность, но это не так. Бо́льшую часть времени мы пользуемся языком «на автопилоте». Когда мы говорим, мы не создаём сознательно и специально то, что произносим слово за словом. Язык действует самостоятельно. Так, если во время обыденного разговора я сравниваю время с деньгами, страну с бизнесом или описываю социальное положение человека, используя пространственные прилагательные «низкий» и «высокий», я делаю это не задумываясь. Языковая структура символов уже содержит эти сравнения ещё до того, как я произношу слова. Язык функционирует как большая система или сеть значений, которые мы используем в виде готовых единиц. Не мы решаем говорить о времени сквозь призму денег. Система готовых формулировок предопределила наше решение. Не мы выбираем говорить и думать историями. Сеть значений непринуждённо направила нас в накатанную колею. Язык – это нечто, что воплощается через наше посредство, а не наш осознанный выбор того, что сказать и как сказать. Мы подчиняемся структуре языке, и скорее она управляет нами, чем мы ею. Именно это имел в виду швейцарский лингвист XX в. (и отец структурализма) Фердинанд де Соссюр, когда говорил, что язык «ускользает от нашей воли»[122]. Язык за рулём, а мы на пассажирском сиденье.

Другими словами, мы используем язык под влиянием неявных и неочевидных правил и систем. Мы унаследовали их готовыми и не наблюдали за их созданием. И всё же мы, безусловно, руководствуемся и ограничиваемся ими. Мы не можем просто сказать или сделать. Наша речь и поступки формируются под влиянием всеохватывающей сети правил, норм и символических значений, которые, как говорил Соссюр, ускользают от контроля нашей воли. И это факт, хотя каждый из нас считает себя автономным и независимым.

Я часто провожу один эксперимент на занятиях со своими студентами, чтобы проиллюстрировать эту идею. В определённый день, зайдя в аудиторию, я прошу учащихся поставить парты по кругу. После того как они рассаживаются за стоящие по кругу парты, я спрашиваю их, почему они охотно подчинились моей просьбе. Как правило, студенты отвечают: вы преподаватель, вы главная, вы ставите оценки и т. д. Если копнуть глубже, можно понять, что за их послушанием стоит более массивная структура, и осознать, что эта структура всецело подчинила их жизни. Дело не только в том, что я их преподаватель, но и в том, что они были учениками, сколько себя помнят. Значит, они по въевшейся привычке подчиняются преподавателю. Они являются частью обширной социальной структуры, в которой принято подчиняться преподавателям, родителям и другим авторитетным фигурам. Кроме того, большинство хотят получать хорошие оценки, чтобы успешно окончить учебное заведение, защитить диплом и найти высокооплачиваемую работу. Они считают классную комнату или университетскую аудиторию одним из этапов процесса завоевания лучшего места в экономической системе и не хотят упустить свой шанс на успех, вызвав недовольство тех, кто может сделать этот успех достижимым. Не только мой авторитет или университетская иерархия определяют их реакцию. Её предопределяет более масштабная экономическая система за пределами университета, незримо влияющая на простое единичное решение переставить парты. Возможно, в тот момент, когда они встали, чтобы передвинуть парты, они чувствовали себя автономными субъектами действия, но к концу занятия уже не воспринимали себя таковыми.

В двух словах это и есть структурализм. Делаем ли мы сознательный выбор и принимаем решения, руководствуясь рациональными мыслями и практической мудростью? Или же мы руководствуемся системой смыслов, которые пассивно впитывает наша психика, не осознавая этого в полной мере? Считаем ли мы вещи крутыми, смешными, красивыми, возвышенными, священными, странными, уместными, правильными и т. д. в силу наших сознательно культивируемых предпочтений? Или это происходит, потому что всеохватывающая сеть культурных символов пропитывает наше восприятие своими нормами и ценностями, а мы этого даже не замечаем? Творим ли мы нашу судьбу самостоятельно? Или наш выбор всегда предопределён? Структурализм утверждает, что мы обладаем гораздо меньшим контролем и автономией, чем нам кажется.

Это не значит, что мы не сможем лучше понимать, как работает эта глобальная система смыслов, или что мы не сможем сознательно делать выбор, который изменит то, как мы создаём смыслы или воспринимаем мир. (В следующих главах мы предлагаем некоторые эффективные инструменты для анализа этих скрытых структур!) Но мы никогда не будем полностью независимыми. Вы – это не только вы. Как сказал философ Алан Уотс: «Вы – это совокупность действий всего мира».

Микрофон в руках разгневанных родителей

Возможно, в 2021 г. вам не посчастливилось посмотреть многочасовые записи родительских собраний, на которых один за другим разъярённые родители выступали против масочного режима или преподавания критической расовой теории в школах, а мне посчастливилось. Вы услышали бы, как родители перекрикивают друг друга. Вы увидели бы возмущение, гнев, злость и ненависть – люди освистывали и оскорбляли друг друга из-за общих, как они считали, проблем. Вы лицезрели бы бесконечные качели: сторонники свободы выбора против тех, кто считает, что любые действия человека базируются на всеобъемлющих социальных, системных и исторических структурах. Снова и снова в их языке проскальзывали элементы двух глобальных идеологий.

Так, например, одно из заседаний школьного совета, проведённое в округе Сарасота штата Флорида в июле 2021 г., стало хрестоматийным примером сражения индивидуализма и структурализма[123].

На этой встрече один из выступавших решительно возразил против преподавания критической расовой теории:

– Я не согласен. Я считаю, что детей нужно оценивать по их характеру. Значит, преподавание истории расизма – это осуждение отдельных учеников?

Другой родитель возразил:

– Нет! Расизм не относится к отдельному человеку, он связан с более крупными структурами и социальными силами. Он процветает в Америке. Но это не значит, что мы не можем бороться с ним. Никто из присутствующих здесь не имеет к этому никакого отношения, поэтому никто не упрекает вас. Так случилось. И наши дети должны знать правду. Не воспринимайте это как личный выпад в ваш адрес.

– Но вы только что сказали, что расизм процветает в Америке! Значит, вы назвали меня расистом, а мы не хотим, чтобы нас называли расистами из-за нашей расы. Мы – люди. Мы – личности. Мы не принадлежим к какой-либо группе. Мы такие, какие мы есть. Оценивайте меня по тому, кто я есть, а не по тому, кем были мои родители, не по моей расе, образованию, росту или цвету глаз. Тот факт, что я белый, не делает меня расистом!

– Как я уже сказал, дело не в вас лично. Дело в более глубинных причинах. Речь идёт об истории, например о том, что редлайнинг[124] привёл к последствиям, которые сохраняются и в наши дни. В Ньютауне, где проживают преимущественно афроамериканцы, находится несоразмерно большее количество школ, получающих государственное финансовое обеспечение как школы, в которых учатся в основном дети из малообеспеченных семей, чем в любой другой части округа. Проблемы этих школ, связанные с учебной программой, оборудованием, преподавателями и пр., вызваны вопросами финансирования. Финансирование школ зависит от налогов на недвижимость, поэтому если вы не живёте в богатом районе, у ваших детей нет возможности ходить в хорошую школу. Эта проблема существует и сегодня. Эти глобальные, исторические и комплексные причины сплели паутину, из которой невозможно выбраться. Это не зависит от нас.

– Ваше рассуждение о влиянии глобальных структур звучит как государственное регулирование, которое так любят либералы. Либералы понахватаются непонятных политических теорий и пытаются сделать их массовыми, разделяя наших детей по цвету кожи. Многие родители в этом зале никогда не согласятся, чтобы правительство контролировало наших детей. Такая тактика используется в коммунистических странах, и я точно знаю это. Вы не можете лишить моего ребёнка индивидуальности и сделать его частью коллектива! Я не позволю!

– Я не это имею в виду под структурой! Я имею в виду более крупные институциональные силы, которые мы унаследовали и не осознаём этого. Они неподвластны нам. Мы просто пытаемся рассказать о них. Их изучение не подразумевает, что белых считают хуже или расистами с рождения. Я не думаю, что это происходит в наших школах.

Когда я слышу подобные споры, то задаюсь вопросом: каким был бы мир и насколько иными были бы политические дебаты, если бы мы потратили некоторое время на обдумывание и обсуждение глубоких идеологических причин, стоящих за нашими аргументами? Что, если мы сосредоточимся не на быстром придумывании ответов, а на анализе глубоких идеологических основ этих ответов? Что, если мы перестанем повторять аргументы, которые слышим в СМИ, и начнём изучать скрытые связи между доказательствами и утверждениями, которые лежат в основе этих аргументов? Что, если мы перестанем повторять утверждения людей, которые, похоже, хотят разжечь наш гнев, ярость и подозрительность, и изучим глубже структуру этих утверждений? Что, если мы начнём спрашивать себя, почему эти люди хотят разжечь наш гнев и ярость? Почему они хотят, чтобы мы верили их утверждениям и повторяли их? Что они выигрывают?

Противопоставление индивидуальности и социальных структур – не единственный глубинный идеологический уровень этих споров. Родительские собрания, посвящённые обязательному ношению масок, вакцинации и преподаванию критической расовой теории, показали, что борьба индивидуалистов и структуралистов затрагивает более важный вопрос: «Что означает быть американцем?» Ещё глубже лежит система взглядов на саму Америку: какой она была, какая она сейчас и какой она должна быть. Америка защищает права отдельного человека? Или права множества?

Противники критической расовой теории убеждены, что Америка – страна свободных индивидуальностей. Как сказал один из родителей:

– Мы свободные американцы. У нас есть первая поправка. Это не просто набор слов. Это значит, что я могу говорить то, что у меня на уме. Это свободная демократия. Американская демократия – это моё личное право говорить то, что я думаю.

Есть те, кто считает, что Америка – это нечто иное. Это все мы, и для выживания нашей демократической республики необходима сильная система государственных школ. Другими словами, важно не только говорить, что думаешь, но уметь мыслить и стараться полноценно участвовать в общественной жизни. В противном случае мы просто будем извергать необоснованные мнения, которые где-то подцепили. Для этого необходимо признать некоторые неудобные реалии:

– Нравится это людям или нет, но такова наша история. Наша страна с самого начала была основана на расизме. Когда в Америку приезжали новые поселенцы, они привозили с собой рабов. Потребовалось более века, прежде чем чернокожие смогли голосовать и у них появились другие права. Это лишь немногие примеры, но они нужны для понимания важности критической расовой теории и того, почему её необходимо преподавать в школах.

– Вы несправедливы к Америке! Мы единственная страна в мире, которая всегда старается поступать правильно. В нашей стране все равны. Равенство гарантирует возможности. То есть все мы получили равные возможности при рождении. И это факт. Единственная справедливость заключается в том, чтобы то, чего я добился как личность, было моим, а то, чего добился другой человек как личность, было его. Справедливость есть справедливость. Всё сводится к нашим правам. Мне просто нужно, чтобы мы достигли согласия относительно основополагающих американских принципов. И один из них – индивидуальные свободы.

И так далее и тому подобное. Мы готовы идти в бой и спорить о том, следует ли, например, преподавать в школах критическую расовую теорию, не задумываясь о более глубокой идеологической подоплёке, стоящей за нашими разногласиями. Мы возмущены поверхностными проблемами и даже не задумываемся о том, что есть более значимые социальные и политические причины несправедливости, которые неподвластны нашей личной воле и намерениям. Мы не хотим подвергать сомнению наши основные убеждения о том, как устроен мир, и не стремимся по-настоящему разобраться, является ли свобода воли, автономия и индивидуализм сутью понятия «быть американцем» или благо и потребности многих играют большее значение. Кто мы? Единое из многих или множество из единиц?

В языке наших споров о расе скрываются различные идеи о силе личности. А за различными идеями о силе личности скрываются расхождения в идеях о том, что такое Америка.

Американская идеология

Что я имею в виду под американской идеологией? Это выражение кажется странным, потому что Америка не идеология, это реальное место. Это страна. Она не абстрактная и не принадлежит миру идей.

Ответ на мой вопрос зависит от того, кому вы его зададите. Для одних Америка – это физическое место, населённое реальными людьми. Для других (например, для Кассандры из главы 3) это скорее идеализированная абстракция. Для третьих оба варианта сразу. Хотя Америка (как Великобритания, Нидерланды и т. д.) это название определённого места, обратите внимание на то, как оно используется в риторике: довольно часто оно не относится ни к реальному месту, ни к гражданам, живущим там сегодня. Вместо этого, когда люди говорят: «Америка» (или Великобритания, Нидерланды и т. д.), они часто подразумевают определённый набор абстрактных обязательств, ценностей и исторически сложившихся убеждений, которые вместе составляют суть выражения «быть американцем» (или британцем, нидерландцем и т. д.). Американская идеология побуждает нас вести себя определённым образом, который мы считаем американским, и не вести себя иным образом, который воспринимается как неамериканский. Хотите верьте, хотите нет, но американская идеология может кардинально и незаметно для нас меняться, причём не всегда в соответствии с утверждённым политическим курсом.

Мы также редко осознаём, что американская идеология скрывается в наших политических разногласиях. Подобно родителям на собраниях школьного совета, мы используем слово «Америка», не обращая внимания на его идеологическое содержание. Мы даже вряд ли зададимся вопросом, что люди или мы сами имеем в виду, когда говорим: «Америка». И маловероятно, что мы ответим на этот вопрос, поскольку полагаем, что он так же очевиден, как постулаты, открывающие Декларацию независимости США.

Это справедливо не только для «Америки», но и для всех идеологических слов. Вокруг идеологических слов и их определений никогда не ведутся споры. Хотя политический лексикон описывает – часто одним словом, например консервативный или либеральный, – идеологическую ориентацию в целом, установки и принципы, лежащие в основе такой идеологической ориентации, никогда не получают внятного объяснения или определения. Мы считаем подобные слова «техническими терминами», отражающими сложившиеся школы мышления, интеллектуальную или политическую традицию или историю страны. На самом деле идеологические слова, такие как консервативный или либеральный, правый или прогрессивный, республиканец или демократ, не имеют однозначного и понятного значения, хотя мы этого и не осознаём. Мы редко задумываемся о смысле, который скрывается за абстрактным политическим лексиконом, включая то, как этот смысл меняется с течением времени. Нам кажется очевидным и понятным, что такое «Америка». Мы считаем, что её значение неизменно, как и её географические границы. Поэтому мы не замечаем, что это слово имеет неопределённое наполнение и мы толкуем его сегодня не так, как раньше.

То есть хотя мы не даём точных определений идеологическим словам, мы безотчётно наделяем их определёнными смыслами. При этом вместо точных словарных подбираем расплывчатые определения. В то же самое время, как мы упорно держимся за свои политические взгляды, они незаметно для нас постоянно уточняются и наделяются новыми значениями. Идеологические слова, подобные слову «Америка», одновременно обладают различными значениями, даже взаимоисключающими или противоречащими друг другу. Хотя словам, относящимся к разным политическим идеологиям, не дают прямых определений, они тем не менее пассивно и автоматически усваиваются и передаются через язык, существующий вокруг них. Так утверждает критик риторики Майкл Кельвин Макги[125].

Идеологии приобретают смысл благодаря лексикону, который сопутствует им и окружают их, и языку, который мы не замечаем. Например, «Америка» словно лежит в центре паутины слов и словесных ассоциаций. Эти сопутствующие слова не являются буквальными определениями какой-либо идеологии, но тем не менее они окольными путями задают ей направление и влияют на то, как мы её понимаем. Когда мы исследуем эти паутины или ассоциации, мы обнаруживаем, что наши идеологические установки сами по себе нестабильны, даже у тех из нас, кто считает себя верным последователем какой-либо стройной и устойчивой политической идеологии. Идеология умеет прятаться – под поверхностью наших аргументов и в словах, которые мы имплицитно используем для описания наших основных взглядов.

Политические идеологии – это не термины с устоявшимися словарными определениями, а облака, которые дрейфуют в пространствах смыслов. По мере того как облака притягивают мельчайшие капли жидкой воды или кристаллы водяного льда и парят в атмосфере над землёй, их форма меняется. Они постоянно поглощают и теряют молекулы воды. Они непрерывно трансформируются и находятся в движении. Облако в каждый определённый момент – это тоже облако. И мы не сможем «зафиксировать» облако или удержать его на месте достаточно долго, чтобы раз и навсегда дать ему однозначное определение. Мы никогда не увидим всех форм, через которые оно прошло на пути к превращению в эту конкретную форму, не узнаем его молекулярной структуры и не сможем предсказать, какой будет его форма через пять минут. Всё, что мы видим, – это облако. Если проявить настойчивость, можно изучить его молекулярный состав через различные промежутки времени. Но сейчас мы сможем лишь сказать, как это облако выглядит в конкретный момент.

То же самое происходит с политическими идеологиями. Они – облака слов, которые дрейфуют по нашему социальному и политическому небу, вечно меняясь, обретая новые молекулы смысла и теряя старые. В определённый момент политическая идеология, кажется, имеет чёткие очертания, точно так же как облако иногда напоминает материальный предмет. Но если подождать достаточно долго, туфля превратится в дракона, а дракон в автомобиль.

Если мы хотим понять нашу идеологию, нам нужно проанализировать язык, который её описывает и передаёт. Изучать облако политических идеологий – это изучать молекулярную структуру слов на различных отрезках времени. Это означает обращать внимание на то, какие слова притягиваются, а какие отталкиваются. Когда вы начнёте замечать, как идеологические слова получают косвенное определение посредством конкретных словесных ассоциаций и диссоциаций, вы увидите, как они формируются и даже меняются со временем. Если вы увидите, как идеологические слова функционируют во времени, меняя свою форму, то поймёте, чем та или иная идеологическая ориентация отличается как хронологически, так и содержательно для её последователей, хотя мы склонны думать об идеологиях как о статичных и последовательных явлениях, имеющих фиксированные словарные определения.

Если вы проанализируете слова, которые родители произносили, выступая на родительском собрании округа Сарасота, то обнаружите два совершенно разных по смыслу определения «Америки». С одной стороны, «Америка» важна своей историей, частью которой являются укоренившийся расизм и историческая несправедливость: рабство, дискриминация, ущемление в гражданских правах по расовому признаку, колонизаторство, истребление коренного населения. С этой точки зрения «Америка» сейчас – это поиск правды о своей истории. Именно поэтому ассоциативные слова включают государственные школы и образование. Такая Америка также ассоциируется с тем, что она способна подняться выше этих явлений, что можно сделать только путём изучения истории и поиска истины. И главной диссоциацией будет ложь. Это одна американская идеология.

Другой взгляд на «Америку» ассоциируется с такими словами, как права, свобода, возможности и равенство. А также с Первой поправкой к Конституции, которая гарантирует свободу говорить всё, что у человека на уме. Потому что «Америка» – это прежде всего свобода личности, которая является её важнейшим основополагающим принципом. В отличие от предыдущего представления об «Америке», этот взгляд основан больше на диссоциациях, то есть на том, чем страна не является. Америка – это не группа, не коммунизм. Это не прошлое. Не разнообразие и не равенство. Не либералы, университеты или правительство.

Короче говоря, с одной точки зрения Америка – это наследие прошлого, сложная общесистемная структура. Эта Америка способна справиться с проблемами, унаследованными от предыдущих поколений, но более глобальные системные структуры не исчезают, потому что историю отменить нельзя. Целью этой Америки является изучение истории, чтобы извлечь из неё уроки. Америка станет хорошей, только если будет честно смотреть в лицо своему прошлому. С другой точки зрения в Америке каждая индивидуальность свободна от прошлого, так как прошлое – это то, что происходило с другими. Америка в целом, согласно этой точке зрения, изначально хорошая, потому что это единственная страна в мире, которая всегда и во всем старается поступать правильно. Она исключительная. Пожалуй, самое важное различие между этими двумя взглядами заключается в том, что в первом случае Америка определяется совокупностью своей истории и тем, что она унаследовала, а во втором Америка противопоставляется явлениям, которые буквально являются её частью: либералы, университеты, разнообразие и правительство. Другими словами, последний взгляд ассоциируется с меньшей половиной населения и исключает из образа Америки её отличительные черты: разнообразное население, выдающиеся университеты, демократически избранное правительство, не говоря уже о гражданах, придерживающихся более либеральных взглядов.

Эти две точки зрения отражают то, какой Америка была в определённый момент. Раньше она была другой, и в будущем она станет другой. Америка Мартина Лютера Кинга-младшего – это свобода, демократия, актуальность, проблемы черных и белых, справедливость, которым противопоставлялись равнодушие, сегрегация, дискриминация, полицейский произвол и насилие. Америка Авраама Линкольна[126] ассоциировалась со свободой личности, равенством, храбрыми людьми, независимостью и правительством, им были противопоставлены бессмысленные смерти и разрушение. Именно так работает идеология: она, как облако, постоянно находится в движении и меняется. Но когда риторика исключает из образа страны американских граждан, американское правительство, американские институты и т. д., то она создаёт абстрактный, идеологический (а не реальный) образ страны. В любом случае, когда мы обращаем внимание на слова, описывающие идеологию, мы начинаем понимать, как риторика тонко и скрытно убеждает нас верить в определённые вещи об Америке, не заявляя о них напрямую.

Как работают аргументы

Если мы носим в себе стойкие идеологические убеждения, не осознавая их в полной мере и не давая им явных определений, то как мы выясним, что они такое? Во-первых, необходимо заметить, какие ассоциации и диссоциации связаны с нашим идеологическим лексиконом; во-вторых, проанализировать идеологические убеждения, лежащие в основе наших аргументов, путём исследования их глубокой структуры. Так сказать, нужно поднять капот и посмотреть на механизм внутри.

Наша вера зачастую является побочным продуктом действия языка: мы отождествляем себя с той или иной историей, или поддаёмся влиянию определённой метафоры, или незаметно для себя позволяем идеологии затуманить наш разум, хотя я не отрицаю, что мы придумываем аргументы. Придумываем. Аргументы. Но в их основе зачастую лежит не то, что мы думаем. Мы считаем, что приводим аргументы, отстаивая или отвергая конкретную инициативу или комплекс мер, а на самом деле мы защищаем или критикуем скрытую идеологию. Мы редко осознаём, что в основе наших аргументов лежит невидимая глазу идеология, которая определяет нашу точку зрения на самые серьёзные общественные вопросы.

На заре риторики, когда Аристотель первым начал изучать, как люди формулируют аргументы, он систематизировал доступные знания о логике, более известном кузене риторики. Изучение логических аргументов началось с Аристотеля, но не закончилось на нём. Он обозначил первые фундаментальные понятия данной дисциплины. Эти понятия сегодня известны как закон тождества, закон противоречия и закон исключённого третьего (погуглите!). Он также определил два основных метода мышления: дедукцию (силлогизм, который движется от общей посылки к конкретному заключению) и индукцию (умозаключение от конкретных случаев к общему заключению). Это заложило основу для изучения логики в Средневековье, в эпоху Возрождения и до наших дней. В XX в. изучение логики совершило безумный скачок, когда немецкий математик, логик и философ Фридрих Готлоб Фреге разработал символическую, или математическую, логику, которая могла перевести любой логический аргумент в математическую форму.

Но всё началось с Аристотеля. Он понимал логику как изучение того, как доказываются или обосновываются всевозможные утверждения и выводы, и развивал логику и риторику параллельно, чтобы подчеркнуть все способы, которыми люди приводят убедительные аргументы и доказательства. Как вы уже догадались, его цель заключалась в том, чтобы помочь людям приводить более качественные, основательные и надёжные аргументы.

Важнейшая и основная форма аргументации, которую подарил нам Аристотель, – это дедуктивное умозаключение. Дедуктивное умозаключение выводит конкретные или определенные выводы из общей посылки. Классический пример:

Общая посылка: все люди смертны.

Частная посылка: Сократ – человек.

Вывод: Сократ смертен.

Аргумент в такой форме будет считаться обоснованным, потому что конкретный вывод о том, что Сократ смертен, обоснованно выведен из общей посылки (все люди смертны) и частной (Сократ – человек). Если посылки истинные, то и заключение, безусловно, истинное.

Очевидно, что мы почти никогда не приводим аргументы подобным образом, не разделяем наши посылки (то есть предположения) и выводы (то есть утверждения). Даже если мы искренне хотим, чтобы люди формулировали свои аргументы строго в соответствии с законами логики, никто не считает, что схема с посылками будет использоваться в реальности. (Не говоря уже о том, что указание на чьи-то логические ошибки приводит к концу разговора и безумно раздражает!) Это признавал и сам Аристотель. Поскольку мир полон непредсказуемости и лишь вероятной, а не определённой правды, он считал, что риторические аргументы нужны нам не меньше, чем логические.

Тот факт, что мы не используем формальные логические методы при аргументации, не обязательно означает, что мы нелогичны. Просто наши аргументы не оформлены в соответствии с правилами логики. Часто они воплощены в формах, не соответствующих логике. В аргументах, которые мы приводим каждый день, присутствует скрытая псевдологическая структура, как считал логик XX в. Стивен Тулмин, заметная фигура в неориторике. Среди работ в области неориторики (Хаим Перельман, Люси Ольбрехт-Титека, Ханна Арендт и Кеннет Бёрк) выделяется публикация Тулмина «Способы использования аргументации», вышедшая в 1958 г. Учёный разработал свою модель аргументации, известную сегодня как схема Тулмина, чтобы выявить общую структуру, лежащую в основе повседневных аргументов.

Во многих отношениях Тулмин просто пытался вернуть изучение логики к её аристотелевским корням, поскольку ещё Аристотель предлагал метод, демонстрирующий, как на самом деле происходит рассуждение. Подобно Аристотелю в послевоенных Афинах и другим светилам неориторики в послевоенной Европе и Америке, Тулмин не хотел, чтобы логика была чисто академическим занятием, оторванным от житейских рассуждений и существующим вне человеческого понимания. Вместо этого он стремился показать, как люди приводят реальные аргументы в повседневных рассуждениях и как понимание этого может поднять планку рациональной дискуссии. В повседневных спорах люди реагируют на проблемы и делают предположения, руководствуясь пониманием того, что возможно. Они защищают свои утверждения от оппонентов, как реальных, так и гипотетических.

Самое интересное в структуре повседневных рассуждений – это то, как они отражают скрытые идеологические предположения, которые мы не осознаём. Часто глобальная структура или система идеологии проявляет себя именно так в наших повседневных рассуждениях и мнениях. Мы можем изучить псевдологическую форму аргументов, которые люди приводят в каждодневных спорах, чтобы обнаружить скрытые идеологии. Изучение аргументов таким образом показывает, что часто наши разногласия по одной теме касаются совсем другой.

Мы можем найти скрытые идеологические предположения, начав с поверхностной структуры. Повседневные рассуждения – в популярной культуре и политике, за обеденным столом и в судах – имеют общую структуру. Если идеальный силлогизм Аристотеля начинается с посылки, которая ведёт к заключению, то Тулмин, напротив, предполагает, что аргументы скорее утверждают, чем делают выводы, и скорее предлагают доказательства, чем устанавливают исходные положения. Как правило, рассуждения формулируют позицию по какому-либо вопросу и предлагают решение проблемы, при этом доказательства имеют вид данных, на которых основано утверждение. Эти два компонента, доказательство и утверждение, являются основными составляющими всех аргументов, независимо от того, выдвигаем ли мы идею на работе, спорим о политике с семьёй, приводим аргументы в суде, отстаиваем свою позицию в публицистической статье, защищаем научную теорию или решаем, чья очередь мыть посуду или какую пиццу заказать. Даже если содержание утверждения меняется, схема остаётся неизменной, потому что всякий раз, когда люди приводят аргументы, они высказывают утверждение и основывают его на доказательствах. Трудно найти аргумент, который не включал бы в себя эти два элемента. И каждый раз, как кто-то делает утверждение, подтверждаемое доказательствами, под поверхностью скрывается определённая идеология, связывающая эти два элемента.

Мы привыкли немного по-другому думать о доказательствах. Как и факты, они кажутся нам неопровержимыми аспектами реальности, и поскольку мы не замечаем, как они фильтруются через наше восприятие, мы также не видим, как легко они разрушаются простым актом отрицания. Схема Тулмина побуждает нас по-другому относиться к фактам и доказательствам, обращая внимание на то, что они используются для поддержки аргументов, а не являются объективным отражением реальности, – предположение, которое делает их уязвимыми.

Возьмём для примера аргументы Алкивиада. Он утверждал, что приносит Афинам славу и пользу. Это был его козырь против тех, кто жаждал его изгнания (что в итоге и произошло!). Свой аргумент он основывал на двух доказательствах: его победоносное участие в колесничных бегах на Олимпийских играх и то, что он был стильным и крутым. Другими словами, он говорил: «Я стильный и крутой и подстроил гонки так, чтобы победить, поэтому я воплощённая честь и польза для Афин». То есть его стиль и крутизна, а также олимпийские победы подтверждали его заявление: он приносит благо Афинам. В более широком смысле он утверждал, что выгоды одного человека являются коллективным благом. Именно это общее правило служило оправданием перехода от доказательства к утверждению. На первый взгляд спор вёлся о том, является ли Алкивиад залогом благополучия Афин и, следовательно, должны ли Афины прислушиваться к его словам. Если копнуть глубже, то спор затрагивает более фундаментальный вопрос: приносят ли выгоды отдельного человека пользу только ему или способствуют всеобщему благу?

Структура аргументов, используемая сегодня, ничем не отличается. Например, когда люди говорят об однополых браках: «Моя вера учит меня, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной, поэтому я против однополых браков», – они подразумевают, что доказательства, даваемые их верой, являются легитимным обоснованием их утверждения о законодательстве в области однополых браков. Если рассмотреть ситуацию шире, они подразумевают, что их религиозные убеждения являются серьёзной основой для установления законов общества. Элизабет Уоррен[127] так ответила на подобный аргумент: «Так женитесь на одной женщине. Я не против. При условии, что сможете её найти»[128]. Да, она пошутила, и её ответ был основан на ином идеологическом предположении. Используя то же самое доказательство – «Ваша вера учит вас, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной», – она поддержала утверждение другого рода: «Так женитесь на одной женщине». Уоррен обличила скрытую идеологию: на основе религиозных убеждений можно и нужно базировать законы общества. Она, напротив, показала, что религиозные убеждения являются правильной основой для собственных решений и личного жизненного выбора, но не для коллективных, светских законов общества.

На первый взгляд спор был об однополых браках. Однако под поверхностью скрывалось противостояние между двумя важнейшими принципами: религиозная вера должна диктовать законы общества и религиозная вера может диктовать только личный выбор человека. Более фундаментальный вопрос заключается в том, является религия частным или общественным явлением, должны законы общества основываться на религии или, наоборот, на «общественном договоре», общем благе и консенсусе, независимо от личных религиозных убеждений человека. Что определяет законы общества – религиозная система или общее благо? Как закон связан с религией? Должен ли закон защищать право людей исповедовать свою религию? Или он должен воплощать религиозные нормы? Должен ли закон защищать личную свободу отправлять религиозные обряды или же определённая религия должна быть навязана в качестве нормы всему обществу? Что произойдёт со свободой вероисповедания, если нормы одной религии будут навязаны в качестве норм, регулирующих все другие религии? Выявление скрытых идеологических убеждений, лежащих в основе спора, ведёт к неожиданным открытиям. Что произойдёт, если мы начнём обсуждать эти вопросы до того, как станем спорить из-за поверхностных проблем?

Глубинные идеологические предположения повсюду! Они скрываются везде, где люди используют доказательства, чтобы обосновать свои утверждения. Схема Тулмина – это инструмент для их обнаружения. Для меня одним из самых приятных аспектов использования схемы Тулмина для нахождения этих скрытых идеологий является то, что она вселяет надежду даже в случае самых глубоких разногласий. Иногда, когда общественные обсуждения приводят меня в уныние, поиск скрытых идеологий помогает мне понять эти обсуждения по-иному, что расширяет горизонты моего восприятия. Схема позволяет мне представить варианты прекращения даже самых, казалось бы, безнадёжных и тупиковых споров.

Например, через 10 дней после убийства Джорджа Флойда[129] полицейским из Миннеаполиса Дереком Шовином американская политическая активистка и консервативная публицистка Кэндис Оуэнс выступила в соцсетях с объяснением, почему она не поддерживает Джорджа Флойда или протесты Black Lives Matter после его убийства[130].

Её аргументация была построена на одной главной линии. Она не соглашалась со СМИ, которые изображали Флойда мучеником или «хорошим парнем». Она утверждала, что «чёрная Америка» систематически «угождает низам», относясь к преступникам как к героям, и что Джордж Флойд был преступником, а не «достойным гражданином». Она признавала, что «некоторые полицейские поступают неправильно», а отдельные полицейские – придурки, которые «зациклены на власти», но так устроены люди: «Иногда люди – отстой». Но, заключила она, ситуация с Флойдом «редко случается в Америке» и жестокость полиции не имеет расовой подоплёки. Это «миф».

Не знаю, что бы я подумала о доводах Оуэнс, если бы была одним из её поклонников, но её высказывания меня опечалили и разочаровали. Меня воротило от того, что случилось с Джорджем Флойдом. Меня тошнило, когда я смотрела видео ареста, на котором он умолял: «Пожалуйста, я не могу дышать» и звал свою маму. У меня сжималось сердце, когда случайные прохожие умоляли (безрезультатно!) офицера убрать колено с шеи Флойда и проверить его пульс. И поэтому, слушая аргументы Оуэнс (один из моих консервативных родственников прислал мне её пост с просьбой посмотреть), я почувствовала отчаяние. Было бы морально убийственно и невероятно обидно противопоставлять печаль, скорбь и гнев, вызванные несправедливостью ситуации, предсказуемому набору стандартных аргументов, которые подкрепляют идеологию «мы против них». Вместо того чтобы оплакивать убийство одного из наших сограждан, Оуэнс высказывала идеи, которые поддерживали наш раскол. Но когда я обращаюсь к схеме Тулмина, чтобы провести анализ подобных высказываний, которые больше всего меня раздражают, я каждый раз наполняюсь надеждой, потому что добираюсь до скрытых под поверхностью убеждений, пожалуй, неочевидных даже их сторонникам.

Оуэнс заявила: жестокость полиции – это миф. Это утверждение было основано на следующих данных: Дерек Шовин был отдельно взятым полицейским, который поступил неправильно и который был опьянён властью. Поскольку люди иногда поступают неверно, системные проблемы, такие как жестокость полиции, – это несуществующий миф.

В этом аргументе, как и во всех других аргументах, есть два основных компонента – доказательство и утверждение.

Но это лишь верхушка айсберга данной идеологической позиции. Утверждение Оуэнс о том, что жестокость полиции – это миф, и доказательство, заключающееся в том, что Дерек Шовин превысил полномочия полицейского, – это поверхность её аргументации. Под ней скрывается более глубинная система взглядов. Когда люди связывают определённые фрагменты доказательства с утверждениями, создаётся некий незримый мост, который обосновывает связь между доказательством и утверждением. Этот мост позволяет перейти от доказательства к утверждению. Его поддерживает общая концепция: «Это доказательство подходит для поддержки того утверждения».

Что позволяет сделать шаг от доказательства к утверждению в аргументации Кэндис Оуэн? Общее предположение: убийства, совершаемые полицейскими, не являются системной проблемой. Когда один офицер полиции убивает одного человека, это не является свидетельством общей проблемы полицейского произвола.

Единичный случай (когда полицейский убил афроамериканца) не свидетельствует о системной проблеме (жестокости полиции). (обоснование)

Вы можете разгадать обоснование аргумента, просто переформулировав доказательство и утверждение в виде «когда есть случаи, подобные [доказательство], тогда следует [утверждение]». Оуэнс не просто утверждала, что Дерек Шовин упивался своей властью над другим и поэтому системный полицейский произвол – это миф. Она также высказала предположение, что единичный случай полицейского произвола не является подтверждением системного полицейского произвола, что единичный случай не указывает на распространённость этого явления в масштабах всей системы. Случаи – это единичные события. И что, возможно, – это более важно – все убийства гражданских полицейскими – единичные события. Все единичные нарушения правопорядка отдельными личностями остаются единичными, даже если их много.

А вот и часть айсберга, скрывающаяся под верхушкой аргумента Оуэнс. Это глубокая вера в то, что отдельный человек важнее системы, что отдельная автономная воля не подчиняется правилам, которые предопределены структурой или системой, или, говоря иначе, «свободная воля» важнее «предопределённости». Этот мост позволяет Оуэнс перейти от доказательства к утверждению и также отражает её фундаментальное представление о том, как устроен мир и почему люди делают то, что делают. Оуэнс подразумевает, что люди – это индивидуальные деятели, которые выбирают, как им действовать. Они являются автономными хозяевами своей судьбы. Только индивиды несут ответственность за свои действия. Так устроено человеческое поведение. Так устроен мир.

Скрытая идеология в аргументах Оуэнс становится более очевидной, когда мы сравниваем её аргументы с контраргументами другой стороны. Американский писатель, продюсер и актёр Джон Стюарт иначе воспринял убийство Джорджа Флойда и движение Black Lives Matter. Когда Стюарта спросили о смерти Джорджа Флойда и последовавших за ней протестах, он ответил: «Я хотел бы сказать, что удивлён, но нет». По его словам, «мы ходим по кругу, и я чувствую, что причина в том, что мы решаем не ту проблему». Он считает, что настоящая проблема заключается не «в полиции и её методах». Скорее она заключается в «причинах, которые мы никогда не устраняем», а именно: «полиция – это отражение общества, а жестокость полиции – естественный результат дегуманизации этой структуры власти. Корень проблемы – общество, которое мы создали и которое расколото, а мы не пытаемся его выкорчевать, потому что переложили свою ответственность на полицию»[131]. Иными словами, ошибки полиции – это не воля отдельного индивида и автономные поступки, а последствия более масштабных системных и структурных обстоятельств.

Аргументы Стюарта также состоят из утверждения и доказательств, которые его подтверждают, но его скрытая идеология отличается от срытой идеологии Оуэнс.

Для Стюарта невидимый мост, который позволяет ему перейти от доказательства к утверждению, – это интуитивное понимание того, что действия отдельных полицейских не являются единичными случаями. Они – проявление более масштабных социальных структур и условий.

Поведение отдельного человека (полицейского, убившего чернокожего гражданина) является отражением более крупных социальных структур и условий (системного расизма в обществе). (обоснование)

Ощущение обоснованности – «да, это доказательство действительно обосновывает то утверждение» – обличает более фундаментальное убеждение, что поведение отдельных людей зависит от системы, разных структур общества и социальных условий. Скрытая идеология Стюарта – система имеет большее значение, чем отдельный человек, а общественные системы предопределяют наше поведение и влияют на нашу волю.

Именно такие глубинные идеологии лежат в основе многих разногласий по совершенно разным вопросам. Преступность, бедность, психические заболевания, насилие, безработица и т. д. являются следствием решений отдельных людей или причины лежат в устройстве социума? На поверхности аргумент касается конкретной социальной проблемы, но наши идеологии, которые запрятаны глубоко, совсем иного порядка. Они имеют отношение к тому, что мы называем человеческой натурой, и к основным базовым предположениям о том, что является мотивацией человеческих поступков. Поведение человека автономно и независимо? Или, напротив, действия индивида неразрывно связаны с огромными силами и глобальными обстоятельствами, с неявной, неосознаваемой социальной обусловленностью, которая в значительной степени предопределяет поведение? Или возможно и то и другое? Социальная обусловленность и более крупные структуры создают проблемы в обществе, которые мы либо не замечаем и не пытаемся изменить, либо осознаём и пытаемся им активно сопротивляться.

Изучение подобных скрытых предположений даёт мне надежду: я понимаю, что мы редко погружаемся вглубь проблемы и ограничиваемся обсуждением лишь поверхностных вопросов. А значит, мы имеем все шансы разрешить наши разногласия, погрузившись глубже. В спорах о расовом неравенстве, как и в спорах обо всём на свете, мало времени уделяется обсуждению более глубоких разногласий или вообще не уделяется. Что было бы, если бы мы исследовали наши скрытые убеждения, насколько изменились бы наши разговоры, если бы мы начали обсуждать эти глубинные убеждения? Что, если бы мы подошли к рассуждениям о влиянии социальных структур на автономию индивидов с позиции риторического мышления? Возможно, мы станем больше ценить сограждан и меньше прислушиваться к праздным разглагольствованиям типа «свои – чужие», звучащим из уст политиков и телеведущих?

Выяснение скрытых идеологий не решит всех проблем, но если этого не сделать, мы почти гарантированно будем неправильно понимать друг друга.

Если мы верим, что поведение человека так или иначе является следствием свободной воли и личного решения, то гарантированно не поймём утверждения о систематическом и широко распространённом полицейском произволе. Мы истолкуем это утверждение так: каждый отдельный полицейский сознательно и намеренно решает совершать расистские акты жестокости. Аналогично если мы верим, что поведение индивида в конечном счёте зависит от социальных структур и условий, то утверждение, что системный расизм – это миф, будет понято так: расизма просто не существует или, по крайней мере, не существует повсеместно в сознательной воле и намерениях каждого отдельного полицейского. Напротив, это утверждение мы будем трактовать как прямой отказ признать существование вполне реальной проблемы – расизма.

Мы просто говорим в сторону друг друга, не замечая, как наши скрытые идеологии руководят нашими мнениями, и редко, если вообще когда-либо, смотрим этим скрытым идеологиям в лицо. От нас также ускользает следующее: идея о том, что расизм является результатом влияния общественных структур, полностью противоречит виртуальному самосуду, учиняемому культурой отмены, которая возлагает на человека максимальную ответственность за его поступки. И напротив, правила культуры отмены укрепляют впечатление, что проблема расизма проистекает из индивидуальной воли, свободного выбора и автономных действий.

Наши глубинные убеждения влияют на нашу способность воспринимать мир: его общие принципы, законы или закономерности. Люди не высказывают свои основные убеждения об устройстве мира, когда приводят аргументы в обыденном споре, потому что, как правило, эти убеждения являются самыми непроверенными аспектами их герменевтического круга. Они настолько фундаментальны для нас, что мы едва ли осознаём, что придерживаемся их. Гораздо более смутно мы осознаём, как эти убеждения незаметно направляют и питают аргументы, которые мы обычно приводим. Тем не менее, если бы эти основополагающие убеждения стали явными, мы лучше бы понимали не только почему мы приводим определённые аргументы, но откуда берутся наши разногласия. Что ещё более важно, как станет ясно из следующей главы, более глубокое понимание этих скрытых убеждений сделает нас гораздо менее восприимчивыми к манипуляциям и поможет избежать ситуации, когда наши ценности и убеждения используются против нас другими людьми для получения личных выгод.

Через два наполненных скорбью года стало понятно, что сицилийская кампания была провальной идеей. Афины потеряли около 50 тысяч солдат, а в их некогда грозном военном флоте, который одновременно вызывал и ужас, и зависть всей Аттики, осталось, вероятно, менее 100 кораблей. Так произошло потому, что люди повелись на аргументы таких, как Алкивиад. «Ни один не выделялся как лидер среди других, но каждый стремился к превосходству и поэтому был готов, потакая народу, пожертвовать государственными интересами… В борьбе за лидерство и первенство они занимались мелкими дрязгами и не только плохо вели войну, но привели государственные дела в расстройство своими распрями»[132]. Больше заботясь о захвате власти, чем о состоянии демократии или благополучии государства, они говорили то, что люди хотели услышать, и затуманивали правду многословием.

Придя в себя, афиняне поняли, что Алкивиад, используя уловки софизма, привёл их к гибели ради личной выгоды. Они обвинили его в тяжких преступлениях и потребовали, чтобы он предстал перед судом. Он отказался, предал Афины и бежал в Спарту. Там он умолял об убежище и утверждал, что поддерживал афинскую демократию только потому, что она была инструментом для его собственного возвышения. Была ли эта измена Алкивиада неожиданностью? По его собственным рассуждениям, такой шаг был вполне оправдан. В конце концов, что хорошо для Алкивиада, хорошо для Афин, верно?

Естественно, Афины возложили на Алкивиада вину. А за ним обвинили софистов, которые научили его риторике. Они считали, что «Алкивиад – единственный виновник всех произошедших несчастий и, следовательно, является виновником ужасов, которые ожидают город впереди»[133]. Неудивительно, что одним из первых законов Тридцати тиранов стал запрет на преподавание риторики – никогда никого не должны были учить делать то, что умел Алкивиад: подрывать государственное устройство с помощью одних только слов[134].

Хотя большинство жителей Афин поняли, что слушали Алкивиада зря и «из раза в раз совершали ошибки и глупости», нашлись и те, кто отказался признать, что их обманули[135]. Даже когда Афины катились к гибели, до которой довёл их Алкивиад, некоторые граждане хотели, чтобы Алкивиад оставался их правителем. Обаяние Алкивиада не ослабевало для тех, кто хотел иметь то же, что и он: «Он снискал поистине невиданную любовь простого люда и бедняков: они мечтали лишь о том, чтобы Алкивиад сделался над ними тираном, а иные, не таясь, советовали ему презреть всяческую зависть, стать выше неё и, отбросив законы, действовать и править, не страшась клеветников»[136].

В действительности Алкивиад был лишь симптомом более глубокого раскола в демократии. Традиционная мудрость гласила, что здоровье общества зависит от его способности отбросить индивидуальные преимущества ради общего блага. Но софисты учили, что любой аргумент можно опровергнуть. Так, Алкивиад мог доказать, и очень убедительно, что лучше отдать предпочтение личной выгоде перед общественными интересами именно на том основании, что личная выгода и есть общественный интерес, что эти два явления неотличимы друг от друга. Афины на собственном горьком опыте убедились, что риторика Алкивиада не соответствует действительности, но «они не сдавались, пока не погрязли в частных ссорах и не погубили себя»[137].

Глава 5. Бедненькие богатенькие бедняки

Язык, который обманул Каллия

Главная причина, которая побудила Афины вложить все силы в обречённую на провал сицилийскую кампанию, была очевидной. Деньги. Они искренне верили, что сицилийская кампания закончится успехом и сделает их богаче, чем они могли себе представить. Они были убеждены «завлекательными и не соответствующими действительности словами сицилийцев», и в первую очередь, вероятно, Горгия, которые говорили, «что в государственной казне и храмах эгестян[138] хранится много денег… Афины не мыслили ясно. Они объясняли свои действия хрупкими, необоснованными причинами, но их реальной целью было завоевать всю Сицилию (что весьма нелегко)»[139]. Движимые желанием лёгких денег, «большинство были влюблены в кампанию, потому что считали, что быстро разбогатеют и создадут империю с постоянным источником заработка для наёмников»[140].

К тому времени, когда корабли покинули порт, гибель Афин была предрешена. Благодаря силе слова афиняне представили себе совершенно иной исход, чем тот, который ожидал их в реальности. И только когда эта реальность предстала перед ними наяву, сотканный из слов образ победы начал рассыпаться. В последний час, перед тем как обречённые корабли направились в Сицилию, афиняне как будто увидели свою ошибку, реальность, скрытую за словами. Фукидид с чувством описал эту сцену: «Почти все Афины, сами афиняне и некоторые союзники, оставшиеся в городе, в день отплытия вышли в порт. Жители города провожали своих знакомых, друзей, родных и сыновей. Они надеялись на победу и одновременно плакали при мысли о том, что никогда больше не увидятся с отплывающими, так как сознавали, что предстоит далёкое и опасное плавание». Когда афиняне воочию увидели то, что раньше было лишь делом слов: корабли, своих близких, огромное богатство, поставленное на карту экспедиции, – для них как будто внезапно стала очевидной разница между риторикой и реальностью.

В момент разлуки и предвидения опасностей афинян охватила более сильная тревога за исход экспедиции, чем во время решающего голосования в Народном собрании… Столь дорогостоящий и великолепный флот никогда ещё не снаряжало и не спускало на воду ни одно эллинское государство… Из города уплывала баснословная сумма денег. Это была самая масштабная и самая длительная кампания, предпринятая Афинами, это была надежда Афин на усиление своей мощи[141].

Надежда, которая закончится разорением, голодом и смертью. Когда после поражения в Сицилии Спарта отняла у афинян свободу и поставила у власти Тридцать тиранов, «когда всё погибло безвозвратно, они начали приходить к соображениям, которые, будь они приняты в расчёт своевременно, могли бы их спасти»[142]. Но было слишком поздно.

Ничьи суждения не были так искажены словами софистов, как слова Каллия. Верно и то, что никто не заплатил за это более высокую цену. Каллий вошёл в историю как самый большой простофиля Древнего мира, «человек, который охотно сам расточал себе похвалы и слушал их из уст других»[143]. Он родился в семье самого богатого человека не только Афин, но и всей Греции. Прозвище его семьи было ho plousios, то есть «богатые». К тридцати годам Каллий унаследовал состояние семьи, став богатейшим человеком в Греции. Правда, длилось это недолго.

Каллий легко расставался с деньгами, и, будучи человеком непомерных страстей и аппетитов, не обладал благоразумием. Империя по добыче серебра, которую его семья создавала на протяжении нескольких поколений, стала приносить убытки почти сразу же, как только Каллий стал ею управлять. Вместо того чтобы приложить усилия к бережливому и экономному управлению, он стал прибегать к схемам быстрого обогащения, чтобы восполнить сокращающийся доход. Большинство этих схем – выгодная женитьба. После того как его первая жена умерла молодой, он женился на другой, чтобы получить её приданое и стать опекуном двух её дочерей. По афинским законам, если мужчина умирал, оставив только дочерей, их опекун имел право на доходы и имущество покойного до тех пор, пока его наследницы не произведут на свет наследника мужского пола. Иными словами, приёмные дети были для него дойной коровой. Но когда суд присудил опекунство дяде девочек, а не Каллию, последний бросил жену и женился на её матери, получив ещё одно приданое.

То, что Каллий не смог получить благодаря выгодным бракам, он получил, воруя золото. Согласно одной из историй, после победы Афин в битве при Марафоне[144] один юноша привёл Каллия к куче золота, которую обнаружил спрятанной в городе. Формально золото принадлежало победителю, Афинам, и Каллий должен был отдать его полководцу. Вместо этого он убил юношу и забрал всё золото себе.

При этом он тратил большие деньги. Каллий был азартным игроком и любил петушиные бои, используя поместья своей семьи в качестве залога по своим долгам. Он был частым гостем в судах. В одном случае его судили за супружескую измену, в других за неуплату по кредитам. Некоторые истцы подавали против Каллия фиктивные иски, полагая, что смогут легко залезть в его глубокие карманы, которые с каждым годом становились всё мельче. Поскольку кредиторы не могли доверять ему в возврате займов, Каллия однажды заклеймили в качестве залога за долги: такая практика обычно применялась к беглым рабам, но к самому богатому человеку в Греции никогда.

Каллий вложил целое состояние в войну со Спартой и, вероятно, больше всего – в неудачную сицилийскую экспедицию. К концу войны всё наследство его семьи сократилось до «двух талантов», а к концу жизни он был бездомным и умирал с голоду[145].

Самая большая ирония в истории богатства Каллия заключалась в том, что, помимо азартных игр, женщин, вина, петушиных боев и скачек, Каллий тратил деньги на софистов. Он платил им не только за то, чтобы они научили его быть убедительным, чему он, видимо, так и не научился: произнося речь перед спартанцами, чтобы заключить мир, он всю первую половину речи рассказывал им, какой он замечательный![146] Он платил им за то, чтобы они научили его мудрости[147].

Мудрость в данном контексте означала разумно вести домашние дела и добродетельную жизнь гражданина. Протагор утверждал, что его курс поможет приобрести «навык принятия умных решений в домашних делах, уменье наилучшим образом управлять своим домом, а также в делах общественных»[148]. Говорят, что одному из будущих учеников, который сказал, что охотно отдал бы всё богатство своей семьи, если бы мог стать таким, как он, Протагор пообещал: «В тот же день, как станешь моим учеником, ты уйдёшь домой, сделавшись лучше, и назавтра то же самое; и каждый день будешь ты получать что-нибудь, от чего станешь совершеннее»[149]. (Для контекста: Протагор произнёс эти бахвальные речи на вечеринке в доме Каллия.)

Каллий, хваставшийся тем, что заплатил софистам больше денег, чем кто-либо другой, был безнадёжен в делах мудрости, ведения домашнего хозяйства, управления делами города настолько, насколько это возможно. Вместо того чтобы становиться лучше день ото дня, он становился хуже, скупее, расточительнее, невнимательнее, корыстнее, безнравственнее и прожорливее, пока не был безвозвратно уничтожен своей алчностью и аморальностью.

Отчасти это было связано со способностью софистов перевернуть любой аргумент с ног на голову. Как мы уже видели, софист мог легко снабдить Каллия словесным оружием, чтобы убедить себя и других, что жадность – это хорошо, корысть – это общий интерес, расточительность – это бережливость и т. д. Поскольку софисты славились умением приводить убедительные аргументы практически по любому вопросу, даже тому, который, согласно здравому смыслу или традиционной мудрости, внимания не заслуживал, Каллия можно было убедить более слабым аргументом, а не более сильным. Но дело было и в социальном влиянии софистов.

Софисты были международными знаменитостями. Когда Протагор или Горгий приезжали в Афины, новости об их прибытии быстро распространялись, и преданные поклонники дежурили у домов, где они останавливались, в надежде получить шанс поговорить с ними и поучиться у них. Во время одной из встреч Протагор ошеломил самого Сократа, который назвал Протагора «мудрейшим из живущих сегодня» и даже более красивым, чем Алкивиад[150]. А речи Горгия были ещё и зрелищными. Для Древнего мира они были эквивалентом шоу в перерыве Супербоула[151]. (Я не преувеличиваю. Он действительно произносил речи на Олимпийских играх в перерывах между соревнованиями.)

В культуре, где речи управляли массами, люди шли к софистам, потому что они пользовались авторитетом, внушали уважение и, казалось, обладали сверхъестественной силой. Когда Горгий произносил речь, люди замирали, заворожённые его словами. На вечеринке в доме Каллия Протагор был окружён своими поклонниками и последователями, которые «внимательно слушали звук его голоса… Протагор увлекает их за собою подобно Орфею, а они идут на его голос, завороженные»[152]. Горгий и Протагор, возможно, считали, что учили людей принимать правильные решения, мудрости и добродетели в личных и общественных делах, но их ученики думали, что получают нечто совершенно иное: привилегию быть последователями Протагора и Горгия. И они, скорее всего, знали об этом. Возможно, именно это имел в виду Протагор, когда говорил Сократу: «Толпа ничего не понимает и повторяет то, что диктуют им сильные мир сего»[153]. А Горгий утверждал, что не несёт никакой ответственности за то, что его ученики делают с теми знаниями, которые он им передал. «Ученики пользуются своей силой и своим искусством неправильно. Стало быть, учителей нельзя называть негодяями, а искусство нельзя винить по этой причине; негодяи – это те, кто им злоупотребляет… Стало быть, ненависти, изгнания и казни по справедливости заслуживает тот, кто злоупотребляет риторикой, а не учителя»[154]. Как оказалось, к концу войны ненависть, изгнание и казнь ожидали тех, кто был введён в заблуждение софистами.

Каллий заплатил больше, чем кто-либо другой, за уроки принятия правильных решений, и тем не менее он потерял всё в результате своих ужасных решений как в личных, так и в общественных делах. Он – пример того, как риторика обманывает нас.

Мы уже видели, что функция фактов в риторике противоположна той, которую мы могли бы предположить. Факты по определению фальсифицируемы, поэтому если что-то утверждается как факт, то, по крайней мере теоретически, это можно опровергнуть или доказать, что этого не было. Это делает факты очень уязвимыми, когда они используются в риторике. Присущая фактам фальсифицируемость придаёт отрицанию фактов неявную риторическую силу, так что факты, которые кажутся непреложными истинами, на самом деле риторически весьма уязвимы.

Подобный парадокс присущ риторическому использованию ценностей и эмоций. В отличие от фактов, ценности и эмоции воспринимаются нами как весьма относительные или субъективные. Мы носим их в себе и думаем о них как о личном, как о том, чем мы обладаем или владеем. Эмоции накатывают непроизвольно. Они иллюзорны. Зависят от контекста и культуры. Они варьируются от человека к человеку, от общества к обществу. Наши семьи, сообщества, учителя и т. д. прививают нам ценности с самого раннего возраста. Из-за относительности и субъективности ценностей и эмоций мы, естественно, предполагаем, что они столь же относительны, субъективны и податливы, когда используются в риторике. Но на самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. По сравнению с фактами ценности и эмоции приобретают устойчивость, как только их вводят в риторику. И именно эта невероятная риторическая устойчивость ценностей и эмоций делает их слишком лёгким инструментом для эксплуатации и манипулирования.

И хотя я не знаю, какие именно слова были произнесены с целью использовать жадность Каллия и разлучить его с деньгами, я готова поспорить, что они надавили на его ценности и эмоции.

Ценности, лежащие в основе неверных решений

Мой отец не был Каллием. Но под влиянием агрессивной риторики он принял ряд ошибочных решений, так что к моменту смерти остался почти без гроша в кармане.

Всё могло бы пойти по-другому. В юности ему казалось, что он обязательно преодолеет все трудности. Он родился во времена Великой депрессии с деревянной ложкой во рту[155] и воспитывался в бедной семье в захолустном городке Южной Каролины. Он никогда не оканчивал учебный год в школе, в которой его начинал, потому что они с матерью переезжали из города в город, оставаясь на одном месте в течение максимум нескольких месяцев, а их единственное имущество умещалось на заднем сиденье их автомобиля Buick 1939 г. Как только мой отец достиг совершеннолетия, он ушёл в армию, а затем, получив пособие[156], стал первым в семье, кто поступил в колледж. По окончании колледжа он устроился инженером на хорошо оплачиваемую работу и со временем занялся собственным бизнесом. Вскоре последовало несколько успешных предприятий.

Его удача длилась недолго. Наступила череда неудачных решений и провалов в бизнесе, и к тому времени, когда мне исполнилось 9 лет, отец заложил наш дом. Когда он не выплатил кредит, банк забрал дом. Мы дважды переезжали в разные города. Мои родители объявили себя банкротами через суд. К концу жизни у отца не было ни накоплений, ни пенсии, ни дома: родители жили на ежемесячное мизерное пособие от правительства США, как делала его мать до этого.

До того как социальное пособие стало для него единственным средством выживания и, вероятно, даже в то время, когда оно стало таковым, он его ненавидел. Этот парадокс между тем, что мой отец полагался на государственное пособие как средство выживания, и тем, что ненавидел это пособие, показывал, что он отрицал свой статус бедняка, хотя на самом деле был им. У него было меньше денег, чем у 75 % американцев, но тем не менее он связывал себя с нуждами, заботами и приоритетами самых богатых людей. Его увольняли с работы, которую он мог бы сохранить, если бы состоял в профсоюзе, но он их ненавидел. Его доходы позволяли ему попасть в более низкую налоговую категорию, но тем не менее он поддерживал налоговую политику, которая благоприятствовала крупным корпорациям, а не рабочим и представителям среднего и низшего классов, к которым он относился. Сплошное противоречие: человек, который ненавидит государственную социальную поддержку и полностью зависит от неё. Это яркий пример того, как риторика легко создаёт ложный образ жизни человека. Хотя мой отец, бесспорно, был беден, он считал себя богатым, по крайней мере в будущем. Он был маленьким богатеньким бедняком. Таким его сделала риторика.

Делая уборку в его доме после его смерти, я обнаружила, что он хранил множество странных вещей. Во-первых, целый шкаф, набитый 100-ваттными лампочками и чеком на них в сотни долларов. Оказалось, что папин запас лампочек был его реакцией на закон об энергетической независимости и безопасности 2007 г. Согласно этому закону, лампы накаливания, включая 100- и 75-ваттные, должны были быть либо сняты с производства, либо стать более энергосберегающими. Его возмутило, что правительство пытается указывать ему, какие лампочки можно покупать, а какие нет, и он скупил все до единой лампы накаливания в магазине.

Естественно, на решение моего отца купить все лампы накаливания, которые он мог достать, повлияла и риторика. В 2011 г., через четыре года после того, как Джордж Буш-младший подписал этот закон, такие политики-республиканцы, как Мишель Бахман, Рик Перри и некоторые другие, выступили против чрезмерного вмешательства правительства: «Вашингтон суёт свой нос повсюду. Он даже указывает нам, какой лампочкой мы можем пользоваться»[157]. По их мнению, нужно было бороться за то, чтобы «сохранить свободу воли в отношении выбора лампочек для наших домов»[158]. «Это безумие: правительство принуждает нас, делает незаконным использование старых лампочек, и мы должны использовать новые. Это тирания»[159]. По мнению этих политиков, на кону стояла не энергетическая эффективность, а «свобода» и «выбор». Несколько статей назвали ситуацию «угрожающей свободе выбора потребителей»[160]. Один заголовок даже гласил: «Да будут лампочки!»[161]

Судя по дате на чеке, отец купил лампочки в 2011 г., в тот самый год, когда эти прохвосты-политики критиковали закон. Их риторика подействовала на моего отца так же, как риторика софистов – на Каллия. Как? И почему?

Это связано с риторическим эффектом ценностей. Под ценностями я не имею в виду «вещи, которые важны для меня» или «то, что я ценю». Скорее в риторике под ценностями подразумеваются абстрактные, высокие идеалы, которые разделяют многие люди, такие как честь, истина, доброта, патриотизм и т. д. Несмотря на наши многочисленные разногласия, мы разделяем множество ценностей. Подумайте об этом. Сколько людей считают, что свобода – это важно? А верность? Безопасность и спокойствие? Здоровье и благополучие? А как насчёт любви? Справедливости? Равенства? Это лишь некоторые из ценностей, которые объединяют многих, если не всех нас, и это далеко не полный список. В самом деле, несколько странно, что в то время, как политические разногласия раздирают наше общество, многие из нас согласны друг с другом по поводу важности данных ценностей. Например, свобода и право выбора могут считаться универсальными ценностями.

В отличие от моего отца, меня не убедили речи политиков о лампочках. Однако, несмотря на наши бесконечные разногласия по многим вопросам, мы придерживались общих ценностей. Я тоже ценю свободу и выбор. Он ценил свободу и выбор настолько высоко, что готов был тратить на них бо́льшую часть своего скудного пособия. И делал он это потому, что риторика критиков закона мобилизовала эти глубоко укоренившиеся ценности.

Ценности объёмны в своём значении, потому что они абстрактны. Как мы видели в предыдущей главе, такие слова редко, если вообще когда-либо, имеют чёткое определение. В отличие от фактов, ценности не являются неизменными аспектами реальности, и мы не сталкиваемся с ними во плоти и крови. Они для нас способ определения, понимания или интерпретации конкретных реалий нашего мира. Ценности – это не исходные данные о мире, а то, как этот мир оценивается нами. Поскольку они не имеют статуса факта, их нельзя фальсифицировать. Поэтому ценности невозможно опровергнуть. То есть, говоря языком риторики, отрицание фактов является мощным способом дестабилизации правды, а ценности являются мощным ресурсом для достижения согласия и мотивации к действиям[162].

Другими словами, существует разница между ценностями, которыми мы дорожим, и использованием этих ценностей в риторике для целей убеждения. Ценности нельзя проигнорировать или списать на личные предпочтения или мнение. Иными словами, я не могла сказать своему отцу, что выбор и свобода не имеют значения при покупке лампочек. Я не могу отрицать эти ценности так же легко, как я могу, например, отрицать факт. Ценности, которые заставили моего отца потратить сотни долларов на лампочки, имеют фундаментальное значение, и их нельзя подвергнуть сомнению простым отрицанием, как можно это сделать с фактами.

В риторике ценности обладают такой силой убеждения не только потому, что многие люди придерживаются общих ценностей, но и потому, что они функционируют как рамка, в которую риторы и аудитория вставляют конкретный выбор, решение или действие. Такие высокие идеалы, как истина, добро и даже выбор, не привязаны к конкретным материальным реалиям. Они могут означать разные вещи для разных людей в разных контекстах. Именно возможность рассматривать значение ценностей сквозь призму разных вещей и в разных контекстах является залогом того, что люди имеют общие ценности. Гибкость и податливость таких ценностей, как свобода и выбор, являются причиной того, что многие из нас согласны с их незаменимостью и в то же время яростно расходятся во мнениях по поводу конкретных вопросов, где эти ценности поставлены под удар.

Когда политики и эксперты апеллировали к таким ценностям, как выбор и свобода, говоря о лампочках, они пытались мотивировать действия людей, связывая их с этими ценностями. Ценность свободы и выбора в данном контексте означала покупку ламп накаливания и сопротивление закону, требовавшему их запрета.

Как правило, наши разногласия друг с другом или недоверие друг другу не связаны с конфликтом ценностей. Ценности часто бывают общими. Скорее чаще всего разногласия возникают из-за конкурирующих представлений о том, какие ценности должны быть приоритетными в конкретной ситуации. Мы с отцом могли бы согласиться с тем, что в вопросе о лампочках есть элемент «свободы выбора». Но мы резко разошлись бы во мнении о том, насколько важна ценность свободы выбора в данном контексте. Мы по-разному оценивали и расставляли приоритеты в той или иной ситуации, и это приводило нас к разногласиям, иногда очень сильным, по поводу того, какие действия нам следует предпринять. В подобных ситуациях, независимо от того, знали мы об этом или нет, мы создавали иерархию ценностей – понятие, придуманное двумя крупными фигурами неориторики – Хаимом Перельманом и Люси Ольбрехт-Титека (я ещё расскажу о них в следующей главе).

Каждый раз, когда мы отдаём приоритет одной ценности, например свободе или выбору, в той или иной ситуации, мы подчиняем себе другие ценности, считая их менее важными или, простите за тавтологию, ценными. То, как мы расставляем ценности относительно друг друга, определяет наше поведение, хотя мы можем этого не осознавать. То есть риторика, которая пытается направлять наши действия, вводя в контекст определённую ценность, будет одновременно явно или неявно подчинять ей другие ценности. В ситуации с лампочками этот способ приоритета одной ценности над другой нагляднее демонстрировал данный механизм. Например, в одной из статей автор объясняет, что правительство «советует вам, как сэкономить деньги, особенно когда речь идёт об энергопотреблении. Вот в чём якобы заключается суть закона: правительство вводит более жёсткие стандарты для предприятий, вы экономите деньги, выбросы парниковых газов сокращаются, и все счастливы»[163]. Получается экономия денег, эффективность и снижение затрат – это ценности, которые все мы разделяем, верно? Конечно!

Но подождите. На карту поставлены и другие ценности. Статья продолжает: «Все счастливы, кроме тех, кто считает, что государство слишком часто вмешивается в нашу жизнь, а таких большинство. И они имеют право быть недовольными. Каждый закон в области энергетики – это атака на свободу личности». А значит, хотя снижение затрат, эффективность и экономия денег являются общими ценностями, они не высший приоритет. Свобода важнее, чем эффективность и экономия.

Когда мы выдвигаем на первый план одну ценность, другие ценности неизбежно отходят на второй план. Мой отец был встревожен, возможно, даже взбешён тем, что его ценности свободы и выбора оказались под угрозой. Но что, если бы он задумался о других ценностях, которые были подчинены ценностям свободы и выбора в риторике, которую он потреблял? Почувствовал бы он такую острую необходимость купить лампочки? Или, сопоставив ценности свободы и выбора с другими ценностями, такими как экономия и эффективность, он был бы не так подвержен влиянию?

Поскольку у нас много общих ценностей, вопрос не столько в том, какими ценностями дорожит аудитория. Скорее речь идёт о том, каким ценностям отдан главенствующий статус, чтобы сделать тот или иной результат более вероятным, а какие ценности отойдут на второй план. Как бы ни были важны ценности в целом, они теряют смысл в отсутствие иерархии: именно она указывает, какая ценность будет принесена в жертву и, следовательно, какие действия последуют. Именно потому, что ценность свободы ставилась выше ценности экономии и эффективности, мой отец потратил сотни долларов из своего скудного пособия на лампочки.

В истории с лампочками свобода и право выбора были единственными ценностями, которые следовало рассматривать как исключительные или даже абсолютные. И всё же покупка лампочки – это не совсем та ситуация выбора, в которой мы, люди, реализуем наше неотъемлемое право на свободу личности. Мой отец мог бы задать себе следующий вопрос: какие ценности более значимы и уместны в данном случае? Какие ценности являются второстепенными, если свобода и выбор имеют первостепенное значение? Я не могу предсказать, каким был бы ответ, но, по крайней мере, этот вопрос позволил бы ему понять, что свобода не так важна, как эффективность или экономия, когда речь идёт о лампочках и энергопотреблении. Как ни странно, я знаю, что мой отец сам согласился бы с этим, если бы рассуждал самостоятельно. Выросший в условиях недостатка средств, он привык экономить. Он носил одну и ту же пару обуви в течение сорока лет, ремонтируя её по мере необходимости. Он носил одну и ту же пару брюк долгое время, несмотря на то что они износились. Когда я была ребёнком, он ненавидел расточительство, и особенным расточительством было не выключать свет. Когда много лет назад в продаже появились энергосберегающие люминесцентные лампы, он одним из первых купил их. Но это было менее политически поляризованное время и до того, как он начал слушать купленные говорящие головы, которые так любил.

Подобная иерархия ценностей не только заставила моего отца потратить те небольшие деньги, которые у него были, на лампочки. Она также вынудила его потратить просто астрономическую сумму на оплату электроэнергии. Мои родители платили за электричество в своей небольшой квартирке несколько сотен долларов в месяц, что более чем в два раза превышало среднюю сумму для отдельно стоящего дома на одну семью в их городе. По одной из оценок, потребители потратили 14 миллиардов долларов на оплату электроэнергии, используя лампы накаливания, на которых настаивал мой отец[164].

Не нужно быть учёным, чтобы понять, кто выиграл благодаря такой иерархии. Энергетические компании получили огромную прибыль, максимально укрепив веру людей, подобных моему отцу, в то, что, тратя свои последние деньги на лампочки и платя сотни долларов в месяц за электричество, они самом деле реализуют свою свободу. Эту идею продвигали определённые заинтересованные группы и комитеты политических действий через продажных политиков и «экспертов», защищающих их интересы[165]. Эти политики и эксперты, возможно, разделяли взгляды моего отца, но они действовали уж точно не в его интересах.

Похожий способ ранжирования ценностей имел место во время пандемии COVID-19. В битве, развернувшейся в соцсетях между Александрией Окасио-Кортес[166] и Кэти Вильямс[167], ценность здоровья противопоставлялась ценности свободы. Кортес писала: «Жителям Нью-Йорка, особенно здоровым людям и людям до 40 лет (мне кажется, именно им нужно услышать это ещё раз): пожалуйста, перестаньте посещать бары, рестораны и общественные места. Ешьте дома. Даже если вы здоровы, вы можете распространять COVID». Кэти Вильямс сделала ретвит и, напротив, заявила: «Я только что побывала в переполненном ресторане, а мне тридцать. Было вкусно, и я не торопилась уйти. Потому что мы живём Америке. И я буду делать то, что хочу». Другими словами, если вы цените здоровье, то вы остаётесь дома, избегаете скопления людей в общественных местах, ограничиваете распространение вируса. Если вы цените свободу, то вы «делаете что хотите».

В данном случае разница заключалась между двумя ценностями – личной свободой и здоровьем отдельного человека и общества в целом.

Обратите внимание, что беспокойство Кортес по поводу распространения вируса и желание Вильямс делать то, что она хочет, свидетельствуют о более глубоком различии в ценностной иерархии двух женщин: коллективное целое или отдельный человек.

Легко понять, как риторика, ставящая на первое место индивидуальную свободу, а не общество и здоровье, привела к борьбе с мерами общественного здравоохранения, такими как вакцинация, локдаун и т. д. Когда речь идёт о благе многих, требуются определённые жертвы со стороны индивида. Ценность человеческой жизни была не просто абстрактно поставлена выше свободы и личной независимости; она стала важнее всего в реальной жизни. В разгар пандемии, унёсшей жизни почти 7 миллионов человек по всему миру (и это число продолжает расти!), отношение к свободе как к абсолютной ценности означает увеличение смертей от болезни почти на 1800 %. Когда люди относятся к абсолютной ценности так, как будто ничего другого не существует, вам стоит задуматься, не спряталась ли где-то очередная манипуляция.

Вот ещё одно хорошее правило на все случаи жизни: любая риторика, в рамках которой одна ценность (и только она одна) значение имеет, заслуживает сомнений. То, как ранжируются ценности, определяет позицию человека по любому вопросу, но нет гарантии, что будет легко определить, какая ценность стоит выше других. Возможно, её и не должно быть. Вероятно, в отношении самых сложных и противоречивых вопросов современности, когда наши глубочайшие ценности находятся в конфликте друг с другом, не должно быть возможности просто занять определённую однозначную позицию или придать одной ценности такой вес, что она перечеркнёт остальные.

Например, уже несколько лет во Франции ведутся активные дебаты о том, следует ли разрешить мусульманкам носить в общественных местах бурки. Центральное место в дебатах занимает французская ценность laïcité, то есть модель светского общества, в котором права и обязанности гражданина должны быть отделены и отличны от личных убеждений и практик, связанных с религией, этнической принадлежностью и т. д. Граждане вольны придерживаться любых религиозных убеждений по своему выбору, в том числе не иметь никаких религиозных убеждений, но это скорее частный, чем общественный вопрос. В публичном пространстве господствуют светский подход и равенство граждан.

Приоритет laïcité и второочерёдность религии в спорах о ношении бурок связаны с более глубокой иерархией ценностей: первенством общественного над частным. Важность laïcité обусловлена тем, что она относится к общественной сфере, а религия – к частной. Однако, согласно этой логике, в общественных местах должны быть запрещены не только покрывала, но и любые религиозные символы, украшения или одежда.

Таким образом, теоретически те, кто выступает за запрет бурки, делают это, ставя религию ниже laïcité, светского республиканизма, то есть частное ниже общественного.

Однако в этом вопросе действует и другая иерархия ценностей. Некоторые сторонники запрета, например лидер политической партии «Национальный фронт» Марин Ле Пен, подчиняют религию французской идентичности. В иерархии Ле Пен не вся религия стоит ниже laïcité. Скорее речь идёт только об «исламском сепаратизме», для которого покрывала служат «исламистской униформой», антизападным символом религиозного экстремизма, что, по её мнению, противоречит французской национальной идентичности.

Одна иерархия ставит выше светскость общества и общественную сферу, чем религию и частную жизнь. Другая ставит французскую национальную идентичность выше ислама, хотя laïcité отрицает смысл придания особого значения какой-либо конкретной идентичности или этнической принадлежности, включая французскую.

В то же время те, кто выступает против запретов, не просто отрицают одну модель иерархии, ставя религию выше laïcité или частное выше общественного. Скорее они выдвигают на первый план совсем другие ценности: выбор, свободу вероисповедания и феминизм. Критикуя запрет, президент Франции Эммануэль Макрон спросил женщину в бурке: «Вы феминистка? Вы за равенство мужчин и женщин?» Когда женщина ответила «да», он сказал, что это «лучший ответ на все те глупости, которые я постоянно слышу»[168]. Значит, выбор, равенство, феминизм и свобода важнее, чем светскость французского общества.

Таким образом, противники запрета действуют с опорой на либеральные ценности светского общества, даже если они выступают против самого laïcité.

Как предсказывали Перельман и Ольбрехт-Титека, две ценности, доведённые до крайности, в конце концов станут непримиримыми врагами. Когда свобода личности расположена на одной стороне, а светскость, или La France, – на другой, они становятся несовместимыми. Единственный способ устранить эту несовместимость – выяснить, как вновь примирить эти ценности между собой: «Причина, по которой человек чувствует себя обязанным упорядочивать ценности в иерархии, заключается в том, что одновременное стремление к этим ценностям невозможно, что обязывает человека делать выбор»[169]. Невозможно одновременно отдавать предпочтение свободе выбора и экономии, светскому республиканизму и идентичности. Приходится выбирать. Это требует целенаправленного рассмотрения того, как эти ценности не только противоречат друг другу, но и как они взаимосвязаны.

Перельман и Ольбрехт-Титека сказали бы, что если дебаты становятся непримиримыми или не допускают сомнений, то это связано с тем, что заинтересованные стороны отказываются пересмотреть вопрос ранжирования ценностей – не то, какую политику продвигать и какая ценность должна главенствовать, а то, как одна важная ценность связана с другой и сдерживается ею. Каким образом ценность свободы должна быть смягчена ценностью laïcité? Как ценность laïcité должна учитывать ценность свободы? Мы помним, что если только одна ценность рассматривается как абсолютная, мы должны сразу же насторожиться.

Анализ ценностей не всегда даёт простые решения. Некоторые случаи сложнее. В каком-то смысле острые вопросы должны вызывать трудность в решении, поскольку приходится искать компромисс между двумя абсолютными ценностями. Но и в этом случае конечный результат во многом зависит от системы, в которую выстроены ценности. Определить, какие ценности пытается задействовать риторика, задаться вопросом, являются ли эти ценности наиболее значимыми в данном контексте, или, возможно, есть другие, менее важные, которые на самом деле должны быть приоритетными, – это первые шаги к тому, чтобы защитить себя от манипуляций. В более непримиримых случаях постановка подобных вопросов даёт надежду на то, что мы начнём видеть множество общих ценностей и в то же время станем более внимательными к тому, как выбор в пользу одной ценности всегда приводит к принижению другой. Пристальное внимание к манипуляциям с нашими ценностями поможет вам заметить, как на вас пытаются воздействовать.

Как используют наши эмоции

Помимо лампочек, я обнаружила клад полуфабрикатов: контейнер, забитый готовыми блюдами от Patriot Pantry[170]. На упаковке приклеена иллюстрация, изображающая сурового колониального парня с винтовкой через плечо, а под ней надпись, которая гласила: «Еда для патриотов, рассчитывающих только на себя».

Очевидно, мой отец хотел быть готов к чрезвычайным ситуациям. Как оказалось, он был не настолько готовым, насколько хотел. Он заплатил более тысячи долларов за трёхмесячный запас еды, который, как утверждалось в рекламе, «хранится до 25 лет». Фраза «хранится до» – интересное описание: еда может «храниться» 25 лет, но не «остаётся пригодной к употреблению» на протяжении этого срока. Срок годности был не 25 лет, а три месяца. То есть запасы, которые должны были помочь моему отцу пережить грядущий апокалипсис, испортились всего через несколько недель. Что побудило его купить их? В данном случае, несмотря на то что бренд делал акцент на «патриотизме» и «самодостаточности», эти ценности не были главными в риторике компании. Это был скорее атавизм.

Компания My Patriot Supply[171], продающая готовые продукты под брендом Patriot Pantry, рисует перед потребителями апокалиптический образ Америки. В одном из объявлений, размещённых в интернете, пожилой мужчина слушает радио из своего подземного бункера. Голос за кадром звучит прерывисто: «Запасы продовольствия исчерпаны, – говорит голос. – Полная эвакуация во всех странах… полное опустошение».

Затем следуют апокалиптические сцены: его взрослая дочь и маленький внук бродят по мрачной пустоши, отчаянно пытаясь найти дорогу к нему. Вот он открывает для них дверь. На плите разогревается еда Patriot Pantry[172].

Подобные примеры, вероятно, знакомы каждому из нас: худший сценарий грядущих событий, пример того, как всё может пойти не так и насколько пугающим может быть недалёкое будущее. Вам лучше подготовиться.

Аристотель был первым в западной традиции, кто проанализировал риторическую эффективность страха. Почти автоматически страх побуждает нас задуматься о том, что мы должны сделать, какие действия предпринять. Когда мы испытываем положительные чувства: спокойствие, дружелюбие или уверенность, – нам нет необходимости действовать, потому что всё идёт как по маслу. Не только страх, но и другие негативные эмоции обычно побуждают нас действовать. Аристотель объяснял, что негативные эмоции заставляют нас испытывать чувство боли и волнение. Когда риторика вызывает негативные чувства и эмоции (гнев, ненависть и страх), мы действуем не задумываясь. Аристотель говорил: «Когда люди поставлены в такие условия, их легче сдвинуть с места»[173].

В риторике эмоции, или пафос, выступают в качестве доказательства наряду с логосом и этосом. Пафос интересен тем, что его самостоятельно производят те, кому что-то доказывают. Иными словами, он рождается внутри слушателей, и именно это делает эмоции такими убедительными. Если этос – это форма доказательства, исходящая от авторитета оратора (которая, как мы знаем, может зависеть от его импровизационных способностей), а логос – форма доказательства, исходящая от самого языка (который конструирует представление о реальности через истории, метафоры, отрицание фактов и т. д.), то пафос принадлежит аудитории. Наши эмоции появляются в нашем теле. Поэтому определённые вещи ощущаются уже доказанными. Злимся ли мы без повода? Испытываем ли страх без причины?

Страх обладает невиданной силой. Все негативные эмоции вызывают чувство боли или беспокойство, а страх в дополнение заставляет нас безостановочно размышлять о будущем. По мнению Аристотеля, страх возникает из-за мыслей «о катастрофе, которая может погубить нас» и которая «не [угрожает] издали, а находится близко»[174]. По словам Аристотеля, страх «подталкивает нас к размышлениям». Иными словами, если заставить нас испытывать страх, мы захотим действовать. Ведь предполагая, что действие дарит нам «надежду на безопасность», мы смягчаем наш страх.

Компания Patriot Supply использовала обе риторические силы: чтобы внушить страх, она сперва рисовала ужасный образ катастрофы, которая вот-вот погубит нас, а затем предлагала сливочную курицу с рисом, картофельный суп с чеддером и вкуснейшее картофельное пюре в качестве надежды на безопасность. Мой отец потратил больше тысячи долларов на несъедобные продукты, потому что риторика сначала вызвала в нём страх, а затем дала надежду. Это был аристотелевский риторический удар под дых.

На этих рассуждениях о негативных эмоциях Аристотель не остановился. Осознанно или нет, утверждал он, нам нравится их испытывать. Мы наслаждаемся эмоцией надежды, которая возникает в ответ на страх[175]. А когда мы испытываем гнев, нам нравится воображаемое удовлетворение от мести[176]. Негодование или зависть даёт нам определённое удовольствие: мы представляем, как у людей, имеющих незаслуженное, отнимают эти вещи, или представляем, как получаем то, что по праву принадлежит нам[177].

Современная когнитивная наука подтверждает наблюдения Аристотеля. Негативные эмоции, такие как гнев, страх и зависть, активируют центры удовольствия в нашем мозге так же, как кокаин или азартные игры. Мы становимся зависимыми от негативных эмоций[178]. Аристотель предвидел то, что наука о мозге обнаружила совсем недавно: мы наркоманы, употребляющие негатив. Чувство гнева, которое вызывал закон о лампочках, и чувство страха, спровоцированное компанией Patriot Pantry, были не просто риторическими приёмами-однодневками, которые остались в истории. Это риторика, которая формирует привычку. Сегодня наши гнев, страх, недоверие и ненависть – дойные коровы для современных софистов.

Аристотель также определил приёмы языка, позволяющие использовать негативные эмоции и манипулировать ими. Аристотель называет их визуализацией, или живыми картинами.

Когда вы читаете захватывающий роман или слушаете талантливого рассказчика, у вас наверняка возникает ощущение, будто действие происходит прямо перед вами. Например, кто-то рассказывает историю, а вы представляете, что находитесь прямо в ней, и вам даже может показаться, что события истории ярче, чем реальность, потому что в этот момент перед вашими глазами стоит образ, созданный словами. Большинство людей сталкиваются с подобными ощущениями и довольно часто. Это странный, кажущийся магическим эффект языка: слова заставляют нас на мгновение уловить отблеск чего-то, что присутствует только в языке, как если бы оно присутствовало в нашем поле зрения.

Критики риторики всегда были очарованы этой способностью языка. В риторике она называется enargeia, что буквально означает «поставить перед глазами»[179]. Когда ораторы используют energeia, или наглядность, их слушатели видят то, что они описывают, как будто оно находится в материальной форме перед их глазами. Они способны «вдохнуть жизнь в неживое»[180].

Оказывается, это можно объяснить особенностями нашей нервной системы. Мы воспринимаем язык как картинки. В детстве мы используем два участка мозга – веретенообразную извилину и область визуальной словоформы – для распознавания лиц, а когда мы учимся читать, область визуальной словоформы занимается распознаванием языка. С точки зрения нашего мозга воспринимать язык – это, по сути, видеть картинки[181]. Подобно тому как мы испытываем эмоции, будто они возникли прямо в нашем теле, наш опыт с enargeia заставляет нас чувствовать, будто нам уже что-то доказали. Оно находится прямо перед нами. Мы можем его увидеть.

Это не означает, что мы путаем сиюминутное виде́ние, мелькнувшее в словах, с реальностью. Это автоматическая функция нашего разума: формировать эти виде́ния и в то же время знать, что они нереальны в том смысле, в каком реален экран компьютера, на который я сейчас смотрю, или книга, которую вы сейчас читаете; скорее мы просто видим что-то своим мысленным взором.

И всё же, несмотря на то что мы не принимаем эти виде́ния за реальность, они тем не менее оказывают сильное воздействие на то, как мы смотрим на мир и во что верим, поскольку в некоторых случаях то, что мы визуализируем, – это то, во что мы уже верим или хотим верить. И риторика лишь иллюстрирует эту веру для нас, делает её живой и сильной. Мы хотим быть богатыми и иметь дом возле агоры[182] на самой красивой улице в Афинах и ездить на дорогой колеснице. Поэтому когда появляется умный софист и говорит нам, что именно это мы получим, если профинансируем отплытие триремы[183] до Сицилии, мы не раздумываем. То, что было инертной мечтой, получив иллюстрацию, пришло в движение и превратилось в действие.

Реклама продуктов под брендом Patriot Pantry рисовала перед потребителем (моим отцом!) картинку апокалиптического будущего, показывая ему то, что он и так считал правдой: мир опасен, и ему нужно защищать себя и свою семью. В подобные иллюстрации уже встроена идея, которая молчаливо разделяется потребителями, и яркий образ лишь вдыхает в эту идею жизнь, придавая ей реалистичность в сознании людей[184]. Если подходить к вопросу с умом, одна-единственная красочная, привлекающая внимание иллюстрация – всё, что нужно, чтобы оживить наши скрытые убеждения и спровоцировать нас на поспешные и необдуманные поступки и – как в случае с моим отцом – заставить потратить сотни долларов на продукты, которые в итоге оказались бесполезными.

Нечасто в риторике объясняется истинная цель подобных красочных описаний: эксплуатировать наши скрытые убеждения. Риторы не показывают нам, что пытаются воспользоваться нашими ценностями, страхами, желаниями и эмоциями. Вместо этого их яркие иллюстрации обычно преподносятся так, будто являются неким доказательством; будто их предлагают в качестве аргументов в споре; будто ритор говорит: «Это сработало для меня, значит, сработает и для вас!» Поскольку они подносятся в форме примеров, а не иллюстраций, то есть доказательств, а не историй, они кажутся просто частным случаем, который доказывает некое общее правило. Убедительность ярких иллюстраций скрывает от нас, как эксплуатируются наши внутренние убеждения, ценности и эмоции.

В самом деле, презентовать яркую иллюстрацию как доказательство – это стандартная уловка многоуровневого маркетинга (или финансовой пирамиды). Рекламные кампании изобилуют яркими примерами, которые служат доказательством успеха, которого добьётся человек, если станет представителем БАД Herbalife, витаминов Shaklee, косметики Mary Kay, чистящих средств Amway и т. д. Например, один рекламный ролик компании Longevity просит вас представить следующую ситуацию: «Вот что произойдёт с вами через два года». Я вся внимание. «Вы едете на работу, заходите в кабинет своего босса». О! Я вижу, как это происходит. «Вы садитесь на стул напротив и говорите, что увольняетесь. Теперь вы настоящий предприниматель, и ничто не отвлекает вас от вашего дела»[185]. Да! Эта картинка буквально стоит перед моими глазами! Это моя мечта!

Проблема в том, что это не фантастический сценарий будущего. Это преподносится как доказательство. Актриса в рекламе рассказывает так, будто она сама это делала, что служит доказательством того, что это произойдёт и с аудиторией. «Вы сядете в свой корпоративный серебристый “мерседес”, поедете в банк и положите свою премию на свой счёт». Продолжайте. «Вас спросят: “На расчётный или сберегательный счёт?”» Да! Они так и говорят. «А вы ответите: “Мне всё равно. Я постоянно получаю премии!”» Если это работает для неё, то сработает и для меня. Она – живое доказательство! Уговорили!

Конечно, одна иллюстрация вряд ли является достаточным доказательством. У рекрутёров компании Longevity, вероятно, не наберётся много подобных примеров, поскольку 99 % людей, которые присоединились к схемам многоуровневого маркетинга, скорее теряют, чем зарабатывают деньги, а опрос тех, кто клюнул на эту наживку, показал, что люди зарабатывают в среднем менее 70 центов в час на реальных продажах[186]. Единичные случаи, подобные описанным в рекламе, ничего не подтверждают. Тем не менее, поскольку наше воображение было возбуждено, а наши ценности и убеждения активированы, мы действуем в соответствии с этими ценностями и убеждениями, а не подвергаем их сомнению, нам трудно заметить, как нами манипулируют. Где мне подписаться? Пришлите мне стартовый пакет!

Риторика, эксплуатирующая ценности моего отца, воздействующая на его эмоции, усиливающая негативные чувства и рисующая ему яркие картинки будущего, удачно пользовалась своими уловками, раскапывая предрасположенности, погребённые в его психике. Поскольку эти манёвры риторики затрагивают наши телесные ощущения – эмоции бурлят внутри, страх захватывает воображение, перед глазами возникают живые образы, – мы переживаем их как реальные. Если бы он знал правила игры под названием «Риторика», то, возможно, увидел бы в ней то, чем она была: трюками, а не правдой.

К сожалению, именно из-за таких уловок мы становимся бедненькими богатенькими бедняками. Они заставляют нас поверить в невероятное, потому что втайне мы воображаем, что обречены на успех. Нас так же легко одурачить, как и Каллия, потому что мы обманываемся, считая себя уже богатыми, каким был и он до того, как всё потерял. Наша трирема вот-вот подойдёт. С минуты на минуту мы поднимемся на борт. Поскольку мы уже верим в то, что это правда, одна-единственная иллюстрация доказывает нам это. Риторика заставляет нас забыть основные истины, например, что богатство строится медленно, день за днём, кирпичик за кирпичиком, или что свобода личности – это не абсолютная ценность, а ценность, которую нужно соизмерять с другими, не менее важными ценностями. Малейшая активация наших эмоций заставляет нас действовать словно в беспамятстве. Единственный призыв к нашим ценностям побуждает нас к действию. Мы достаём кошелёк.

Манипулирование нашими самыми глубокими ценностями, игра на наших эмоциях, таких как страх, и использование ярких иллюстраций вместо доказательств – это одни из самых старых приёмов в учебнике риторики. Они до сих пор используются по той простой причине, что работают. Мы привязаны к своим ценностям. Когда мы чувствуем, что они подвергаются нападкам, то встаём на их защиту. Мы от природы ориентированы на будущее. В своём воображении мы думаем вперёд, и поэтому риторике легко использовать это свойство, рисуя картину будущей катастрофы или будущего успеха. Они вызывают сильную реакцию: учащённое сердцебиение, покраснение щёк или ком в горле. Эти висцеральные реакции часто побуждают нас действовать быстро и поспешно. Но что, если бы мы научились видеть в них то, чем они являются: уловками риторики, действующей на нас?

Риторика, вытягивающая из моего отца деньги, эксплуатировала ценности, которые он держал в состоянии боевой готовности. Она была направлена на эмоции, которые уже были внутри и ждали, когда их затронут. Она побуждала его представлять будущее таким образом, чтобы спровоцировать его на ответные действия. Когда подобные трюки удаются, мы начинаем идентифицировать себя с людьми, которые намного богаче и могущественнее нас, и доверять им, людям, которые зарабатывают на нашем легковерии. Людям, которые смеются над нами, заставляя выбирать то, что однозначно не в наших интересах. Людям, которые делают нас злее, несчастнее и беднее, а сами становятся богаче.

Глава 6. Как правильно не соглашаться

Вопросы Аспасии

Когда Алкивиад вернулся в Афины после одного из своих изгнаний (а их было несколько!), он привёз с собой новую жену и её сестру, Аспасию. Она быстро стала знаменитой в Афинах благодаря своему мастерству риторики. Её ловкость в обращении со словами заставляла людей удивляться тому, «каким великим искусством или силой она обладала, если подчинила себе первых мужей государства, и даже философы много говорили о ней как о незаурядной женщине»[187]. Сам лидер Афин Перикл «пленился ею как умной женщиной, понимавшей толк в государственных делах»[188]. Вскоре Перикл понял, что не может обойтись без совета Аспасии, и взял её в свой дом в качестве любовницы, ближайшего наперсника и советника.

Несмотря на высокое социальное положение, многое по-прежнему препятствовало Аспасии. Во-первых, она была иностранкой, во-вторых, женщиной, а в-третьих, незамужней. Это означало, что у неё не было ни прав гражданки, ни защиты мужа. Хотя она обладала впечатляющей силой речи, сравнимой с мастерством знаменитейших софистов своего времени, будучи незамужней женщиной и иностранкой, она не могла использовать эту силу, не подвергая себя большому риску. Она не могла произносить речи на Олимпийских играх, полностью переворачивающие традиционную мудрость, как это делал Горгий. Она не могла покорять аудиторию своим ораторским искусством, как это сделал Протагор. И она не могла восхвалять себя, как это делали Алкивиад и Каллий. Ей пришлось действовать по-другому. Её методика задаст новое направление использованию языка для получения знаний о мире, что в конечном счёте повлияет на Сократа и Платона (!).

Чем риторика Аспасии отличалась от риторики софистов? Если коротко, то вместо того, чтобы делать заявления, предлагать мнения или пространно ораторствовать, Аспасия задавала вопросы, много вопросов. Невероятное количество вопросов. Но её вопросы всегда имели определённую цель: найти точку соприкосновения между противоположными мнениями. Как описал Цицерон метод Аспасии много лет спустя, это была тонкая «форма аргументации, которая заставляла оппонента согласиться с некоторыми неоспоримыми фактами, и через это согласие она завоёвывала его одобрение утверждения, которое изначально вызывало сомнения, потому что оно напоминало факты, с которыми он был согласен»[189]. Другими словами, Аспасия говорила не для того, чтобы рассказать о том, во что верила сама. Она задавала вопросы, чтобы узнать, во что верят другие. Её вопросы не заявляли о её претензиях к оппоненту, а выясняли, насколько они согласны друг с другом, дабы найти то, что, по их общему мнению, является бесспорным. Её вопросы были направлены на то, чтобы устранить, а не подчеркнуть те моменты, по которым люди расходились во мнениях.

Почему задавание вопросов лучше и надёжнее приводит к знаниям? Тому есть две причины. Во-первых, как мы уже видели, древние греки понимали, что физический мир нестабилен, поскольку находится в состоянии постоянного изменения. Они осознавали, что хотя математика и геометрия (тоже своего рода язык) дают относительно лучший способ измерения и восприятия этой нестабильности, естественный язык функционирует иначе. Как мы видели в примере с Протагором и Горгием, назывная функция языка подразумевает определённую стабильность физического мира, которая не может существовать в реальности. Но софисты отдавали предпочтение противоречиям, чтобы нестабильность мира отражалась и в языке, фактически делая знание недоступным. Вопросы Аспасии не придавали эрзац-стабильность реальности, но в то же время не закрывали путь к познанию. Отсюда вытекает вторая причина, по которой вопросы дают более достоверное знание: у древнегреческих мыслителей существовало базовое понимание того, что знание может быть построено только диалектически. То есть чтобы узнать что-либо, недостаточно полагаться исключительно на собственное восприятие и точку зрения. Эту точку зрения необходимо проверить и взвесить в сравнении с другими, отличными точками зрения. Только действуя диалектически, измеряя рельеф познаваемого мира с помощью контрастных перспектив, можно постичь реальность с какой-либо степенью достоверности. Поэтому вопросы Аспасии позволяли избегать двух ловушек: с одной стороны, придавать слишком большую стабильность меняющемуся миру, с другой стороны, чересчур сильно доверять одной-единственной перспективе. Неслучайно диалектика лежала в основе как научных изысканий, так и демократического устройства древнегреческого общества. В обоих случаях противоположные точки зрения давали более достоверный взгляд на реальность.

Задавая вопросы, Аспасия однажды разрешила спор между мужем и женой, Ксенофонтом и Филесией. Никто не знает, из-за чего начался спор между супругами, потому что Аспасия направила свои вопросы в другое русло. Вначале она спросила Филесию: «Скажи мне, пожалуйста, госпожа, если бы у твоей соседки золотое украшение было лучше, чем у тебя, ты бы выбрала её украшение или своё?» – «Её». – «А если бы у неё были платья и другие женские вещи дороже, чем у тебя, ты бы предпочла свои вещицы или её?» – «Её, конечно». – «А если бы у неё был лучший муж, чем у тебя, ты бы хотела своего мужа или её?» Услышав этот вопрос, женщина покраснела. Своими вопросами Аспасия косвенно намекнула, что мы всегда выбираем лучшую вещь, а не худшую.

На этом Аспасия не остановилась. Она обратилась к Ксенофонту и повторила серию вопросов: «Скажи мне, Ксенофонт, если бы у твоего соседа была лошадь лучше, чем у тебя, ты бы предпочёл свою лошадь или его?» – «Его». – «А если бы у него был дом лучше, чем у тебя, какой дом ты бы выбрал?» – «Лучший, естественно» – «А если бы у него была жена лучше, чем у тебя, ты бы хотел свою жену или его?» На этот вопрос Ксенофонт не ответил. Возможно, Филесия и Ксенофонт и не хотели открыто признавать, что тот же принцип желания лучшего, а не худшего применим и к ним, но их одинаковые ответы были прямым доказательством того, что они разделяли общую точку зрения. Своим молчанием Филесия и Ксенофонт признавали, что хотят иметь лучших из возможных мужей и жён. Какой бы ни была причина спора, Аспасия разрешила его тем, что помогла Филесии и Ксенофонту понять, что в итоге они хотят одного и того же: быть женатыми на лучшем из возможных супругов. И если они оба хотят состоять в браке с лучшим супругом, то, возможно, они также хотят быть лучшими супругами друг для друга.

Это был тонкий ход. Вместо того чтобы атаковать одного или другого или принимать чью-то сторону в споре, она с помощью вопросов заставила их понять, что в целом они согласны друг с другом. Аспасия подытожила эффект от своего риторического приёма: «Я скажу вам, о чём вы думаете. Вы, госпожа, хотите иметь лучшего мужа, а вы, господин, желаете прежде всего иметь лучшую жену. Поэтому если не предполагать, что на Земле не существует лучшего мужчины и лучшей женщины, вы, конечно, всегда будете отчаянно хотеть лучшего, а именно: чтобы вы были мужем лучшей жены, а она была замужем за лучшим из мужчин»[190]. Задавая вопросы, чтобы выяснить, в чём Филесия и Ксенофонт согласны, а не разжигая, обостряя или иным образом усиливая их разногласия, Аспасия побудила их понять, что они хотят одного и того же: иметь лучшего супруга и, следовательно, быть лучшим супругом. Аспасия подтолкнула их принять точку зрения друг друга благодаря тому, что помогла им осознать, что эта точка зрения уже общая. Она разрешила их разногласия тем, что подчинила их более высокому принципу, который они разделяли. Из-за чего бы они ни ссорились, взаимное согласие эффективно свело на нет их первоначальные разногласия.

Со временем этот простой метод Аспасии задавать вопросы перерос в особый риторический приём.

О важности разногласий

Несмотря на малоупотребительность, метод Аспасии задавать вопросы остаётся мощным инструментом для решения некоторых острых разногласий и самых больших проблем с определением правды. Задавание вопросов в риторике также даёт нам возможность по-иному задуматься о важности разногласия (и важности согласия!).

Обычно, думая в ключе «мы против них», мы воспринимаем разногласия как противодействующие силы. Мы враждебно относимся к тем, с кем не согласны, и поэтому стремимся их победить. В то же время мы считаем, что согласие – это гармоничное отсутствие конфликта: мы соглашаемся с теми, кто придерживается наших взглядов, не бросая им вызов. Но в риторическом мышлении, воплощённом в вопросах Аспасии, разногласия вовсе не враждебные или противодействующие. Они скорее агонистические.

Сегодня мы почти не смотрим на разногласия через призму агонизма. Однако древние риторы считали, что у разногласий есть две противоположные формы: разрушительная и продуктивная, антагонизм и агонизм. Греки любили противоположности – сильно! Даже их идеи о противоположностях были противоположными! Для древних риторов антагонизм и агонизм были столь же противоположны друг другу, как белое и чёрное. Антагонизм разрушителен: его смысл в том, чтобы уничтожить противника. Агонизм, напротив, продуктивен: его смысл в том, чтобы стимулировать новый рост. Поэтому древнегреческий поэт Гесиод говорит, что подобное противодействие заложено в «корнях земли»[191]. Так за счёт ударной и вибрационной нагрузки бег укрепляет кости, сопротивление при силовых тренировках укрепляет мышцы, а сильный ветер заставляет деревья пускать более крепкие корни. По этой причине два борца греко-римского стиля, находясь в агонистическом противостоянии во время боя, взаимно укрепляют, а не разрушают друг друга. А в греческой риторике агонизм давал жизнь новым взглядам и идеям и позволял решать общественные проблемы[192]. Оппозиция – агонистическое несогласие – порождает новый рост.

Когда разногласия становятся агонистическими, а не антагонистическими, наше представление о согласии также меняется. Согласие больше не является гармоничным отсутствием конфликта. Напротив, оно становится результатом этого агонистического конфликта, достигаемым через противоположные взгляды, которые находятся в противостоянии друг с другом, а не через отсутствие напряжения. Преднамеренное и целенаправленное агонистическое противостояние взаимно укрепляет позиции участников.

Для политического теоретика Ханны Арендт, тоже важной фигуры в неориторике, агонизм необходим, если мы хотим найти точки соприкосновения между нашими непохожими политическими взглядами друг друга. Они необходимы именно потому, что мы по определению отличаемся друг от друга. Мы всё равно отличаемся даже от похожих на нас людей. У каждого – свои потребности, жизненный опыт, приоритеты, способы существования, вкусы и т. д., но при этом мы одинаково ценны. Не я, ты, она – человек, а мы – люди, которые «живут на земле и населяют мир»[193]. Наша неизбежная непохожесть друг на друга – это наше фундаментальное качество. Так было и так будет. История показывает, что отрицание нашей фундаментальной непохожести, разности приводит лишь к катастрофическим последствиям. И учитывая эту разность, в то же время мы должны принять нашу равную ценность. Взаимодействие друг с другом – это вопрос одновременного сохранения этой разности и равноценности, проявления своей значимости без уничтожения разности и уважения к разности без ущерба для равноценности.

Арендт считала, что агонизм – это то, что позволяет множеству разных людей на равных участвовать в политической жизни. Наше отличие друг от друга и равнозначность признаются, поддерживаются и поощряются посредством агонизма. У нас есть возможность проявлять себя как отличных друг от друга свободных личностей, которые, тем не менее, имеют равные права. В этом и заключается древнегреческое понятие свободы.

Как мы видели на примерах из предыдущих глав – теориях заговора, спорах о законности владения оружием, реакции на пандемию, разногласиях о преподавании критической расовой теории школе и даже грызне из-за лампочек, – сегодня мы отождествляем свободу с правом говорить, думать, покупать, есть и стрелять так, как нам хочется. Для древних греков свобода была чем-то совершенно иным. На самом деле наша индивидуальная свобода показалась бы им немного грустной, даже жалкой. Они увидели бы в ней сугубо частное, а не общественное явление. Поскольку наша свобода сосредоточена на желаниях, пристрастиях и аппетитах каждого из нас, а не на нуждах и заботах общества, для древних греков наша свобода была бы равносильна полному отказу от общественной жизни, а значит, и от свободы.

Для древних греков, как отмечает Арендт, свобода заключалась не в удовлетворении личных желаний и побуждений. Напротив, она подразумевала «выход из своего укромного уголка и демонстрацию себя таким, каков ты есть, без чего, по мнению греков, поступки, речь и поэтому свобода были бы вообще невозможны»[194]. Наши сегодняшние представления о свободе, полностью сосредоточенные на индивидуальных правах, показались бы древнегреческому ритору идиократией (слово «идиот» происходит от греческого idios, то есть человек, который руководствуется только своими интересами и поэтому живёт в отрыве от общественной жизни).

Без политического агонизма человеческая жизнь будет «мертва для мира», говорит Арендт, потому что ею не живут среди других разных непохожих людей. Мы будем либо избегать, либо отрицать, либо уничтожать друг друга. Если мы решаем не принимать наши различия, благодаря которым являемся индивидуальностью и частью коллектива одновременно, то мы, скорее всего, выбираем обратное: мы искореняем различия, которые делают нас людьми, а не отдельным человеком. Тем самым мы жертвуем истинной политикой, а значит, свободой.

Для теоретиков неориторики это был вопрос жизни и смерти. Бёрк считал, что критическое отношение к риторике поможет защититься от манипуляций и пропаганды и предотвратить войны и вооружённые конфликты. Тулмин полагал, что мы сможем обнаруживать скрытую логическую структуру обычных аргументов, разоблачая неочевидные мотивы, лежащие в основе мнений, порой опасных. Арендт, Перельман и Ольбрехт-Титека считали, что подобное использование агонистической риторики буквально спасёт нам жизнь, ведь мы сможем защититься от её худшей альтернативы – антагонистического насилия.

Исходя из вышесказанного, агонизм и антагонизм неразрывно связаны: в своих проявлениях как язык и насилие соответственно они имеют общую цель – заставить людей думать, действовать и вести себя определённым образом. Но чем дальше мы от риторики и аргументации, тем ближе к насилию и принуждению. И наоборот.

При таком подходе антагонистические перепалки в духе «мы – они» на политические темы не имеют никакого отношения к риторике. Они максимально приближены к насилию, а не к риторике, к силе и принуждению, а не к языку, к изоляции, а не к свободе, поскольку не допускают вероятности достижения агонистического согласия. Хотя крики и являются формой языка, они сродни насилию. По этой причине штурм Капитолия[195], который начался как митинг в знак протеста против победы Джо Байдена на президентских выборах 2020 г. и закончился порчей имущества и несколькими смертями, не вызывает удивления. То же самое можно сказать и о марше «Объединённых правых»[196] в августе 2017 г. в Шарлотсвилле, когда Джеймс Алекс Филдс въехал на машине в толпу, убив Хизер Хейер. Протестующие, возможно, отстаивали свою свободу слова, выражая себя через язык и речь, но эта свобода не была сродни свободы древнегреческого демократического общества. Антагонистические лозунги («Евреи нас не заменят!», «К черту Джо Байдена!») имеют своим следствием насилие и изоляцию, а не демократическую свободу. Антагонизм наших аргументов и тенденция пренебрегать важностью агонизма делают подобные вспышки насилия слишком вероятными, даже неизбежными. Когда мы не пытаемся найти общий язык или договориться с нашими собеседниками, наши слова ведут к антагонистическому насилию и мы теряем подлинно демократическую свободу.

Если эти рассуждения вдруг покажутся вам радикальными, то стоит вспомнить, что Арендт, Перельман и Ольбрехт-Титека знали, о чём говорили. Они пережили нацистскую оккупацию, а Арендт и Перельман прошли холокост и участвовали в еврейском сопротивлении. Они воочию видели, как люди прибегают к насилию и принуждению, когда отказываются от риторики и аргументации. Мы не пытаемся применять силу для достижения цели, когда используем язык. Насилие тоталитаризма – это то, к чему приводит отказ от агонизма, поскольку люди «пытаются добиться результата либо с помощью насилия, либо с помощью слов, направленных на создание определённых мнений»[197]. Другими словами, когда мы сталкиваемся с различиями во мнениях или убеждениях (неизбежный аспект человеческого бытия!), у нас есть выбор: либо отвергнуть эти различия, укрывшись в родной стае под названием «мы» и нападая на чужую стаю под названием «они», либо продуктивно встретиться лицом к лицу с этими различиями.

Агонистическая риторика апеллирует к нашей способности поддаваться убеждению и формировать мнение. То есть подразумевается определённая готовность увидеть проблему с точки зрения другого человека и предложить ему посмотреть на эту проблему с нашей точки зрения. Мы не отказываемся от нашего «мы», но и не пытаемся уничтожить их «они» за то, что они не «мы». Всякий раз, принимая эту агонистическую перспективу, мы всё дальше отодвигаемся от насилия и принуждения. Но перекрикивая друг друга и упорно повторяя собственные мнения, при этом не слушая мнения других, мы становимся ближе к насилию.

Мыслить риторически – значит признавать, что мы никогда не сможем договориться обо всём раз и навсегда. Так и не должно быть! Если бы мы соглашались во всём, не было бы ни агонизма, ни взаимного улучшения, ни продуктивных изменений, ни нового роста, ни признания того, что мы, все мы, независимые личности. Разногласия должны существовать! Но должно быть и согласие. Весь фокус заключается в правильном балансе между ними.

Мы утратили этот навык, когда перестали изучать риторику. Риторика сводит все аргументы к установлению баланса между согласием и несогласием. Риторика начинается с согласия, поскольку невозможно заниматься риторическим убеждением и аргументацией, не установив прежде определённого согласованного понимания. Например, начиная спор, мы сперва должны согласиться хотя бы с тем, что о каком-то вопросе стоит спорить, что он важен или заслуживает нашего внимания. Мой отец считал, что тратить кучу денег на готовые пайки Patriot Pantry – хорошая идея, а я думала, что это расточительство с его стороны и мошенничество со стороны компании-производителя, эксплуатирующей страхи пожилых людей, но и он и я, вероятно, согласились бы, что быть экономным и принимать разумные решения о расходах важно. Поэтому нам вполне стоило бы обсудить, является ли покупка готовых пайков Patriot Pantry выгодным расходованием денег (или нет). Только на основе такого начального понимания можно было бы решить наши разногласия.

Цель риторики – достигнуть нового согласия. Это не означает, что в итоге мы договоримся обо всём на свете. Скорее некое первоначальное согласие является отправной точкой риторики, а конечной – достижение нового (дополнительного) согласия. Это возможно при условии, что мы позволяем себе не соглашаться друг с другом, а наши разногласия порождают новое согласие по конкретным аспектам проблемы.

Представьте себе цель риторики как медленно растущий пузырь. Внутри овала, очерченного сплошной линией, находятся вещи, о которых оратор и аудитория договорились ещё до начала разговора.

Мы можем согласиться с тем, что у нас есть общие ценности, например свобода или истина. Мы можем согласиться с тем, что важно упорно трудиться, или с тем, что иногда личная жертва отдельного человека необходима для общего блага. Мы можем считать, что практические решения предпочтительнее идеалистических и т. д. Но есть вещи, которые мы не можем принять, и они лежат за пределами этого пузыря первоначального согласия, как и должно быть! Если бы мы ни с чем не соглашались, не было бы причин использовать риторику и возможности агонистически укрепить наши разногласия. Задача риторики – медленно расширять этот первоначальный пузырь, используя продуктивное разногласие раз за разом, чтобы в конце концов оно приросло ещё одним кусочком с трудом достигнутого согласия. Чтобы это сработало, пузырь не нужно расширять до бесконечности: наши разногласия могут быть бесчисленными, но нет нужны приводить каждое в продуктивное, агонистическое напряжение. Иными словами, мы имеем право не соглашаться, признавая, что наши оппоненты не плохие, а другие и их точка зрения укрепляет нашу так же, как наша укрепляет их точку зрения.

В спорах важно задавать вопросы

Древние риторы, последователи Аспасии, разработали метод, основанный на её технике задавания вопросов, для устранения разногласий и назвали его стасисные вопросы.

В наши дни мы часто говорим, что занимаем определённую позицию по конкретным общественным вопросам, будь то аборты, изменение климата, права сексуальных меньшинств, свободное владение огнестрельным оружием и т. д. Знаете вы это или нет, но традиция заявлять о своей позиции по тем или иным вопросам пришла из риторики. Практика определения собственной позиции была известна в античной риторике как stasis, или стасис, то есть «стоять неподвижно». Сегодня наша позиция часто является отправной точкой: мы начинаем с неё, когда берёмся за рассмотрение какого-либо вопроса, а затем подкрепляем её своими доводами или доказательствами. То есть мы изначально несём в себе какое-то глубокое идеологическое предположение. В отличие от нас, древние риторы использовали стасисные вопросы для того, чтобы прийти к какой-то позиции, а не начать с неё. Они не делали громких заявлений прямо «с порога». Они находили свою позицию так, как это делала Аспасия, задавая вопросы.

Стасисные вопросы, впервые применённые в древнегреческой риторике, со временем превратились в важный аспект юридического образования в Древнем Риме. Умение их задавать помогало юристам определять, какое согласованное понимание они разделяют с противной стороной и в чём именно они не согласны друг с другом. Две противные стороны в судебном деле занимали определённую позицию или заходили в тупик, если их спор оказывался в мёртвой точке. Именно точка их конфликта, или разногласия, определяла, где необходимо скорректировать позицию и аргументы, потому что дальше этой точки они не могли продвинуться. Термин «стасис» использовался и по отношению к военным конфликтам, когда две армии не могли продвинуться дальше, потому что застопоривались в битве с противником, который блокировал их продвижение. В юридическом контексте выяснение того, где находится мёртвая точка разногласия, позволяло с большой точностью определить, куда нужно направить аргументы.

Римский ритор и государственный деятель Цицерон определил четыре места, где такое может произойти, поскольку любой спор затрагивает четыре основных вопроса: «вопрос о факте, об определении, о характеристиках или о мерах»[198]. Установив общее понимание и найдя основную точку разногласий: факт, определение, характеристики или стратегия, – умелые риторы могли направить свои самые убедительные аргументы в эту точку. Они разбирались не со всеми пунктами разногласий, а только с самыми важными. И эту точку разногласий они находили, только убедившись, что между ними есть некое общее первоначальное согласие.

В наши дни мы уделяем мало внимания поиску общего первоначального согласия и тратим мало времени на то, чтобы сузить круг наших разногласий. Мы фокусируемся на самом разногласии, а не на том, почему не согласны или откуда это разногласие взялось. Мы больше заинтересованы в том, чтобы удвоить наши разногласия, чем сократить их. И мы предпочитаем делать заявления или даже кричать, чем задавать вопросы.

Возьмём для примера вопросы, о которых я упоминала несколько абзацев назад: аборты, изменение климата, права сексуальных меньшинств, права на свободное владение огнестрельным оружием. Занимая ту или иную позицию, мы утверждаем, что либо аборт – это убийство и поэтому должен быть незаконным, либо что это личное дело каждого человека и поэтому является его неотъемлемым правом. Или что изменение климата не вызвано деятельностью человека, и поэтому потребление энергии не должно регулироваться, или что оно вызвано человеком и является самой большой угрозой выживанию всех видов на планете, а поэтому потребление энергии должно регулироваться. Или что сексуальность должна вписываться в принятую мораль общества и наши законы не должны защищать действия, которые выходят за рамки этой морали, или что сексуальность не определяется моралью и наши законы должны защищать естественные права человека. Или что автоматическое оружие представляет угрозу общественной и личной безопасности, и поэтому владение им должно регулироваться федеральным законодательством, или что владение огнестрельным оружием относится к свободам, которые защищает Конституция, и поэтому они неприкосновенны. Мы как заведённые заявляем о своих разногласиях по поводу того, что следует делать, но тратим ничтожно мало времени на выяснение причин наших разногласий и того, в чём именно наши взгляды расходятся. Мы не задаём вопросы в спорах.

Если бы древние риторы услышали некоторые наши публичные дебаты, они бы подумали, что мы сошли с ума. Для древних риторов споры, подобные нашим, были бы бесплодной тратой сил и времени. Поскольку согласия нет, консенсус недостижим. Поскольку консенсус недостижим, древние риторы посчитали бы такие споры антириторичными, хаотичными, приводящими к раздробленности в политике и общественной жизни. Древние риторы понимали, что к какому-либо согласию относительно того, что делать с проблемой, невозможно прийти, если мы не понимаем, где не совпадают наши взгляды. Они использовали стасисные вопросы, чтобы определить, где расходятся две точки зрения, и переключить внимание с того, как решать проблему, на то, что порождает разногласия. Проще говоря, стасисные вопросы – это систематический и последовательный способ задавать вопросы, дабы установить определённые общие договорённости, которые делают дискуссию возможной, и прояснить, в чём именно заключаются наши разногласия. Они помогают нам осознать, какое понимание и ценности мы разделяем с людьми, чьи позиции мы атакуем. Они показывают нам недостатки нашей точки зрения и точки зрения наших оппонентов. И самое главное, они позволяют нам определить, куда направить наши аргументы.

Итак, Цицерон выделил четыре стасисных вопроса: (1) факт, (2) определение, (3) характеристики и (4) стратегия.

1. Вопросы факта: существует ли проблема? Актуальна ли она? Нужно ли её рассматривать?

2. Вопросы определения: что это за проблема? Как её следует определить? К какой категории, жанру или дисциплине она относится?

3. Вопросы характеристики: каковы качественные характеристики проблемы? Насколько проблема серьёзная? Насколько срочная? Требует ли она немедленного внимания или может быть решена позже?

4. Вопросы необходимых мер: какие действия следует предпринять?

Достаточно просто, верно? И да и нет. Они могут оказаться сложными, поскольку в зависимости от того, как мы сформулируем вопросы, наше понимание сути спора может измениться. И это противоречит нашей естественной склонности не торопиться с выбором конкретной позиции. Требуется дисциплина и терпение, чтобы постепенно принять определённую позицию, а не начать с неё.

Цель стасисных вопросов – достичь согласия в максимально возможном объёме. Мы не переходим ко второму вопросу, не добившись предварительно согласия по первому вопросу. Нет смысла. Мы не сможем решить, что нужно делать с проблемой (пункт 4), прежде чем определим, насколько она серьёзная, срочная или важная (пункт 3). Если она не столь уж насущная, можно пока вообще ничего не предпринимать и обратить свое внимание на более серьёзные вопросы. Но мы не сможем дать качественные характеристики проблеме, пока не подберём ей определение (пункт 2). Если это проблема морали, то не нужно уточнять её стоимость, а следует разобраться, насколько она трудная. Если это проблема социального характера, то нет пользы выяснять, насколько она укладывается в рамки закона, пока мы не выясним, какой вред обществу она наносит. Мы не можем определить важность проблемы, если не знаем, о какой именно проблеме идёт речь. И что самое важное, мы не сможем определить проблему, если сначала не поймём, существует ли она вообще (пункт 1)! Обратите внимание, насколько сильно такой подход отличается от нашего привычного способа обсуждать вопросы. Если бы вы сейчас читали или слушали дебаты по любому из важных для общества вопросов, от изменения климата до абортов, я думаю, вы заметили бы, что спорящие обсуждают только стратегию решения проблемы, игнорируя при этом факт, определение и характеристики.

Вероятно, вы думаете, что эти вопросы излишни или настолько очевидны, что ими можно пренебречь. Мы все знаем, что аборты существуют, что они относятся к юридической области и являются серьёзной и требующей принятия мер проблемой (либо легализации, либо запрета). Разве мы не знаем, что насилие с применением огнестрельного оружия – это бич современного общества и проблема в области законодательства, требующая неотложного принятия мер (либо легализации, либо запрета)?

Не совсем. Возьмём для примера споры об абортах, которые почти всегда касаются того, какие меры стоит принять. Если вы занимаете определённую позицию, то в зависимости от того, к какой политической идеологии вы себя относите, вы, вероятно, считаете, что аборт должен быть естественным правом каждого человека или что он должен быть запрещён. И то и другое – позиции относительно стратегии действий. Но что, если мы предварительно обсудим следующий вопрос: существует ли проблема абортов в Соединённых Штатах? Ответы будут разниться в зависимости от того, каких политических взглядов придерживаются люди, отвечающие на этот вопрос, и где они живут. Решение Верховного суда США, принятое в 2022 г. и отменяющее решение по делу «Роу против Уэйда»[199], по мнению прогрессистов, будет иметь катастрофические последствия в области законодательства об абортах, с чем не согласны некоторые ультраправые консерваторы. Закон 2021 г. о запрете абортов после шестой недели беременности, принятый в Техасе[200], представляет собой огромную проблему для тех, кто придерживается либеральных взглядов, и не представляет никакой проблемы для тех, кто придерживается консервативных взглядов. Они ответят на вопрос о факте существования проблемы по-разному, поэтому дальнейшие споры о том, что следует делать, бессмысленны. Во всяком случае пока.

А спросив: «Существует ли в США проблема с нежелательными беременностями?», вы, возможно, получите иной ответ. Не исключено, что люди по обе стороны этого спора признают, что нежелательная беременность – это проблема, тем более что Верховный суд отменил решение по делу «Роу против Уэйда». Однако это не означает, что они найдут общее решение проблемы; они лишь согласятся, что проблема существует. И это согласие существует в контексте их более глобального разногласия по данному вопросу. Оппоненты, вероятно, положительно ответят на вопрос: «Существует ли проблема отсутствия консенсуса по поводу законов об абортах в США?» Может быть, противоположные стороны ответят утвердительно и ещё на несколько других вопросов. Их согласие – это продукт их агонистических разногласий. Кажется, мы движемся в верном направлении.

Если уделить время формулированию правильных вопросов, можно изменить траекторию спора. Не бывает, что невозможно добиться хотя бы крупицы консенсуса между оппонентами по какому-либо вопросу. Если наши споры будут более агонистичными, они будут наполовину состоять из разногласия и наполовину из согласия. Если вы научитесь мыслить более гибко, то сможете сформулировать вопрос о фактах таким образом, что и вы и ваш оппонент ответите на него утвердительно. И этот утвердительный ответ станет результатом с трудом разрешённого агонистического спора, а не с лёгкостью достигнутого категорического согласия, которое возможно лишь в том случае, если мы не желаем анализировать причины наших разногласий. Именно это «да» древние греки приравнивали к проявлению свободы.

Споры об огнестрельном оружии

Николас Круз был проблемным ребёнком: его часто переводили из одной школы в другую из-за плохого поведения. Он жестоко дрался со своим младшим братом. Однажды он толкнул свою мать из-за того, что она отобрала у него игровую приставку Xbox, она ударилась о стену и получила травму. Его исключили из школы Марджори Стоунман Дуглас в городе Паркленд штата Флорида за деструктивное и опасное поведение.

На протяжении всего его детства друзья, соседи, знакомые и анонимные граждане обращались в полицию, беспокоясь о Николасе, а также о его семье. В общей сложности за 10 лет было сделано 45 звонков, сообщающих о «бытовых ссорах», «жестоком обращении с детьми/пожилыми людьми» или «психически ненормальном поведении». Один из членов семьи позвонил в полицию, обеспокоенный тем, что Николас собрал целый арсенал оружия, которое он приобрёл после своего восемнадцатилетия: дробовик, несколько винтовок и полуавтоматическая винтовка AR-15. Покупки были сделаны законно: Николасу было больше восемнадцати, и он прошёл проверку на благонадёжность. Другой анонимный звонивший предупредил офис шерифа, что Николас «скоро устроит стрельбу в школе»[201].

Стрельба[202] длилась всего шесть минут. Всего за четыре минуты из этих шести, то есть за 360 секунд, Николас застрелил 17 своих бывших одноклассников и учителей. В течение этих минут вооружённый офицер, прибывший к школе, оставался снаружи. После стрельбы в школе Паркленда двое учеников, переживших стрельбу, покончили с собой.

Каждая очередная массовая стрельба повторяет примерно тот же сценарий, что произошёл в Паркленде. Предсказуемо, что люди почти сразу же занимают свои закостенелые позиции в отношении того, что следует предпринять в ответ на подобное событие, – защищать право граждан на владение огнестрельным оружием или же ввести ограничения в законодательство об оружии. Пожалуй, это один из тех немногих вопросов, который никогда не будет решён до конца.

Стоит ли пытаться? Для многих даже разговор с самыми ярыми представителями иного мнения равносилен разговору с дьяволом. Зачем слушать тех, у кого руки в крови и кто является непосредственной причиной эпидемии насилия с применением огнестрельного оружия в Америке? Зачем слушать тех, кто хочет отобрать у меня оружие, лишив меня конституционных прав и возможности защищаться? Зачем тратить время?

Аргументы в споре об огнестрельном оружии следуют предсказуемой схеме: сторонники прав на владение огнестрельным оружием утверждают, что необходимо соблюдать вторую поправку к Конституции США[203]; их оппоненты заявляют, что следует принять законы, регулирующие, какие виды оружия могут легально продаваться гражданам в оружейных магазинах и кто может ими владеть. Обе точки зрения предлагают: либо защищать права граждан, даруемые им второй поправкой, либо принять ограничивающие законы, либо как-то сочетать эти два решения. Другими словами, обе позиции делают упор на принимаемых мерах. Даже то, как мы описываем позиции: защита либо регулирование, подразумевает акцент на мерах. Но в чём именно заключается существующая проблема? Это проблема с законодательством? С экономикой и рынком оружия? Что насчёт оружейного лобби или политических групп, которые влияют на законы? Это проблема, которая касается поведения отдельного человека? Это вопрос индивидуальных прав или коллективной свободы? Как следует определить проблему? Каково её качество? Требует ли она немедленного внимания? Можно ли отложить её, пока рассматриваются более насущные вопросы? Споры по этой проблеме похожи на перетягивание каната – «мы» против «них», «свои» против «чужих». Люди, естественно, не могут преодолеть разногласия. Но это не агонистические разногласия. Спорящие не достигли первоначального согласия, необходимого, чтобы определить, где именно их точки зрения расходятся друг с другом. Они просто снова и снова заявляют о мерах, которые, по их мнению, необходимо принять.

Спустя восемь дней после стрельбы в Паркленде телеканал CNN выдал в эфир обсуждение событий, в котором приняли участие выжившая студентка Икс Гонсалес (ранее Эмма Гонсалес) и Дана Лош, представитель Национальной стрелковой ассоциации США, объединяющей сторонников права граждан на хранение и ношение огнестрельного оружия. В очередной раз спорящие продемонстрировали тенденцию молниеносно переходить к заявлениям о необходимых мерах[204].

Во время беседы Гонсалес, которой на тот момент было всего 18 лет и которая ещё не оправилась от нападения, задала Лош заранее подготовленный вопрос. Читая с листа бумаги, Гонсалес запнулась на первых словах: «Считаете ли вы, что следует законодательно усложнить покупку полуавтоматического оружия и модификаций, делающих его автоматическим?» Другими словами, они сразу перешли к вопросу о мерах: что следует предпринять в отношении полуавтоматического оружия и его модификаций?

Одетая в элегантную белую блузку и «отшлифованная» не одним выступлением в СМИ Лош уклонилась от ответа на вопрос: «Я считаю, что этот жестокий монстр не должен был иметь никакой возможности купить огнестрельное оружие, никогда. Я думаю, что этого не должно было произойти. И это важнее всего. Он был чокнутым… Мы не поддерживаем людей, которые сошли с ума и представляют опасность для себя и для других».

Лош перевела дебаты на привычную для Национальной стрелковой ассоциации территорию, подчеркнув, что проблема не в оружии, а в людях. Не оружие убивает людей, люди убивают людей.

Лош не ответила на вопрос, и Гонсалес, почувствовавшая уверенность, перебила её: «Я прерву вас и напомню, что вопрос, собственно, звучит так: считаете ли вы, что следует законодательно усложнить покупку полуавтоматического оружия и модификаций, например скользящего приклада, делающих его автоматическим?»

Гонсалес пыталась вернуть обсуждение к мерам, которые стоит принять, но Лош не поддалась. Она снова плавно ушла от ответа, сказав: «Ну, я думаю, что Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ сейчас занимается решением вопроса о скользящих прикладах». Желание Гонсалес обсуждать необходимые меры и отказ Лош отвечать на вопрос стали иллюстрацией того, как обычно проходят подобные дебаты. Эти двое не смогли достичь даже малой доли агонистического согласия. Такие споры никогда не достигают точки агонистического стасиса, поэтому они не бывают плодотворными. Неудивительно, что на этом этапе спор заглох и не сдвинулся с мёртвой точки.

Хотите верьте, хотите нет, но даже в таком токсичном и, казалось бы, неразрешимом вопросе, как этот, можно найти новые пути достижения стасиса. Ответы Лош показали, что их разногласия не столько касаются конкретных политических решений, сколько находятся на более поверхностном уровне и что стасис в их споре вполне достижим. Это не означает, что Икс Гонсалес и другие выжившие согласились бы с позицией Национальной стрелковой ассоциации или что ассоциация и Лош приняли бы позицию выживших. Это означает, что их разногласия могли бы быть более продуктивными, если бы они сначала пришли к некоему основополагающему согласию. Их спор мог бы быть агонистическим, а не антагонистическим.

Гонсалес спросила, должно ли государство усложнить процесс приобретения полуавтоматического оружия и его модификаций. Хотя Лош не ответила конкретно на вопрос Гонсалес (потому что её ответ был бы «нет», ведь Национальная стрелковая ассоциация не поддерживала тогда и не поддерживает сейчас подобное законодательство; поэтому она переключила внимание на Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ), ответ Лош всё же показал, что она положительно ответила бы на вопрос: «Существует ли подобная проблема в стране?» Лош сказала: «Я думаю, что этого не должно было произойти». Поэтому вместо того, чтобы сразу переходить к требуемым законодательным мерам, лучше было бы задать вопрос, уточняющий наличие проблемы: «Согласны ли вы с тем, что в наших законах есть проблема, позволяющая такому человеку, как Николас Круз, купить огнестрельное оружие?» Из ответа Лош можно сделать вывод, что на этот вопрос она ответила бы «да». Это была бы лишь часть предварительного согласия. Гонсалес могла бы даже проявить настойчивость, спросив Лош: «Существует ли в Америке проблема массовых расстрелов в школах?» или: «Считаете ли вы, что насилие с применением огнестрельного оружия – это проблема?» Ситуация в студии в тот конкретный момент совершенно не располагала отрицательно отвечать на подобные вопросы, а сейчас проблема стала ещё серьёзнее, так как оружие всё чаще становится причиной детских смертей в Соединённых Штатах.

Иногда кажется, что вопросы, уточняющие наличие проблемы, констатируют очевидное и все знают ответ на них, так что задавать их излишне. Но именно по этой причине такие вопросы могут обладать большой риторической силой. Если ответ очевиден, можно использовать эту очевидность, чтобы выкроить кусочек агонистического согласия. Если бы Гонсалес задала вопрос, уточняющий факт проблемы, Лош, вероятно, пришлось бы согласиться с тем, что массовые расстрелы – это проблема.

Споры о владении огнестрельным оружием разгораются с новой силой после каждого случая массового расстрела. Люди умоляют о реформе законодательства. Они просят восстановить запрет на штурмовое оружие, утративший силу в 2004 г.[205] Как всегда, со временем острая реакция утихает, люди отвлекаются на другие вещи до следующего случая массовой стрельбы, и тогда процесс начинается заново. Каждый раз, когда подобные споры возобновляются, проблема вновь становится актуальной, а активисты требуют немедленных действий.

У древних риторов был термин для обозначения этого явления: kairos, или кайро́с. То есть подходящий момент или секунда, когда языковое воздействие и аргументация могут быть использованы с наибольшим эффектом. Древние риторы практиковали использование стасисных вопросов именно потому, что вопросы, которые не кажутся обязательными или эффективными, могут внезапно стать таковыми. Отрабатывая технику задавать стасисные вопросы в минуты покоя, они готовились нанести риторический удар в следующий раз во время дебатов, когда возникнет момент кайроса, то есть появится возможность активно действовать. Отработка стасисных вопросов похожа на учения на случай экстренных ситуаций: заранее готовятся аргументы, которые можно использовать при удобной возможности.

Ещё до стрельбы в Паркленде большинство людей уже были согласны с тем, что массовые расстрелы – это проблема. В 2017 г. почти 85 % населения страны, левые, леворадикальные, правые и праворадикальные, считали, что насилие с применением огнестрельного оружия является серьёзной бедой[206]. После стрельбы в Паркленде это согласие только усилилось.

Разногласия касались другого: разрешения на скрытое ношение оружия, вооружения школьных учителей, запрета на магазины повышенной ёмкости, федеральных баз данных владельцев огнестрельного оружия и т. д. Другими словами, государственного регулирования. На момент стрельбы в Паркленде примерно 91 % людей, придерживающихся левых и леворадикальных взглядов, считали насилие с применением огнестрельного оружия проблемой, что, конечно, неудивительно. Немного более удивительным является тот факт, что 75 % правых и праворадикальных граждан также разделяют эту точку зрения. Хотя сторонники второй поправки не хотят ограничений своего права на ношение огнестрельного оружия, они, тем не менее, в основном согласны с тем, что массовые расстрелы, подобные тем, что произошли в Боудуине и Луисвилле в 2023 г., в Буффало и Ювалде в 2022-м, в Атланте в 2021-м, в Милуоки в 2020-м, в Дейтоне в 2019-м, в Паркленде и Питтсбурге в 2018-м, в Лас-Вегасе в 2017-м, в Орландо в 2016-м, в Чарльстоне в 2015-м (к сожалению, это неполный список), действительно являются проблемой[207]. Вопросы о существовании проблемы как факта способствуют достижению этого согласия.

Если такое количество людей за несколько месяцев до стрельбы в Паркленде были согласны с тем, что насилие с применением огнестрельного оружия является проблемой, то сейчас процент согласных вырос. Таким образом, задавая вопрос о факте, оппоненты вроде Гонсалес и Лош могли бы прийти к согласию о том, что существует проблема в том, что кто-то типа Николаса Круза может купить оружие или что происходят массовые школьные расстрелы и насилие с применением огнестрельного оружия.

Следующим шагом будет дать определение проблеме: что это за проблема? Из уклончивых ответов Лош понятно, каким был бы её ответ. Она сосредоточилась не на оружии, а на человеке, на личности, а не на системе. Николас Круз был, по её словам, «жестоким монстром», «чокнутым», «сумасшедшим», «опасным для себя и для других». Конечно, эти описания не являются клинически верными или приемлемыми в профессиональной психиатрии. Но следуя девизу «Оружие – не проблема, проблема – люди», Лош видит в этой ситуации проблему психического здоровья, а не оружия. Гонсалес определяет проблему иначе: законы недостаточно строгие, и продажа некоторых видов оружия должна быть запрещена. Это юридическая проблема, а не психическая. Гонсалес даёт определение проблеме по инструменту, а не по пользователю, Лош – по пользователю, а не по инструменту.

Определение, таким образом, является тем местом, где споры, скорее всего, застопорятся, потому что это мёртвая точка в разногласиях. Все серьёзные разногласия по поводу законов и политики уходят корнями в более глубинные разногласия, связанные с определением проблемы. Поскольку споры стопорятся в этой точке, именно в ней необходимо заниматься риторикой. Аргументы должны быть направлены на разрешение следующего противоречия: является ли эта проблема проблемой оружия или проблемой стрелков или же это проблема и оружия, и стрелков. Перемесив фокус споров с вопросов о необходимых мерах на вопросы определения проблемы, мы начнём не соглашаться по этому вопросу более агонистично.

Если бы эти споры велись с использованием стаcисных вопросов, аргументы были бы другими: сосредоточенными на определении, а не на мерах. Мы спорили бы о том, являются ли массовые расстрелы результатом психических проблем стрелков. Но целью этих споров было бы определить, что это за проблема, а не прийти к согласию относительно мер, которые необходимо принять. Спорящие задались бы вопросом, скольким стрелкам до инцидента был поставлен диагноз психического расстройства, или изучили бы, насколько вероятно, что психическое расстройство приведёт к совершению насильственных преступлений[208]. Они проанализировали бы связь между законодательным регулированием владения огнестрельным оружием и массовыми расстрелами. Они выяснили бы, существует ли причинно-следственная связь между, скажем, запретом 1994 г., который утратил силу в 2004 г., и увеличением числа массовых расстрелов с 2004 г. Пытаясь разобраться, убивает ли оружие людей, или люди убивают людей, или люди с оружием убивают людей, они спросили бы себя, какая доля убийств в Соединённых Штатах совершается с применением огнестрельного оружия[209]. Но важное отличие заключается в том, что эти аргументы не были бы направлены на продвижение какой-либо одной меры (пока). Их цель – определить, к какой области относится проблема насилия с применением огнестрельного оружия, которая, по их общему мнению, действительно существует в стране.

Гонсалес спросила:

– Считаете ли вы, что следует законодательно усложнить покупку полуавтоматического оружия и модификаций, делающих его автоматическим?

Но что, если бы она спросила:

– Как сделать так, чтобы огнестрельное оружие не попадало в руки тех, кто может представлять опасность для себя и окружающих?

– Какие законы гарантируют, что люди, представляющие опасность для себя и окружающих, не смогут приобрести или получить огнестрельное оружие?

– Какие законы в других странах эффективно предотвращают попадание огнестрельного оружия в руки тех, кто представляет опасность для себя и окружающих?

Эти вопросы не являются заявлениями о необходимых мерах в вопросительной форме. Они направленны на устранение глубинных разногласий по поводу определения проблемы, прежде чем начнётся плодотворное обсуждение мер.

По мнению древнего ритора, задавать вопросы о насущности проблемы (нужно ли решать проблему сейчас или позже?) и мерах (как её решать?) стоит только после достижения предварительных договорённостей о том, существует ли проблема и какого рода. При обсуждении наиболее спорных проблем мы пренебрегаем вопросами фактов и определений. Если древние риторы правы, то у нас будет больше шансов достичь согласия по необходимым мерам, если мы уделим время этим вопросам. Мы не только сможем добиться большего количества предварительного согласия о существовании, природе и серьёзности проблем; мы также лучше поймём, какие меры помогут решить эти проблемы.

Вероятно, мы не найдём идеального комплекса мер, на который согласятся все стороны. Наша главная цель – споры, которые вошли бы в стадию стасиса благодаря тому, что разногласия приобретают более агонистический настрой. Такой подход значительно отличается от вопросов, следует или не следует запрещать штурмовое оружие и магазины повышенной ёмкости, следует или не следует создавать федеральную базу данных владельцев, следует или не следует разрешать скрытое ношение огнестрельного оружия, следует или не следует разрешать учителям иметь при себе оружие в классе и т. д. В отличие от привычного «перетягивания каната», которое не даёт никакого решения проблемы, стасисные вопросы позволяют нам увидеть новые идеи законодательных мер благодаря тому, что мы, достигнув некоего предварительного согласия, начинаем видеть друг в друге не чужих и врагов, а людей, которые помогают нам расти и становиться сильнее в условиях агонистического спора. Именно подобная стратегия, а не говорение вслух всего, что взбредёт в голову, под прикрытием права на свободу слова представлялась древним грекам истинной свободой.

Хотя Аспасия не так известна, не в пример Платону или Сократу, она заняла достойное место в истории благодаря своему умению владеть словом. «Великое искусство и сила» Аспасии были столь же просты, сколь и новы. Она не набрасывалась вербально на собеседников, не повторяла заученно свою точку зрения, не перекрикивала оппонентов и не настаивала. Напротив, она задавала вопросы с целью найти и приумножить точки соприкосновения между спорящими сторонами. Она делала это блестяще, не избегая конфликтов и не отказываясь обсуждать сложные и разделяющие людей вопросы, а подходя к конфликтам вдумчиво и стратегически, с целью обнаружить согласие даже по самым острым, непримиримым и чувствительным вопросам.

Заниматься политикой – значит заниматься разногласиями, поскольку в политику[210] по определению вовлечены разные люди с непохожим происхождением, опытом и точкой зрения. Аспасия как женщина и иностранка, не имеющая политического авторитета, понимала это лучше, чем кто-либо. Её риторика отражала этот фундаментальный факт политики. Задавание вопросов с целью найти и усилить точки, в которых достигается согласие, – это форма риторики, которая наиболее адекватно подходит для непременного многообразия политической жизни. А теперь давайте спросим себя, какого рода политика отражается в нашей общей тенденции высказывать свое мнение, не выясняя чужое, повторять свою точку зрения, не пытаясь понять точку зрения собеседника, и кричать, кричать, кричать. В той же мере, в какой риторика Аспасии отражала многообразие политической жизни, наша риторика, похоже, отражает стремление уничтожить любое многообразие. А значит, уничтожить политику как таковую. Древнегреческому ритору показалось бы, что мы скорее изолированы, чем свободны, и живём частной, но не общественной жизнью.

Хотя почти никто не помнит этого, но именно Аспасия учила риторике философа Сократа. Именно у Аспасии Сократ научился диалектическому методу вопросов и ответов, которым он прославился. Он предпочитал метод Аспасии потому, что «не хотел сам приводить аргументы, а предпочитал получать результат из того материала, который давал ему собеседник, и этот результат оппонент не мог не одобрить, потому что он был основан на его собственных словах»[211]. Сократ считал, что этот метод с большей вероятностью даёт достоверное знание. Он позволяет нам взглянуть на мир с точки зрения другого человека. Рассматривая вещи под отличным от нашей субъективной точки зрения углом, мы приближаемся к понимаю того, что происходит на самом деле. Задавая хорошие вопросы, стимулирующие агонистические разногласия, а не антагонистически излагая и повторяя собственные взгляды, мы открываем для себя возможность увидеть, что мир на самом деле немного иной, чем мы привыкли. Более того, мы оснащаем наш язык средствами контроля над неопределённостью мира. Мы начинаем мыслить по-другому – риторически.

Заключение

Риторически мыслить во времена, раздираемые несогласием

Как вы теперь знаете, Платон был главным врагом софистов. Больше всего на свете Платон хотел дать людям инструменты, позволяющие им избавиться от невежества в вопросах правды и реальности, ведь именно это невежество делало их восприимчивыми ко лжи и неправде софистов.

Известно, что Платон считал невежество пещерой, в которой все мы находимся. Условия в пещере отвратительные. Мы прикованы цепями к земле, а наши головы находятся в таком положении, что мы можем смотреть только на стену, куда свет костра отбрасывает тени. Поскольку всё, что мы видим, это тени, а костёр – наш единственный источник света, мы принимаем эти тени за реальность. Мы проводим всё время, глядя на тени, которые пляшут на стене, обсуждая их и говоря о них так, как будто от них зависит наша жизнь и это единственные вещи в мире, которые имеют значение. Мы даже не подозреваем, что существует целый мир, полный света и красок, освещённый ярким сиянием солнца.

Вход в пещеру открыт и не охраняется, так что теоретически сбежать вполне возможно. Но это не так просто: побег маловероятен, потому что самым большим препятствием на пути к свободе является наша уверенность, будто эта пещера и её тени – всё, что существует на свете. Пещера нашего невежества – единственная реальность, которую мы знаем, и поскольку она нам знакома и привычна, мы выбираем её. По словам Платона, для нас привычная неволя предпочтительнее пугающей неизвестности освобождения, и мы скорее умрём, чем станем свободными. Если бы кто-то вошёл в нашу пещеру и попытался вывести нас во внешний мир, чтобы мы могли почувствовать солнце на своём лице, вдохнуть свежий воздух и узнать правду, мы бы не пошли добровольно. Если нас поставить перед выбором между привычной ложью и незнакомой правдой, мы выберем то, что известно, знакомо и удобно. Даже если это убьёт нас.

Но представьте, что кому-то удалось вытащить пленников из пещеры на свет, потянув их «насильно по крутизне вверх, в гору». Поначалу свет солнца будет ослеплять. Но со временем их глаза привыкнут, и они смогут видеть не только тени, но и сами предметы. Мир станет для них понятным, освещённый не скудным светом костра, а лучезарным солнцем. Только тогда они поймут, насколько ограниченными были их прежние «пещерные» знания. «Вспомнив свое прежнее обиталище, тамошнюю премудрость и сотоварищей по заключению, разве не сочтёт он блаженством перемену своего положения и разве не пожалеет своих друзей?.. И скорее [будет] терпеть что угодно, только бы не разделять убеждений и жизни узников пещеры»[212]. Мы с неохотой станем подниматься по крутому склону к солнечному свету, но если окажемся там, назад дороги не будет.

Вопрос в том, как это сделать? Как начать видеть в тенях на стене то, чем они являются, – пустыми концепциями и ложными идеями, навеянными словами софистов и мнительных людей, а не реальными вещами? Как отвернуться от ложных образов и идей и начать подниматься по крутому склону к истинному свету дня?

Неслучайно Платон придумал эту аллегорию с пещерой в годы после войны, когда в Афинах была восстановлена демократия. При всём своём подозрительном отношении к софистам, выдвигавшим таких людей, как Алкивиад и Каллий, Платон признавал большую силу риторики, которую преподавали софисты. Риторика, возможно, и позволила олигархам попрать мудрость прошлого и подорвать коллективное благо полиса, но она также была инструментом, который давал возможность разоблачить то, как слова влияют на наши мысли и поступки. Подобно тому как Тридцать тиранов в своём стремлении уничтожить демократию объявили преподавание риторики вне закона, восстановление демократии в Афинах IV в. ознаменовало новое начало для расцвета этого искусства (и наоборот!).

Эта книга дала вам хороший старт: раскрыла силу риторики для того, чтобы вы вновь могли думать самостоятельно. Вы уже начинаете замечать разницу между тенями, пляшущими на стенах пещеры, и реальным миром, ведь вы научились обращать внимание, на что способен язык, и принимаете его за прямое отражение реальности.

Все мы идём на поводу у мышления типа «мы – они» и неявному воздействию менталитета «свои – чужие». Мы не доверяем внешнему миру, потому что не доверяем «им» – непохожим на нас чужакам, которые не являются членами нашего сообщества или группы, не разделяют наших взглядов и не принимают наших убеждений.

Подобный образ мышления распоряжался мной на протяжении всего моего детства в Библейском поясе. Мой мир включал мою семью, церковь и людей, разделявших наши взгляды, – это были «мы», «свои». Они были безопасными, знакомыми, хорошими, правильными. Другие, «чужаки», «они» были незнакомыми, опасными, неправильными. За последние несколько десятилетий, по мере того как наша политика становилась все более конфронтационной, этот образ мышления вышел за пределы семей, подобных моей, на просторы общественной жизни в целом.

Желание принадлежать к семье, группе, обществу вполне естественно. С самого раннего возраста мне было ясно, что для того, чтобы по-настоящему принадлежать к «нашей» семье и, как следствие, к «нашей» церкви и «нашему» обществу, необходимо принять идеалы и мнения этой семьи. Этот идейный посыл подкреплялся множеством способов, как явных, так и скрытых. Моё совершеннолетие пришлось на время, которое иногда называют «культурными войнами»[213], поэтому в моём случае он вдалбливался в меня с особой силой. Мне, моим братьям и сёстрам внушали одно и то же: наша культура – хорошая, другая – плохая.

Ценности, продвигаемые поп-культурой, были, по словам наших родителей, ценностями других, «чужаков». Они снимали фильмы и телепередачи, которые мы так хотели смотреть, они писали романы, которые мы хотели читать, и они создавали музыку, которую мы хотели слушать. По мнению моих родителей, либеральная направленность поп-культуры и политики служила скрытым и коварным способом продвинуть ложные идеалы в нашу жизнь. Мы должны были всеми силами сопротивляться им, если хотели вести хорошую жизнь, быть хорошими людьми и принадлежать к «своим». Когда в наши дни люди выступают против медийной элиты, это всё те же яйца, только в профиль.

В моей семье эти нравоучения о либерализме, поп-культуре и политике были как саундтрек к нашей повседневной жизни. Он сопровождал наши разговоры за завтраком, обедом и ужином. Он был сутью того, что мой отец выкрикивал в телевизор, когда смотрел вечерние новости. Из-за него телевизор выключался на середине передачи. Он стал основанием для проверки книг и фильмов, которые нам разрешалось читать и смотреть, школ, которые мы должны были посещать, и друзей, с которыми нам разрешалось встречаться. Но он не ограничивался стенами нашего дома; он пронизывал всё наше общество. Проникал в разговоры наших родителей с их друзьями. Был темой проповедей, которые мы слушали в церкви, и обсуждений в церковной молодёжной группе. Определял, что мы должны читать в рамках программы нашей христианской школы. В отличие от либеральных идеалов, пропитавших поп-культуру, неприятие этих либеральных идеалов пронизывало закрытую культуру моей общины в Библейском поясе. Оно создавало непроницаемый барьер от мира снаружи.

Хотя большинство из нас склонны думать о политической идеологии как о наборе мнений, которых мы придерживаемся сознательно, идеалов, которые кажутся нам убедительными или практичными, как вы теперь знаете, политическая идеология – нечто совсем иное. И дело не только в том, что идеология, сокрытая в нашем языке и распространяемая им, формируется пассивно. Эти сокрытие и распространение начинаются в той культуре, в которой мы растём. Она – образ жизни и мышления, который мы пассивно впитываем с раннего возраста. Это впитывание более или менее гарантировано уроком, на который как на фундамент опираются все другие уроки, преподанные мне моей семьёй: чтобы быть частью чего-то, нужно соглашаться и соответствовать.

Этот общий настрой американской политики конца XX в. и называют «культурными войнами». Это выражение относится к войне за культуру и за то, чья точка зрения (либеральная или консервативная) будет её определять. Словосочетание «культурные войны» не совсем точно отражает то, как люди, среди которых я выросла, смотрели на ситуацию. Они не считали этот конфликт войной за культуру, потому что для них он был связан не с культурой, а с правдой. Это была скорее «война за правду», а не за культуру. Более точно «культурные войны» можно описать так: это войны между двумя разными культурами, либеральной и консервативной, которые полностью исключают друг друга и отгораживаются друг от друга.

Мысль, что быть либералом – значит принадлежать к другой – плохой – культуре и что принадлежность к этой культуре означает, что я больше не принадлежу к культуре моей семьи, не приходила мне в голову в явном виде. Но я интуитивно жила с этой мыслью с раннего возраста. Если бы я была либералом, я больше не была бы «своей»; я была бы аутсайдером. Я была бы плохой, одной из «чужих».

В университете я много читала и критически оценивала то, чему меня учили в детстве, и мои взгляды постепенно начали меняться. В студенческие годы я начала замечать, что когда я сталкиваюсь с новыми или незнакомыми идеями, у меня возникает автоматическая реакция. Я думала: «Что мне, как приверженцу консервативных взглядов, следует об этом думать? Как моё христианское мировоззрение предписывает мне думать о новой информации? Что бы сказал республиканец?» Хотя меня с раннего возраста учили задаваться этими вопросами, моя автоматическая реакция мне не нравилась. Я чувствовала, что она мешает мне воспринимать идеи такими, какие они есть. И я чувствовала, что причиной этому были подозрительность и страх, никак не любознательность. Мне не нравилось, что я постоянно ищу, что думать, вместо того чтобы понять, как думать. Оглядываясь назад, я понимаю, что этот дискомфорт, вызванный моим тогдашним укоренившимся образом мышления, стал причиной, по которой я впервые начала мыслить риторически.

Всё начало меняться, когда в университете я познакомилась с работами философа Сёрена Кьеркегора. Я поняла, что мой интеллектуальный кризис был похож на тот, что пережил Кьеркегор, когда был молодым человеком, жившим в Дании в XIX в. Кьеркегор научил меня совершенно иному образу мышления. Он считал, что любая вера хороша и имеет ценность лишь настолько, насколько она способна выдержать самую жёсткую критику. Вместо того чтобы бежать от чувства неуверенности и незащищённости, он бежал навстречу ему. Что, спрашивал он себя, говорит о его убеждениях тот факт, что их можно сохранить, лишь оградив от самых неприятных вопросов?[214] Эта точка зрения заставила меня пойти по пути, отличному от того, который был подготовлен для меня моей семьёй.

Процесс критической оценки моих основополагающих убеждений, который занял несколько лет, наполненных чтением и размышлениями, был для меня источником сильного беспокойства. Он предсказывал мой отрыв от культуры, которая была для меня всем миром. По мере того как моё сознание медленно менялось, я понимала, что если покину свою культуру, то на меня будут смотреть с подозрением, недоверием и даже гневом, как смотрят на «чужих». Я окажусь за гранью, перестану быть одним из «нас», стану одним из «них»: перестану принадлежать к своей семье, церкви, школе, миру. Это был сильный стимул остановиться.

После того как я в конце концов покинула свою культуру, я поняла, что люди на «другой стороне» такие же, как моя семья и мир, из которого я родом. На консерваторов смотрят с такой же подозрительностью, недоверием и злобой. Принадлежать к либеральной культуре – значит быть открытым, терпимым и просвещённым. Неправильная и плохая консервативная культура, напротив, догматичная, фашистская, иррациональная, расистская, необразованная, деспотичная, сексистская и т. д. Для многих левых консерваторы глупы, воинственно невежественны, деструктивны и закрыты от мира.

На обоих концах спектра существует страх перед остракизмом, связанным с принадлежностью к определённой политической культуре. Он имеет над нами необыкновенную силу. Исследования в области психологии показывают, что страх перед остракизмом делает нас конформными. Конформность позволяет нам чувствовать себя хорошо; несогласие с группой, к которой мы себя причисляем, снижает нашу самооценку и заставляет нас чувствовать себя виноватыми. Людьми, которые поддерживают нормы своей группы, восхищаются; тех, кто не поддерживает, исключают[215]. От нашей принадлежности к той или иной политической культуре зависит очень многое. Некоторым кажется, что правильная политическая идеология вплетена в ткань всей нашей жизни.

Если бы мой отец прочитал моё описание людской потребности принадлежать к своей группе или сообществу и её влияния на политическую идеологию, он бы, вероятно, решил, что оно к нему не относится. Он считал вполне способным отстаивать взгляды, отличные от тех, которых придерживались люди из его группы или сообщества, и защищать позиции, которые не были широко приняты в его группе или сообществе. Он не боялся оскорбить своих товарищей по консервативному сообществу, энергично отстаивая самые ультраправые взгляды, например запрет абортов даже в случаях изнасилования, кровосмешения или угрозы жизни матери, или мнение, что женщинам не следовало давать право голоса, или идею, что гомосексуальность должна караться смертью. Многие его коллеги-консерваторы считали эти идеи из ряда вон выходящими, но мой отец был очень предан тому, что считал правдой, и как и многие из нас, он был склонен думать, что его преданность не является следствием его принадлежности к определённой группе или потребности принадлежать к ней.

Но на самом деле существует множество свидетельств того, что готовность моего отца отдалиться от некоторых членов своей группы ради своих взглядов на самом деле была ещё одним проявлением его глубокой привязанности к общей политической идеологии этой группы.

Автор и её отец: первая ссора

Одним из проявлений принадлежности к идеологически однородной группе неизбежно является усиление интенсивности этой идеологии среди членов группы. Другими словами, когда мы окружаем себя единомышленниками, наши общие взгляды становятся более радикальными (а в некоторых случаях даже экстремистскими), они не могут оставаться умеренными. Мой отец считал, что его твёрдая приверженность взглядам, которые он считал правильными, является результатом его готовности мыслить независимо от «стада»; исследования же говорят об обратном. Именно его принадлежность к однородному «стаду» объясняла радикализацию его взглядов[216]. И не стоит забывать, что с годами он нашёл в интернете множество единомышленников, которые придерживались более радикальных идей. Как и многие другие, мой отец не только не отдалился от своей группы, но и подкрепил своё положение за счёт её более активных членов, которые наделяли «чужих» более смелыми характеристиками как совершенно чудовищных, развращённых, злобных и порочных людей. Как только мы оказываемся запертыми в своей пещере, мы, как правило, уходим всё глубже в её недра, вместо того чтобы двигаться к свету.

А что насчёт меня? Оказывает ли на меня влияние потребность принадлежать, если я покинула культурную группу, в которой меня воспитывали? Хотя мне хотелось бы утверждать, что академический идеал свободного и независимого образа мышления лежит в основе всех моих убеждений, я обманула бы себя, если бы не признала, что мир, в котором я живу сейчас, моя академическая среда, отдаёт предпочтение более либеральным точкам зрения. Не так рьяно, как утверждают люди вроде Джордана Питерсона[217] (не забывайте, что он тоже был университетским преподавателем; если бы всё было так плохо, как он предполагает, он бы не занял эту должность!), но на самом деле академическая среда либеральна в той степени, в какой повышение уровня образования склоняет к либерализму[218]. Следовательно, если бы я публично придерживалась консервативных взглядов на социальные вопросы, я могла бы чувствовать себя профессионально изолированной. Мне не грозила бы потеря работы, но я ожидала бы, что многие мои коллеги будут меня недолюбливать. Я могла бы стать предметом сплетен на кафедре и, вероятно, получала бы меньше удовольствия на работе. Некоторые студенты не захотели бы посещать мои занятия, их отзывы обо мне как о преподавателе были бы негативными, аспиранты, вероятно, не выбрали бы меня в качестве их научного руководителя и т. д.

Это не означает, что мы тайно придерживаемся неких политических взглядов, которые боимся высказать вслух. На самом деле принадлежность к конкретному сообществу изначально делает определенные способы мышления социально неприемлемыми. Некоторые точки зрения просто запрещены. Если изменение мышления равносильно смене культуры, если мы становимся аутсайдерами там, где когда-то были «своими», то кто из нас отважится критически оценить свои политические взгляды?

Это ставит нас в затруднительное положение. По мере того как наши политические и культурные группы становятся всё более однородными, а мы окружаем себя только теми, кто с нами согласен, мы, как общество, сильнее обособляемся, разделяемся и становимся неспособными обсуждать проблемы, стоящие перед нами. Как никогда ранее, мы с недоверием относимся к тем, кто не находится на нашей стороне политической шкалы, даже если это члены нашей семьи и близкие люди, и отдаём предпочтение словам идеологов и экспертов, точнее, теням, которые они отбрасывают на стену нашей пещеры, просто на том основании, что они подтверждают то, во что мы уже верим. Мы говорим и ведём себя так, будто нам неинтересно слушать людей, придерживающихся точки зрения, отличной от нашей. Наши слова и поступки говорят о том, что нам важнее идеология, чем правда. Мы, кажется, хотим избежать любого задействования наших критических способностей, если это может заставить нас увидеть наши ошибки. В процессе написания этой книги состояние сегодняшнего общественного дискурса несколько раз склоняло меня к тому, чтобы сдаться.

Я не сдаюсь по одной простой причине: риторика изменила мою жизнь. Она помогла мне понять, почему вещи, которые я когда-то считала правдой, были настолько убедительными, и дала мне возможность проверить и критически оценить свои убеждения. Из года в год я наблюдаю, как то же самое происходит для моих учеников. Я живу ради моментов просветления, когда глаза ученика расширяются, а челюсть отвисает, потому что он понял, как работает язык. В конечном счёте, я надеюсь, что риторика сделает это для всех. Она научит нас быть более критичными, в хорошем смысле этого слова, и менее поспешными при принятии той или иной точки зрения. Благодаря ей мы выработаем новые способы осмысления проблем и откроем для себя новые пути для размышлений и новые направления для дискуссий.

Как изменился бы мир, если бы в нём было больше риторических критиков и меньше доктринёров? Очевидно, что это не решило бы всех проблем, с которыми наше общество сталкивается. Но, возможно, мы оказались бы менее разобщёнными, озлобленными, подверженными иррациональным импульсам и ошибочному мышлению «мы против них», стали бы видеть нюансы там, где раньше видели только чёрное и белое, и прилагать согласованные усилия, которые ведут к продуктивным, практичным и позитивным коллективным действиям. Возможно, это звучит идеалистично, но если, прочитав эту книгу, вы начнёте уделять больше внимания не только тому, что говорят, но и тому, как это говорят и как словам придают убедительность, то вы сделаете первый важный шаг. Со временем вы обнаружите, что мыслите более риторически. А когда это произойдёт, вы заметите и другие изменения.

Чёрно-белое мышление. Первое и самое очевидное изменение заключается в том, что вы станете меньше впадать в крайности. Чёрно-белое мышление – это тенденция рассматривать, интерпретировать или понимать проблему двумя противоположными способами, то есть какая-либо идея может быть правильной или неправильной, хорошей или плохой, истинной или ложной, левой или правой, либеральной или консервативной. Для многих из нас это самая сложная интеллектуальная колея, из которой трудно выбраться, потому что она стала частью западной интеллектуальной традиции или даже нашего тела: наш мозг имеет два полушария, у нас есть правая и левая стороны и т. д. Риторы Древней Греции не застревали в ловушке чёрно-белого мышления, как мы сегодня. В главе 3 софист Протагор утверждал, что противоречие одновременно невозможно и неизбежно, потому что любой позиции всегда может быть противопоставлена другая позиция, но полное и абсолютное отрицание позиции никогда не может быть окончательным или абсолютным. Противная позиция также может быть опровергнута, как и опровержение этой позиции, и т. д. и т. п. Ни по одному вопросу не может быть только двух мнений. Противоречия множатся. С ростом числа противоречий увеличивается и число точек зрения.

Изучая, как риторы используют навыки и приёмы убеждения, мы формируем новую точку зрения и свежий взгляд на рассматриваемый вопрос, которые не сводятся к «за» или «против». Мы больше не обязаны либо соглашаться, либо не соглашаться. Мы можем занять третью, четвертую, пятую или даже шестую позицию, которая критикует как согласие, так и несогласие. Возможностей для размышлений теперь не две, а множество.

Охлаждаем накал страстей. Ещё одно важное изменение заключается в том, что теперь ваша позиция и взгляд гораздо меньше продиктованы гневом. Замечали ли вы, что многие вещи, которые раньше считались пороками, теперь воспринимаются как добродетели? Жадность, гордость, обжорство и гнев когда-то считались смертными грехами. В наши дни более или менее приемлемо накапливать богатство, смотреть на себя исключительно в положительном свете и потреблять больше, чем нужно. Кроме того, мы часто склонны занимать позицию по социальным и гражданским вопросам из чувства гнева, страха и возмущения. И есть множество софистов, готовых и желающих раздуть этот бушующий огонь, чтобы продвинуть собственные интересы и добиться влияния, власти и прежде всего богатства. Каков годовой доход тех экспертов на телевидении и в интернете, которые изощряются в том, чтобы разозлить нас и заставить подозревать друг друга? Если они зарабатывают больше, чем мы, именно благодаря умению вызывать наш гнев и ярость, то есть все основания усомниться в том, что в наших интересах позволять им руководить нашим мышлением.

Смотреть на мир с риторической точки зрения – значит критически отстраниться от вещей, которые когда-то вызывали у нас гнев, возмущение и страх. Изучая эффективность риторики, силу слов и то, что Аристотель называл «доступными средствами убеждения», мы освободимся от этих сильных непроизвольных реакций[219].

Конечно, трудно отучить себя от подобных автоматических реакций. Не самой приятной стороной человеческого разума является склонность не только цепляться за негативные мысли и чувства, но и навязчиво их повторять в уме. Представьте себе, что 80 % мыслей большинства людей являются негативными, а 95 % из них повторяются[220]. Почему? По той простой причине, что так мы якобы обретаем контроль над вещами, которые, как мы опасаемся, могут представлять для нас угрозу. Психолог Нэнси Колиер так описывает этот процесс: «На экзистенциальном уровне возвращение к своим страданиям дарит человеку первобытное ощущение собственного “я”, позволяет ему чувствовать, что он существует… Отказ от навязчивых размышлений о проблемах воспринимается как угроза на первобытном уровне». Другими словами, наши первобытные инстинкты далеко не всегда способствуют нашему счастью и душевному благополучию. Психологи рекомендуют развивать осознанность и аналитические привычки для борьбы с негативными и навязчивыми мыслями, которые делают нас несчастными, а риторическое мышление учит нас мыслить критически, задавать вопросы и отстраняться. Какими бы странными ни казались эти слова, но риторическое мышление и вправду способно сделать нас более счастливыми и менее злыми. А лучше понимая, что когда-то разжигало вашу злость, вы сможете эффективнее контролировать её силу.

Замедляемся. Большинство людей уделяют мало времени процессу формирования мнения. Как правило, люди автоматически находят уже готовые мнения на складах своей идеологии. Мы выбираем либо «думать как консерватор», либо «думать как либерал». То есть мы пропускаем точки зрения и позиции через концепционное сито, которое дала нам наша группа, лента новостей в социальных сетях или предопределённое мировоззрение. Мы просматриваем ленты новостей и социальные сети, которые разделяют наши (пред)убеждения, и собираем по крохам и заучиваем темы для разговора и броские фразы. Мы служим станцией ретрансляции для того, что они сообщают. Мы много времени говорим о том, что думаем, и мало – или вообще нисколько – думая на самом деле.

Пожалуй, одно из самых больших отличий, которое вы заметите, если начнёте мыслить риторически, заключается в том, что вы будете давать себе время подумать. Нормальным станет потратить время на то, чтобы сформировать мнение по какому-либо вопросу. Вашим взглядам нужно пространство, в котором они смогут вырасти естественным образом как побочный продукт ничем не ограниченного анализа. В то время как наша политическая культура заставляет нас, не раздумывая, высказать свое мнение, выбрать сторону или позицию, те из нас, кто мыслит риторически, дают себе время подумать, поразмышлять и какое-то время оставаться неопределившимися. В конце концов вы обнаружите, что эта неопределённость для вас комфортна. И вам покажется странным, что когда-то она вызывала чувство тревоги или что вам было трудно оставаться сознательно неопределившимся.

Защищать наши убеждения, а не подвергать их критическому анализу и сомнению – естественное желание. Французский философ XVII в. Рене Декарт считал, что единственный способ найти правду или убедиться, что мы верим в правду, – это проверить нашу веру с помощью сильнейших сомнений, на которые мы способны[221].

Это противоречит инстинктам многих из нас. Трудно сомневаться в том, во что мы верим, поскольку мы склонны думать, что вещи, в которые мы верим, – это то, в чём мы не сомневаемся. Но по мнению Декарта, единственное, во что стоит верить, – это в то, что было подвергнуто как можно большему сомнению. Он утверждал, что убеждения, способные выдержать подобные сомнения, с большей вероятностью не будут ошибочными.

Наше осознанное сомнение в вопросах, в которых мы уверены, открывает нам возможность найти ошибки там, где мы меньше всего были склонны их замечать. Идеальный результат – более утончённое и осторожное мышление. Хотя невозможно с точностью предсказать будущее, ваше восприятие гарантированно изменится. Точка зрения людей, мыслящих риторически, хорошо продумана и не является повторением тезисов популярных СМИ или политиков. Вы также обнаружите, что вам стало интересно исследовать идею или вопрос, а не кричать о своём мнение или делать окончательные выводы.

Больше читать. Как бы мы ни старались, трудно и даже невозможно проводить тщательный критический анализ близких нам идей, если мы воспринимаем их слухом в режиме реального времени. Когда мы слушаем радиопередачу или подкаст, смотрим телевизионное шоу или видео на YouTube, мы не проводим тщательный анализ услышанного. Тому есть причина. Как заметил Платон, после того как слова были произнесены, они перестают существовать. Можно перемотать запись назад, но устная речь существует, пока её произносят. Как только речь заканчивается, она исчезает. А вместе с ней исчезает и наша способность понять, что именно вызвало в нас реакцию во время прослушивания.

Письменная речь – это совсем другое. Она остаётся на странице, зафиксированной во времени, долго после того, как её написали. Письменную речь можно перечитывать, и при каждом следующем прочтении меняется наше понимание её, так как мы обращаем больше внимания на её достоинства и недостатки. Когда мы слушаем устную речь, наше критическое восприятие ослабевает. Подобно людям в Древней Греции, слушающим поэтов, мы увлечены и плывём по словесному потоку. И мы испытываем удовольствие, когда слышим то, что соответствует нашим убеждениям или вызывает презрение к нашим оппонентам.

Те, кто мыслит риторически, хотят прочитать слова, которые в устном исполнении когда-то привели их в замешательство. Задания и вопросы для обсуждения в конце книги дадут вам инструменты для критического анализа письменного текста, поэтому если вы хотите проанализировать подкаст или радиопередачу, которая кажется вам особенно убедительной или правдивой, попробуйте найти её транскрипт или воспользуйтесь программой распознавания голоса, чтобы записать её, или запишите её сами. Анализируя видео на YouTube, включите субтитры.

Возможно, вам захочется отдохнуть от радиопередач или телевизионных новостей и переключиться на печатные издания. Следует выбрать издание (печатное или онлайн), придерживающееся высоких стандартов журналистики и этики. Узнайте, сколько Пулитцеровских премий получило издание. Прочитайте авторскую колонку. Если вы наткнётесь на текст, который покажется вам особенно захватывающим, потому что вы либо разделяете описываемое в нём мнение, либо нет, стоит проанализировать его глубже, а не верить ему или отвергать безоговорочно.

Лучше говорить. Одно из главных преимуществ риторического мышления заключается в том, что ваши предложения будут заканчиваться вопросительными знаками, а не точками (или восклицательными знаками). Вместо того чтобы утверждать: это правда, а это ложь, вы станете спрашивать себя: «Что заставляет людей принимать эти слова за правду? Что заставляет меня верить в то, что это правда?» Вы будете размышлять над тем, как изменения, возникающие, когда информация проходит через посредника, меняют «факты». Вместо того чтобы возмущаться предвзятостью СМИ, вы будете задаваться вопросом, как СМИ используют законы жанра, чтобы создать впечатление надёжного новостного авторитетного источника. Вы начнёте интересоваться, почему информация подаётся определённым способом или преобразуется в определённую метафору. Вам станет любопытно, как изменение сюжета или метафоры поможет по-другому взглянуть на мир. Вместо того чтобы хвататься за любые доказательства, подтверждающие ваши утверждения, вы подвергнете сомнению догадки, стоящие за этими утверждениями. Вы начнёте замечать, как ваша идеология тонко и почти незаметно действует на вас. Как использует ваши самые глубокие страхи и самые сильные желания. Как манипулирует вашими ценностями. Как вас обманывает. И вы начнёте говорить по-другому. Не соглашаться с союзниками и спорить с оппонентами, а идти туда, где ваше разногласие и предварительное согласие находятся в состоянии напряжения друг с другом и где им позволено меняться и развиваться с течением времени, то есть в агонистический спор.

Большинство из нас тратят слишком много времени на размышления о том, что не так с позицией наших оппонентов, и недостаточно времени на размышления о том, что не так с нашей позицией, или о наших недостатках, если речь заходит о критической оценке того, во что мы верим. Цель риторического мышления заключается в том, чтобы обратить критический взгляд именно на то, во что вам хочется верить, что готовы поддержать и что по природе своей склонны принять. Вопросы для обсуждения в конце книги дают возможность пересмотреть ваши позиции и убеждения. Следует быть более критичными по отношению к взглядам, которым вы симпатизируете, а не к взглядам, к которым вы склонны относиться критически. Один из способов – игнорировать свою привычку находить недостатки в противоположной точке зрения и сосредоточиться на занятии критической позиции именно по отношению к тем точкам зрения, которые вы менее всего склонны критиковать и, скорее всего, безоговорочно принимаете.

Менять цели. Когда я только окончила университет, я работала волонтёром в организации, которая занималась защитой детей, находящихся под опекой. Суд влиял на судьбу каждого ребёнка, которого я представляла. Возможных исходов было всего два: либо воссоединение с родителями, либо усыновление. Вся работа судей, адвокатов, социальных работников и волонтёров определялась этими двумя исходами. Но время от времени обстоятельства менялись, и какое-либо дело «меняло цели». Суду было сложно заявить о смене цели, поскольку люди, занимающиеся делом, должны были привести убедительные причины, по которым старый вариант развития событий больше не подходил. Но как только цель менялась, начиналась цепная реакция: все участники процесса, адвокаты, социальные работники, судьи, медицинские работники и защитники, перенаправляли свои усилия на достижение этой новой цели.

Нечто подобное происходит и с нами, когда мы начинаем мыслить риторически. Наши цели начинают меняться: мы переходим от защиты того, во что верим, к попытке осмыслить то, как мы пришли к нашей позиции. По-другому эту мысль можно выразить так: вместо того чтобы посвятить себя своим убеждениям и продолжать просматривать новостные ленты СМИ, чтобы находить в них слова, которые можно слепо повторять, мы размышляем, каким образом нас смогли убедить в правильности какой-либо идеи, и делаем шаг назад, чтобы оценить непредвзятость СМИ.

Как и моя волонтёрская работа, этот процесс отнимает много ресурсов, поскольку перед лицом неопределённости для нас естественно яростно цепляться за те вещи, которые мы считаем правдивыми, и становиться более уверенными, чем когда-либо, что мы правы. Но наша непоколебимая уверенность перед лицом растущей неопределённости – это неправильная реакция. Не цепляйтесь за свою уверенность, а смотрите на неё риторическими глазами. Это требует огромного мужества, потому что мы должны выйти из зоны комфорта и выработать независимое мнение, которое не повторяет повестку, принятую людьми, окружающими нас. И это требует стойкости, поэтому, как я часто повторяю, если вам легко, вы, вероятно, делаете что-то неправильно.

Как я уже говорила в начале, задача книги – не заставить вас принять новую политическую идеологию; напротив, она написана для того, чтобы помочь вам тщательнее и критичнее подходить к той политической идеологии, которую вы уже исповедуете. Она также даёт вам некоторые практические инструменты для риторического, а не идеологического мышления.

Когда мы думаем риторически, мы замечаем мелочи. Замечаем, как ораторы пытаются сделать их слова непринуждёнными, а значит, более правдивыми и подлинными. Мы понимаем, что вещи, которые кажутся фактами, неизбежно подаются как «новости», и что между ними есть разница. Мы видим, как легко факты теряют достоверность, если их опровергают. Мы не вовлекаемся в истории, которые рассказывают люди: мы видим, как эти истории придают значимость одним аспектам реальности и отсеивают другие. Мы подмечаем метафорический язык, чувствуя, как он влияет на наши мысли, а значит, и на наши действия. Мы не принимаем аргументы за чистую монету: мы оцениваем предположения о мире, скрытые в них. Мы не увлекаемся идеологией: мы изучаем, как идеология меняется со временем и используется для побуждения нас к действию. Мы понимаем, как риторы пытаются использовать наши общие ценности, а также наши страхи, чтобы добиться нашего согласия. Мы видим, как они манипулируют нашими эмоциями и рисуют яркие образы своими словами. Мы находим источники разногласий между оппонентами, а не просто повторяем эти разногласия. Мы учимся взаимодействовать друг с другом агонистически, а не антагонистически. Мы учимся спорить лучше и продуктивнее.

Как и все хорошие привычки, риторическое мышление требует терпения. Но при достаточной практике и дисциплине этот способ мышления просто станет частью вашего modus operandi. Со временем он может даже стать частью вашего характера. Когда это произойдёт, вы с гордостью скажете, что овладели риторическим мышлением: вы стали умело пользоваться силой риторики и больше не относитесь к тем, кого можно легко убедить. Вот вы и открыли для себя древнее искусство мыслить самостоятельно.

Как думать риторически

ГЛАВА 1. СКАЗКА О ДВУХ ПРАВДАХ

Вопросы для обсуждения

1. В чём заключаются фундаментальные различия двух правд, описанных в этой главе? Другими словами, каковы преимущества и недостатки речи, с одной стороны, заранее подготовленной и прочитанной с листка, а с другой стороны, правдивой с точки зрения фактов? Каковы преимущества и недостатки речи, с одной стороны, импровизированной и живой, а с другой стороны, рассказывающей неверные факты?

2. Чем отличается анализ приёмов риторики, делающих речь правдивой или ложной, от принятия решения о том, является ли что-то правдой или ложью? Почему такой анализ является важным и полезным занятием?

Думаем риторически: импровизированная речь

Анализировать правду риторически – это замечать, как слова кажутся более или менее правдивыми в зависимости от того, как их преподнесли, и прежде всего являются ли они импровизацией. Если мы сосредоточимся на том, чтобы заметить, как подаются слова, мы, вместо того чтобы решать согласиться или не согласиться со словами оратора, станем выяснять, почему эти слова кажутся более правдоподобными или менее. Необходимо обращать внимание на приёмы риторики, а это противоречит нашей естественной тенденции поддаваться убеждению под влиянием кажущейся правдивости слов.

Подача слов была настолько важна для древних риторов, что они сделали её одним из пяти канонов риторики (наряду с инвенцией или изобретением аргументов, расположением или процессом организации информации в правильном порядке, стилем или способом подачи информации, и запоминанием или заучиванием речи наизусть). Они тратили огромное количество времени и усилий на подготовку своих речей: подбирали высоту тона и громкость голоса; планировали свои жесты и мимику, чтобы согласовать их со словами; намечали, как будут перемещаться в пространстве, и многое другое. Греческий оратор Демосфен практиковал свои речи с полным ртом камешков. Если он мог понятно произносить слова с камешками во рту, то представьте, что он мог без камешков! Как гласит легенда, когда Демосфена спросили о самом важном аспекте выступления, он ответил: «Подача, подача и ещё раз подача!»

Вполне логично, что греки уделяли выступлениям больше внимания, чем мы, ведь речи занимали гораздо более важное место в общественной жизни. Следовательно, они лучше понимали, как подача материала влияет на общее впечатление, которое он производит. Для них существовали две основные вещи, на которые следовало обращать внимание при оценке выступления ритора: голос и жест – оба были способами привлечения внимания слухового и зрительного восприятия аудитории. Мы вернём критическое восприятие чужих речей, обратив сознательное внимание на эти вербальные и визуальные аспекты и оценив, как они влияют на наше впечатление о достоинствах речей или их правдоподобности.

Чтобы начать думать риторически, просмотрите подборку выступлений некоторых политиков, перечисленных на рис. 3 (с. 45). Изучите стиль их выступлений. Какие вербальные и визуальные аспекты их выступлений создают впечатление, что речь произносится либо экспромтом, либо по бумажке? Какие черты речи создают впечатление, что они говорят с листа или наизусть? Составьте список жестов, интонаций и иных подсказок, которые это впечатление создают, и подумайте, как это общее впечатление влияет на ваше восприятие правдивости или подлинности их речи.

Копаем глубже

Первоисточник спора о речи и письме см. в диалоге «Федр» Платона и речи «О тех, кто пишет речи» Алкидаманта. Оба текста вы найдёте в книге The Rhetorical Tradition: Readings from Classical Times to the Present, third edition, edited by Patricia Bizzell, Bruce Herzberg, and Robin Reames (New York: Macmillan, 2020). Пример софистического противоречия см. в диалоге Платона «Евтидем». Подробнее о концепции софистического торжествования см. в лекциях № 3 и 4 в книге Мишеля Фуко Lectures on the Will to Know: Lectures at the Collège de France 1970–1971 (London: Picador, 2013). Подробнее о теории устности см. в книгах Уолтера Дж. Онга Orality and Literacy (London: Routledge, 2002), Альберта Б. Лорда The Singer of Tales, second edition (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000), и Эрика А. Хэйвлока Preface to Plato (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1963). О том, как развитие грамотности создало новую концепцию правды, см. в книге Томаса Коула Origins of Rhetoric in Ancient Greece (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1991), в монографии Seeming and Being in Plato’s Rhetorical Theory (Chicago: University of Chicago Press, 2018), а также в моей статье Disproof Without Silence: How Plato Invented the Post-Truth Problem, Rhetoric Society Quarterly 51, no. 4 (2021): 325–335.

Глава 2. Факты и язык

Вопросы для обсуждения

1. Подумайте, что вы чувствуете, когда слышите или читаете то, что подтверждает ваши политические убеждения или унижает ваших оппонентов. Как бы вы описали это чувство? Какие прилагательные лучше всего его описывают? Как вы считаете, эти ощущения хороши, продуктивны или бесполезны?

2. Какая связь между критической оценкой собственной позиции и верой в правдивость чего-либо? Почему трудно подвергать собственные взгляды критической оценке? Что может помешать нам захотеть подвергнуть свои взгляды критической оценке?

3. Вспомните случай, когда кто-то отрицал какой-либо факт. Какой эффект это произвело? Стало ли вам труднее определять, что является правдой? Почему? Почему нет?

4. Представьте, что вы создаёте идеальный источник новостей. Как бы звучало ваше заявление об этике и честности, какие пункты входили бы в него? Как выражаются журналистская этика и честность в идеальном новостном издании?

Думаем риторически: жанр как социальное действие

В главе 2 мы рассмотрели жанры СМИ. Риторическое мышление предполагает понимание того, как наши новостные ресурсы делятся на жанры.

Жанр обычно никак не связан с чем-то, что обладает потенциалом убеждать или внушать. Как правило, мы думаем о жанрах как о нейтральных категориях. Например, существуют такие музыкальные жанры, как рэп, хип-хоп, классика, фолк, кантри и т. д. В кино – комедия, драма, документальный фильм и т. д. В литературе – поэзия, проза и мемуары. Как видно из этих примеров, жанр – это ящик, куда складываются вещи с похожими чертами; частные особенности вписываются в более широкую категорию. В конце концов, термин «жанр» происходит от латинского слова genus, или «род». Частные случаи жанра объединяются в «род». Как правило, мы проводим подобные ассоциации автоматически и бессознательно.

Как мы видели в главе 2, со времён Аристотеля риторика определяла жанр в зависимости от цели высказывания. Думая о жанрах риторически, особенно о том, как жанры определяются целью, риторические критики также часто размышляют о действии, которое риторика совершает в мире, и истории, которую создаёт конкретная частица риторики. Концепция кажется сложной, но она вполне может помочь осознать влияние жанров в целом. Критик Кэролин Миллер называет это «жанр как тип социального действия»[222]. Если мы рассматриваем каждый жанр высказывания как определённое социальное действие, нам становится понятно, почему «новость» хочет нас в чём-то убедить, а не просто сообщает нам информацию и факты.

Рассматривать жанр как социальное действие – значит видеть политические и исторические мотивы дискурса. В разные периоды истории люди использовали риторику, чтобы убедить нас действовать, думать и видеть мир так, как мы этого раньше не делали. Такое понимание жанра даёт возможность подметить, какие социальные действия повторяются в определённой риторике. Необходимо увидеть, как различные риторики пытались установить сходные или аналогичные социальные мотивы, коллективные цели или общие задачи.

Такой взгляд скорее индуктивный, чем дедуктивный. То есть вместо того чтобы начинать с общей категории (хип-хоп, журнал литературного искусства, новости и т. д.), нужно начать с отдельного, конкретного фрагмента риторики. Риторический критик не спрашивает себя, какими формальными или организующими чертами она обладает, на какой архетип похожа, какова цель статьи или публикации и, соответственно, к какой общей категории эти черты относятся, он задаётся вопросом, какого рода необходимость создаётся в этом конкретном фрагменте риторики. Что ещё более важно, он хочет знать, какого рода необходимость доминирует относительно исторического контекста в данном фрагменте риторики.

Здесь нужда – это проблема, некая срочность или вопрос, требующий решения. Большинство из нас склонны считать, что подобные срочные вопросы естественно возникают в реальном мире. В риторике что угодно можно назвать нуждой в зависимости от того, какие цели преследует тот или иной дискурс, особенно если риторика формируется как наиболее подходящий ответ на такую проблему или нужду[223].

Однако когда мы мыслим риторически, нужда выглядит несколько иначе. Риторика открывает нам, что значимость чего-либо никогда не может быть объективной для всех или же очевидной для всего общества. Скорее наше ощущение реальности складывается по большей части из того, что было донесено до нас тем или иным способом. Как мы видели в этой главе, факты никогда не поступают в наш чувственный опыт напрямую; они должны быть переданы через посредника. Это не означает, что «снаружи» нет фактической реальности; это означает, что для нашего ограниченного восприятия факты становятся понятными только после того, как они были лингвистически или символически переданы нам, чтобы мы могли интерпретировать и понять их значение[224]. Это вопрос о том, как СМИ создают ощущение о неотложности и срочности вопросов, конструируя представление о реальности с помощью своей риторики.

Чтобы сравнить риторику с социальным действием, посмотрим, как она создаёт нужду. Обратим пристальное внимание на то, как язык отображает разные ситуации, ведь это отображение влияет на наше представление о реальности. Особенно важен язык, описывающий ценности. Поскольку реальность не может быть постигнута непосредственно и должна быть сообщена, богатый и базирующийся на ценностных суждениях язык неизбежно создаёт базирующийся на ценностных суждениях взгляд на реальность. То есть мы должны быть начеку и замечать базирующиеся на ценностных суждениях слова.

Следующий шаг к более риторическому осмыслению жанра – внимательное изучение этого базирующегося на ценностных суждениях языка, чтобы определить, какого рода «риторическая ситуация» или «нужда» создаётся в этом фрагменте риторики. В данном случае, анализируя риторику в соответствии с её базирующимся на ценностных суждениях языком, мы определяем нужду, которую она пытается установить.

Как правило, нужда, содержащаяся во фрагменте риторики, не является самостоятельной. Часто это рецидив или повторение прошлых нужд, которые были созданы другими фрагментами риторики ранее. Речь Рейгана «Господин Горбачёв, снесите эту стену!» была не просто приурочена к «государственному визиту»[225]. Она пыталась удовлетворить определённую нужду, а именно изменение отношения Советского Союза к Западу. Размышляя риторически, вы можете найти жанр социального действия индуктивно, путём поиска других случаев и примеров, которые пытаются удовлетворить такую же или подобную нужду, – именно похожую и аналогичную нужду, а не похожие типы или категории речей или дискурса. Ищем другие фрагменты риторики, которые повторяют тот же или подобный вид просьбы. Какие речи были направлены на то, чтобы изменить отношение одной страны к другим или к остальному миру?

Процесс выявления других фрагментов риторики, демонстрирующих ту же нужду, неизбежно носит субъективный характер – это скорее творчество, чем наука, поскольку процесс не имеет ограничений. Тем не менее он опирается на определённые общие представления об историческом опыте, через который мы прошли как общество, и это помогает нам понять, какие социальные действия повторяются в дискурсе. Наше понимание подобных повторов нужды зависит от того, как другие фрагменты риторики пытались установить аналогичные или схожие социальные мотивы, коллективные цели или общественные задачи. Это вопрос о том, какова более общая, широкая или категоричная цель риторики, выходящая за рамки её узкого аргумента. Это требует творческого, нестандартного мышления. Мы не просто ищем фрагменты риторики, которые поверхностно похожи друг на друга в соответствии с общей категорией. Скорее мы должны мыслить в более широком историческом масштабе, чтобы понять, где мы как общество уже сталкивались с подобными риторическими ситуациями.

Вы можете начать более риторически осмыслять жанр как социальное действие, просто обратив внимание на ценностно-ориентированный язык в предпочитаемом вами источнике новостей. Что говорит этот язык о том, какую нужду пытается создать источник? Как бы вы определили жанр, исходя из этой нужды? Какие другие фрагменты риторики на протяжении истории пытались сделать то же самое? Прочтите стенограмму недавней речи политика или статью в газете по вашему выбору и, вместо того чтобы стараться понять её смысл или позицию автора, попробуйте определить в общих чертах, какую ситуацию она пытается создать и какое социальное действие она пытается вызвать. Можете ли вы вспомнить другие фрагменты риторики из истории, которые могли бы иметь аналогичную цель?

Копаем глубже

О шаткости фактов в риторике см. часть 2 раздела 1 под названием Agreement в книге Хаима Перельмана и Люси Ольбрехт-Титека The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation (Notre Dame IN: Notre Dame University Press, 1969). Подробнее о понятии жанра в риторике см. в статье Кэролин Миллер Genre as Social Action в журнале Quarterly Journal of Speech 70 (1984): 151–167 и книге Карлин Корс Кэмпбэл и Кэтлин Холл Джэмисон Form and Genre: Shaping Rhetorical Action (Falls Church, VA: Speech Communication Association, 1978). О концепции необходимости в риторике см. в работах Ллойда Битцера The Rhetorical Situation, Philosophy and Rhetoric 1 (1968): 1–14 и Ричарда Ватца The Myth of the Rhetorical Situation, Philosophy and Rhetoric 6 (1973): 154–157.

Глава 3. Как риторика формирует реальность

Вопросы для обсуждения

1. Существует ли какая-то история, с которой были бы согласны и сторонники теории заговора о месте рождения Барака Обамы, и её противники? Существует ли история об Америке, которую обе стороны разделяли бы? Каковы будут элементы (деятели, действие, сцена и т. д.) этой истории?

2. Подумайте о метафоре, обычно используемой для описания страны и нации. Подумайте о метафоре, которая подразумевается в таких словах и выражениях, как отечество, родина, американская семья, американцы, наши американские братья и сестры и т. д. Каковы негативные и позитивные аспекты восприятия Америки как метафорической семьи? Какие ещё метафоры были бы уместны?

3. Проанализируйте пример часто используемых метафор, о которых шла речь в этой главе: Америка как бизнес и война с преступностью, наркотиками, терроризмом и изменением климата. Насколько эти метафоры подходят или не подходят для описания сути проблем?

4. В отношении каких ещё общественных проблем и вопросов часто используется метафора войны? Что стоит на кону, если рассматривать этот вопрос в терминах войны? Как бы мы могли по-другому взглянуть на этот вопрос, если бы использовали другую метафору?

Думаем риторически: пентада

Самое важное, что нужно помнить, используя такие понятия, как драматизм и пентада, для анализа дискурса, – это то, что они представляют собой в буквальном смысле грамматику. Точно так же как термины существительное, глагол, прилагательное и т. д. относятся к реальным частям речи, которые можно чётко идентифицировать как конкретные слова в речи, так и действие, сцена, деятель, средства и цель соответствуют конкретным словам, которые используют люди. Таким образом, при использовании пентады в качестве инструмента критики вам как критику важнее всего сфокусироваться на словах. Вы должны быть в состоянии указать на конкретные слова и фразы, которые соответствуют пяти терминам пентады. Следующие вопросы, сопровождающие каждый термин пентады, предлагаются в качестве метода, который поможет вам определить, какие слова на странице соответствуют действию, сцене, деятелю, средствам и цели.

Действие

Действие – это драматическое действие, которое описывается в дискурсе как нечто происходящее. Какие слова описывают действие? Что, по утверждению говорящего или ритора, происходит в мире? Какие действия, поведение, события или происшествия описывают дискурс? Иногда в поисках действия полезно подчеркнуть в тексте глаголы, а затем спросить себя: «Какое главное действие описывает оратор с помощью этих глаголов?»

Сцена

Сцена – это контекст, в котором происходит действие. Обычно люди описывают сцены так, чтобы задать тон действию, которое в них происходит. Например, «тёмная и беспокойная ночь» задаёт тон зловещего предчувствия, а «яркое и солнечное утро» – оптимистичный и весёлый тон. Обычно по описанию сцены можно предсказать, какие действия будут происходить. Чтобы определить, что представляет собой место действия в произведении, спросите, какие термины описывают обстановку. Какие слова определяют контекст? Какой язык относится к окружающей среде? Какой общий тон задают эти слова?

Деятели (они же главные герои)

Деятель – это термин, обозначающий человека или людей, выполняющих основное действие. Деятель – это центральная фигура, играющая определенную роль в сцене. В то время как в дискурсе может быть описано множество различных людей или групп, обычно основное действие сосредоточено вокруг одного человека или группы людей, которые являются главным действующим лицом. Как и в случае со сценой, деятель обычно имеет определённые характеристики, такие как храбрость, ум, героизм и остроумие или глупость, тупость, эгоизм или беспечность. Чтобы определить деятеля в дискурсе, спросите, какие выражения относятся к центральной фигуре, выполняющей какое-то действие. Какие термины относятся к главному действующему лицу в сцене? Как описывается это действующее лицо? Каковы его атрибуты? Каков их характер?

Средства (или реквизит)

Средства относятся к инструменту и орудию, которые деятель использует для выполнения действия. Как инструменты для сборки мебели для плотника, как кастрюли и сковородки для повара, средства – это слова, обозначающие инструменты или орудия, которые главный деятель использует в сцене. Какой язык описывает средства, с помощью которых агенты выполняют свои действия? Какие термины относятся к инструментам, устройствам, техникам или орудиям, которые позволяют им совершать действия?

Цели

Почему агент делает то, что делает? Какова причина или цель поступка? Ответы на эти вопросы указывают на цель. Цель включает в себя ценности, задачи и намерения, которыми руководствуется агент и которые заставляют его совершить действие. Какие слова описывают цели и задачи агента? Какой язык обозначает намерение, которое мотивирует действие? (Помните! Вы ищете цели, которыми руководствуются деятели рассказа, а не говорящий.)

Вы можете мыслить риторически, используя пентаду и определяя язык, соответствующий каждому из пяти элементов – действию, сцене, деятелю, средствам и цели. В какую рамку оратор помещает реальность и с чем, как он надеется, будет её идентифицировать аудитория? Кто, скорее всего, примет такой взгляд на реальность, а кто – вряд ли? Какой термин можно определить как «божественное слово» в этом дискурсе? Почему этот термин оказался самым важным?

Копаем глубже

О пентаде Кеннета Бёрка см. книгу A Grammar of Motives (Berkeley: University of California Press, 1945). Его концепцию идентификации см. в монографии A Rhetoric of Motives (Berkeley: University of California Press, 1950). О его концепции терминологических рамок или экранов см. в книге Language as Symbolic Action (Berkeley: University of California Press, 1966). О метафорах см. книгу Джорджа Лакоффа и Марка Джонсона Metaphors We Live By (Chicago: University of Chicago Press, 1980). Ключевые фрагменты каждого из этих четырёх текстов приведены в книге The Rhetorical Tradition: Readings from Classical Times to the Present, third edition, edited by Patricia Bizzell, Bruce Herzberg, and Robin Reames (New York: Macmillan, 2020). См. также книгу Лакоффа The Political Mind: Why You Can’t Understand 21st-Century Politics with an 18th-Century Brain (New York: VikingтPenguin, 2008).

Глава 4. Глубинная идеология

Вопросы для обсуждения

1. Что вы думаете о различных обоснованиях или так называемых мостах, перекинутых от доводов к выводам, в примерах из главы 4? В чём заключается фундаментальная разница между обоснованием человеческого поведения индивидуальными или социальными причинами?

2. Придумайте примеры, которые могли бы проиллюстрировать два обоснования расизма: общественное и индивидуальное. В чём разница между этими способами определения и понимания проблемы расизма? Как вы считаете, какой из этих способов даёт лучшее понимание проблемы расизма в современном обществе и почему?

3. Подумайте, насколько важна идея личности и индивидуальных свобод для наших повседневных представлений об Америке. Включает ли американская идеология другие виды свободы, которые не принадлежат исключительно индивиду? Какие ещё виды свободы могут быть важны?

Думаем риторически: схема Тулмина

В главе 4 мы увидели, как аргументы представляют утверждения, подкреплённые доказательствами, а также как существует невидимый мост, связывающий эти два элемента. Рассмотрев доказательство и утверждение в качестве основных компонентов всех аргументов, мы можем обнаружить скрытые мотивы. В модели Стивена Тулмина есть три элемента аргументации: данные, утверждение и основания (мост). Кроме них есть и другие. В дополнение к этим трём элементам существует определитель, опровержение и, возможно, самый интересный из всех – поддержка.

Допустим, мы утверждаем, что Гарри[226] – волшебник (У). Возможно, мы основываем это утверждение на том, что Гарри обладает магическими способностями, такими как умение говорить на языке змей и заставлять предметы левитировать, или на том, что его родители были волшебниками. Это и есть данные (Д). Чтобы данные были адекватной поддержкой для утверждения, мы делаем некоторые предположения, которые объясняют, как или почему этот конкретный фрагмент данных оправдывает утверждение, которое мы делаем. Как мы видели в этой главе, обосновывающее предположение, которое связывает данные с утверждением, – это основания (О). Оно объясняет, почему такие данные, как Д, дают нам право сделать такой вывод, как У. Вы можете найти основание, переформулировав данные и утверждение в более общем виде: «В случаях, подобных Д, следует У». В случае с Гарри основанием является тот факт, что если у человека родители – волшебники (Д), он становится волшебником (или ведьмой, У).

Утверждение (У), данные (Д) и основания (О) в теории Тулмина

Как видно из этого примера, основания менее конкретны, чем данные и утверждение, но именно предположение оправдывает использование данных (Д) в поддержку утверждения (У).

Но основания не являются единственным типом мотивов, которые скрываются под поверхностью, когда люди используют данные для обоснования своих утверждений. Как правило, неявные предположения, связанные с основаниями, имеют различную степень обоснованности, то есть они придают определённую степень убедительности этому утверждению. Использование определителя (ОП) указывает на эту степень обоснованности. Таким образом, Гарри является волшебником (У) в силу того, что у него есть родители-волшебники (Д), потому что люди, имеющие родителей-волшебников, всегда, как правило, предположительно, вероятно, обязательно, обычно и т. д. (ОП) являются волшебниками или ведьмами (У). Такие слова, как «в большинстве случаев», «по большей части», «в девяти случаях из десяти», «всегда», «абсолютно» или «никогда», являются сигналом того, что мы уточняем обоснованность своего основания.

В дополнение к данным, утверждениям, основаниям и определителям иногда люди, выдвигающие аргументы, считают необходимым сообщить о возможном опровержении (ОПР). К такому шагу прибегают, когда хотят показать, что они осведомлены о случаях, когда их обосновывающие предположения неприменимы. Опровержения – это не совсем те аргументы, которые оппоненты выдвигают в ответ на утверждение оратора. Скорее это слова, которые говорящий произносит, чтобы показать, что осознаёт слабые места своего утверждения. Так он показывает знание обстоятельств, при которых основания не будут работать, и предлагает опровержение, чтобы заранее сгладить потенциальные возражения. Опровержения часто представлены в таких формулировках, как «если не», «за исключением» или «кроме». Таким образом, за исключением случаев, когда Гарри мог бы быть сквибом[227] (ОПР), он, скорее всего, (ОП) волшебник (У).

Утверждение (У), данные (Д), основания (О), определитель (ОП) и опровержение (ОПР) по теории Тулмина

Основания лежат в глубине аргументов. Они являются основой для связи данных и утверждения. Ещё глубже находится поддержка. Термин «поддержка» называет основной принцип, закон или понимание того, как устроен мир. Поддержка – это то, что неявно обосновывает утверждение. В повседневной жизни не принято высказывать свои самые глубокие и фундаментальные предположения о том, как устроен мир, если мы приводим какие-либо аргументы. Это происходит по той простой причине, что большинство людей не полностью осознают свои глубочайшие убеждения о том, как устроен мир. Как правило, каждый считает по-своему, не вполне осознавая, как из этого рождаются определённые аргументы в споре. Если бы каждый отдавал себе отчёт в особенностях своего мировоззрения, мы лучше понимали бы не только то, почему приводим те аргументы, которые приводим, но и то, откуда берутся наши многочисленные разногласия.

В приведённом выше примере мы могли бы подкрепить основание ссылками на исторические обстоятельства или законы природы, которые определяют разницу между магическими людьми и маглами[228]. Эти простые принципы и являются основой основания.

Утверждение (У), данные (Д), гарантии (О), определитель (ОП), опровержение (ОПР) и поддержка (П) по теории Тулмина

Таким образом, у Гарри волшебные родители (Д), а значит, он волшебник (У), потому что человек, родители которого волшебники, предположительно (ОП) будет волшебником или ведьмой (О), как мы знаем из генетических закономерностей того, как магическая сила передаётся из поколения в поколение (П); если, конечно, Гарри не сквиб (ОПР). В этом случае человек, приводящий этот аргумент, опирается на данные, которые следуют из фундаментальных физических законов волшебной вселенной.

Если мы видим связь данных и утверждения, значит, аргумент обоснован; если видим обоснованность аргумента, значит, присутствует подкрепление. Оно точнее всего объясняет, почему люди придерживаются определённых позиций и что является причиной их глубочайших разногласий. Другими словами, аргументы разных людей могут совершенно различаться, потому что у них есть принципиально разные, иногда непримиримые, предположения о том, как устроен мир. Анализируя подкрепление, критики риторики в итоге могут показать, что во многих случаях мы даже не обсуждаем самые глубокие аспекты наших разногласий, потому что не можем по-настоящему понять наши разногласия.

Вы можете мыслить риторически, используя схему Тулмина. Выберите любой интересующий вас аргумент из публичных дебатов и разложите его на пять компонентов Тулмина. (Следующие вопросы помогут вам. Поверьте, этот анализ захватит вас с самого начала.)

1. Начните с данных. Почему? Как правило, их легче всего обнаружить. Люди редко выдвигают какие-либо утверждения, не приведя какую-либо статистику, факт, цифру или конкретную реальность.

2. Спросите себя: «Какое утверждение подтверждают эти данные?»

3. Опишите основание – чуть более общее утверждение «когда – тогда», которое охватывает и данные, и само утверждение.

4. Определите поддержку. На каком основном правиле, законе, принципе или предписании основывается аргумент? Иногда к формулированию поддержки можно прийти, спросив, в какой области можно найти аргументы такого типа (право, наука, эстетика и т. д.).

5. Ищите уточнения и опровержения. Или представьте, какие виды оговорок и контраргументов были бы уместны, учитывая связь между поддержкой и утверждением. Если человек выдвигает безоговорочный аргумент или не видит его слабых мест, стоит задуматься о причинах невозможности продолжать спор.

Думаем риторически: идеограмма

В главе 4 мы также узнали, как идеология проникает в язык в виде словесных облаков. Эти облака в риторике можно представить в виде идеограмм – инструмента для риторического анализа таких абстрактных политических терминов, как консерватор и либерал, республиканец и демократ, фашист и коммунист, капиталист и социалист и т. д. Этот инструмент был создан теоретиком риторики Майклом Кельвином Макги; он хотел объяснить, как группы людей начинают верить во что-то, что в итоге получает конкретные названия, например политические взгляды. Он выбрал термин идеограмма для обозначения этой методики, потому что в языках идеографические знаки не наделяются постоянным и ограниченным значениями. Так, идеографическое письмо (например, китайский язык) состоит из знаков, которые не отображают звуки. Этим сравнением Макги подчеркнул, что слова, называющие какую-то политическую идею, не обозначают строго закреплённый за ними набор доктрин. Скорее они отражают совокупность убеждений в определённый момент.

Макги хотел подчеркнуть, что общественные политические взгляды, имея в своей основе определённую идеологию, также отражаются в языке, который эти взгляды передаёт. Таким образом, можно искать черты и свойства политических идей в особенностях языка, на котором эти идеи выражаются.

Чтобы изучить какую-либо идеограмму, во-первых, необходимо проследить, какие значения идеограмма включала в себя в прошлом; во-вторых, выяснить, что она представляет собой в настоящем. (Макги называет прошлое вертикалью идеограммы, или её диахроническим аспектом, а настоящее – горизонталью, или синхроническим аспектом). Как только на эти два вопроса получен ответ, можно определить, как идеограмма подкрепляет идеологическую ориентацию и, что более важно, чем эта идеологическая ориентация отличается от прошлых идеологических ориентаций, подкрепляемых этой же идеограммой.

Возможно, кажется, что идеограмма включает в себя слишком сложные понятия, но в целом всё просто. То, как идеограмма использовалась раньше, – это диахронический аспект, поскольку он касается того, как менялось значение идеограммы с течением времени, что является буквальным значением слова «диахрония». Он вертикальный, потому что эти прошлые употребления можно рассматривать как нечто, происходящее вдоль вертикальной оси, проходящей через время в прошлое. Современное употребление идеограммы называют синхроническим, потому что оно касается значения идеограммы в данный момент времени, что является буквальным значением слова «синхрония». Они горизонтальны, потому что эти значения можно представить как идущие вдоль горизонтальной плоскости, которая охватывает современные употребления термина в данный отрезок времени.

Диахроническое использование идеограммы «свобода»

Более ранние употребления термина – это его прецеденты. Эти прецеденты важны, потому что именно они являются основой для нынешнего значения слов. Идеограмма имеет для нас значение, поскольку она позволяет проследить историю значения слова. Поэтому, чтобы определить, каким образом идеограмма, скажем, такого идеологического термина, как свобода, имеет смысл сейчас, необходимо изучить историю. Найти примеры, ориентиры, важные моменты в прошлом, когда эта идеограмма была важна или значима. В случае со свободой это: «Дайте мне Свободу или дайте мне Смерть!» Патрика Генри, Геттисбергская речь Линкольна, «У меня есть мечта» Кинга[229] и т. д. Когда изучаешь эту историю, неизбежно обнаруживаешь, что значение идеограммы со временем меняется, иногда кардинально, хотя то, что идеограмма означает сейчас, во многом является продуктом того, что она означала в прошлом.

Синхронистическое использование идеограммы «свобода»

Когда мы рассматриваем каждое из этих предшествующих употреблений, то расшифровываем их контекстуальное значение, просто обращая внимание на другие термины, связанные с идеограммой свободы. Изучая синонимы и антонимы, мы обнаруживаем, что наша идеограмма неизбежно сталкивается и вступает в конфликт с некоторыми идеограммами, но в то же время согласуется с другими идеограммами.

Другие идеограммы, например те, что находятся в оппозиции к рассматриваемой, как и те, что с ней согласуются, заключают в себе суть идей, которые идеограмма несёт для нас на данном временном отрезке. Опять же значение идеограммы устанавливается не определением или аргументацией, а просто тем, как она связана с другими ключевыми терминами дискурса, антонимами и синонимами. Их можно рассматривать как группы, облака или кластеры слов, которые, в свою очередь, отражают скрытую логику и объясняют смысл рассматриваемой идеограммы. Эта логика проявляется в том, что каждый термин имеет определённое отношение к нашей идеограмме: синоним, определитель, соединительный элемент, антоним и т. д. Этот кластер слов и придаёт смысл нашей идеограмме, и частично раскрывает содержание определённой идеи в данном фрагменте дискурса в данный момент. Представьте себе, что этот набор слов – вид крупным планом части одного из горизонтальных срезов идеограммы вдоль её вертикали.

Идеограмма раскрывается в связи с другими терминами и неявно определяется через связи с ними. Эта связь похожа на переплетения паутины или электрическую цепь. По сути, эти группы терминов и наполняют содержанием идеограмму в её нынешнем употреблении, и влияют на конкретные политические взгляды и убеждения в той или иной ситуации.

Чтобы провести анализ самостоятельно, используйте любой фрагмент политического дискурса, речь или политическую рекламу и составьте собственную идеограмму, создав облако слов на сайте wordclouds.com или воспользовавшись приведённым ниже шаблоном. Вставьте фрагмент текста в файл, чтобы создать облако слов. Возможно, вам захочется сделать это как минимум с двумя разными фрагментами политического дискурса, в которых фигурирует выбранный вами идеологический термин и которые были созданы в разное время. Сравните результаты. Какие слова фигурируют в облаках чаще всего? Что вас удивляет в разнице между облаками двух слов? Какие вообще слова присутствуют в облаке и как они определяют значение идеограммы? Какие слова являются синонимами, антонимами, соединительными звеньями или определителями? И что ещё более важно, что изменилось с течением времени? Что эти изменения в значении говорят об изменениях в идеологии?

Копаем глубже

Полное объяснение схемы Тулмина см. в книге The Uses of Argument, updated edition (Cambridge: Cambridge University Press, 2003). Соответствующие фрагменты приведены в книге The Rhetorical Tradition: Readings from Classical Times to the Present, third edition, edited by Patricia Bizzell, Bruce Herzberg, and Robin Reames (New York: Macmillan, 2020). Подробнее об использовании схемы Тулмина см. в книге Arguing on the Toulmin Model: New Essays in Argument Analysis and Evaluation, edited by David Hitchcock and Bart Verheij (Dordrecht, Netherlands: Springer, 2006). Оригинальную теорию идеограммы (облака слов) см. в работе Майкла Кальвина Макги The ‘Ideograph’: A Link Between Rhetoric and Ideology, вышедшей в журнале Quarterly Journal of Speech 66 (1980): 1–16.

Глава 5. Бедненькие богатенькие бедняки

Вопросы для обсуждения

1. Вспомните как минимум две ценности, которые очень важны для вас и/или членов вашей группы. Можете ли вы придумать гипотетическую ситуацию, в которой эти две ценности могли бы вступить в конфликт или в которой вы были бы вынуждены отдать предпочтение одной из них? Какая ценность была бы более важной в этом контексте и почему?

2. Если вы читаете эту книгу вместе с людьми, исповедующими иные политические идеи, спросите себя, сколько общих ценностей вы разделяете? Составьте список, укажите как можно больше пунктов.

3. Потратьте некоторое время на размышления о ценностях, которые во время пандемии вызывали больше всего разногласий в обществе. Сравнивая ценность жизни и ценность экономики, общественное здоровье и личную свободу, общество и индивидуума, ответьте на вопрос: что имело большее значение? Нужно ли рассмотреть дополнительно еще какие-то ценности?

4. Подумайте о каком-нибудь социальном вопросе, который очень важен для вас или вызывает у вас сильнейший интерес. Какие ваши ценности находят отражение в вашей реакции на этот вопрос? Что это говорит об иерархии ваших ценностей? Какие ценности вы ставите выше, какими готовы поступиться? Есть ли другие значимые ценности в этом вопросе, которые вы, возможно, не учитываете?

5. Вспомните, когда чья-то речь сыграла на ваших страхах. Как вы отреагировали?

6. Вспомните, когда вас захватило яркое описание чего-то. Опишите этот опыт.

Думаем риторически: ценности

Вы начнёте мыслить о ценностях риторически, просто обратив внимание на то, как часто люди явно или неявно ссылаются на них. Когда вы столкнётесь с риторикой, которая апеллирует к ценностям, вы сможете оценить, какая в ней спрятана иерархия. То есть вы зададите себе следующие вопросы: к каким ценностям взывает оратор? Выделяя одну ценность, какие он ставит на второй план? Каким образом эти конкурирующие ценности потенциально конфликтуют друг с другом? И что ещё важнее, кажется ли такой способ ранжирования ценностей уместным в данном контексте? Почему? Наконец, к какому действию вынуждает это ранжирование? Другая иерархия ценностей привела бы к другим действиям?

Думаем риторически: примеры и иллюстрации

Чтобы начать осмыслять разницу между примерами и иллюстрациями более риторически, обратите внимание на то, как риторика представляет конкретные случаи, кейсы, примеры и иллюстрации и какие разные роли они играют в аргументации. Часто, когда ритор описывает конкретные случаи, примеры, людей или события, он представляет их в качестве доказательства своей точки зрения. Аристотель называл это индуктивными умозаключениями, или аргументами на примере. Конкретные примеры подводят итог и в конечном счёте служат доказательством общей точки зрения.

Но часто эти конкретные примеры вовсе не работают как доказательство. Вместо этого они просто иллюстрируют тезис, который ритор преподносит как правду. Разница между примерами и иллюстрациями в риторике определяется тем, используется ли конкретный пример для представления или доказательства точки зрения, которая ещё не получила согласия публики, и в этом случае он является примером, или же он используется для того, чтобы просто ярче представить идею, которая предполагается правдивой, и в этом случае конкретный пример является иллюстрацией.

Задайте себе вопрос: что оратор рассматривает как правду? Приводит ли он примеры, чтобы доказать вам что-то, что, как он знает, вы ещё не приняли? Или он пытается более конкретно проиллюстрировать идею, которую считает истинной? Сколько конкретных примеров приводит оратор? Если только один, то, скорее всего, это иллюстрация, а не доказательство. Как оратор пытается с помощью этих ярких иллюстраций сделать создаваемый образ «живым»? Какие чувства и эмоции иллюстрация вызывает? Как она пытается побудить вас думать и действовать?

Копаем глубже

Подробнее об убеждающей роли страха и энергейи см. в трактате Аристотеля «Риторика». О риторической функции ценностей и ценностных иерархий см. в работе Хаима Перельмана и Люси Ольбрехт-Титека Agreement, часть 2, раздел 1, в The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation (Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 1969). Ключевые фрагменты этих работ доступны в книге The Rhetorical Tradition: Readings from Classical Times to the Present, third edition, edited by Patricia Bizzell, Bruce Herzberg, and Robin Reames (New York: Macmillan, 2020). Подробнее о риторической функции иллюстраций см. в книге Хаима Перельмана The Realm of Rhetoric (Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 2005), глава 9.

Глава 6. Как правильно не соглашаться

Вопросы для обсуждения

1. Подумайте о публичных спорах, по поводу которых люди регулярно расходятся во мнениях, например об изменении климата, абортах, правах геев, транссексуалов и т. д. Подумайте о различиях сторон в этих спорах. Находятся ли эти споры в стасисе? Как вы думаете, эти темы больше относятся к политике или всё же принадлежат к другим сферам интересов? К каким?

2. Используя четыре вопроса теории стасиса, попробуйте определить истинную причину разногласий по этим вопросам. Если на время забыть о политике, можно разногласия по этим вопросам преодолеть через такие понятия, как факт, определение или характеристики? Можете ли вы понять, почему именно люди расходятся во мнениях по этим вопросам?

Думаем риторически: теория стасиса

Риторически анализировать разногласия – это использовать теорию стасиса, чтобы определить, почему вы не согласны с чьей-то позицией и где именно расходятся ваши точки зрения. Теория стасиса предлагает систематический и последовательный способ определения основных пунктов разногласий через специальные вопросы. Они помогают прояснить, в чём заключаются разногласия, и осознать, какие изначальные предположения и ценности мы разделяем даже с теми людьми, чьи позиции оспариваем. Так мы понимаем, что мы или наш оппонент упустили из виду. Теория стасиса позволяет находить новые способы достижения консенсуса с теми, чья точка зрения отличается от нашей. И самое главное, она помогает подойти творчески к вопросу о том, какие аргументы можно и нужно использовать в споре. Мы получаем возможность думать иначе о проблемах, которые заставляют нас становиться по разные стороны «баррикад», а не просто пользоваться стратегией привычных политических споров.

Теория стасиса – относительно простой метод, потому что вам нужно лишь научиться последовательно применять четыре вопроса. Но в то же время она может вызывать сложности, поскольку то, как мы формулируем вопросы, меняет наше понимание природы спора.

Четыре вопроса теории стасиса: (1) факт, (2) определение, (3) характеристики и (4) меры.

1. Вопрос факта: существует ли проблема? В данный момент она актуальна? Нужно ли её рассматривать?

2. Вопрос определения: что это за проблема? К какой категории или дисциплине она относится?

3. Вопрос характеристик: какова качественная характеристика проблемы? Она моральная? Этическая? Правовая? Неотложная? Требует ли она немедленного внимания или может быть решена позже?

4. Вопрос мер: что делать? Какие действия предпринять?

Используя вопросы стасиса, важно помнить, что отвечать на них нужно в последовательном порядке. Один вопрос напрямую ведёт к следующему.

Вспомните общественную дискуссию, которая имеет для вас значение, и определите противоположные мнения на этот счёт. Используйте теорию стасиса, чтобы попытаться перевести дебаты в стасис. Начиная с вопроса о фактах, можете ли вы сформулировать его таким образом, чтобы установить согласие между двумя сторонами? Попробуйте несколько разных версий, чтобы увидеть, как различные способы формулировки вопроса о факте создают новые способы достижения согласия между противоборствующими сторонами. Пройдитесь по каждому из четырёх вопросов и посмотрите, как долго вы сможете сохранять согласие сторон. Сколько звеньев в цепи стазиса вы можете создать, по-разному формулируя вопросы? Сможете ли вы довести дебаты до этапа мер, при этом сохранив согласие сторон? Если дебаты зашли в тупик на этапе определения или характеристик, подумайте, относятся ли аргументы двух сторон как-то к причине разногласий на данном этапе. Почему?

Копаем глубже

О важности агонистической речи в общественной жизни см. в книге Ханны Арендт The Human Condition, second edition (Chicago: Chicago University Press, 2018). О согласии см. в работе Хаима Перельмана и Люси Ольбрехт-Титека Agreement, часть 2, раздел 1 в The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation (Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 1969). Модель античной агонистической речи содержится в анонимно написанном риторическом упражнении Dissoi logoi. Вопросы стасиса, представленные здесь, не нашли полного отражения ни в одном античном тексте. Частично эта система представлена в трактате Цицерона De inventione («О нахождении»), книга 1, глава 8. Соответствующие отрывки из всех этих текстов содержатся в книге The Rhetorical Tradition: Readings from Classical Times to the Present, third edition, edited by Patricia Bizzell, Bruce Herzberg, and Robin Reames (New York: Macmillan, 2020).

«У меня есть мечта» – название самой известной речи лидера движения за гражданские права чернокожих в США Мартина Лютера Кинга, в которой он описал своё ви́дение будущего, где белокожие и чернокожие граждане Америки имели бы равные гражданские права.

Шпаргалка для того, кто хочет думать риторически

Глоссарий

Агонизм – продуктивное и выгодное различие и противостояние, которое взаимно усиливает участников.

Антагонизм – непродуктивное и невыгодное различие и противостояние, которое разрушает участников.

Герменевтический круг – метафора, описывающая ситуацию, когда предварительно сложившееся мнение и суждение человека ограничивают его интерпретацию новой информации. Хотя такие предварительные мнения и суждения в некотором смысле необходимы для понимания, они накладывают отпечаток на то, как мы интерпретируем и получаем новую информацию. Определение собственного герменевтического круга – это способ ограничить влияние наших предубеждений на интерпретацию новой информации.

Данные – доказательства в споре. Это данные или факты, на которых основано утверждение. См. также модель Тулмина.

Дедукция – форма логического рассуждения, в которой от общих положений переходят к частному случаю. Например, все люди смертны, Сократ – человек, Сократ смертен. Эта стандартная форма дедукции известна как силлоги́зм, то есть умозаключение, в котором из двух данных суждений (посылок) получается третье. Противоположностью дедукции является индукция.

Действие – согласно теории драматизма[230] Кеннета Бёрка, это слово или слова, описывающие то, что произошло в истории. См. также пентада.

Деятель – согласно теории драматизма Кеннета Бёрка, слово или слова, обозначающие главного героя истории, человека или группу людей, которые совершают действие. См. также пентада.

Диахрония – рассмотрение развития тех или иных явлений в течение линейного отрезка времени.

Драматизм – термин, который Кеннет Бёрк использовал для описания своей теории пентады.

Жанр – способ классификации речей по общим признакам или целям. См. также эпидейктические речи, судебная риторика и законодательная риторика.

Идеограф – термин теоретика риторики Майкла Кельвина Макги, используемый для обозначения абстрактных понятий, отражающих определённую идеологию: демократия, социализм, равенство, свобода и т. д. Поскольку идеографы не обозначают конкретные материальные предметы, их значение меняется со временем (диахронически) и определяется в контексте тем, какие другие термины появляются рядом с ними (синхронически) в качестве антонимичных, модифицирующих и синонимичных.

Идеология – понимание мира преимущественно через идеалистическое, теоретическое или абстрактное мышление в противовес практическому или прагматическому.

Иерархия ценностей – способ упорядочивания или ранжирования ценностей таким образом, что одним из них отдаётся приоритет, а другие отходят на второй план.

Иллюстрация – один яркий пример, вызывающий в памяти ранее существовавшие представления.

Индукция – форма логического рассуждения, в которой общие выводы делаются из ряда более конкретных предпосылок. Например, Сократ смертен, Платон смертен, Аристотель смертен, все греческие философы смертны.

Кайрос – уместность речи, её своевременность, соотнесённость с временны́ми условиями произнесения.

Критик риторики – человек, который выявляет, анализирует и критикует методы и навыки, используемые риторами в дискурсе.

Логика – изучение закономерностей и методов обоснованного рассуждения, начатое греческим философом Аристотелем.

Логос – сама речь или язык. Одна из трёх форм доказательства в аристотелевской риторике наряду с этосом и пафосом.

Метафора – сравнение предмета или явления с каким-либо другим на основании их общего признака. Буквально: «перенос» атрибутов одной вещи и применение их к другой.

Модель Тулмина – название модели стандартных аргументов, разработанной логиком Стивеном Тулмином. Шесть элементов модели Тулмина – это данные, утверждение, основания, поддержка, определитель и опровержение.

Определитель – слова и фразы, выражающие степень уверенности автора в его утверждении. См. также модель Тулмина.

Опровержение – подразумеваемое или явное признание противоположных позиций или исключений из своего утверждения. См. также модель Тулмина.

Основание – служит неявным мостиком, связывающим данные с утверждением. Это несколько более общее изложение данных и утверждения в формате «когда – тогда»: «Когда возникают условия, подобные [данным], тогда возникают результаты, подобные [утверждению]». См. также модель Тулмина.

Пафос – эмоция или чувство. Одна из трёх форм доказательства в аристотелевской риторике наряду с логосом и этосом.

Пентада – термин критика риторики Кеннета Бёрка, используемый для риторического анализа историй. Пять терминов пентады – это деятель, действие, сцена, действо и цель.

Поддержка – общее правило или принцип, подкрепляющий аргумент, который исходит из конкретных областей знаний, таких как наука, право, религия, этика, философия и т. д. См. также модель Тулмина.

Ритор – оратор, говорящий или искусный мастер риторики.

Риторика – убедительное использование символов, аргументов, языка и речевых моделей в дискурсе.

Риторическая критика – практика выявления, анализа и критики искусного или эффективного использования риторики.

Риторический канон – традиционная схема риторического выступления из пяти частей: инвенция (изобретение), диспозиция (расположение), элокуция (словесное выражение), меморио (запоминание), акцио (произнесение).

Силлогизм – форма дедуктивного рассуждения, содержащая главную посылку, второстепенную посылку и заключение, вытекающее из них. См. также дедукция.

Совещательная, или законодательная, риторика – выступления в законодательных форумах, направленные на вынесение решения или определение будущей политики.

Средства – согласно теории драматизма Кеннета Бёрка, слово или слова, обозначающие инструмент или реквизит, который деятель использует для совершения действия. См. также пентада.

Стасис – буквально с греческого – «стоять» или «замирать». В теории риторики – некий момент в споре, метафизическая точка, когда движение прекращается, пока какая-то из сторон не оказывается сильнее. Существуют четыре точки стасиса: факт (что произошло или не произошло?), определение действия (как это действие можно назвать?), качество действия (чем это действие можно объяснить?) и место (правильно ли место, в котором ведётся дискуссия?).

Структурализм – понимание того, что многие человеческие действия, мысли и убеждения – это продукт не индивидуальных, автономных поступков и намерений, а более крупных систем и сил, которые встроены в культуру и часто остаются незаметными.

Сцена – согласно теории драматизма Кеннета Бёрка, слово или слова, обозначающие место действия истории. См. также пентада.

Судебная, или правовая, риторика – юридическая риторика, которая стремится вынести суждение о прошлом действии.

Теоретик риторики – человек, который разрабатывает теоретическую терминологию для объяснения убедительного, эффективного или искусного использования риторики.

Теория риторики – теоретический, или абстрактный, словарь, объясняющий убедительное, эффективное или искусное использование риторики. Метаязык, который на теоретическом уровне определяет, как функционируют язык и риторика.

Терминистический экран – критик риторики Кеннет Бёрк описывает, как язык функционирует в качестве экрана для реальности. Делая одни вещи очевидными или видимыми, другие отфильтровываются или скрываются от глаз.

Устная речь – форма речевой деятельности, выражение мыслей в звуковой форме в отличие от письменной.

Утверждение – основная мысль или вывод аргумента. См. также модель Тулмина.

Энаргейя – яркость и правдоподобность сцены или описания.

Эпидейктическая речь – церемониальная речь, выражающая похвалу или порицание.

Этос – авторитет, или убедительность, ритора. Одна из трёх форм доказательства в аристотелевской риторике наряду с логосом и пафосом.

Цель – согласно теории драматизма Кеннета Бёрка, слово или слова, которые отражают мотив деятеля. См. также пентада.

Ценность – общий абстрактный идеал, который разделяет большая группа людей, например свобода, истина, мир и т. д.

Благодарности

Я в огромном долгу перед моими студентами из Иллинойского университета в Чикаго, которые на протяжении уже 10 лет разделяют со мной моё увлечение древней традицией риторики. Многие из идей и примеров, описанных в этой книге, были сформулированы на занятиях и в беседах с моими нетерпеливыми, искренними, яркими, смелыми, трудолюбивыми студентами. Вы – любимая часть моей работы. Я также благодарна декану моего факультета и университетским коллегам за то, что они дают мне свободу и ресурсы, чтобы заниматься тем, чем я занимаюсь. У меня лучшая работа в мире. Вперёд, мы!

Идеи, изложенные в этой книге, могли бы так и остаться частью учебного плана, если бы не ви́дение и проницательность моего агента Люси В. Клеланд и редакторов Эммы Берри и Майкла Калера. Я благодарна им за доверие, которое помогло довести наш проект до его нынешнего состояния. Спасибо Кейт Мюллер за литературное редактирование и корректуру.

Несколько друзей и членов моей семьи сыграли важную роль в создании книги: большое спасибо Эриксонам, Пауэллам и Джонсонам, а также моему брату Чаку, которые послужили мне очень полезной (и политически разношёрстной) тестовой аудиторией. Спасибо также моей семье, родным и близким: Дрю, Теа, Диане, Мишель, Деб, Джеку, Робу, Лиз, Брюсу, Джуди, Мэри, маме – вы ежедневно вдохновляете меня и бросаете мне вызов. Без вас всё это не имело бы значения. Люблю вас всем сердцем.

Об авторе

Робин Римз – доцент Колледжа свободных искусств и наук Иллинойского университета в Чикаго, специализируется на теории риторики и истории идей. Живёт в Чикаго.

Фото: Александр Гулетас

Примечания

1

Библейский пояс – регион в США, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты. Евангельские христиане исповедуют спасение только через веру в Иисуса Христа, а единственным авторитетом в вопросах веры и практической жизни признают каноническую Библию. – Здесь и далее примечания редактора.

2

Rasmussen Reports, “Many Voters View Political Opponents as America’s Enemy,” December 27, 2022, www.rasmussenreports.com/public_content/politics/biden_administration/many_voters_view_political_opponents_as_america_s_enemy.

3

Michael Dimock and Richard Wike, “America Is Exceptional in the Nature of Its Political Divide,” Pew Research Center, November 13, 2020, www.pewresearch.org/fact-tank/2020/11/13/america-is-exceptional-in-the-nature-of-its-political-divide/.

4

Поколение X – термин, применяемый к поколению людей, родившихся примерно с 1965 по 1980 г.

5

Ураган «Катрина» – самый разрушительный ураган в истории США, который произошёл в конце августа 2005 г. От суммарных последствий техногенных аварий, разливов нефти, а также роста преступности и беззакония, вызванных ураганом, погибли 1836 человек, а экономические потери достигли $125 млрд.

6

Fox News – американский информационный канал, который придерживается консервативной ориентации, близок к Республиканской партии США.

7

Fairleigh Dickinson University, “What You Know Dependson What You Watch: Current Events Knowledge Across Popular News Sources,” Mind Poll, May 3, 2012, http://publicmind.fdu.edu/2012/confirmed/.

8

Martin Heidegger, Being and Time, trans. John Macquarrie and Edward Robinson (New York: Harper and Row, 1962).

9

Тест для исследования психики и её нарушений, опубликованный швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом в 1921 г. Испытуемому предлагается дать интерпретацию симметричных относительно вертикальной оси чернильных клякс – испытуемый должен назвать любое возникающее у него слово, образ или идею. Тест основан на предположении, согласно которому человек «видит» в кляксе то, что определяется особенностями его личности.

10

В книге автор использует слово «риторика» в следующих значениях: с одной стороны, «филологическая дисциплина, изучающая искусство речи», «правила построения художественной речи», «ораторское искусство», «мировоззрение», «красноречие», а с другой – «слова», «конкретная речь или заявление конкретного человека», «нарратив» и «демагогия».

11

Thomas Cole, Origins of Rhetoric in Ancient Greece (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990).

12

Aristotle, On Rhetoric: A Theory of Civic Discourse, trans. George A. Kennedy (New York: Oxford University Press, 2007), 1.1.5.

13

Robin Waterfield, Why Socrates Died (London: Faber and Faber, 2009), 140.

14

Xenophon, The Landmark Xenophon’s Hellenika, ed. Robert B. Strassler (New York: Anchor Books, 2010), 2.2.10.

15

Waterfield, Why Socrates Died, 125.

16

Иоганн Гутенбе́рг – немецкий первопечатник, который в 1440-х гг. создал инновационный способ книгопечатания: страница текста отпечатывалась не с цельной вырезанной деревянной доски, а с набора, составленного из раздельных разборных элементов литер, чтобы, отпечатав страницу и рассыпав набор, отпечатать страницу с другим текстом из тех же самых литер.

17

Michel Foucault, “The Discourse on Language,” in Archaeology of Knowledge, trans. A.M. Sheridan Smith (New York: Pantheon, 1972).

18

В период правления английской королевы Виктории, длившийся с 1837 по 1901 г., существовало тонкое искусство флирта: например, чтобы сказать «я люблю тебя», нужно было провести по щеке носовым платком, покрутив носовой платок в левой руке, можно было подать избраннику сигнал уйти, а уронив платок, показать своё дружеское расположение.

19

Martin Heidegger, “Plato’s Doctrine of Truth,” in Pathmarks, ed. William McNeill, trans. Thomas Sheehan (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998), 155–182.

20

Walter J. Ong, Orality and Literacy: The Technologizing of the Word (New York: Routledge, 2002), 41.

21

Ong, Orality and Literacy, 72.

22

Eric Havelock, Preface to Plato (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 152.

23

Photo credit: Robert Altman/Michael Ochs Archives via Getty Images.

24

Havelock, Preface to Plato.

25

Plato, Sophist, trans. Nicholas White (London: Hackett, 1993).

26

Robin Reames, Seeming and Being in Plato’s Rhetorical Theory (Chicago: University of Chicago Press, 2018). Makes a great stocking stuffer.

27

G. B. Kerferd, The Sophistic Movement (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1981).

28

Rosamond Kent Sprague, ed., The Older Sophists (Columbia: University of South Carolina Press, 1972).

29

Plato, Phaedrus, trans. Robin Waterfield (Oxford, UK: Oxford University Press, 2002), 267a – b. Translation adjusted.

30

Thucydides, The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the Peloponnesian War, ed. Robert B. Strassler (New York: Touchstone Books, 1996), 3.82.4–5. Here I have adapted Robin Waterfield’s translation of this passage (in Why Socrates Died, 142).

31

Thucydides, The Landmark Thucydides.

32

Plato, “Euthydemus,” in Plato: The Collected Dialogues, trans. Benjamin Jowett, ed. Edith Hamilton and Huntington Cairns (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961).

33

Michel Foucault, Lectures on the Will to Know: Lectures at the Collège de France 1970–1971, ed. Daniel Defert, trans. Graham Burchell (New York: Palgrave Macmillan, 2013).

34

Quotes are taken from Marco Garcia, Bradley E. Clift, Janet Kotwas, and Troy Maben, “Trump Nation,” USA Today Network, 2016, www.usatoday.com/pages/interactives/trump-nation/#/?_k=59c3aj.

35

See David Leonhardt and Stuart A. Thompson, “Trump’s Lies,” New York Times, December 14, 2017, www.nytimes.com/interactive/2017/06/23/opinion/trumps-lies.html.

36

В США действует система непрямых выборов, при которой воля избирателя опосредуется специальными лицами – коллегией выборщиков. В роли выборщиков обычно выступают сенаторы и конгрессмены, популярные политики или люди, близкие к соответствующему кандидату в президенты. Их отбор происходит на партийных съездах в каждом штате. Формально они должны голосовать в соответствии с волей избирателей, но федерального закона с таким требованием не существует, есть лишь штраф за голосование не в соответствии с волей большинства.

37

See Glenn Kessler, “Recidivism Watch: Trump’s Claim that Millions of People Voted Illegally,” Washington Post, January 24, 2017, www.washington post.com/news/fact-checker/wp/2017/01/24/recidivism-watch-trumps-claim-that-3-5-million-people-voted-illegally-in-the-election/; and Michelle Ye Hee Lee, Glenn Kessler, and Leslie Shapiro, “100 Days of Trump Claims,” Washington Post, February 21, 2017, www.washingtopost.com/graphics/politics/trump-claims/?utm_term=.97b4cd819f28.

38

See Glenn Kessler, Salvador Rizzo, and Meg Kelly, “Trump’s False or Misleading Claims Total 30,573 Over 4 Years,” Washington Post, January 24, 2021, www.washingtonpost.com/politics/2021/01/24/trumps-false-or-misleading-claims-total-30573-over-four-years/.

39

This chart was developed by Robert Mann and is based on PolitiFact’s analysis of candidates’ accuracy. It is available at “Political Dataviz: Who Lies More – A Comparison (Robert Mann) – Updated,” Michael Sanberg’s Data Visualization Blog, July 24, 2016, https://datavizblog.com/2016/07/24/political-dataviz-who-lies-more-a-comparison-robert-mann/.

40

PolitFact, “Donald Trump,” 1. www.politifact.com/personalities/donald-trump.

41

Dennis Baron, A Better Pencil: Readers, Writers, and the Digital Revolution (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009).

42

Лудди́ты – участники стихийных протестов против внедрения машин в ходе промышленной революции, происходивших в первой четверти XIX в. Они считали, что машины вытесняли из производства людей, что приводило к безработице. Часто их протест выражался в погромах и разрушении машин и оборудования.

43

Alcidamas, On Those Who Write Written Speeches, trans. J.V. Muir (London: Bristol Classical Press, 2001).

44

Alcidamas, On Those Who Write Written Speeches.

45

Plato, Phaedrus, trans. Alexander Nehamas and Paul Woodruff (London: Hackett, 1995), 275d – e.

46

На президентских выборах 2000 г. республиканец Джордж Буш-младший с незначительным отрывом в несколько голосов победил кандидата от Демократической партии Альберта «Эла» Гора, который был вице-президентом в администрации Билла Клинтона с 1993 по 2001 г.

47

Plato, Gorgias, trans. Robin Waterfield (Oxford: Oxford University Press, 1994), 452e.

48

Агора – рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских собраний.

49

Homer, Iliad, trans. Robert Fagles (New York: Penguin, 1990), 3.152–154.

50

Gorgias, Encomium of Helen, in Rosamond Kent Sprague, ed., The Older Sophists (Columbia: University of South Carolina Press, 1972).

51

Gorgias, On the Nonexistent, in Rosamond Kent Sprague, ed., The Older Sophists (Columbia: University of South Carolina Press, 1972).

52

Taylor Lorenz, “Birds Aren’t Real, Are They? Inside a Gen Z Conspiracy Theory,” New York Times, December 9, 2021, www.nytimes.com/2021/12/09/technology/birds-arent-real-gen-z-misinformation.html.

53

Bill Kaysing, We Never Went to the Moon: America’s Thirty Billion Dollar Swindle (Self-published, 1976), 6.

54

Richard Godwin, “One Giant… Lie? Why So Many People Still Think the Moon Landings Were Faked,” Guardian, July 10, 2019.

55

Joel Achenbach, “50 Years After Apollo, Conspiracy Theorists Are Still Howling at the ‘Moon Hoax’,” Washington Post, May 24, 2019.

56

Elizabeth Williamson, “How Alex Jones and Infowars Helped a Florida Man Torment Sandy Hook Families,” New York Times, March 29, 2019.

57

Эти видеоматериалы были удалены с сайта Infowars.

58

Взрывы на Бостонском марафоне – террористический акт, произошедший в апреле 2013 г. на финише ежегодного марафона в городе Бостон, в результате которого погибли три человека и пострадали 280.

59

Ludwig Wittgenstein, Tractatus Logico-Philosophicus, trans. C.K. Ogden (London: Routledge, 1996).

60

Karl Popper, The Logic of Scientific Discovery (London: Routledge, 1959).

61

Chaïm Perelman and Lucie Olbrechts-Tyteca, The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation (Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1969).

62

Andrewj0131, “Birds Aren’t Real Billboard in Memphis (Cropped),” Wikimedia Commons, July 17, 2019, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:%22Birds_Aren%27t_Real%22_billboard_in_Memphis_%28cropped%29.jpg.

63

Стать президентом США может только гражданин США по рождению (либо тот, кто был гражданином США на дату принятия Конституции в 1787 г.).

64

Андерсон Купер – американский журналист и ведущий собственной новостной телепередачи на телеканале CNN, критикуемый многими за осознанное союзничество и симбиоз с правительством США.

65

Ira Glass, “Beware the Jabberwock: Prologue,” episode 670, This American Life, March 15, 2019, www.thisamericanlife.org/670/transcript.

66

Детант, или разрядка международной напряжённости.

67

Роджер Стоун – американский политический консультант и лоббист. Известен работой в пользу кандидатов от Республиканской партии.

68

Carolyn Miller, “Genre as Social Action,” Quarterly Journal of Speech 70 (1984): 151–167.

69

Древнегреческого философа Сократа обвинили в том, что он не чтит богов, которых чтят Афины, а призывает молодёжь пересмотреть старые устои и искать новую истину, и приговорили к казни.

70

Пу́литцеровская премия – одна из наиболее престижных наград США в области литературы, журналистики, музыки и театра, ежегодно присуждаемая попечителями Колумбийского университета в Нью-Йорке. Размер премии составляет 15 тысяч долларов США.

71

David Broockman and Joshua Kalla, “The Manifold Effects of Partisan Media on Viewers’ Beliefs and Attitudes: A Field Experiment with Fox News Viewers,” OSF Preprints, April 1, 2022, doi:10.31219/osf.io/jrw26.

72

Miller, “Genre.”

73

Выделения мои.

74

Rosamond Kent Sprague, ed., The Older Sophists (Columbia: University of South Carolina Press, 1972), 66.

75

Sprague, The Older Sophists, 60.

76

Sprague, 48.

77

В Древней Греции доносчик, клеветник, шантажист.

78

Sprague, 33–34.

79

Farrar & Ball, LLP, “Breaking News: Watch Alex Jones Video Deposition,” News & Blog, March 29, 2019, http://fbtrial.com/breaking-news-watch-alex-jones-video-deposition/.

80

Elizabeth Williamson, “Sandy Hook Parents to Testify Against Alex Jones, and a Culture of Lies,” New York Times, July 25, 2022.

81

Charles H. Kahn, The Art and Thought of Heraclitus (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1979), 165–166.

82

Kenneth Burke, A Grammar of Motives (Berkeley: University of California Press, 1969), xvii.

83

Kenneth Burke, A Rhetoric of Motives (Berkeley: University of California Press, 1950), 172.

84

Бритни Спирс (род. в 1981 г.) – американская поп-певица, актриса, автор песен, обладательница премии «Грэмми». По итогам 2018 г. вошла в рейтинг самых высокооплачиваемых певиц мира, опубликованный журналом Forbes, с доходом более 30 млн долларов. В 2022 г. певица заключила контракт на мемуары на сумму 15 млн долларов США, вышедшие годом позже. Ассортимент коммерческих предложений и продуктов Бритни Спирс также включает в себя косметические средства и парфюмерию, видеоигры и одежду. В 2008 г. Бритни Спирс была госпитализирована в психиатрическое отделение медицинского центра в Лос-Анджелесе. Она была признана временно недееспособной, и решением суда опекуном был назначен её отец, Джеймс Спирс. В 2021 г. суд прекратил опеку отца над певицей.

85

Kenneth Burke, Language as Symbolic Action (Berkeley: University of California Press, 1966), 45.

86

Свидетельство о рождении является главным документом, подтверждающим гражданство США. На протяжении дальнейшей жизни оно позволяет оформить другие документы, в том числе паспорт. Сразу после родов, пока мать и ребёнок ещё находятся в больнице (любого штата), родителям дают анкету, в которую они вносят данные о себе и ребёнке. Оригинал анкеты остаётся в больнице и через несколько дней сертификат о рождении либо доставляется по почте, либо его можно забрать самостоятельно в местном отделении департамента здравоохранения и социального обеспечения.

87

Nathan Goulding, “PDF Layers in Obama’s Birth Certificate,” National Review, April 27, 2011, www.nationalreview.com/corner/pdf-layers-obamas-birth-certificate-nathan-goulding/.

88

Биртеризм – идея о том, что Барак Обама родился в Кении и поэтому незаконно занимал пост президента США.

89

Burke, Grammar, 317.

90

Burke, Grammar, xv.

91

Lester Holt, moderator (NBC News), “September 26, 2016 Debate Transcript,” Presidential Debate at Hofstra University, Hempstead, New York, The Commission on Presidential Debates, www.debates.org/voter-education/debate-transcripts/september-26-2016-debate-transcript/.

92

Michelle Obama, Becoming (New York: Crown, 2018), 352–353.

93

Собирательное название, предложенное американским журналистом Томом Брокау, в отношении поколения американцев, которые воспитывались во времена Великой депрессии и затем участвовали в боях Второй мировой войны либо трудились в тылу во имя общей победы. К великому поколению относятся люди, рождённые в 1900–1927 гг.

94

Исполнительный офис президента США – государственная структура, которая подчиняется президенту США и включает его помощников и советников, а также административно-технический персонал различного уровня.

95

William Shakespeare, “Sonnet 18: Shall I compare thee to a summer’s day?” Poetry Foundation, www.poetryfoundation.org/poems/45087/sonnet-18-shall-i- compare-thee-to-a-summers-day.

96

Aristotle, On Rhetoric: A Theory of Civic Discourse, trans. George A. Kennedy (New York: Oxford University Press, 2007), 3.10–11.

97

Сравню ли я тебя с весенним днём? / Нет, ты милее длительной красою: / Злой вихрь играет нежным лепестком, / Весна проходит краткой полосою. / Светило дня то шлёт чрезмерный зной, / То вдруг скрывается за тучей мрачной… / Нет красоты, что, строгой чередой / Иль случаем, не стала бы невзрачной. / Твоя ж весна не ведает теней, / И вечный блеск ее не увядает. / Нет, даже смерть бессильна перед ней! / На все века твой образ просияет. / Пока есть в людях чувства и мечты, / Живёт мой стих, а вместе с ним и ты! (Перевод М.И. Чайковского.)

98

George Lakoff and Mark Johnson, Metaphors We Live By (Chicago: University of Chicago Press, 1980). Many of the examples of metaphor in this chapter come from Lakoff and Johnson.

99

Ann Coulter, “Amazing New Breakthrough to Prevent Mass Shootings,” Breitbart News, February 21, 2018, www.breitbart.com/politics/2018/02/21/ann-coulter-amazing-new-breakthrough-reduce-mass-shootings/. Emphasis mine.

100

The White House, “Members of the Coronavirus Task Force Hold a Press Briefing,” US Department of State, YouTube video, 3:14:18, April 21, 2020, www.youtube.com/watch?v=nvgKwW8RVuc.

101

John Wagner and Brady Dennis, “Trump Wants U.S. Economy ‘Opened Up and Raring to Go’ by Easter,” Washington Post, March 24, 2020.

102

Christina Wilkie, “Dr. Fauci Reportedly to Testify Reopening Too Early Risks ‘Needless Suffering and Death’ from Coronavirus,” CNBC, May 12, 2020.

103

Richard Nixon, “Public Enemy Number One: A Pragmatic Approach to America’s Drug Problem,” press conference, Richard Nixon Foundation, June 17, 1971, www.nixonfoundation.org/2016/06/26404/.

104

Согласно данным веб-сайта Jail Data Initiative, который публикует статистику арестов и тюремных заключений в США, в 29 % тюрем страны количество чернокожих заключённых в четыре раза превышает общую численность чернокожего населения, проживающего в данной местности.

105

Global Commission on Drug Policy, War on Drugs: Report of the Global Commission on Drug Policy, June 2011, www.globalcommissionondrugs.org.

106

Террористические акты 11 сентября 2001 г. – серия из четырёх террористических актов-самоубийств, совершённых в США членами террористической организации «Аль-Каида» (признана в РФ террористической, её деятельность запрещена на территории РФ). Четыре группы террористов захватили четыре рейсовых пассажирских самолёта. Захватчики направили два лайнера в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Третий самолёт был направлен в здание Пентагона, расположенное недалеко от Вашингтона. Пассажиры и команда четвёртого авиалайнера попытались перехватить управление самолётом у террористов, самолёт упал в поле в штате Пенсильвания. Помимо 19 террористов, в результате атак погибли 2977 человек, ещё 24 пропали без вести.

107

George W. Bush, “Remarks by the President Upon Arrival,” press conference, The White House, September 16, 2001, https://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2001/09/20010916-2.html. Emphasis mine.

108

Имеется в виду атака воздушных и подводных сил японского флота на военно-морскую базу США в Пёрл-Харборе на Гавайских островах. Атака произошла воскресным утром 7 декабря 1941 г. и стала поводом к вступлению США во Вторую мировую войну.

109

George W. Bush, “President Bush Addresses the Nation,” address to a joint session of Congress, Washington Post, September 20, 2001, www.washingtonpost.com/wp-srv/nation/specials/attacked/transcripts/bushaddress_092001.html. Emphasis mine.

110

«Аль-Каида» осуществила взрывы посольств США в столицах Кении и Танзании в 1998 г., в результате которых погибли 264 человека, после чего приобрела статус террористической организации № 1 в мире.

111

Bernie Sanders, “Senator Bernie Sanders Has Bad News About Climate Change,” The Tonight Show with Jimmy Fallon, YouTube video, 0:30, November 27, 2019, https://youtu.be/FDWAEKQ0KkU. Emphasis mine.

112

On the campaign trail in New Hampshire: Elizabeth Warren, “Elizabeth Warren on How We Confront Climate Change,” YouTube video, 2:51, 2020, www.youtube.com/watch?v=bs7zTNbMGAI&t=5s. Emphasis mine.

113

Pete Buttigieg, “Pete Buttigieg Says Fighting Climate Could Be ‘More Challenging Than’ Winning World War II,” CNN Presidential Town Hall, YouTube video, 1:44, September 2020, posted by dceazminer, https://youtu.be/YzDT2BoO1io. Emphasis mine.

114

Релятивизм – философская теория, провозглашающая, что не существует абсолютной истины, а есть только истина для конкретного человека, культуры или времени или и того и другого. Радикальный релятивизм – наиболее крайний тип релятивизма.

115

Diogenes Laertius, Lives of Eminent Philosophers (Cambridge, MA: Loeb Classical Library, 2000), 4.49.

116

Thucydides, The Peloponnesian War, trans. Walter Blanco (New York: Norton, 1998), 2.65.

117

Thucydides, The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the Peloponnesian War, ed. Robert B. Strassler (New York: Touchstone Books, 1996), 2.60. Translation adjusted.

118

Thucydides, The Peloponnesian War, 6.12.

119

Thucydides, The Peloponnesian War, 6.16. Translation adjusted. (OK, Alcibiades doesn’t technically use the term losers but “those who are badly off” – but that was basically his point!)

120

Thucydides, The Peloponnesian War, 6.31.

121

Jonathan Swan and Andrew Solender, “Tucker Carlson-Fueled Republicans to Drop Tough-on-Russia Stance,” Axios, January 27, 2022; and Barack Obama, “Remarks by the President on Election Night,” November 7, 2012.

122

Ferdinand de Saussure, Course in General Linguistics (London: Bloomsbury, 2013), 83.

123

Sarasota County Schools, “School Board Meeting,” YouTube video, 3:16:04, July 13, 2021, www.youtube.com/watch?v=xRs_e36tRa0. Direct quotations are italicized.

124

Редлайнинг (дословно с английского «красная линия») – это дискриминационная практика отказа в предоставлении финансовых услуг районам по признаку расы и этнической принадлежности. В 1934 г. начали действовать правила ипотечного кредитования, включающие учёт благоприятности района с помощью «карт безопасности жилья». На этих картах лучшие районы отмечались зелёным цветом, что означало высокую доступность ипотеки и прочих кредитов для переселяющихся туда людей (в основном белых) или тех, кто уже там живёт. Районы чуть хуже обозначались синим и жёлтым цветом. Неблагоприятные районы помечались красным. Для людей, проживающих в красных районах, а это были преимущественно афроамериканцы, были недоступны кредиты под залог имущества и ипотечные кредиты. Также ипотека не предоставлялась для покупки квартир в этих районах. Это привело к бедственному положению населения, проживающего в этих районах. В 1977 г. данная практика была запрещена, однако неофициально она сохраняется в США по сей день.

125

Michael Calvin McGee, “The ‘Ideograph’: A Link Between Rhetoric and Ideology,” Quarterly Journal of Speech 66 (1980): 1–16.

126

Авраам Линкольн – 16-й президент США (1861–1865). Линкольн стал центральной фигурой в сознании американского народа, предотвратил распад Соединённых Штатов и внёс значительный вклад в становление американской нации и отмену рабства как основного препятствия для нормального развития страны. Основная цель демократии, по мнению Линкольна, заключалась в следующем: это «правительство, созданное народом, из народа и для народа».

127

Элизабет Уоррен – американский политик, сенатор от Массачусетса с 2013 г. и член Демократической партии.

128

Dartunorro Clark, “Warren Was Asked About Faith and Gay Marriage. Her Response Went Viral,” NBC News, October 11, 2019, www.nbcnews.com/politics/politics-news/warren-was-asked-about-faith-gay-marriage-her-response-went-n1065076.

129

25 мая 2020 г. афроамериканец Джордж Флойд, который до этого по меньшей мере пять раз сидел в тюрьме, был арестован в городе Миннеаполис за то, что якобы использовал поддельные деньги для покупки сигарет. Во время ареста белый полицейский Дерек Шовин прижал Флойда к асфальту, надавив коленом на его шею и спину, и продержал его так почти 8 минут, в течение которых он погиб от удушья. События этого ареста привели к международным протестам движения Black Lives Matter (англ. «Жизни чёрных имеют значение»), призывам к сокращению финансирования полиции и реформам законодательства для устранения расового неравенства.

130

Candace Owens, “I Do Not Support George Floyd,” Facebook, June 3, 2020, www.facebook.com/watchlive/?ref=watch_permalink&v=273957870461345.

131

David Marchese, “Jon Stewart Is Back to Weigh In,” New York Times, June 15, 2020.

132

Thucydides, The Peloponnesian War, trans. Walter Blanco (New York: Norton, 1998), 2.65.

133

Xenophon, The Landmark Xenophon’s Hellenika, trans. John Marincola, ed. Robert B. Strassler (New York: Anchor, 2009), 1.4.17.

134

Xenophon, Memorabilia, trans. E.C. Marchant and O.J. Todd (Cambridge, MA: Loeb Classical Library, 2013), 1.2.31.

135

Plutarch, Lives IV: Alcibiades, trans. Bernadotte Perrin (Cambridge, MA: Loeb Classical Library, 1916), 38.1.

136

Plutarch, Alcibiades, 34.6.

137

Thucydides, The Landmark Thucydides, 2.65.

138

Жители города Эгеста, древнего города на северном берегу Сицилии.

139

Thucydides, The Peloponnesian War, trans. Walter Blanco (New York: Norton, 1998), 6.8.

140

Thucydides, The Peloponnesian War, 6.24.

141

Thucydides, 6.30–31.

142

Plutarch, Lives IV: Alcibiades, trans. Bernadotte Perrin (Cambridge, MA: Loeb Classical Library, 1916), 38.1.

143

Xenophon, The Landmark Xenophon’s Hellenika, trans. John Marincola, ed. Robert B. Strassler (New York: Anchor, 2010), 6.3.3.

144

Марафонская битва – одно из крупнейших сухопутных сражений греко-персидских войн, состоявшееся 12 сентября 490 г. до н. э. неподалёку от греческого города Марафон, приблизительно в 42 километрах от Афин.

145

Lysias, Lysias, trans. W.R. M. Lamb (Cambridge, MA: Loeb Classical Library, 1930), 19.48.

146

Xenophon, Hellenika, 6.3.4–6.

147

Софист дословно на греческом означает «умелец, изобретатель, мудрец, знаток, мастер, художник, создатель».

148

Plato, Protagoras, trans. Adam Beresford (New York: Penguin, 2005), 318e.

149

Plato, Protagoras, 318a.

150

Plato, 309d.

151

Супербоул – название финальной игры за звание чемпиона Национальной футбольной лиги США. В перерыве между первой и второй половинами игры, во время большого перерыва, традиционно проходит шоу с участием звёзд рок- и поп-музыки.

152

Plato, 315a – b.

153

Plato, 317a.

154

Plato, Gorgias, trans. Robin Waterfield (Oxford: Oxford University Press, 1994), 456e–457c.

155

О детях, кому посчастливилось родиться в богатой семье, кто с рождения имел больше возможностей, говорили «родился с серебряной ложкой во рту».

156

В 1944 г. президент США Франклин Рузвельт подписал закон под названием G.I. Bill, который определял льготы для вернувшихся с фронта участников Второй мировой войны на обучение в колледжах или университетах или какую-либо другую учебную программу.

157

Rick Perry, Fed Up! Our Fight to Save America (New York: Little Brown, 2010), 37.

158

Marsha Blackburn, “Blackburn on Spending Cuts and Saving the American Light Bulb,” “Varney & Co.,” Fox News Business, YouTube video, 3:39, December 16, 2011, www.youtube.com/watch?v=cHbD5hxRMrg.

159

Mike Stenhouse on the “Helen Glover Show,” WHJJ, 920 AM radio, Providence, Rhode Island, June 13, 2011, https://newsradiori.iheart.com/.

160

Nicolas Loris, “Government’s Light Bulb Ban Is Just Plain Destructive,” Heritage Foundation, September 23, 2010, www.heritage.org/environment/report/governments-light-bulb-ban-just-plain-destructive.

161

Nicolas Loris, “Let There Be Lightbulb Choice,” Heritage Foundation, February 2, 2011. www.heritage.org/environment/commentary/let-there-be-light-bulb-choice.

162

Chaïm Perelman and Lucie Olbrechts-Tyteca, The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation (Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 1969).

163

Loris, “Let There Be Lightbulb Choice.”

164

John Schwartz, “Trump Blocks Energy Efficiency Rule for Lightbulbs,” New York Times, December 20, 2019, www.nytimes.com/2019/12/20/climate/trump-light-bulb-rollback.html.

165

Schwartz, “Trump Blocks Energy Efficiency”; and PolitFact, “The Democrats have already voted to ban our conventional light bulbs… in favor of dangerous fluorescent light bulbs,” AmeriPAC fundraising letter, May 16, 2011, www.politifact.com/factchecks/2011/may/20/ameripacconservative-pac-claims-democrats-banned-incandesc/.

166

Александрия Окасио-Кортес – американский политик, общественная активистка, член палаты представителей США с 2019 г. Состоит в Демократической партии и является сторонницей демократического социализма.

167

Кэти Вильямс – общественная активистка, убеждённая республиканка.

168

Roger Cohen, “As Final Vote Nears in France, Debate Over Islam and Head Scarves,” New York Times, April 17, 2022, www.nytimes.com/2022/04/17/world/europe/france-islam-le-pen-head-scarf.html.

169

Perelman and Olbrechts-Tyteca, New Rhetoric, 82.

170

Продукты длительного хранения на случай непредвиденных обстоятельств и чрезвычайных ситуаций длительностью до 72 часов, выпускающиеся под брендом Patriot Pantry (дословно с английского «кладовая для продуктов» или «запас продуктов патриота»).

171

Дословно с английского «мои припасы патриота».

172

My Patriot Supply, “Our Survival – What Many Prepare For,” YouTube video, 2:00, no date, www.youtube.com/watch?v=IC4mUnAt53U.

173

Aristotle, On Rhetoric: A Theory of Civic Discourse, trans. George A. Kennedy (New York: Oxford University Press, 2007), 2.2.11.

174

Aristotle, On Rhetoric, 2.5.1.

175

Aristotle, 2.2.2.

176

Aristotle, 2.5.2.

177

Aristotle, 2.9–10.

178

George F. Koob, “The Dark Side of Emotion: The Addiction Perspective,” European Journal of Pharmacology 753 (April 2015): 73–87; and Patrick B. Wood, “Role of Central Dopamine in Pain and Analgesia,” Expert Review of Neurotherapy 8, no. 5 (2008): 781–797.

179

The term Aristotle actually uses is energeia, which comes from the same root and means “actualization” more broadly. But the term that came to be associated with this rhetorical effect is enargeia.

180

Aristotle, On Rhetoric: A Theory of Civic Discourse, trans. George A. Kennedy (New York: Oxford University Press, 2007), 3.11.

181

Stephani Sutherland, “When We Read, We Recognize Words as Pictures and Hear Them Spoken Aloud,” Scientific American, July 1, 2015.

182

Аго́ра и агора́ – рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских собраний. Очень часто агора являлась административным и экономическим центром города.

183

Трире́ма, или трие́ра, – класс боевых кораблей, использовавшихся античными цивилизациями Средиземноморья. Традиционная триера имела 37 метров в длину и 5,5 метра в ширину, несла 170 гребных вёсел и 200 человек экипажа.

184

Chaïm Perelman, The Realm of Rhetoric (Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 2005).

185

John Oliver, “Multilevel, Marketing,” Last Week Tonight with John Oliver, YouTube video, 32:28, November 7, 2016, www.youtube.com/watch?v=s6MwGeOm8iI.

186

Jon M. Taylor, The Case (for and) Against Multi-level Marketing, Consumer Awareness Institute, 2011, www.ftc.gov/sites/default/files/documents/public_comments/trade-regulation-rule-disclosure-requirements-and-prohibitions-concerning-business-opportunities-ftc.r511993-00017%C2%A0/00017-57317.pdf.

187

Plutarch, Lives III: Pericles, trans. Bernadotte Perrin (Cambridge, MA: Loeb Classical Library, 1916), 24.1.

188

Plutarch, Lives III.

189

Cicero, De inventione, in The Rhetorical Tradition, 3rd ed. (New York: Macmillan, 2020), 1.52.

190

Cicero, De inventione.

191

Hesiod, Works and Days, trans. Glenn W. Most (Cambridge, MA: Loeb Classical Library, 2018), 11–26.

192

Debra Hawhee, Bodily Arts: Rhetoric and Athletics in Ancient Greece (Austin: University of Texas Press, 2004).

193

Hannah Arendt, Love and Saint Augustine (Chicago: Chicago University Press, 1996), 7.

194

Hannah Arendt, The Human Condition, 2nd ed. (Chicago: Chicago University Press, 2018), 186–187.

195

6 января 2021 г. толпа протестующих, поддерживавших попытки Дональда Трампа отменить результат президентских выборов 2020 г., в которых он проиграл, захватила Капитолий – местопребывание Конгресса США – в целях прервать официальное оформление победы Джо Байдена. Протестующие на несколько часов заняли части здания. В результате штурма погибли пять человек, более сотни полицейских получили ранения, более тысячи протестующих были арестованы.

196

Марш «Объединённых правых» – политическая акция крайне правых, прошедшая 11 и 12 августа 2017 г. в городе Шарлотсвилл. Поводом для неё послужило решение городских властей демонтировать памятник генералу армии Конфедеративных Штатов Америки Роберту Ли. Некоторые из протестующих выкрикивали расистские и антисемитские слоганы, несли огнестрельное оружие, флаги Конфедерации, свастики, исламофобские плакаты и символику президентской кампании Дональда Трампа. Марш закончился столкновениями ультраправых с полицией и политическими противниками, также был совершён умышленный наезд автомобиля на толпу антифашистов. В ходе беспорядков погиб один и были ранены 38 человек.

197

Chaïm Perelman and Lucie Olbrechts-Tyteca, The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation (Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 1969), 55.

198

Cicero, De inventione, 1.8.

199

«Роу против Уэйда» – решение Верховного суда США о законности абортов, принятое в январе 1973 г. В иске фигурировал псевдоним истца, от имени которого адвокаты подали иск против штата Техас, – Джейн Роу, а ответчиком выступил окружной прокурор Генри Уэйд. Ко времени дела законы штата Техас позволяли прерывать беременность только в случае изнасилования и инцеста, но не по желанию женщины. Суд постановил, что женщина имеет право прервать беременность по собственному желанию, пока плод не станет жизнеспособным, то есть будет способен существовать вне материнского организма, в том числе при медицинской поддержке. Сроком достижения жизнеспособности считались 7 месяцев (28 недель).

В июне 2022 г. Верховный суд США постановил, что Конституция США не предусматривает права на аборт и штаты вправе регулировать эту сферу самостоятельно, и отменил действие решения по делу «Роу против Уэйда».

200

1 сентября 2021 г. в штате Техас вступил в силу закон, запрещающий аборты после шестой недели (закон о сердцебиении), без исключений на случаи инцеста и изнасилования.

201

Washington Post staff, “Red Flags: The Troubled Path of Accused Parkland Shooter Nikolas Cruz,” Washington Post, March 10, 2018, www.washingtonpost.com/graphics/2018/national/timeline-parkland-shooter-nikolas-cruz/.

202

В старшей школе Марджори Стоунман Дуглас 14 февраля 2018 г. произошло массовое убийство, в результате которого погибли 17 человек (14 студентов и 3 сотрудника школы) и ещё 17 были ранены. По количеству погибших этот случай занимает первое место среди массовых убийств в средних школах США. Второго ноября 2022 г. Николас Круз был приговорён к 34 пожизненным срокам без возможности условно-досрочного освобождения.

203

Вторая поправка гласит: поскольку хорошо организованное ополчение необходимо для безопасности свободного государства, право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться. Поправка вступила в силу 15 декабря 1791 г.

204

Jake Tapper, “Stoneman Students’ Questions to Lawmakers and the NRA at the CNN Town Hall,” CNN, February 22, 2018, www.cnn.com.

205

13 сентября 1994 г. президент США Бил Клинтон подписал федеральный акт о запрете производства штурмового (то есть подпадающего под определение «полуавтоматического и многозарядного») огнестрельного оружия для гражданского применения, действие которого распространялось на следующие 10 лет.

206

J. Baxter Oliphant, “Bipartisan Support for Some Gun Proposals, Stark Partisan Divisions on Many Others,” Pew Research Center, June 23, 2017, www.pewresearch.org/short-reads/2017/06/23/bipartisan-support-for-some-gun-proposals-stark-partisan-divisions-on-many-others/.

207

Как бы ни старалась, я не могу сделать эту часть книги актуальной. В каждый момент работы над книгой количество массовых расстрелов неуклонно росло. Только на прошлой неделе произошло двадцать новых массовых убийств. Если у вас достаточно присутствия духа, вы можете отслеживать историю нескончаемого насилия с применением огнестрельного оружия в США на этом сайте: Gun Violence Archives, “Mass Shootings in 2023,” www.gunviolencearchive.org/reports/mass-shooting.

208

Например, P.S. Appelbaum, “Violence and Mental Disorders: Data and Public Policy,” American Journal of Psychiatry 163 (2006): 1319–1321; и Jonathan M. Metzi and Kenneth T. MacLeish, “Mental Illness, Mass Shootings, and the Politics of American Firearms,” American Journal of Public Health 105 (2015): 240–249.

209

Например, C. DiMaggio et al., “Changes in US Mass Shooting Deaths Associated with the 1994–2004 Federal Assault Weapons Ban: Analysis of Open Source Data,” Journal of Trauma and Acute Care Surgery 86 (2019): 11–19; Mark Gius, “The Impact of State and Federal Assault Weapons Bans on Public Mass Shootings,” Applied Economics Letters 22 (2015): 281–284; и Centers for Disease Control and Prevention, “Assault or Homicide,” National Center for Health Statistics, www.cdc.gov/nchs/fastats/homicide.htm.

210

Слово «политика» произошло от греческого , то есть город, государство.

211

Cicero, De inventione, 1.53.

212

Plato, Republic, trans. Robin Waterfield (Oxford, UK: Oxford University Press, 1994), 514a–518b.

213

В США «культурная война» означает конфликт между консерваторами и либералами. Очередной виток культурной войны пришёлся на 1990-е гг.

214

Søren Kierkegaard, Fear and Trembling, trans. Alastair Hannay (London: Penguin, 1985).

215

Eliot R. Smith, Diane M. Mackie, and Heather M. Claypool, Social Psychology, 4th ed. (New York: Psychology Press, 2015).

216

Reid Hastie and Cass R. Sunstein, “Polarization: One Reason Groups Fail,” Chicago Booth Review, Spring 2015.

217

Джордан Питерсон – канадский клинический психолог, профессор психологии в Университете Торонто, писатель, автор YouTube-каналов. Питерсона описывают как одного из самых влиятельных и неоднозначных медийных интеллектуалов в англоязычном мире. Он известен громкими заявлениями на политическую тематику в духе ультраправого, белонационалистического движения.

218

Pew Research Center, “A Wider Ideological Gap Between More and Less Educated Adults,” April 26, 2016, www.pewresearch.org/politics/2016/04/26/a-wider-ideological-gap-between-more-and-less-educated-adults/#interactive.

219

Aristotle, On Rhetoric: A Theory of Civic Discourse, trans. George A. Kennedy (New York: Oxford University Press, 2007), 1.1.14.

220

Nancy Colier, “Negative Thinking: A Dangerous Addiction,” Psychology Today, April 15, 2019.

221

René Descartes, The Discourse on Method, trans. Donald A. Cress (Indianapolis: Hackett, 1998).

222

Carolyn Miller, “Genre as Social Action,” Quarterly Journal of Speech 70 (1984): 151–167.

223

Это определение слова «нужда» дано Ллойдом Битцером в работе “The Rhetorical Situation,” Philosophy and Rhetoric 1, no. 1 (1968): 1–14.

224

Это определение слова «нужда» дано Ричардом Ватцем в работе “The Myth of the Rhetorical Situation,” Philosophy and Rhetoric 6 (1973): 154–157.

225

Президент США Рональд Рейган во время выступления на площади перед Бранденбургскими воротами в Берлине 12 июня 1987 г. обратился к генсеку Михаилу Горбачёву с призывом демонтировать Берлинскую стену, которая была снесена два с половиной года спустя.

226

Отсылка к книге Джоан Роулинг о мальчике-волшебнике Гарри Поттере.

227

Сквиб – человек, рождённый в семье волшебников, но лишённый магических способностей. Из серии книг о Гарри Поттере.

228

Магл – это человек, лишённый магических способностей и не родившийся в семье волшебников. Из серии книг о Гарри Поттере.

229

«Дайте мне Свободу или дайте мне Смерть!» – фраза американского государственного деятеля, юриста, активного борца за независимость американских колоний Патрика Генри (1736–1799), произнесённая перед началом американской Войны за независимость (1770-е гг.).

Президент Авраам Линкольн произнёс свою знаменитую речь 19 ноября 1863 г. при открытии Национального солдатского кладбища в посёлке Геттисберг штата Пенсильвания, где за четыре с половиной месяца до этого произошла решающая битва, закончившаяся победой армии Севера над конфедератами. В речи затрагивались национально значимые темы: борьба за сохранение Соединённых Штатов, сопровождаемая «возрождением свободы», призванным даровать истинное равноправие всем гражданам и сохранить союз штатов как единое государство, в котором все граждане будут равны.

230

Теория коммуникаций, разработанная американским философом, критиком риторики и теоретиком коммуникации Кеннетом Бёрком как метод анализа человеческих отношений и мотивации.

Content

Робин Римз
Искусство обмана в современном мире. Риторика влияния

Моё детство в Библейском поясе

Глава 1. Сказка о двух правдах

Что есть правда?

Правда или победа?

Правда и импровизация

Глава 2. Факты и язык

Как опровергать реальность

Факты и СМИ

Путаница в жанрах

Глава 3. Как риторика формирует реальность

Расскажите мне историю

Божественное слово «Fмерика»

Рассматриваем одно явление через призму другого

Америка = бизнес?

Бой военным метафорам

Глава 4. Глубинная идеология

Микрофон в руках разгневанных родителей

Американская идеология

Как работают аргументы

Глава 5. Бедненькие богатенькие бедняки

Ценности, лежащие в основе неверных решений

Как используют наши эмоции

Глава 6. Как правильно не соглашаться

О важности разногласий

В спорах важно задавать вопросы

Споры об огнестрельном оружии

Заключение

Как думать риторически

Шпаргалка для того, кто хочет думать риторически

Глоссарий

Благодарности

Об авторе

Примечания