Джо Спейн

Она исчезла последней

Незабвенному Томми

© Н. Б. Буравова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Пролог

Коппе, Финляндия, 1 ноября 2019 года

Сначала добела раскаленная боль.

Нет сил думать. Нет сил сопротивляться.

Ледяная вода парализует все мышцы.

Тело превращается в одну отчаянную мольбу: пусть все скорее закончится.

Вынести это и выжить невозможно.

Но в тот момент, когда ей кажется, что она вот-вот умрет от мучительной рези и жалящего колотья, иглы отступают, сменяясь глубинной болью, поскольку клетки тела пытаются приспособиться к ужасающе низкой температуре.

Поверхность. Нужно выбраться на поверхность. Эта мысль вытесняет все остальное.

Вместо страха, отрицания, непонимания в действие вступает инстинкт самосохранения.

Ноги брыкаются, руки шарят вокруг в поисках той дыры, в которую она свалилась, того пролома во льду.

Вверх, вверх, наконец, голова выныривает из воды, и рот судорожно глотает воздух.

Кислород, внезапно хлынувший в легкие, вызывает выплеск адреналина, и теперь она знает, что делать.

Раз. Перебороть изнурительную дрожь, которая может снова загнать ее под воду.

Два. Выбраться из воды и выползти на лед.

Три. Доползти до твердой земли.

Ей повезло; это стремление прочно зафиксировалось в глубинах мозга.

Некоторые, оказавшись в ледяной ловушке, так и не находят выхода. Последнее, что они видят, – пелена непроницаемого льда, проблеск света на другой стороне. Но она это уже проходила. По крайней мере, у нее есть шанс.

Рука выбрасывается на замерзшую поверхность, туда, где лед не растрескался, и растопыривается пальцами, как страховочный якорь.

Она видит фигуру и помнит, кто это. Зовет на помощь. Во всяком случае, так ей кажется. Рот открывается, но звука нет. А сказать нужно так много.

«Ты ошибаешься. Это не имеет значения. Я никому не скажу».

Человек просто наблюдает. Не пытается прийти на помощь. И потом просто уходит.

Женщина в озере видит малиновые брызги на белом снегу, покрывающем лед, на толстом слое снега, который и заманил ее на самую тонкую, самую опасную часть озерного льда. Красное на белом фоне мучительно красиво, и она почти забывает, что ведь это ее кровь пролилась там. Что рваный след, тянущийся к разбитому льду, остался, должно быть, после того, как она пыталась убежать в безопасное место, а из открытой раны текла кровь.

Ее рука тянется и скользит, тянется и скользит, но ухватиться не за что.

Женщина пытается кричать, но ничего не получается. Стук в голове и колотье ледяной воды украли ее голос.

Да и кто здесь услышит?

Она одна, в западне замерзшего озера, а на мили вокруг лишь березы, лесные звери да сплошное белое безмолвие.

Она не идеальна. Она делала много глупостей. Совершила немало поступков, о которых сожалеет.

Но такого она не заслуживает.

Не предвидела даже в самых жутких кошмарах.

Еще очень со многими хотелось бы поговорить в последний раз. И очень многим сказать, как она их любит, хоть и скупилась на ласковые слова.

Она еще думает, что все будет хорошо. Ведь не может не быть. Не с такими молодыми. Она не может вот так просто умереть. Кто-нибудь найдет ее и спасет.

Тело начинает неметь. Сознание уплывает. Скребущая рука замирает.

Последнее, что она видит перед тем, как ее поглотит ледяная вода, – новый снегопад.

Он завораживает своей красотой.

Нежные, ласковые кристаллики падают ей на лицо. Падают… падают.

И падают.

Лондон, Англия, середина декабря 2019 года

– Твоя первая ошибка, Александр, заключалась в том, что на обед ты повел их в мясной ресторан. Этим ублюдкам не нужны стейк и эль, даже если в вашем хипстерском заведении чипсы подают в алюминиевой корзинке, а стол сделан из переработанного дерева, выросшего в лондонском Тауэре. Им нужен обед в стиле Людовика XIV: портвейн за 400 фунтов бутылка, садовые овсянки [1], которых едят, накрывшись белой салфеткой, ромовая баба, пропитанная арманьяком.

Тут Чарли замолкает, чтобы проглотить горку осетровой икры и запить ее хорошим глотком «Скримин-Игл» [2]. Молчит и Алекс.

– К счастью для тебя, менеджер проекта позвонил мне. И я повел их в Коннахт на «ужин с поваром». Гробаный стейк. Впрочем, ты же дилетант. А мы хотим, чтобы, получив контракт, они остались с нами. Ведь лоббисты им будут нужны круглый год.

Чарли с такой силой хлопает Алекса по спине, что наверняка выбил бы из него то, чем он подавился – если бы он, конечно, подавился.

– Грёбаный стейк, Чарли, – тихо поправляет Алекс. – Грёбаный, «ё», а не «о».

– А я так и сказал.

– И это был выдержанный стейк на косточке.

– Несвежий стейк. Твою ж мать.

– Для Кэссиди будет большой удачей получить этот контракт, Чарли, – говорит Алекс. – Я бросил на это все силы, но правительство еще не решило, что делать с портами, и не может позволить себе технологии, которые эти ребята хотят продать.

– Ну, ведь что-то делать все равно придется, дабы не пускать нищебродов. Такова воля народа. А премьер-министр должен объявить, как будет работать таможня после Брекзита. И тогда почему бы не Кэссиди? Бесконтактный таможенный контроль – это же мечта. Эти братья просто чертовы гении какие-то.

– Думаю, бюджета премьер-министра хватит только на картонные вывески и черные маркеры, – возражает Алекс.

– Значит, нужно больше смазки, ты, непонятливый засранец, – огрызается Чарли и резко встает, чтобы найти Серену, администратора.

Алекс выливает остатки вина себе в бокал и осматривает коллег по работе – сто двадцать человек, собравшихся в большом, тускло освещенном подвальном помещении «Смоковницы». Это ежегодная рождественская вечеринка «Томпсон, Мэйл энд Синклер», или TM&S, для тех, кто не хочет лишний раз утруждаться. Единственная уступка, которую в безупречно выдержанном в национальном стиле ливанском ресторане сделали Рождеству, – центральное украшение столов: простые белые свечи, обвитые замысловатыми ягодными гирляндами. В зале по-прежнему пахнет экзотическим ароматом цеструма, или ночного жасмина; изысканно украшенные медные вазы-амфоры уютно устроились под традиционными арками, а пышные растения, скрывающиеся в углах, напоминают о лете в обрамленных кедрами садах.

Организатор мероприятия выбрал «Смоковницу» исключительно из-за популярности, а вовсе не ради праздничной атмосферы.

Вот же «гробаное» Рождество, думает Алекс.

Начиная работать в здании эпохи Регентства, где размещается TM&S, он полагал, что будет единственным, кто не прошел через Итон или Бейллиол [3]. И главным образом потому, что в офисе все говорили одинаково уныло растягивая слова, как это принято в высших классах. Он ошибся.

Взять хотя бы Кристиана в отделе контроля – парень из семьи рабочих из Лидса. А Аннабель из бухгалтерии выросла в заурядном пригороде Ньюкасла для среднего класса. Невелика разница с Эппл-Дейлом, деревней, где вырос Алекс. Однако Кристиан и Аннабель избавились даже от малейшей северной напевности в речи. В отличие от Алекса, над которым до сих пор безжалостно издеваются из-за его выговора. Его и прозвали «Нержавейкой» – в честь дара, который Йоркшир преподнес всему индустриальному миру, и потому, что Алекс не слишком эмоционален.

Чарли Миллс появился на свет в рабочей семье, обитавшей в многоквартирном доме лондонского Ист-Энда. Но умение, подобно хамелеону, приспособиться к любым условиям отлично служит и Чарли, и Кристиану, и Аннабель в деле, которым занимаются все трое.

В лоббировании.

В великом умении притворяться, будто знаешь все, чтобы убедить других, которые тоже только притворяются, будто знают, что делают, в том, что твой вариант – лучший.

Алекс отличный лоббист, ему и говор незачем подделывать. Он просто подделывает все остальное. Его сестра Вики однажды сказала, что он живое воплощение Дона Дрейпера из «Безумцев» [4].

Вики всегда умудрялась безошибочно формулировать самые тайные страхи Алекса.

В прошлом месяце Алекс работал в команде, пробивавшей контракт для частной страховой компании. Их работа заключалась в подтасовке кое-каких цифр, дабы убедить высокопоставленных чиновников в Министерстве здравоохранения, что койки в государственных больницах обходятся дороже, чем в частных.

Алекс, сын почтальона и учительницы сельской школы, провел презентацию гладко. И лишь он один видел, как с каждым словом из его тела утекает душа.

Сделку с дьяволом подписали, когда представители департамента, небрежно проглядев цифры, заявили, что искали именно такую статистику, дабы обосновать новое направление внутренней политики.

Потом будущие партнеры дружно пересмеивались и чокались чашками с кофе, которые развозили работники на минимальной зарплате.

Чарли возвращается с бутылкой еще более дорогого вина.

Хотя Алекс и не разделяет его склонности к мотовству, они с Чарли по-прежнему остаются лучшими друзьями. Он интересный человек. Первые шесть лет жизни Чарли провел с четырьмя братьями и сестрами в крошечной муниципальной квартирке, где семеро членов семьи теснились в трех крохотных спальнях. Его отец, человек предприимчивый в духе Дэла Боя [5] и Алана Шугара [6], сумел пройти путь сначала от водителя городского автобуса до водителя междугородного, а затем от владельца автобуса до владельца автобусного парка. Именно доходы отцовской колесной империи позволили Чарли поступить в дублинский Тринити-колледж, попасть в который было гораздо проще, чем в престижные английские университеты, но который все же слыл достаточно элитарным, чтобы рекрутеры из TM&S не обращали внимания на явное отсутствие голубых кровей.

Чарли ему по-прежнему симпатичен, несмотря на новообретенный снобизм.

Алексу нравится и Аннабель, но он терпеть не может Кристиана, который, по слухам, обманул одну из стажерок, пообещав обеспечить ей должность в штате. Только партнеры могут выбирать, кто из стажеров останется, и это редко зависит от того, хороши ли они в постели.

– Ты какой-то тихий сегодня, Александр, – замечает Чарли.

– Чарли, старина, ты же знаешь, я этого терпеть не могу, – отзывается Алекс. – В Содоме и Гоморре и то, наверное, веселились скромнее.

– Это твоя проблема, Алекс. А ты, видно, хочешь просто зарабатывать деньги. Не зная, как их потом потратить. Ладно, где собираешься провести Рождество?

Алекс берет вновь наполненный бокал и делает большой глоток.

– Дома, – говорит он.

– А твоя милашка-сестра приедет?

– Слушай, ты же видел только фотографии Вики, – недоумевает Алекс. – С чего вдруг так запал на нее?

– Зато, чувак, на этих фотографиях она – на пляже в Марокко, загорелая, в купальнике из двух ленточек, – мечтательно произносит Чарли. – А я всего лишь человек.

– Знаешь, если она и соизволит вернуться домой, я тебя к ней не подпущу. – Алекс крутит вино в бокале. – Хотя планы Вики мне все равно неведомы. Не разговаривал с ней несколько месяцев.

– Она приедет, не волнуйся, хотя бы для того, чтобы отвлечь внимание от тебя, – подкалывает Чарли, но думает уже о другом, точнее, о другой: о Серене, которая скользит мимо в обтягивающей белой блузке и короткой черной юбке, намереваясь продать одному из их безрассудных коллег еще одну бутылку безумно дорогого вина.

Алекс не хочет возвращаться в Эппл-Дейл на Рождество и уже несколько месяцев пытается придумать оправдание, но – вот же ирония судьбы – человек, который, по сути, зарабатывает на жизнь втиранием очков, не может придумать ничего достаточно правдоподобного, чтобы пустить пыль в глаза родителям. Не под силу ему и сказать: «Ребята, я все это время и сам себе-то с трудом смотрю в глаза, а уж за праздничной индейкой и ветчиной заглянуть в отцовские, чтобы увидеть там осуждение, мне, черт возьми, и вовсе невмоготу».

Он одновременно и опечален, и смирился, что для семьи Эвансов свет в окошке – это Вики. Двадцатишестилетняя Вики, которая только и достигла в жизни, что научилась не беременеть, пока болтается по свету, и звонит домой лишь для того, чтобы попросить у родных денег.

Зато у Алекса есть работа в большом городе и квартира в Марилебоне [7]. А еще он выплатил родительскую ипотеку.

И что с того, если однажды, когда ему было всего, черт возьми, шестнадцать, он совершил ошибку, едва понимая, зачем родился, не говоря уже о том, что надо думать о будущем?

Вот именно, что с того? Да только отец никогда не позволит ему забыть об одном: он взял да и ушел из отцовской империи и стал предателем.

Чарли до конца праздника все увивается за Сереной, но домой ее в конце концов увозит Алекс. Чарли Миллс – самоуверенный малый с кучей денег, но у Алекса денег не меньше, к тому же он на пять дюймов выше Чарли, весит килограммов на двадцать меньше, без залысин, да и вообще, как ни смотри, выглядит куда лучше.

Когда в полшестого утра звонит телефон, Алекс просыпается, думая, что это будильник. Он забыл, что сегодня суббота, не может вспомнить, почему на полу лежат черные кружевные трусики, а дождь так громко стучит в окно его квартиры на верхнем этаже, что утреннюю пробежку, пожалуй, можно и отложить.

Затем видит «Эд» на дисплее и отвечает на звонок.

– Папа?

– Алекс?

– Что случилось? – Алекс осторожно садится в постели.

Серена почти не шевелится. Без макияжа девушка так же красива, поэтому Алекс прощает ей тональный крем, размазанный по его шикарной белой атласной наволочке.

– Срочно приезжай домой, – говорит отец.

Алекс непонимающе моргает и напрягается.

– Что случилось? – спрашивает он. – Что-то с Вики?

Конечно, в первую очередь он думает о Вики. А как иначе? Так называемая работа сестрицы последние годы заключается в том, что она скачет с одного сомнительного курорта на другой. К тому же Вики, как, впрочем, и многие другие, считает автостоп приемлемым способом путешествовать на халяву, как будто с ней все эти кошмарные истории о самодеятельных походниках-любителях, то и дело пропадающих без вести, не могут произойти никогда.

– Мама в больнице. С сердечным приступом.

Алекс резко втягивает воздух.

Маме всего пятьдесят пять, думает он. Рановато умирать.

– Но сейчас ей лучше?

Серена уже просыпается, слепо шарит рукой по простыне, пытаясь определить, где находится.

– Сейчас да. Состояние стабилизировалось. Но тебе нужно приехать сюда. И побыстрее.

Эд вешает трубку.

Алекс смотрит на телефон.

К чему такая срочность, если матери уже лучше?

Эд явно что-то недоговаривает.

Алекс вздрагивает.

Матери лучше… на данный момент?

Одеваясь, он звонит Вики на мобильный. Абонент недоступен, сразу включается голосовая почта.

– Вики, – говорит он, как только пошел сигнал. – Срочно возвращайся домой. У мамы сердечный приступ. Приезжай как можно быстрее.

Алекс колеблется.

– Вот мой новый номер.

«Пожалуйста, не заставляй меня пожалеть, что я его тебе дал», – думает он.

Коппе, Финляндия

– Он опять это делает. Мама. Мама! Он…

– Я слышу!

Агата лезет в бардачок, роется, находит кусок соленой лакрицы и протягивает ее назад. Потом поворачивает голову и оглядывает всех троих детей.

– Олави, прекрати грызть руку. Лучше погрызи вот это. Онни, а ты перестань ябедничать на брата. Эмилия, пожалуйста, присматривай за мальчишками!

Взгляд Агаты возвращается к дороге как раз вовремя, чтобы заметить замершего оленя.

Она сбрасывает и без того небольшую скорость, не нажимая на тормоза, которые просто заставят машину скользить и могут загнать в канаву на границе леса. Машина просто останавливается на утрамбованном снегу.

Они замирают в нескольких дюймах от оленя, который стоит совершенно неподвижно, глядя на капот. В глазах у него поровну пренебрежения и равнодушия.

Сердце у Агаты замирает. Даже дети перестают ссориться и молча разглядывают животное.

Сквозь тучи пробился редкий проблеск зимнего солнца. Необычайно яркий для этого времени года, он заливает все ослепительным белым светом, в том числе и оленя, придавая его светлому меху сказочный серебряный отблеск.

В березовом лесу по обе стороны дороги царит тишина. Ближайшие деревья согнуты чуть не до земли придавившим их снегом, ветви, словно когти, тянутся к дороге.

– Мама, а почему он гуляет по утрам? – спрашивает пятилетний Онни, потому что даже в таком юном возрасте знает, что олени на дороге обычно встречаются ночью.

– Может быть, ему нравится чем-то отличаться от других, – поясняет Агата и нажимает на клаксон. Волшебство разрушено. Олень бросает на нее скорбный взгляд и, царственно вышагивая, уходит обратно в лес.

– А можно мы пойдем за ним? – просит Олави, и Агата хотела бы сказать «да», лишь бы ее восьмилетний сын отвлекся и перестал кусать руки.

– Мне нужно к Мартти, – возражает Агата. Сзади раздается трио обреченных стонов. Они знают и принимают: Агата должна работать, но ведь имеют и полное право жаловаться, что им предстоит полчаса скучать в приемной у врача.

Еще год, говорит себе Агата. Потом Эмилии исполнится пятнадцать, и она сможет присматривать за мальчиками дома, когда Патрика не будет, а Агате не придется искать няню. Собственно, Эмилия и сейчас достаточно взрослая для этого, но Агата не хочет рисковать. Эмилия должна быть достаточно опытной, чтобы не испугаться, если кто-то неожиданно позвонит по телефону.

Или неожиданно появится.

* * *

Прежде приемная врача находилась прямо в его доме в центре Коппе, недалеко от дома Агаты, но, когда несколько лет назад практика перешла к Мартти, он открыл более современную клинику на другом конце их маленького городка. Это тоже близко, но Агата предпочла поехать не через Коппе, а в объезд. С появлением новостей всем стало невтерпеж с ней поговорить, и любопытные очертя голову кидаются к машине, поэтому, во избежание столкновений, приходится притормаживать, опускать стекло и сообщать людям эти самые новости. В городке и окрестностях проживает четыреста человек, но, когда в отели «Коппе-Лодж» и «Арктик» заселяются туристы, это число может увеличиваться до тысячи.

Туристы приезжают и уезжают, а жители здесь постоянно и ждут, что их будут держать в курсе событий.

Плюс маленького городка: все всё друг о друге знают. Минус маленького городка: все всё друг о друге знают.

Но Агата не собирается никому ничего рассказывать, пока не решит, как действовать дальше.

В приемной у Мартти секретарша подвесила к потолку химмели и оставила на столе в приемной солому, чтобы пациенты могли сами делать эти традиционные рождественские украшения. Жизнь в приемной может быть очень неспешной: старухи нередко приходят просто поговорить. А иногда и старики.

А иногда никто не хочет говорить, и Мартти просто спокойно работает.

Мальчики шлепаются на колени и принимаются плести химмели наперегонки, чтобы посмотреть, кто победит, сплетя самую сложную геометрическую фигуру. Эмилия падает на диван, подтягивает колени к подбородку и открывает «Тик-ток».

– Постараюсь вернуться поскорее, – обещает Агата, сама мало веря в свои слова. Никто из детей не отвечает, и в порыве вины она дает Эмилии двадцать евро за присмотр за детьми и сулит по дороге домой купить на заправке сластей. Эмилия едва кивает, уже погрузившись в напев поп-песни и плавные движения Эддисон Рэй на сайте с вирусным видео.

У Мартти в кабинете сидит Илон, рыбак.

– Привет, Агата, – кивает ей Илон и опускает голову. Агата мягко касается его плеча, одновременно переглядываясь с Мартти.

– Такой удар, – говорит Мартти. – Но хорошо, Илон, что ты ее выловил.

– Рассчитывал-то на парочку хороших форелек или гольцов, – недовольно ворчит Илон. Он всегда невесел, даже когда спокоен, но сейчас вид у него какой-то безумный. И невыспавшийся. Да он, собственно, всю ночь и не спал. Как и Агата. Они работали до утра и потому до смерти устали.

Агате хочется обнять рыжеволосого мужчину, но она не станет. Илон по четыре-пять часов в день проводит в одиночестве на подледной рыбалке на озере Инари и живет один в доме на отшибе. Он нелюдим даже по финским меркам.

Это Мартти настоял, чтобы Илон пришел сегодня утром к нему на прием. Вчера Илон пробыл на льду гораздо дольше обычного, не говоря о возможной психологической травме.

Впрочем, одного взгляда на Мартти Агате достаточно, чтобы понять: с физическим здоровьем у Илона все в порядке. А вот психическое вызывает беспокойство. Илон потрясен, хотя сам этого не осознает. И ни за что не будет принимать лекарства, которые хочет прописать Мартти.

А завтра опять пойдет на озеро ловить рыбу.

Илон уходит, уверяя, что с ним все будет нормально.

Агата с Мартти переглядываются и пожимают плечами.

Большинство городских старожилов до сих пор называют Мартти «молодым доктором», хотя ему за сорок и здешних жителей он лечит уже семь лет. Усугубляют дело еще и его детское лицо и великоватые очки, которые он то и дело поправляет пальцем, словно школьник за партой.

Агата знает, что Мартти много раз имел дело со смертью. Старость. Автомобильные аварии. Снегоходные трагедии. Но повседневная работа Мартти весьма заурядна. Удаление бородавок. Сломанные запястья. Сотрясение мозга после падения на лыжах. Обморожение. Травмы от домашнего насилия, которые нередки здесь в долгие, суровые зимы.

– Как долго она пробыла в воде, док? – спрашивает Агата у Мартти.

– Трудно сказать, Агата. У трупа температура окружающей среды. Я отправляю ее в Рованиеми. Там сделают вскрытие и скажут точнее. Подозреваю, она оставалась в воде с тех самых пор, как пропала, то есть все шесть недель. На теле нет следов, говорящих, что сначала ее держали в плену, но давайте оставим это экспертам. А родным сообщили?

Агата кивает. Для окончательного опознания потребуется родственник, но Ниам Дойл, которая и сообщила о пропаже подруги, была на озере, когда они бурили лед вокруг небольшой проруби Илона и вытаскивали тело женщины на поверхность. К счастью, Агата успела подхватить потерявшую сознание Ниам, не дав той удариться головой об лед и обременить их второй жертвой.

– И что им сказали? – интересуется Мартти.

– Только то, что известно точно на данный момент, – вздыхает Агата. – Что ее нашли в озере Инари. Утонувшей.

Район Агаты охватывает десять тысяч квадратных километров и несколько туристических курортов. Присматривают за всем этим обширным пространством только она и двое других из Коппе, да еще пара полицейских в городках, расположенных вокруг озера. Иногда, даже в чрезвычайной ситуации, до нужного места добираться приходится несколько часов. После звонка Агата примчалась на озеро через несколько минут. Но это случайность. Просто, когда Илон обнаружил утопленницу, они с младшим сержантом Яником оказались как раз рядом с той частью Инари. Впрочем, не важно, насколько быстро приехала полиция. Женщина была мертва уже довольно давно.

Ее родные наверняка захотят узнать, как и почему она утонула в одиночестве. Почему никого не оказалось рядом, чтобы ее спасти. И не поймут, что в Лапландии до трагедии всегда рукой подать.

Что иногда некого винить, кроме себя.

Хотя в данном случае Агата совсем не уверена.

Лидс, Англия

Двадцать минут Алекс не может найти место для парковки у больницы, с каждой потерянной секундой расстраиваясь все больше и больше. В конце концов он убеждает парня из отделения платных услуг позволить ему припарковаться на обочине рядом, поскольку Алекс очень хорошо умеет убеждать людей сделать что-то, даже если они знают, что этого делать не следует.

Потом короткий рывок к входной двери больницы под проливным дождем.

Мать на втором этаже, в отделении интенсивной терапии, о чем Алекс узнает по дороге. Вот почему у Эда был такой голос, понимает Алекс. Мать, может быть, еще жива, но опасность не миновала.

В прошлом году Алекс пытался уговорить родителей оформить частную медицинскую страховку. Они отказались. Одно дело, когда сын за счет нечестных доходов выплачивает их ипотеку, и совсем другое – запрыгнуть в поезд, который медленно тянет к уничтожению государственную систему здравоохранения.

Алекс объяснил Эду и Сью, что при нынешнем правительстве поезд уже не медленно тянет, а мчится на всех парах. Их романтизированный вариант системы давно отжил свое и скоро вовсе умрет, и они тоже умрут, если вовремя не купят хорошую страховку.

Взбежав на второй этаж, Алекс видит отца, сидящего у палаты матери. Тот уже так сильно наклонился вперед на стуле, что рискует свалиться на пол, если Алекс не успеет его подхватить.

Эд вскидывает глаза на Алекса, почувствовав руку на плече, и выхрипывает одно слово:

– Сын.

Она умерла, думает Алекс. Он видит это в глазах отца, в его убитом горем, опустошенном лице.

– Я приехал быстро, как мог, – произносит Алекс совершенно бесполезные, но кажущиеся нужными слова.

Он думает о Вики, наверняка прослушавшей два его голосовых сообщения. Сейчас она мчится в аэропорт, даже не подозревая, что мать уже умерла. Сестра будет раздавлена.

– Маму ввели в искусственную кому, – Эд кивает на палату позади.

Алекс, растерянный, заглядывает в окошко.

Сью лежит на кровати. Она опутана проводами, светлые волосы, обычно завитые и уложенные, плотно прилегают к голове, а лицо покрыто синяками. Но она еще вполне себе жива. Алекс оглядывается на отца.

С их последней встречи темные волосы Эда заметно поредели, а вот борода, наоборот, стала намного гуще. Эвансы всегда отличались волосатостью. Алекс помнит, как в детстве они все отправились на пляж Уитби, отец нес Алекса и Вики, одну на руках, другого на спине, его голую грудь, покрытую густой черной порослью. Самый сильный человек, какого мы знали, думает Алекс. Во всех смыслах. Качество, которым он восхищался в детстве и ненавидел в подростковом возрасте.

Чего можно достичь, когда твой отец великан?

Алекс недоумевает, отчего Эд так съежился, что могло так подкосить этого великана-силача, что он даже встать не может.

– Как она? – спрашивает Алекс. – Что сказали врачи? Поражен мозг? Или есть что-то другое? Обнаружилось что-то еще?

– С мамой все в порядке, – выдавливает Эд.

Он поднимается, чтобы встать с сыном лицом к лицу.

– Сердечный приступ случился после того, как мы узнали про Вики, Алекс. Она погибла.

Алекс смаргивает.

Мир рушится. Все вокруг начинает кружиться, медленно и сразу убыстряясь. Алекс слышит стук отцовского сердца, его дыхание, чувствует его хватку на своей руке. Но зрение затуманено, лампы над головой гудят, в жилах похолодела кровь.

– Что ты сказал? – спрашивает он.

– Вики больше нет, Алекс.

– Как это? Она же в Финляндии.

– Нам позвонили рано утром. Тогда мать и свалилась.

– Не понимаю. Как она умерла? Что случилось?

Мозг Алекса не воспринимает случившееся.

– На машине разбилась? Упала откуда-то?

Алекс трясет Эда. Он должен знать все, прямо сейчас.

– Утонула, – бесстрастно поясняет Эд, намеренно пряча собственные чувства, чтобы уравновесить бурную реакцию Алекса. – Говорят, пролежала в озере несколько недель. От нее с сентября не было вестей. Но мы не беспокоились. Когда в последний раз разговаривали, она сказала, что там становится все оживленнее, приезжает много туристов. Но надеялись на Рождество все-таки увидеть ее дома. Ты же помнишь, какая она. И звонит-то, если только ей что-нибудь нужно. Бог знает, что там подумают о нас, раз мы даже не хватились, что дочка пропала…

Голова Эда опускается все ниже.

Алекс застыл на месте.

– Она не могла утонуть, – шепчет он, не узнавая собственного голоса.

Он не разговаривал с ней несколько месяцев.

Пыталась ли сестра связаться с ним?

Неужели набирала его старый номер, из раза в раз слыша, что он не обслуживается?

А он намеренно не дал ей новый.

К горлу подступает тошнота.

– У тебя шок, – говорит Эд.

Вики, думает Алекс. Теплое тельце рядом, когда они были маленькими, вредина, которая всегда ябедничала на него родителям. Маленькая девочка, которая однажды написала сочинение, назвав Алекса примером для подражания, поскольку на той неделе брат сделал для нее что-то хорошее. Девочка-подросток, которая таскала у него сигареты и ради развлечения угнала первую его дорогую машину только для того, чтобы позлить его. Женщина, которая в равной мере могла заставить его и смеяться, и грустить…

Вики. Двадцать шесть лет, Вики.

И даже теперь, пытаясь смягчить этот удар под дых, Алекс чувствует нарастающий гнев.

Ведь для сестры так типично – постоянно причинять им боль, идти на такой риск, чтобы в результате погибнуть к чертям собачьим. Да как она посмела? Как Вики могла так поступить с ними?

Алекс отворачивается от отца и, не задумываясь, со всей дури бьет кулаком в стену.

От перелома руки его спасает только то, что это не настоящий бетон, а какая-то дешевая пластиковая перегородка.

Боль пронзает суставы и запястье, и Эд перехватывает его руку прежде, чем Алекс успевает отвести ее назад и добавить к первой вмятине еще одну.

– Нет, – требует Эд.

Алекс послушно опускает руку. Да уже и нет необходимости повторять. Хватило и одного раза, чтобы заместить эмоциональную боль физической.

– Мне нужно, чтобы ты контролировал ситуацию там, – просит Эд, прорываясь сквозь туман. – Я не могу оставить мать.

Алекс сглатывает.

– Кто-то из родственников должен поехать туда, чтобы официально опознать тело.

Алекс смотрит на Эда. Неужели отец ждет, что после таких новостей он сядет в самолет, отправится в чужую страну и будет вести себя как нормальный человек!

Эд пристально смотрит Алексу в глаза.

– Возьми себя в руки. Ты можешь вылететь в Финляндию завтра. Привези ее. Верни мою малышку домой.

Рованиеми, Финляндия

Вокруг автостоянки морга в Рованиеми снег сгребли и свалили в такие высокие кучи, что они выглядят как крепостные стены.

Одноэтажный морг за ними почти не виден.

Агата уехала из Коппе в 6 часов утра, сразу после того, как появился прежний босс и старый друг Патрик, чтобы посидеть с детьми. Путь до столицы Лапландии она проделала за четыре часа, питаясь кофе и домашними корвапуусти [8].

Хмурое непроспавшееся серое утро идеально отвечает настроению Агаты.

Олави трижды просыпался за ночь, кричал, будоража Эмилию и Онни, хотя Эмилия в чисто подростковой манере пожимала плечами. Агата еще толком не отошла и от предыдущей ночи, половину которой провела на озере. И теперь, чтобы прийти в себя, ей нужно было восемь часов спокойного сна.

В конце концов Олави заснул на руках Агаты, припав губами к красному следу от зубов на собственной руке, но она слишком устала, чтобы даже пытаться отодвинуть либо руку, либо голову. Она винит в этом сласти, купленные на заправке по дороге от Мартти, которыми они полакомились после ужина, но в глубине души знает, что причина ночных страхов сына в чем-то совсем другом.

Войдя полшестого в дом, Патрик осторожно разбудил Агату, а затем отнес совершенно бесчувственного Олави обратно в кроватку, где он абсолютно точно будет мирно почивать еще несколько часов. А вот самой Агате такой удачи не досталось.

Полицейский, стоящий на входе в морг, помнит Агату еще по стажировке и отправляет прямо в лабораторию. Венла, кудрявая патологоанатом, приветствует Агату, протягивая кофе. Но Агата понимает, что мочевой пузырь переполнен, ей до зарезу нужно в туалет, и бессознательно переминается с ноги на ногу.

– Ты что, не останавливалась по дороге? – удивляется Венла.

Агата отрицательно качает головой, и Венла объясняет, что дамский туалет не работает, но если она поторопится, то как раз успеет воспользоваться мужским до Леона, смотрителя, который регулярно в пол-одиннадцатого является, чтобы опорожнять кишечник.

– По нему просто хоть часы сверяй, – хмыкает Венла. – Если он когда-нибудь окажется на моем столе, непременно проведу углубленное исследование его толстой кишки. В научных целях.

Агата мочится с небывалой скоростью и обнаруживает, что туалетной бумаги нет, но она предусмотрительна, и у нее в сумочке всегда есть пакет влажных салфеток. Прежде чем уйти, она, поколебавшись, милосердно оставляет несколько штук Леону.

Венла ждет ее с быстро остывающим кофе.

– Потом пообедаем вместе. Я приглашаю, – говорит она Агате. – Устроим девичник. Бог свидетель, при таком количестве тестостерона вокруг мне это просто необходимо. Не говоря уже о том, что сегодня суббота. Мои родители были весьма религиозны и соблюдали субботу, как одержимые. Они б в гробу перевернулись, узнав, что я работаю в священный день. Ты где поселилась?

– В «Нордике», – отвечает Агата.

Они разговаривают, идя по тускло освещенному коридору в лабораторию Венлы. У Агаты перехватывает дыхание при виде обнаженного тела Вики Эванс на столе, но Венла рассматривала труп все утро и продолжает говорить. Агате всегда казалось, что, проводя так много времени с людьми, которые уже не способны говорить, Венла слишком болтлива с теми, кто пока еще разговаривает.

– Я закажу нам столик в «Красном олене», – обещает Венла. – Это за углом. Когда приезжают родственники?

– Сегодня вечером, – отвечает Агата. – Будет только брат. Алекс Эванс.

Она подходит к телу, а Венла берет с письменного стола папку.

– Не хотела бы я быть на твоем месте, – замечает Венла. – Парень ведь, небось, надеется увезти ее домой?

Агата кивает.

Мысленно отметая повреждения, нанесенные телу водой, Агата понимает, что при жизни Вики была хороша собой.

Черты лица у жертвы мелкие и очень симметричные, от маленьких изящных ушек до розовых, красиво изогнутых губ. Даже длинный разрез на груди после вскрытия зашит аккуратными, мелкими стежками.

Женщину обрили, чтобы Венла могла осмотреть рану на голове. На озере у нее были длинные каштановые волосы, мало чем отличавшиеся от собственных темных локонов Агаты, но гораздо более гладкие.

– Как ты и подозревала, – говорит Венла. – Эта травма получена не в воде. Ее ударили еще до того, как она свалилась туда.

– Может, при падении? – спрашивает Агата с надеждой.

– Нет, – говорит Венла. – Ее ударили чем-то металлическим. Один раз. И достаточно сильно. Судя по форме раны, возможно, концом ледоруба. Нападавший правша и ударил, когда жертва стояла лицом к нему или к ней. Умерла она от утопления, но у нее была обширная субдуральная гематома, которая в любом случае привела бы к смерти. Полагаю, она была в обмороке, когда провалилась под лед. Надеюсь, в таком глубоком, что ничего не почувствовала.

Агата вздрагивает.

Протягивает руку и касается лица Вики. Агата не хочет представлять, что чувствовала Вики, оказавшись одна в замерзшем озере, так далеко от дома, так далеко от близких, осознав, что умирает.

– Я понимаю тебя, милая, – шепчет Агата, поглаживая Вики по холодной щеке.

Потом поворачивается к Венле.

– Есть признаки сексуального насилия?

– Никаких. Чистенькая. Вода в любом случае все отмыла бы. Но в области гениталий нет никаких признаков насилия, и одежда не пострадала. Никаких следов наркотиков в крови. Она была очень здоровой, совершенной молодой женщиной.

– Слишком молодой, – говорит Агата.

Агата замечает, что Венла смотрит на нее чересчур пристально, и краснеет. Опускает руку, и патологоанатом отворачивается, делая вид, что занята своими бумагами.

– Как думаешь, в двенадцать не рановато обедать? – задумчиво спрашивает Венла. – Неплохо бы бокал шардоне.

– Хм, – говорит Агата. Она отвлеклась. Венла снова смотрит вверх.

– О чем задумалась?

– О ее домике в курортном комплексе, – говорит Агата.

– А что с ним?

– Я тебе не говорила, что мы там нашли, когда она пропала.

Коппе, Финляндия, зима 1998 года

Кайя жутко продрогла, гоняя собак по замерзшему озеру. А все из-за того, что не стала надевать оленьи унты.

Торопясь выбраться из дома как можно быстрее и тише, просто сунула ноги в ближайшую обувку, а ею оказались домашние туфли.

Возьми она лошадь, это было бы неважно. На лошади она бы согрелась. А так приходится постоянно убирать одну ногу с задней части саней, чтобы помочь собакам на склонах, и ноги начинают мерзнуть. Повезет, если не отморозит палец на ноге.

Как бы там ни было, а виноваты во всем чертовы хаски. Совсем недавно пришлось сказать туристам, что эти собаки и родом-то вовсе не из Лапландии; это всего лишь чья-то придумка, чтобы привлечь да порадовать постоянно растущее число отдыхающих. Тропы, по которым туристов везут в собачьи питомники, каждое утро заново прокладывают для собачьих упряжек, потому что в противном случае животные с их короткими лапами просто увязнут в снегу.

Настоящие лапландцы ездят на лошадях. Ну, если, конечно, не садятся в машину, на снегоход и не встают на лыжи.

Впрочем, если бы она взяла лошадь, муж бы заметил, когда пошел закрывать конюшню. А если бы она взяла машину или снегоход, он бы услышал.

Дрессировка собак – это работа Кайи, а они постоянно лают, так что неважно, что они тявкали и скулили, пока она запрягала их в сани и ехала с горы. Когда она вернется, муж будет еще спать и не поймет, сколько времени ее не было.

На небе ни облачка, а над головой всеми оттенками зелени на фоне миллиона мерцающих звезд ярко сияют «лисьи огни» [9].

Кайе некогда ими восхищаться. Для нее они по-прежнему остаются чудом, хоть и сопровождают всю жизнь, но сегодня вечером она слишком замерзла. Изо рта, когда она кричит на собак, вырываются облачка пара.

И теперь перед Кайей открывается сияние города.

Она идет по тропинке, протоптанной по краю озера туристами, целый день бродящими взад и вперед по льду в поисках развлечений. Вокруг не очень темно. Здесь установили фонари, чтобы гости не заплутали, направляясь на ночные мероприятия. Эта часть леса всегда напоминает Кайе «Льва, колдунью и платяной шкаф», и хорошо освещенную тропинку в снегу Нарнии уже по ту сторону дверцы шкафа.

Оказавшись рядом с городом, Кайя привязывает собак к дереву. Не нужно, чтобы на улицах Коппе на нее обращали внимание. А пешком можно передвигаться незаметно.

Она уже вся дрожит, ей нужно погреться у огня.

Кайя держится в тени, избегая гуляк, вываливающихся из баров, где желающим отдохнуть после катания на лыжах подают пиво и бургеры.

В эти дни в Коппе полно слащавых игрушечных шале, выстроенных только для того, чтобы гости Лапландии думали, будто это своего рода круглогодичная рождественская идиллия. Они ведь понятия не имеют, как сурова зима для тех, кто не приехал сюда на пару недель отдохнуть, а обитает постоянно: упорная борьба за выживание долгие темные месяцы; неимоверные усилия, дабы за сезон заработать столько, чтобы прожить целый год, или уберечь ферму от гибели в какую-нибудь особенно суровую зиму, а эта, похоже, будет как раз такой.

Когда Кайя работает в баре, некоторые туристы иногда говорят, что заразились лапландским безумием и летом непременно вернутся. А она всегда советует приезжать осенью. Летом тут полчища комаров и мошки́. Лапландцы к насекомым привыкли; туристов же съедают заживо.

Кайя обходит нескольких немцев в дорогом лыжном снаряжении, а затем срезает по газону и, наконец, добирается до его дома. Местные по-прежнему живут в городе, хотя туристов сейчас втрое больше, чем раньше, и их число все растет. Впрочем, народ, похоже, нашел золотую середину. Туристов незаметно направляют в коммерческие бары и рестораны, которые обеспечивают горожан работой; а местные жители ходят в те магазины и общественные места, где их не обдирают как липку.

Кайя думала, что тоже приспособится, но не получилось: застряла на склоне чертовой горы на оленьей ферме. Она стучит в заднюю дверь, три коротких стука.

Он открывает дверь, и любопытство на его лице быстро сменяется угрюмостью.

– Что ты здесь делаешь? – шипит он.

Кайя ошеломлена. Прошлой ночью они обнаженными сплетались в страстных объятиях. А сейчас он смотрит на нее, словно на комок грязи, который вдруг обнаружил у себя на сапоге.

– Мне нужно с тобой поговорить, – просит Кайя.

– Сегодня вечер среды, – рявкает он. – Ты же знаешь, что по средам она здесь.

– Но я…

Он оглядывается через плечо, прислушиваясь к раздавшемуся шуму.

– Уходи, – и толкает ее в плечо.

Кайя шокирована. Никогда в его прикосновениях не было ничего, кроме желания приласкать. Никогда в его тоне не слышалось ничего, кроме любви.

– Я забыла, что сегодня среда, – лепечет Кайя. Она не забыла. Ей просто необходимо было увидеть его. – И очень замерзла. Ты не можешь придумать какое-нибудь оправдание, почему я здесь? Можно я зайду и погреюсь?

Кажется, он задумался, и Кайя знает, что все будет хорошо. Он просто удивился, увидев ее. Она застала его врасплох. Она бы тоже обомлела, явись он к ним домой, когда там муж. Сегодня незачем даже свои новости ему рассказывать. Их можно и в другой раз рассказать. Сейчас ей хочется только горячего кофе и тепла его камина.

– Нет, – отрезает он. – Иди в бар. Завтра поговорим.

И закрывает дверь.

Кайя стоит, ошеломленная. Через дверь ей все еще слышен его голос.

Он объясняет подошедшей жене, что это ломилась какая-то пьяная туристка.

У Кайи мелькает мысль постучать в дверь, выманить жену и сказать ей правду: я никакая не пьяная туристка, я женщина, которая последние полгода трахается с твоим мужем.

Но удовлетворение от мести будет мимолетным.

Поэтому она поворачивается и крадется обратно в город, поджав хвост и обуреваемая весьма неприятным предчувствием, что все пойдет не так, как задумывалось.

Возлюбленный не собирается ей ничем помогать в нынешнем затруднительном положении.

Ведь как посмотрел-то, когда она имела наглость постучать ему в дверь не в тот вечер.

Пожалуй, может и убить, когда узнает, что она сделала.

Хельсинки, Финляндия, 2019 год

Чарли заказал Алексу билет в Хельсинки в первый класс на кредитную карту компании.

Алекс прекрасно видит, что это далеко не привычный ему первый класс, но благодарен за занавеску, отделяющую два передних ряда от эконом-класса, а также за внимание стюардессы, хотя за него в гораздо меньшей степени: слишком уж его много. Он отказывается от бесплатного шампанского, что девушка воспринимает как личное оскорбление, а в обед вступает в бой, требуя вместо еды бренди. Стюардесса соглашается на бренди, но только если он возьмет и еду. Все оплачено. Еду подогрели. Нет, ее нельзя передать другому пассажиру. Может быть, для Алекса еще только утро, но на самолете другой часовой пояс с двухчасовой разницей, и уже наступило время обеда.

Алекс сдается, потому что это проще, чем бороться с этим маленьким авиадиктатором. Он вспоминает, что не ел со вчерашнего дня, когда отец заставил его проглотить подсохший бутерброд с ветчиной в больничном буфете, после чего они вернулись в Эппл-Дейл. Перед отъездом из больницы Алекс поцеловал мать, всей душой надеясь на лучшее. Она была все так же в коме. Алекс ужасно боится, что она умрет, пока он будет разъезжать, организуя перевозку тела сестры. Какими словами вообще можно описать всю эту историю? Как его семья практически мгновенно уменьшилась на двух человек, и ни с одним из своих близких он не был рядом, когда это произошло.

Обед упакован в маленькую коробочку из фольги, и пар, который выходит, когда он ее открывает, едва не обжигает ему руку. Алекс съедает все вместе с десертом, выпивает бренди, а затем берет еще бокал шампанского и кофе. Самочувствие сразу становится отвратительным. Стюардесса же, одержав эту пиррову победу, довольна.

Они прибывают в Хельсинки, и Алекс пока не понимает, до какой степени не готов к этой поездке. В аэропорту хорошо топят, и он снимает свитер, направляясь через вестибюль в сторону Шенгенской зоны, чтобы пересесть на другой рейс. Пассажиры, садящиеся в крошечный самолет, вылетающий в Рованиеми, одеты совершенно по-другому. На Алексе костюмные брюки и рубашка, в одной руке чемоданчик с парой джинсов, запасной рубашкой и джемпером, через другую перекинуто кашемировое пальто. Справедливости ради, выходя из дома, он собирался переночевать в родительском доме и вернуться на следующий день. Да и арктической экипировки у него негусто. Алекс предпочитает отдыхать в более жарком климате, а не в более холодном, чем тот, который он и без того вынужден терпеть.

Между тем вокруг все одеты как для лыжной прогулки.

Оказавшись опять на борту, он заказывает виски, чтобы согреться, и запивает бесплатным стаканом морошкового сока.

Вряд ли все это так уж надолго, говорит он себе. Хотя представления не имеет, сколько времени нужно, чтобы привезти домой из чужой страны мертвую сестру. Наверное, пару дней. Деньги не проблема, да и финны наверняка хорошо справляются с такими делами. Чарли проконсультировался с британским Министерством иностранных дел, и там его более-менее успокоили. Их участие, скорее всего, не понадобится, но, конечно, в случае чего они готовы оказать поддержку.

В крохотном аэропорту, держа в руках карточку с его именем, ждет контактное лицо из полиции – Агата Коскинен. Маленькая женщина с темными вьющимися волосами, добрым круглым лицом и глазами человека, который много улыбается.

Одежда на ней более подходящая для здешнего климата, чем у Алекса. Не форма. Ее наряд состоит из мягкой куртки до колен поверх шерстяного джемпера и джинсов, а также ботильонов на меховой подкладке.

Агата бросает взгляд на его тонкое пальто и кожаные туфли, и он слышит, как она ругается себе под нос.

– Вам нужно ждать багаж? – спрашивает она его с ноткой надежды в голосе.

– Нет, но я хотел бы зайти в туалет.

Он оставляет ее с телефоном в руке рассылать эсэмэски, а сам идет освобождать мочевой пузырь от виски и морошкового сока.

В безупречно чистом туалете мужчина помогает перевозбужденному пятилетнему ребенку мыть руки. Малыш без устали подпрыгивает.

– А когда мы увидим Санту? Он сегодня вечером придет, а потом еще и в сочельник? А он мне подарит игровую приставку? А эльфы настоящие?

Они англичане, как и Алекс, но Алекс молчит. Тщетно. Он ведь тоже одет как англичанин.

Отец улыбается Алексу в зеркале.

– Пять штук уже окупились, – говорит он Алексу.

Алекс кивает в ответ, вяло улыбается малышу и уходит.

Агаты не видно, но неподалеку ждут мать и дочь, другая половина английской семьи. Маленькая девочка, лет двух-трех, не больше, кружится, широко раскинув руки, снова и снова повторяя слово «снег», а мать смеется.

И давно забытое воспоминание бьет его, как удар под дых.

Вики в таком же возрасте кружится под легким снегопадом. Делает снежного ангела. Прилив нежности, которую он испытывал к младшей сестре, сам будучи ребенком, наблюдая за ее безудержной, незамутненной радостью.

Алекс закрывает глаза. Воспоминание было похоже на прыжок во времени. Невозможно поверить, что все это было, как невозможно поверить и в то, что сестра мертва. Какие могут быть воспоминания, если ее нет?

– Извините, – говорит Агата. Она уже рядом. – Я подогнала машину ближе к двери, чтобы вам не пришлось идти далеко.

– Хорошо. А что, так холодно?

– Ну, еще не так, как в январе.

Алекс переваривает ее слова.

Они выходят из аэропорта, и Алекс, считавший, что видел снег, поскольку вырос в суровых йоркширских зимах, понимает, что на самом деле никогда не видел настоящего снега. Снаружи, куда ни посмотри, – снежное царство, горы снега.

Следующим он замечает, что все вокруг ходят нормально. И замечает это как раз в тот момент, когда у него земля уходит из-под ног.

Все остальные, разумеется, в зимних ботинках, в валенках. Даже дети лучше держат равновесие.

Агата хватает его за руку, не давая упасть.

И тут на него нападает холод. Алекс никогда не чувствовал ничего подобного. Холодно так, что кажется – высуни язык, и он тут же обледенеет. Снег даже не хрустит. Пахнет свежестью. Лицо горит, словно кожу с него начисто сожгло.

– Я приготовила вам в отеле кое-какое снаряжение, – улыбается Агата. – Остается доставить вас туда целым и невредимым.

– Я… с-спасибо, – бормочет он, стуча зубами.

Алекс полон благодарности за такое проявление заботы. Сейчас он почку бы продал за подходящую одежду.

Агата ведет его к пассажирской двери и ждет, пока он усядется, прежде чем перейти на водительскую сторону. Алекс трясущимися пальцами пытается пристегнуться. Кое-как управившись, кладет руки под себя и раскачивается взад-вперед, пытаясь вернуть им чувствительность. А ведь он провел снаружи не больше минуты.

Агата включает отопление на максимум, и они отправляются.

Повсюду мелькают указатели на «Деревню Санты». Сквозь заснеженные деревья посверкивают отблески освещенного неоновым светом туристического Северного полюса.

На перекрестке Агата поворачивает направо, и Алекс понимает, что они едут совсем не туда, куда автобусы везут семьи отдыхающих.

– Сейчас морг закрыт, но утром вы сможете увидеть сестру, – негромко произносит Агата.

Алекс сглатывает.

– Если хотите, можем сегодня вечером в отеле поужинать вместе. Я ведь тоже там поселилась. Но можете ужин и в номер заказать. Ну, и, разумеется, прогуляться по городу, если хотите – как только мы вас должным образом оденем. Рованиеми… он красив, по-своему. Думаю, дома здесь куда менее высокие, чем те, к которым вы привыкли. Во время Второй мировой войны город был почти полностью разрушен, так что практически все пришлось отстраивать заново. В это время года здесь очень празднично.

– Пожалуй, останусь в отеле, – Алекс передергивает плечами. Затем, помолчав, продолжает: – Но с вашей стороны очень великодушно позаботиться обо мне. Уверен, у вас есть семья или… – Алекс опять умолкает. С зеркала заднего вида свисает брелок для ключей: фото детей в небольшой рамке. Но сил на светскую беседу у него нет.

Агата сама заполняет паузу.

– Я остановилась в отеле, потому что вообще-то живу в Коппе. Это довольно далеко отсюда.

– Вот как. Значит, вы работаете в тех местах, где ее нашли? Я думал, вы из полиции Рованиеми.

– Нет.

Алекс искоса смотрит на Агату.

– Значит, вы знали ее?

Пауза.

– Может, и видела когда-нибудь в городе. Я редко бываю в «Лодже», разве что какую-нибудь проблему приходится решать. И почти никогда не ем и не пью там. Цены-то заоблачные – для туристов. Когда подруга сообщила, что ваша сестра пропала, я просмотрела много фотографий, поэтому и кажется, будто знаю ее лучше, чем на самом деле.

Алекс возмущен.

Шесть недель. Полтора месяца. По словам отца, именно столько времени о Вики не было ни слуху ни духу.

– Почему же нам никто не сообщил, что она пропала? – негодует он.

Агата не спускает глаз с дороги.

– Непонятно было, действительно ли она пропала. Взрослые ведь могут приходить и уходить, когда захотят. Никаких признаков криминала. Ее подруга две недели ждала, не заявляя в полицию. Да и потом заявила с большой неохотой. Никто ведь не хочет обращаться в полицию по вопросам, которые кажутся пустяковыми. А проводники на курорте – птички вольные, как все убеждены. Эдакие авантюристы. Да и не искал ее никто. Я имею в виду родных. Она ведь не указала ближайших родственников, к которым можно обращаться в случае чего. Это было необычно. Чаще в таких случаях именно родственники обращаются в полицию.

– Однако, чтобы сообщить о ее смерти, вы нашли нас достаточно быстро, – упрекает Алекс.

– Так здесь задействованы разные протоколы, – отбивается Агата.

– Шесть недель, – повторяет Алекс. – О ней никаких сведений не было шесть недель, а вам здесь, похоже, все равно.

– Мне – нет. Но одного моего беспокойства недостаточно, чтобы связаться с британским посольством. Родственники никаких запросов не шлют, данных, что Вики как-то пострадала, нет… Алекс, я уверена, вы и сами знаете, что требуется, дабы официально объявить кого-то пропавшим без вести. Шесть недель могут показаться долгим сроком, но на самом деле, когда речь идет о взрослых, это не так.

– Но подруга-то забеспокоилась. Кто она?

– Ниам Дойл. Ирландка. Как я уже сказала, она не хотела даже сообщать об этом. Сначала решила, что Вики просто уехала и даст о себе знать позже. Через некоторое время Ниам попыталась до нее дозвониться. Думаю, больше всего подруга заволновалась, увидев, что у Вики давно нет обновлений в соцсетях. А вот меня это как раз не встревожило. Когда люди по какой-либо причине решают пропасть из виду, то предпочитают не появляться в Инстаграме. Я открыла дело просто на всякий случай, и мы поговорили с людьми в отелях и в деревне. Но вскоре наступил декабрь, а как только дело идет к Рождеству… В Коппе это самое горячее время.

Алекса, который и без того на пределе, все это начинает бесить. Он чувствует, как внутри назревает старое, но знакомое чувство, которое он научился подавлять. Ему хочется огрызнуться на эту женщину, на ее спокойный размеренный тон. Спросить, а не забыли ли про Вики, потому что в декабре в этом городе, Коппе, всех волнует только, как побольше заработать.

Но Алекс сдерживается. Поскольку, хоть и злится, понимает, что гнев его бесполезен и направлен не по адресу. Он в ярости оттого, что сестра мертва. А вовсе не оттого, что ему не сообщили о ее исчезновении.

На это злиться бессмысленно. Пора бы и понять. Как сказала Агата, это он должен был заявить о ее исчезновении.

Поэтому Алекс проглатывает свою ярость, но знает, что женщина-полицейский ее чувствует, потому что плотно сжимает губы, а потом произносит:

– Мне очень жаль.

И не говорите, думает Алекс.

– Вики перестала оставлять работодателям сведения о своих ближайших родственниках, – объясняет он через несколько минут. – Несколько лет назад в Италии она напилась и попала в аварию на мопеде какого-то парня. Копы позвонили родителям, и у них чуть не случился нервный срыв. Вики решила, что, если нечто подобное повторится, лучше она сама расскажет нам в свое время, когда все уляжется. Глупо, но с ее точки зрения логично. Она знала, что нас всех беспокоит ее образ жизни. И не хотела давать нам очередной повод сказать: «А мы тебя предупреждали».

– А, – говорит Агата.

Алекс смотрит в лобовое стекло. В лучах фар виден снег. Один только снег. Везде. Может быть, здесь и есть жизнь, но только не на этой пустынной дороге. Здесь так безлюдно, что он удивляется, когда перед ними вдруг вырастает город с низкими крышами и кварталами баров и ресторанов.

Рованиеми.

Алекс косится на женщину. Она глубоко задумалась.

Один из навыков Алекса – умение читать людей.

И в этот момент он точно может сказать: Агата что-то недоговаривает.

В отеле «Нордик» он открывает дверь своего номера и попадает в абсурдно огромные апартаменты. Уж Чарли расстарался. Партнеры могут его за это прищучить, но Чарли покажет статистику прибылей, которые Алекс принес в этом году. Впоследствии это, без сомнения, вычтут у него из премии, но вот тогда и можно будет об этом побеспокоиться.

Алекс бросает чемодан на пол, сбрасывает с кровати нелепую мягкую игрушку – хаски, которую, очевидно, предлагается купить за двадцать евро, – и падает на покрывало, уставившись в мягко освещенный потолок. Евро. У него их нет. Даже в голову не пришло поменять валюту в аэропорту. Он прилетел в Финляндию в непрактичных кожаных ботинках и пальто «Барберри» с фунтами в кармане. Подготовился хуже, чем к прогулке по пляжу в Брайтоне в зимний день.

Очень не хочется вставать. Чтобы добраться сюда, и то потребовалась уйма сил. Но Алекс поднимается, раздевается и долго стоит под душем в современной ванной, отделанной черной плиткой, затем натягивает свежую рубашку и джинсы.

Вернувшись в ванную, наливает из-под крана стакан ледяной воды и глотает две таблетки аспирина. Отражение в зеркале показывает налитые кровью глаза и бледную кожу. Он выглядит как кусок дерьма.

Алекс набирает сообщение отцу, что добрался благополучно, когда раздается стук в дверь. Он открывает и видит Агату с несколькими громоздкими сумками.

– Термобелье, комбинезон, теплые сапоги, зимняя куртка, шапка, рукавицы и шерстяной свитер. У вас примерно тот же размер, что у моего друга. Надеюсь, я угадала. Сапоги в любом случае должны быть великоваты. Их нужно носить с двумя парами носков.

– Рукавицы? – У Алекса больше нет слов.

– Они лучше перчаток, – говорит Агата. – Пальцам будет теплее вместе, чем по отдельности.

– Да что вы?

– Уверяю вас. Ну как, идем ужинать?

Алекс кивает.

Он пройдет через все это. Поесть, попить, поспать. А завтра организует гроб и самолет, чтобы вернуть Вики домой.

В ресторане царит полумрак. Черные кожаные диваны, стены из тикового дерева, столы освещены одинокими свечами в оправе из сосновых шишек.

Алексу даже меню не прочесть. Агата заказывает для них обоих: себе бургер, Алексу – местную рыбу. Вроде бы она сказала «окунь», но в тот момент он мысленно поточнее формулировал вопросы.

Она интересуется, не хочет ли Алекс выпить. Он отказывается. За последние двое суток выпивки было более чем достаточно, и заливать горе алкоголем ему совсем не хочется. Среди его сотрудников есть несколько человек, которых можно назвать не иначе как высокофункциональными алкоголиками. И он не станет одним из них.

– Ну, надеюсь, вы не возражаете, – говорит Агата, отпивая красное вино из бокала, который ей принес официант. – У меня дома трое детей, и я очень редко оставляю их одних на ночь. – Она моргает, затем быстро добавляет: – Впрочем, это вовсе не праздник.

Алекс пожимает плечами.

– Вы слишком молоды, чтобы иметь троих детей, – удивляется он.

Теперь ее очередь пожимать плечами.

Он бы сказал, что Агата его ровесница.

Около тридцати, трое детей, работает в полиции. Либо у нее очень надежный партнер, либо она какая-то суперженщина.

Приносят еду. Алекс не планировал сразу переходить к вопросам, но едва Агата откусила от своего гамбургера первый кусочек, как он понял, что больше не выдержит.

– Как это произошло? – спрашивает он.

Агата откладывает бургер и торопливо жует, стремясь проглотить как можно быстрее. Опасаясь, что она подавится, он продолжает говорить, чтобы дать ей время.

– Вики любит… любила жить на грани. Нырнуть поглубже с аквалангом. Прыгнуть с тарзанкой. Спуститься со скалы на канате. Полазать по горам. Но ни разу ничего себе не сломала. Даже когда вылетела с багажника мопеда того Ромео в Италии. Насколько я понимаю, ей не повезло, наверное, лед был слишком тонким…

Алекс останавливается, натолкнувшись на хмурый взгляд Агаты.

– Это ведь был несчастный случай, верно? – уточняет он, хоть и уверен: ну а как иначе. Сестра гуляла по замерзшему озеру одна в глуши и утонула.

Агата опускает голову, затем поднимает и встречается с ним взглядом.

– Я так не думаю.

У Алекса кровь отливает от лица.

Агата отодвигает тарелку с едва тронутым гамбургером.

– Мне жаль. Надо было сказать это раньше. Но вы выглядели таким усталым и… огорошенным. Я хотела, чтобы вы сначала хоть чего-то поели и немного поспали. Наверное, это было глупо. Конечно, вы хотите знать, что произошло. Мы… мы полагаем, что перед тем, как оказаться в воде, она получила серьезную травму головы. Ее чем-то ударили.

– То есть вы хотите сказать, что смерть моей сестры была преднамеренной? Что ее убили?

Агата кивает. У Алекса сжимается горло.

– Кто?

Агата качает головой.

– Мы не знаем. Пока.

– И все это время она была в озере? – задумчиво спрашивает Алекс. Сказанное Агатой до сих пор не укладывается у него в голове. – То есть ее убили сразу? В тот же день, когда она пропала? Или ее… ее сбросили в воду позже?

Агата открывает и закрывает рот. С тарелки Алекса поднимается запах еды. Окунь. Озерная рыба, вспоминает он. Чувствует, как к горлу подступает желчь, и резко отталкивает тарелку.

Агата вскакивает. Горстка посетителей оглядывается.

– Извините, – бормочет Алекс. – Просто, услышав эту новость, мать попала в больницу с сердечным приступом. Там я и узнал. Пошел ее навестить, и мне сказали, что Вики утонула. Я не… не понимаю, что происходит.

– Я понимаю, вам сейчас очень тяжело. – Агата сочувственно наклоняет голову.

– Мне нужны факты, – требует Алекс. – Что случилось с моей сестрой? Кто мог напасть на нее? У вас подозреваемый хотя бы есть?

Агата колеблется, затем наклоняется ближе.

– Когда мы связались с вашими родными, нам было точно известно только одно: ваша сестра утонула, – начинает она рассказывать очень тихим голосом. – И, как мне сказали медики, это официальная причина смерти. Ее тело нашел в озере Инари местный рыбак. Илон. Хороший человек, здорово помог нам, все время держал ее за руку, пока мы хорошенько не разбили лед вокруг и не вытащили тело. А это заняло несколько часов.

Я заметила рану на голове, когда мы достали ее из воды, но не знала, что произошло: возможно, она ударилась обо что-то головой, падая в воду, или уже под водой, из-за чего потеряла сознание и не понимала, что происходит. Однако сомнения были. Ведь всех здешних проводников учат, как себя вести, если под тобой проламывается лед и ты уходишь под воду. А сегодня утром наш патологоанатом подтвердила, что, судя по направлению и глубине раны, ее нанесли рукой. Вики могла убегать от нападавшего и провалиться, или нападавший столкнул ее под лед. Никаких следов, что перед смертью ее… следов посягательства нет. Точное время смерти из-за всех этих обстоятельств установить трудно, но, по мнению судмедэксперта, она погибла, скорее всего, примерно тогда же, когда пропала без вести.

Агата прерывается и переводит дыхание.

Алекс делает глоток газированной воды. Во рту так пересохло, что он едва чувствует язык.

– Мы ищем подозреваемых, – говорит Агата. – Но пока очевидных мотивов для убийства нет. Вчера начали опрашивать персонал «Лодж». Еще не закончили.

– А ее телефон вы проверяли? Электронную почту? Вы сказали, что в соцсетях ничего нет, а в ее аккаунты заходили?

– Телефона при ней не было, и сигнал пропал. Возможно, мобильный ушел в воду вместе с ней. Мы пока не получили административный доступ к ее соцсетям, чтобы проверить личные сообщения и удаленные посты. Разрешение на это занимает больше времени, чем хотелось бы. А вот электронную почту мы открыли. Нам удалось угадать пароль. Это оказалось ее имя и день рождения. Достаточно распространенный. Там ничего особенного не нашлось. Кстати, вы, случайно, не знаете, какой пароль мог быть у Вики для аккаунтов в соцсетях? Когда мы попытались его сбросить через электронную почту, нам не ответили, поэтому, может, она настраивала их со старого почтового ящика.

Алекс качает головой. Он недоумевает, почему Вики просто не сохранила пароли на ноутбуке. Да еще вернулось это мучительное чувство, как будто он должен спросить что-то еще, или Агата что-то недоговаривает.

И тут вдруг его обжигает догадка: у него есть сведения, которых, судя по всему, нет у Агаты.

Он сам не понимает почему, но ничего не говорит.

Пока рано. Сначала нужно узнать, с чем придется иметь дело.

– Значит, идет расследование, – произносит Алекс вместо этого. – И кто его ведет? Британские сыщики могут приехать?

– Конечно, мы можем сотрудничать с британскими властями, – отвечает Агата. – В этом районе очень много туристов, и в прошлом у нас были смертельные случаи, когда мы консультировались с министерствами иностранных дел и полицией других стран и держали их в курсе. Но расследование буду вести я. К сожалению, все это означает, что мы не можем выдать ее тело вам так быстро, как хотелось бы…

– Расследование ведете вы? – недоверчиво переспрашивает Алекс. – Но вы…

Агата ждет.

– Вы слишком молоды.

– Мне тридцать пять, – возражает она, – и я начальник полиции Коппе и его окрестностей. Под моим началом служат два сотрудника…

– Два сотрудника? – Алекс чувствует, как гнев, вроде бы подавленный, вырывается наружу. – Как вы с командой из трех человек собираетесь проводить расследование убийства?

– Плюс полицейские из прилегающих районов, да еще и полная поддержка штаб-квартиры здесь, в Рованиеми.

– Извините, но это смешно, – говорит Алекс. – Я-то думал, вы занимаетесь связями с общественностью. Сидим тут спокойненько, обедаем, а убийца моей сестры…

Он не находит слов от возмущения. Милая женщина перед ним выглядит, словно ее ударили, но он не чувствует угрызений совести. Все, что он старательно смирял последние полтора дня, наконец-то вырвалось на поверхность. И уже неважно, бессмыслен его гнев, по адресу или нет, но повод перед ним – Агата.

Алекс чувствует, как знакомый жар, который он обычно умеет сдерживать, растекается по крови горячими пузырями. Он просто хочет, чтобы кто-нибудь сказал, что все это дурной сон, ошибка и что Вики жива, и с ней все в порядке. Хочет увидеться с Вики и сначала наорать на нее, а потом сказать, как любит и всегда любил, и она его сестра, независимо от того, что было сказано или сделано.

Извиниться, что не звонил ей и лишил ее возможности позвонить ему. Что думал, будто у них в запасе еще вагон времени и что те месяцы, на которые он ее отключил, на самом деле не так уж и важны.

– Вам не раскрыть ее убийство, – рычит он на Агату. – Она пропала шесть недель назад, а вы даже не озаботились.

– Как и вы, – парирует она, и, хотя лицо ее сразу же наполняется сожалением, слово уже вылетело.

Алекс встает и уходит из-за стола.

А в лифте снова думает о рассказе Агаты. Как полиция проверяла электронную почту Вики.

У Вики было два почтовых ящика.

Один для всех, а другой только для него.

Нет ли во втором чего-то, способного объяснить Алексу, что же все-таки произошло?

* * *

Алекс резко просыпается, хватая воздух ртом. Возможно, ему снилась Вики, возможно, он даже представлял, как она тонет.

Он трет грудь, пока стеснение там не проходит и сердце не успокаивается.

Потом поудобнее садится на кровати и тянется к телефону.

Отец берет трубку после двух гудков, голос у него усталый. Алекс тут же вспоминает, что между Финляндией и Англией разница в два часа.

– Ты еще спал? – спрашивает он.

– Сейчас половина пятого, – отвечает отец.

– Я идиот, прости. Позвоню позже.

– Но я и в самом деле уже не спал. Да и будильник поставлен на пять. Собираюсь к матери. Ты… – отец осекается. – Ты ее видел?

– Пап… – Теперь очередь Алекса запинаться. Как это сформулировать?

– Ну, что, что?

– Сотрудница полиции, которая меня встретила… Она сказала… это не несчастный случай.

В трубке на несколько секунд повисает тишина.

– Вики всегда рисковала, – прерывает ее Эд. – Я читал: на этих озерах лед местами может быть тонким…

– Я знаю, – говорит Алекс. – И тоже так думал. Но…

– Нет. Молчи. Не может этого быть.

– Папа, ее убили.

Алекс сообщает новость со стыдом, словно это его вина.

Несколько мгновений Эд глубоко дышит.

– И уже известно кто? – выдавливает он, наконец.

Если бы Алекс знал кто, он бы уже разобрался с ублюдком.

– Нет. Или просто мне не сказали.

– Значит, будет расследование?

– Да.

– Финны будут вести?

– Да, – вздыхает Алекс. До вчерашнего вечера на вопрос, как он относится к финской полиции, ответ был бы: «Да замечательно, я уверен, они там одни из лучших. В скандинавских же странах все так, разве нет? Цивилизованно. Эффективно».

Но теперь сестра мертва. Убита. И Алекс предпочел бы общаться с английскими сыщиками, с теми полицейскими службами, в которых он хоть что-то понимает и может ориентироваться.

Отцу же Алекс говорит:

– Я уверен, они знают, что делают.

Отец не отвечает.

– Я останусь здесь, – спешит добавить Алекс. – Тело пока не выдают. Надо выяснить, что происходит.

– Хорошо. Не позволяй себя обмануть. Докопайся до правды.

Алекс молча кивает.

– И, Алекс, – осторожно добавляет Эд, – я понимаю, что ты можешь задумать. Я размышляю о том же. Но когда ты узнаешь, кто ее погубил, пусть полиция делает свое дело. Не думай, что вопрос можно решить кулаками. Ты меня слышишь? Пусть эта сволочь живет с тем, что натворил.

Алекс делает глубокий вдох.

– Ради всего святого, папа!

– Помнишь, в больнице, – продолжает Эд, – ты вышел из себя. Принялся молотить кулаками в стену.

– Потому что узнал, что моя сестра умерла.

Отец молчит, и Алекс не развивает тему. Тема давняя. Сейчас не время об этом говорить, да и незачем. Он взрослый мужчина, у него успешная карьера, успешная жизнь, что бы там ни думал отец.

Они прощаются, оставив многое невысказанным.

Проходит целых пять минут, прежде чем Алекс успокаивается.

Затем набирает номер Чарли.

Чарли уже встал и идет в офис. Алексу фоном слышны звуки лондонского часа пик.

– Алекс, чувак, привет. Ужас. Просто ужас. С перелетом и отелем все в порядке? Тут все про тебя спрашивают. Рождество-то уж совсем на носу. И девушка такая милая. – Чарли переводит дыхание. – Алекс, приятель, мне просто любопытно, ты помнишь, где оставил полное досье на Кэссиди? Впрочем, ладно, не беспокойся. Сам найду. Чем тебе еще помочь? Нужны билеты? Похоронное бюро?

– Ее убили, Чарли, – говорит Алекс.

– Твою ж мать.

Чарли погружается в несвойственное ему молчание.

– Я останусь здесь, наведу справки, – добавляет Алекс. – Здешняя начальница полиции, судя по всему, недавно на должности. Вчера вечером огорошила меня между делом, пока жевала бургер.

– Черт возьми.

– У меня накопилось несколько недель отпуска.

– Договорились. Партнеры поймут. Если ты вернешься после Нового года, никто и глазом не моргнет…

Алекс морщится. Ему трудно представить себе возвращение к нормальной жизни и, вообще, как все будет после этого.

– Что еще? – говорит Чарли. – Может, хочешь частного сыщика? Я знаю нескольких. Один помогал моей приятельнице: ее муж трахал свою секретаршу. Так сыщик собрал на него симпатичненькое такое досье, а потом она шикарно надрала ему задницу в суде.

– Пока не нужно. А файл Кэссиди у меня на рабочем столе. Пароль ты знаешь.

– Тяжелые времена, Алекс. Если тебе что-нибудь понадобится, я всегда на связи, верно? Деньги там, контакты, да что угодно. Только скажи. А с материалами Кэссиди я разберусь. Позабочусь, чтобы в правительственных кругах посочувствовали твоему нынешнему затруднительному положению. Должны же они передать кому-то контроль над портом. Оставь это мне.

Алекс торопливо прощается. Ему сейчас наплевать и на клиентов, и на государственные контракты. Дав отбой, он безучастно смотрит на 4K-виды Лапландии, сменяющие друг друга на экране телевизора.

Агата уже ждет внизу за завтраком со шведским столом. Алекс бормочет извинения, что убежал с ужина; она отмахивается и в свою очередь извиняется за бестактность.

Порядок восстановлен, но он по-прежнему молчит о втором почтовом ящике Вики. Его любительская попытка взломать его прошлой ночью перед сном не увенчалась успехом, и он полон решимости сначала самому проверить этот ящик и только потом сообщить Агате о его существовании. Насколько ему известно, Вики пользовалась им только для переписки с ним, но что, если он ошибается? Что, если она общалась и с другими?

Он ждет кофе из машины, которая выглядит так, как будто ее разработали в НАСА, пока Агата выкладывает на две тарелки пирожки и булочки.

– Я не голоден, – говорит Алекс.

– У вас просто нет аппетита, – возражает она. – Это не одно и то же. Вчера я испортила вам ужин, так что вы ничего не съели. Поэтому позавтракать надо обязательно.

Отель на ее стороне, думает Алекс, оглядывая огромный буфет, в котором представлены всевозможные каши, выпечка и горячие блюда, не говоря уже о коллекции ведерок со льдом, в которых стынут бутылки шампанского для любителей пропустить с утра легкий коктейль.

– Еда здесь не лакомство, а настоятельная необходимость, – поясняет Агата. – А диету лучше оставить тем, кто хочет замерзнуть насмерть. У меня, например, всегда в кармане зерновые батончики.

Алекс предпочитает не уточнять, что все, съеденное сейчас, скорее всего, выйдет наружу, когда он увидит мертвую сестру.

Они располагаются в одной из удобных ниш, и Алекс смотрит на обложку местной газеты. Все на финском, он не понимает ни слова и не узнает никого из людей на газетных фото.

– Про мою сестру уже напечатали? – спрашивает он у Агаты.

– Еще нет, – отвечает женщина. – В это время года в Лапландии много несчастных случаев. В основном с туристами, но бывают и с местными. В центральных газетах, как правило, о таком не пишут, если только их специально не известят, что это нечто более серьезное. Мы же пока еще не извещали.

– А почему в газетах не пишут о несчастных случаях?

Агата склоняет голову набок и, похоже, ждет, пока Алекс сообразит сам.

– Ну да, для туризма плохо, – догадывается он.

– Люди не понимают, что здесь в любом месте до смерти четыре шага, – вздыхает Агата. – Погода, ландшафт, дикая природа. Они далеко не всегда гостеприимны. Если вообще гостеприимны. Одно дело наслаждаться красотами в комфорте рождественских деревень. Но ведь некоторых же хлебом не корми, только дай забраться куда поглубже…

– Зачем они приезжают? Не отвечайте, и так ясно. Адреналиновые наркоманы.

– Сами они называют это лапландским безумием. Приезжают, занимаются каким-нибудь экстремальным спортом, а после веселятся в тепле и роскоши. Спят в ледяном иглу. Если повезет, видят, как лисьи огни освещают небо.

– Лисьи огни?

– Ревонтулет. Северное сияние.

Алекс смотрит в чашку с кофе. Откусывает от маленькой булочки. Теплой, заварной, щедро приправленной корицей.

– Я собираюсь остаться здесь на какое-то время, – заявляет он через мгновение.

– В гостинице? – уточняет Агата.

– Нет. В Лапландии. Раз пока не получается увезти Вики домой, так хоть поговорю с ее коллегами и приятелями. Посмотрю, где жила. Соберу ее вещи.

Агата ставит чашку на стол и утыкается в него взглядом.

– Алекс, не знаю, что у вас в голове, но проводить собственное расследование вы не можете.

– Я этого и не говорил.

– Но я сильно подозреваю, что именно к этому вы и готовитесь. Не верите, что я справлюсь с работой. Думаете, здесь понадобится такая же большая команда, к которой вы привыкли в Англии. Ждете, что армия полицейских начнет прочесывать место преступления, проводить пресс-конференции и допрашивать всех, с кем она работала…

– А вы хотите сказать, что ничего этого не будет? – перебивает Алекс.

– Разумеется, будет, уже есть, но вы не понимаете, где находитесь, не знаете, как работает наша полиция. Территория Лапландии огромная, а вот народу маловато. Сестру вашу убили несколько недель назад – и это дело уже совсем другого рода. Надеяться обнаружить ДНК преступника не стоит, потому что тело слишком долго пробыло в воде. Видеонаблюдения у нас здесь нет. Конечно, опросим всех, кого надо, да только людям свойственно быстро забывать все, что произошло больше, чем три-четыре дня назад. У нас расследование не будет похоже на те, к которым вы, возможно, привыкли, но результат я вам обещаю.

– Сколько убийств вы раскрыли в Коппе?

– Ни одного.

– Простите?

– В Коппе – ни одного. В Рованиеми я вела девять дел об убийствах, большинство из которых были связаны с домашним насилием. Алекс, у нас здесь убийства, вообще, случаются нечасто. А в Коппе и вовсе ни одного не было, пока я тут руковожу.

– До нынешнего момента.

– Да, до нынешнего момента, – соглашается Агата.

– И вы еще удивляетесь, почему меня терзают сомнения.

Алекс отставляет кофе.

– Я готов ее увидеть.

* * *

Венла выходит в коридор, оставив Алекса наедине с сестрой. Они с Агатой торопливо курят одну сигарету на двоих, высунувшись из окна. Раньше Агата курила все время, но перестала делать это при детях. Да и пить при них перестала: незачем, чтоб они думали, будто она тоже не может себя контролировать.

Им и так этого в жизни хватает.

Но сейчас ей нужна чертова сигарета.

– Он не плачет, – рассказывает Венла Агате. – Но внутри кипит. Похоже, собирается держать все это в себе, пока лет через десять у него не случится срыв только потому, что ему дали не тот бутерброд, и это стало последней каплей. В нем много злости. Точно могу сказать.

– И он собирается переехать в Коппе, – добавляет Агата.

– О боже.

Венла затягивается сигаретой и передает Агате.

– Британец, который не доверяет местным жителям. Почему я не удивлена?

– Если бы твоя сестра умерла там, ты бы предоставила разбираться их полиции?

– Какая ты великодушная, – улыбается Венла. Разворачивается и упирается замерзшими ягодицами в горячий радиатор под подоконником. – Полагаю, британцы знают, что делают, не так ли? Я смотрела «Лютер».

Она смотрит Агате прямо в глаза.

– Лютер-то легко раскроет дело о гибели моей воображаемой сестры.

Агата дружески пихает Венлу в плечо.

– Слушай, я вчера даже не спросила, – вспоминает Венла. – Как дети?

– Хорошо.

Агата открывает в телефоне недавнюю фотографию.

– Боже, Эмилия совсем взрослая. И так похожа на тебя.

Агата улыбается, затем хмурится.

– Олави опять стал кусаться.

– Другие родители жалуются?

– Нет, благо он кусает себя, а не других детей.

– Рано или поздно забудет, – успокаивает Венла. – Все забывают.

Венла знает историю семьи. Когда в прошлом году Агата приехала на ее сорокалетие, патологоанатом пыталась убедить подругу подать заявление о переводе в полицию другой страны. Она знает, что Агате не будет покоя, пока призрак, который преследует ее и детей, все еще знает, где они живут.

Но Агата не может уехать. Лапландия – ее дом.

– Эй, я серьезно, – говорит Венла. – Они замечательные дети, и у них есть ты. С ними все будет хорошо. Со всеми вами.

Агата пожимает плечами. Можно ли забыть травму?

Позволят ли им когда-нибудь?

В морге Алекс стоит рядом с Вики и думает, что никогда не оправится от этого момента.

Они всегда были похожи друг на друга, он и сестра. Темноволосые, смуглолицые, скуластые.

Это нечто перед ним не его сестра. И дело не только в обритой голове – на спор Вики и не такое согласилась бы сделать – или в бледной коже и почерневших, обмороженных конечностях.

Ее застылость. Он не может припомнить Вики такой неподвижной.

Она всегда кипела. Была энергичной, искрометной. Не могла усидеть на месте.

Теперь же погасла сама ее суть.

Наверняка сестра яростно боролась за жизнь. Ведь она ее так любила. Любая опасность, которой подвергала себя Вики, каждый выброс адреналина, за которым она гналась, – все это лишь для того, чтобы чувствовать больше, сильнее, ярче. Кто бы это ни сделал с нею, он украл у нее то, за что она отчаянно цеплялась.

Ярость, которая вскипает в нем, так сильна, что грозит сокрушить его. Покачнувшись, он наклоняется к ее лицу.

– Прости, Вики, – шепчет он, надеясь, что сестра его слышит. – Прости, что подвел тебя.

Уже светает, когда Алекс и Агата выходят из морга и отправляются в Коппе, на берег озера Инари. Алекс впервые видит в Финляндии дневной свет – если можно так назвать этот сумрак.

Когда они утром вышли из отеля, было еще темно.

Первый час он ничего не говорит, размышляя о том, что недавно видел.

Но в конце концов начинает замечать пейзаж.

– Как много деревьев, – произносит он, даже не осознавая, что говорит вслух. По крайней мере, ему это кажется деревьями. Они такие громоздкие и отяжелевшие от инея и свежевыпавшего снега, что похожи на скульптуры. Непонятно, как не сломались под тяжестью того, чем нагрузила их погода.

– Да, только без особого разнообразия, – поясняет Агата. – Береза, ель да сосна. Правда, на севере Лапландии уже почти нет деревьев. Но да. Без малого три четверти территории Финляндии покрыты лесом. Именно этим мы и известны.

На узком участке дороги она машет рукой встречной машине. Алекс не представляет, как можно в подобных условиях с такой уверенностью водить машину.

– При свете по-другому выглядит, правда? – говорит она. – Наслаждайтесь, пока можно. В это время года повезет, если светло будет часов пять, да и то дни обычно тусклые.

– Угнетает? – интересуется Алекс.

Агата пожимает плечами.

– Мы уже давно привыкли. Вы знаете, что Рованиеми – это ворота за Северный полярный круг? Линия проходит как раз через деревню Санты. К концу лета мы так устаем от бесконечного дня и полного отсутствия ночи, что одно другое как бы уравновешивает. Технически у нас в Лапландии целых восемь времен года. Но люди почему-то считают, что за полярным кругом бывают только лето и зима.

– А вот эта деревня Санты, – спрашивает Алекс, – местным она нравится или только всех бесит?

– Она дает рабочие места, – отвечает Агата. – Здесь ведь приходится выбирать между туризмом и добычей полезных ископаемых. Деревня-то хорошая. Волшебная. Но есть и другие… эксклюзивные места. В Какслауттанене просто невероятно. Там есть стеклянные иглу, так что можно понаблюдать северное сияние не на полярном холоде, а под теплым одеялом, или даже поспать под северным сиянием. Это волшебно.

– Но дорого?

– Тут все дорого. Нам нужен правильный туризм. А Рождество – наша Мекка. И Санта, конечно же, финн.

Алекс искоса смотрит на Агату.

– Не верите, – усмехается Агата. – Но это правда. Йоулупукки живет в сопке под названием Корватунтури с женой Муори, олицетворением зимы, и делает игрушки в мастерской вместе с гномами.

– А не с эльфами?

– П-ф-ф. Американские выдумки. Как и красно-белая куртка со штанами. Все знают, что Йоулупукки носит козлиную шкуру. Он ведь изначально был символом плодородия. Рога на голове и все такое. И настоящие эльфы не работают с Сантой. У них своя магия.

– Да уж, этот козлиный костюм, наверное, просто сражает наповал семьи, которые покупают такие двухдневные туры, – сухо замечает Алекс.

– Ничего, мы смягчаем, – улыбается Агата. – Знаете, в наше почтовое отделение за полярным кругом ежегодно приходит полмиллиона писем из 198 стран. Вот вам доказательство. Санта принадлежит нам.

Она рассказывает все это совершенно невозмутимо. Алекс снова смотрит в окно. Вроде бы он недавно читал, что настоящий Санта-Клаус, святой Николай, был родом из Турции и похоронен в Ирландии. Однако вряд ли могила Санты привлекла бы такое количество туристов, как эта снежная страна чудес.

– Рождество было любимым временем года Вики, – медленно произносит он. – Когда весь остальной мир разделял ее… joie de vivre, жизнерадостность.

Теперь Агата смотрит на него; он чувствует ее взгляд.

– Итак, – спрашивает она, – когда вы в последний раз разговаривали с сестрой?

Такой вот плавный переход от экскурсовода к сыщику.

– Пять месяцев назад, – говорит Алекс.

Да он ни о чем другом и думать не может, кроме того, сколько времени прошло с тех пор, как они с Вики разговаривали в последний раз.

– И о чем вы говорили?

Он снова смотрит в окно.

– О подарке для родителей. На их очередную годовщину. Звонок был короткий. Вики предложила свой вариант и обещала отдать деньги, когда вернется домой. Она всегда обещала. И никогда не отдавала. Вики хотела отправить их в круиз. А я ответил, что не против каждый раз один платить за подарки, но это уже слишком. Ведь годовщина была обычная, даже не круглая. Сестра разозлилась. Мы наорали друг на друга. Она отключилась. А я не стал перезванивать.

Агата кивает.

– Понимаю. Вы же не знали, что произойдет.

Алекс проглатывает чувство вины.

– У нас есть записи ее телефонных разговоров, – говорит Агата. – Но вашего номера в них нет, так что она тоже не пыталась звонить вам. Такое случается между братьями и сестрами. Мелкие ссоры. Поверьте, я знаю.

Алекс вздыхает. Придется сказать ей правду.

– Моего номера нет в этих записях, – сообщает он, – потому что в августе я потерял свой телефон и в итоге сменил оператора. И не сообщил сестре тот новый номер, который давал вам.

– Вот как, – откликается Агата.

– Поэтому придется еще раз проверить записи и уточнить, не пыталась ли она все-таки мне позвонить. На старый номер.

Агата молчит. Они оба знают, что это значит. Что сестра могла нуждаться в его помощи, но ей не удалось с ним связаться.

– Я уверена, будь что-то срочное, она бы позвонила родителям, – предполагает Агата, спустя несколько неловких минут.

– Маловероятно, – отвечает Алекс. – Вики звонила домой, только когда нуждалась в финансовой подпитке. Она была на удивление рациональной, хоть и по-своему, как-то извращенно.

Он вздыхает.

– Знаете, на самом деле мы ведь не отдалились друг от друга. Мне просто нужна была передышка. Я не… не думал, что все это окажется так уж серьезно. Вики… мы все ее любили, она была очаровательна, но так и не повзрослела. Я думаю, это потому, что в семье она была младшей, этаким милым домашним любимцем. Которые очень умилительны и симпатичны, пока маленькие, однако вырастая перестают быть такими милахами. Да она и сама постоянно пропадала с радаров. Нередко от нее месяцами было ни слуху ни духу. Когда она это сделала в первый раз, мы все разозлились и ужасно расстроились. Но если это повторяется постоянно, тебе становится до лампочки. Устаешь ведь быть человеком, которому можно позвонить, когда вздумается.

Алекс умолкает. В его голосе звучат оправдывающиеся нотки. Он действительно оправдывается.

Они снова замолкают.

– Может, не мне об этом судить, – говорит Агата, – но здесь, в наших краях, у нее, кажется, все было в порядке. И друзья имелись. Не терзайтесь тем, что заботились о себе. Вы и не должны были отвечать за сестру.

Алекс пытается проглотить великодушно предложенный бальзам.

– В начале года она как-то упоминала пару друзей, – говорит он. – Я и фотографии их видел у нее в Инстаграме. По дороге рассматривал. Двое парней, кажется, Николас и Флориан. И еще подруга, Ниам вроде.

Алекс не сидел в соцсетях, поэтому фотографии были для него в новинку. Он корпел над страницами Вики, изучая каждое лицо, каждое место, где она снималась, пытаясь погрузиться в жизнь сестры.

– Когда она исчезла, то есть не пришла на работу, – недоумевает Алекс. – Почему никто не забеспокоился? Ведь у нее же был какой-то распорядок.

Агата ничего не говорит. Алекс смотрит на нее, спрашивая себя, о чем она умалчивает.

– Как я и сказала, – говорит она, – проводники, они такие, приходят и уходят. Заявление об увольнении она не подавала. Такое иногда случается.

Она отвечает с осторожностью. Алекс понимает, что есть нечто большее. С зеркала заднего вида свисает тот же брелок, и Алекс смотрит, как он крутится. Трое детей.

– Это ваши дети? – спрашивает он.

Женщина кивает.

Один из детей уже подросток. Может быть, здесь просто начинают раньше, думает Алекс. Все эти темные ночи. Чем еще заниматься, кроме как детей делать.

– Вики намекала на какие-нибудь неприятности, когда вы разговаривали с ней в последний раз? – спрашивает Агата.

Алекс щурится.

– Голос у нее был… взволнованный, – припоминает он. – Такой, взбудораженный. Словно она уже настроилась праздновать. Отсюда и предложение сделать шикарный подарок родителям.

– Никаких намеков на то, что она с кем-нибудь поссорилась?

– Ничего похожего. Думаете, это сделал кто-то, с кем она работала?

– Не знаю. Пока я была в Рованиеми, мои сотрудники опросили весь персонал «Лоджа». Как я уже говорила, мы знаем, где в последний раз видели Вики, и предполагаем, что той же ночью или вскоре после этого она и погибла. И эти первые часы после того, как ее видели, очень важны. И все, с кем она работала, представили нам алиби.

Агата, кажется, колеблется.

– В прошлом месяце на курорте было много туристов, – вздыхает она. – Свободных мест не осталось. В ноябре ведь дешевле, чем в декабре.

Алекс обдумывает это.

– Туристы, – произносит он. – Значит…

– Да, – подтверждает Агата. – Если это был турист, то его или ее, скорее всего, давно уже и след простыл.

– Его или ее? Значит, это могла быть и женщина?

– Не исключено.

Некоторое время оба молчат. Пока они едут, Алекс понимает, насколько скудно населена эта часть мира. Он никогда не видел ничего подобного.

Они проезжают через «городок», как называет его Агата, и останавливаются на небольшой заправке выпить кофе и воспользоваться туалетом. Судя по всему, в «городке» всего три или четыре дома. Алекс покупает плитку шоколада в синей обертке. К крепкому кофе ему нужно сладкое. Он пытается расплатиться на кассе картой, но Агата не позволяет и расплачивается своей.

Отъехав от заправки, они еще целый час не видят никакого жилья.

Но Агату такое долгое пребывание за баранкой, похоже, совершенно не утомляет, она привыкла к большим расстояниям и жуткой пустоте вокруг.

Убаюканный монотонным пейзажем из бесконечных деревьев и снега, снега и деревьев, Алекс постепенно погружается в дремоту.

Он открывает глаза, когда машина замедляет ход, и видит, что они приближаются к другому городу. Дорожный знак говорит, что это Коппе.

Город расположен внизу, в долине, окружен горами, и дорога идет под уклон.

Немногочисленные дома на окраине, за ними супермаркет, потом еще несколько невысоких зданий, в окнах которых в преддверии надвигающейся зимней ночи уже слабо мерцают огни, и затем, ниже города и за линией деревьев, Алекс мельком видит озеро Инари.

Это огромное застывшее пространство небытия.

Информационный щит сообщает, что в Коппе проживает четыреста человек, но большой отель на холме, мимо которого они проезжают, заставляет его предположить, что сейчас здесь людей гораздо больше.

– Вот мы и в Коппе, – говорит Агата. – Почти на краю света.

Алекс смотрит на точки, стремительно летящие вниз по одному из склонов, и понимает, что это лыжники. И тут на глаза попадается табличка, указывающая поворот к «Коппе-Лоджу» и туристическим домикам.

Что-то беспокоит Алекса. Что-то невнятное, ему самому еще не ясное, о чем он забыл спросить, поскольку устал и все еще потрясен.

В рассказе Агаты о пропаже его сестры что-то не вяжется.

Коппе, 1998 год

В следующий раз Кайя видит своего любовника, когда стоит за стойкой. Сегодня он сидит с друзьями за столиком как раз напротив. На самом деле он не из этого круга, но хорошо изображает свою принадлежность. Он пытается поймать взгляд Кайи, пока она обслуживает группу клиентов. В баре полно вездесущих застройщиков из Хельсинки. За последние пару месяцев эти люди приезжали сюда несколько раз. На данный момент они почти завсегдатаи, но до сих пор не знают имени Кайи и просто не замечают ее, когда она их обслуживает. Для них Кайя, как и все остальные местные жители, просто еще одни рабочие руки, пригодные для обслуживания множества туристов, которых эти люди, сами обитающие в дорогих квартирах в Хельсинки или на частных виллах на озерах в пригородах столицы, хотят привлечь в этот район.

Когда Кайя освобождается, любовник подходит к стойке с той стороны, куда обычно ставят грязные стаканы. Сегодня вечером он, можно сказать, заметно увеличил прибыль бара. Глаза у него стеклянные, улыбка кривая. Прошла почти неделя с тех пор, как Кайя заявилась к нему домой поговорить. Почти неделя с тех пор, как он в мороз выставил ее на порог, не позволив даже обсохнуть и согреться.

С тех пор Кайя думала о нем каждую секунду, но была уверена, что он-то выкинул ее из головы. Однако сейчас его мысли явно о ней. Кайя видит его пристальный жадный взгляд, когда она, наклонившись, закладывает стаканы в посудомоечную машину, и юбка сзади скользит вверх по бедрам.

Его жена в Риутуле ухаживает за больной матерью. Он надеется, что сегодня вечером Кайя пойдет с ним домой. Что позволит трахнуть ее, даже после того такого хамского обращения.

– Кайя, – шепчет он таким знакомым, таким шелковисто-ласкающим голосом. – Разве мы больше не друзья?

Женщина пожимает плечами. Она не настолько хорошая актриса, чтобы делать вид, будто забыла его пренебрежение. Пока еще больно. Ей всего двадцать два года, и некоторые раны тяжелее других.

– Кайя, булочка моя сладкая, – он смотрит щенячьими глазами, взглядом, который всегда так на нее действует, от которого она готова умолять, даже понимая, что между ними все плохо.

– Знаешь, – говорит он, – я тогда взбесился. Пойми, я ведь так переживаю. За тебя и за себя.

Ага, вроде как извиняется.

Или просто Кайя так сильно хочет верить ему, что счастлива обмануться.

– Знаю, – шепчет она. – Мне не следовало приходить к тебе домой.

Он качает головой, слегка грозит пальцем, затем подмигивает, поглаживая себя по подбородку.

– Ну, нельзя сказать, чтоб мне не нравилось, когда ты шалишь, – ухмыляется он.

Кайя чувствует, как вся тает внутри. Неужели тебе этого достаточно, упрекает она себя, когда он включает обаяние и показывает, что снова тебя хочет? Да, как ни горько это признать. Ей так нужно чувствовать себя желанной, что она простит почти все.

Нет, она не заставит его очень уж усердствовать. Просто будет ждать, что он проявит благородство и нежность. Захочет, чтобы он сказал правильные слова. Ведь нужно, чтобы между ними все было хорошо. Для того, что последует потом.

Кайя пойдет с ним после смены. Все равно муж всегда спит, когда она возвращается. Его день на ферме начинается среди ночи, а если и у нее в баре ночная смена, их пути почти не пересекаются, и он привык, что жена «работает» допоздна.

К тому же она всегда успевает смыть с тела запах любовника до того, как муж успеет его «вынюхать».

Да, она пойдет с этим мужчиной, который причиняет ей столько треволнений. Позволит ему раздеть себя и трахнуть, а потом, когда он, довольный, сытый, разомлеет в ее объятиях, спросит, не заметил ли он изменений в ее теле, не почувствовал ли уже разницы.

Его жена не может иметь детей.

Интересно, обрадуется ли он. Обрадуется ли возможности стать отцом.

Если да, то он защитит ее от мужа.

Защитит и ее, и своего ребенка.

Ребенка, который сродни тикающей бомбе в утробе Кайи.

Коппе, 2019 год

Агата оставила Алекса в одной из хижин «Коппе-Лоджа». Она позвонила заранее, и Гарри пообещал организовать какую получше. Несмотря на Рождество, места в «Лодже» есть. В декабре цены астрономические, и большинство туристов стараются навестить Санта-Клауса в ноябре или даже в январе, когда все чуть более доступно. Затем местные жители получают небольшую передышку, пока в феврале в учебных заведениях не начнутся экзамены и обитатели остальной части страны не потянутся к северу на семейный отдых.

На данный момент «Лодж» заполнен, но не до отказа. Народу меньше, чем когда пропала Вики Эванс.

Агата понимает, что Алекс должен сделать это для себя и родных: сходить к Вики на работу, познакомиться с ее друзьями и расспросить, что они знают. Она и сама поступила бы точно так же. Ей понятно: Алексом движет чувство вины за то, что он не смог спасти Вики, что в свое время не дал ей свой номер телефона, что даже не вспоминал о сестре, пока не узнал, что она мертва.

А чувство вины – эмоция, очень хорошо знакомая и понятная Агате.

Но все это ей понятно как человеку, а вот как начальник полиции она знает, что теперь Алекс стал проблемой, которую необходимо держать под контролем. Когда расследуешь убийство, от родственников всегда много хлопот. В лучшем случае просто небольшая помеха, в худшем – загвоздка, способная погубить все дело.

Однако придется оказывать ему содействие, чтоб он был доволен. Возможно, почувствовав, что провел собственное маленькое расследование, он вернется в Англию и предоставит Агате делать ее работу, а не побежит жаловаться в лондонскую полицию, чтобы пытаться вовлечь их.

К тому же Алекс и в самом деле может быть полезен. Осторожные расспросы, которыми они ограничились с коллегами Вики, когда выяснилось, что женщина пропала, а затем официальные беседы, когда обнаружили ее тело, мало что дали. Якобы Вики все любили. Ни у кого не было причин на нее нападать.

Агата знает, что по прошествии какого-то времени в любом деле об убийстве непременно начинается поливание грязью всех подряд, а особенно жертвы, но пока никаких намеков на нечто подобное нет.

Это могло быть случайное нападение. И тогда работа Агаты заметно усложнится.

Но есть небольшая деталь, которую она утаила от Алекса и которая заставляет ее думать иначе, думать, что Вики убил кто-то, кого она знала, пусть и недолго. Агата, конечно, расскажет Алексу о своих подозрениях, если он сам не докопается, но пока его лучше не перегружать. Меньше всего ей нужно, чтобы в каждом обитателе «Лоджа» он видел потенциального убийцу.

Стоит Агате войти в дверь, как в коридоре появляется Патрик с кухонным полотенцем на плече. Он управился с большей частью работы по дому, пока присматривал за детьми, хотя Агата постоянно говорит ему, что в этом нет необходимости. Патрик уже на пенсии, но из тех, кому непременно нужно чем-то заниматься. По-прежнему встает рано утром, и у него всегда есть список неотложных дел, но и Агате он всегда готов помочь, если нужно. В основном с детьми. Она, конечно, спрашивает совета по поводу своих уголовных дел, но оба возвели некую китайскую стену. Ей нужно доказать, что она может справиться с работой без присмотра прежнего шефа. А он хочет показать, что доверяет ей.

– У тебя гость, – сообщает Патрик, когда Агата сбрасывает зимние сапоги.

– Да?

– На кухне. Волнуется.

У Агаты сжимается желудок, и это, наверное, отражается на лице, потому что Патрик быстро добавляет:

– Гость из «Лоджа».

– А. Ну, ладно. Как вчера вечером с детьми, все было спокойно?

– Эмилия писала сочинение, Олави играл на приставке, а Онни из твоих подушек и покрывала соорудил что-то очень впечатляющее. Мы ели пиццу. И они спокойно проспали всю ночь, а утром благополучно ушли в школу.

– Ты так нам помогаешь, Патрик.

– С вами я чувствую себя моложе.

Агата целует Патрика в щеку – его взлохмаченная седая борода щекочет ее – и думает: «Не знаю, что бы я делала, случись с тобой что-нибудь».

Потом идет на кухню.

Там взад-вперед расхаживает Ниам Дойл. Она не сразу видит Агату, и та некоторое время наблюдает за ней.

Если бы Агате вручили коробку с красками и попросили нарисовать классический ирландский тип, именно нечто подобное она бы и нарисовала. Рыжие волосы, зеленые глаза, россыпь ярких веснушек на носу. Агата в Ирландии никогда не была. Вряд ли все ирландцы так выглядят, но ведь и жители Лапландии не соответствуют голливудскому образу саамов.

Однако Агате кажется, что Ниам Дойл могла бы быть полезна ирландскому совету по туризму.

Расхаживая по кухне, Ниам не переставая грызет кончик рыжей косы. Агата вздрагивает. Это напоминает ей Олави с его нескончаемыми вредными привычками.

– Привет, – говорит Агата.

Ниам перестает ходить и роняет косу.

– Вы уже вернулись?

– Быстро доехали. Чем обязана?

Ниам смотрит на нее, словно это очевидно.

– Что сказали в Рованиеми? Что случилось с Вики?

Агата делает глубокий вдох.

– Я не имею права ничего вам рассказывать, Ниам.

– Но я же была там, когда ее вытащили! И сообщила, что она пропала, разве нет? Я ведь говорила, что Вики так просто не исчезла бы, она давно бы уже дала о себе знать. Мне никто не поверил!

– Через две недели, – напоминает ей Агата. – Вы заявили о ее исчезновении только через две недели.

Ниам вздрагивает.

– Я хотела раньше, но… Побоялась показаться паникершей.

По тому, как девушка произносит слово «паникерша», Агата понимает, что кто-то добавил его в словарь Ниам. Сама она ни в малейшей степени не считала себя паникершей, пока кто-то не назвал ее так. Интересно кто, размышляет Агата.

– Я имею право знать, – настаивает Ниам. – Мы ведь дружили.

– Юридически никаких прав у вас нет, – отказывает Агата. – Только у родственников.

Жестко, но это правда.

Ниам темнеет лицом. Губы у нее дрожат.

– Прошу вас, – почти шепчет она. – Вики выглядела так… Я не могу перестать думать о ней. С тех пор, как она исчезла, почти каждый божий день хожу на озеро. И все это время ее тело…

Ниам замолкает.

Агата колеблется. Все равно ведь все узнают.

Особенно теперь, когда Алекс поселился в «Лодже».

– Это не несчастный случай, – произносит она.

Ниам, похоже, вот-вот свалится в обморок. Агата наблюдает, как на ее лице мелькают различные реакции. Шок, отрицание, тень неохотного принятия, поскольку это уже приходило ей в голову.

– Она ведь была одним из самых надежных проводников, – качает головой Ниам. – Я чувствовала: что-то не так. С того самого утра. У нас обеих были ранние смены, надо было мне присмотреть за ней и следовало бы проводить ее. Вид у нее был нездоровый или, может, с похмелья. А я этого не сделала…

Лицо у Ниам перекашивается, словно она проглотила желчь.

– Но все убеждали меня, что я просто слишком остро реагирую, – сокрушается она. – Из-за того, что нашли в домике.

– Из-за домика, – вторит Агата.

Того, что тогда казалось таким неприметным, а теперь так важно.

А обнаружилось там гораздо меньше того, что не обнаружилось. Хижина Вики была безупречно чиста. Все ее вещи исчезли. Как будто вместе с ней, прямо утром. Гарри, управляющему «Лоджем», это показалось свидетельством того, что пропавшая сотрудница просто взяла и уехала, даже не предупредив.

Ниам это сразу показалось странным, а когда прошло две недели, она забеспокоилась еще сильнее и в результате все-таки решилась пойти в участок к Агате и заявить, что Вики пропала. Потом был разговор с Гарри, который неохотно признался, что тоже переживал, поскольку Вики не получила расчет, но так и не пришла ни за деньгами, ни за рекомендацией, просто исчезла.

Пустой домик стал для Агаты камнем преткновения. Будь жилище Вики заброшено, а все вещи на месте, она встревожилась бы гораздо больше.

Но теперь Агата знает, что кто-то, убив Вики, вероятно, избавился от всех ее вещей, включая ноутбук и телефон, чтобы все выглядело так, словно девушка просто уехала. То есть это точно было убийство, причем преднамеренное и спланированное.

– Кто это сделал? – спрашивает Ниам.

– Не знаю, – пожимает плечами Агата.

Ниам опускается в кресло.

– Ее брат приехал, – сообщает ей Агата. – Остановился в «Лодже». Хочет поговорить с людьми, которые общались с ней. Он давно ее не видел.

– Я… конечно. Я поговорю с ним.

Ниам все еще смотрит в пол, пытаясь осмыслить то, что узнала.

– А его вы собираетесь допросить? – спрашивает Ниам.

– Ее брата?

Ниам встречается с ней взглядом.

– Не брата, черт возьми. Вы знаете кого.

Агата делает глубокий вдох.

– Я буду допрашивать всех, кто имеет отношение к делу, – говорит она.

– Я не об этом спрашивала!

Ниам скрещивает руки и смотрит на Агату.

– Если Вики убили… мы все знаем, кто это сделал. Я здесь не успела и нескольких дней пробыть, а меня о нем уже предупредили. Вам не кажется, что уже нужно было что-то делать? А если он снова убьет…

Агата вздрагивает.

Это ее самый большой страх. Все торопятся с выводами. А вот это ей нужно меньше всего, когда люди берут на себя роль судьи и присяжных. Такой маленький городок. Негодование и эмоции зашкаливают.

Это может плохо кончиться.

– Мы не знаем, кто это сделал, – говорит она. Но фраза звучит неубедительно даже для нее самой.

Придется найти куда более весомые слова, чтобы убедить горожан, которые уже подозревают местного злодея и жаждут крови.

Скудный ассортимент вещей Алекса теряется в больших ящиках его нового жилища. Дом роскошный: бревенчатые стены и высокие потолки с деревянными балками, столовая с большим камином, у которого выстроились коричневые кожаные стулья с высокими спинками; пристройка со стеклянным куполом, чтобы ночью любоваться звездным небом, нежась на большой двуспальной кровати. Пребывание здесь явно обходится не меньше тысячи евро за ночь, но его, похоже, принимают за счет погибшей сестры.

Алекс тяжело вздыхает. Он никак не может думать о сестре как о мертвой – эта мысль приводит его в содрогание.

Нужно осмотреть ее вещи. Ноутбук, скорее всего, у полиции, а вот телефон пропал, но стоит посмотреть детализацию звонков. Он хочет узнать, не собиралась ли она что-нибудь сказать ему перед смертью. Нет ли там хоть какого-то ключа к тому, что с ней случилось.

Он берет свой телефон и открывает электронную почту. Ищет последнее письмо с адреса, которым она пользовалась исключительно для того, чтобы его позлить.

Там ничего нет с самого начала года, когда она поздравила его с днем рождения звуковой открыткой.

С ее обычного, «приличного» адреса тоже ничего.

Придется рассказать Агате о втором ящике. Алекс сам не понимает, почему до сих пор этого не сделал, скорее всего потому, что пока не до конца ей доверяет. Алекс считает, это нужно заслужить. Он свое доверие не раздает просто так, даже тем, кто у власти. Особенно тем, кто у власти. Когда занимаешься такой работой, как у него, и видишь за кулисами то, что видел Алекс…

Алекс качает головой и кладет трубку. Он ходит по кругу.

На мгновение он представляет, каким его видит эта начальница полиции. Вздорным. Глупым. Наивным. Именно таким, каким он уже не является, тщательно вытравив из своего характера подобные черты. Теперь Алекс циник. Таким его сделали жизнь, работа и, вполне возможно, Эд. Уж Эд-то циничен до мозга костей. Во всем, что касается мнения о правительстве, о системе, даже о махинациях внутри местного отделения профсоюза. Впрочем, на то у него имелось немало веских причин. Алекс никогда не встречал члена профсоюза, которого нельзя было бы подкупить повышением по службе и премией или припугнуть увесистым скелетом в шкафу.

Он кутается в новую теплую одежду и выходит из избушки. Бросает взгляд на крохотные финские саночки у двери. Пока он задается вопросом, зачем ему оставили детскую игрушку, мимо проезжает пожилая пара: старушка сидит в санях, муж их толкает. Облаченная в ярко-красные зимние комбинезоны, пара явно наслаждается жизнью. Алекс спускается с крыльца в новых сапогах и тут же чуть не по колено проваливается в скопившийся снег. Пытается двигаться к домику Вики, делая длинные прыжки, как космонавты на Луне.

Он проходит мимо детей, которые лепят огромного снеговика, с завидной сосредоточенностью скатывая два шара. Щеки у них раскраснелись, глаза блестят азартом, и Алекс чувствует укол зависти к их ничем не отягощенной жизни. Его и самого всего лишь несколько дней назад только и заботило, как бы отвертеться от рождественского ужина с семьей. Вот уж проблема.

Он огибает высокий сугроб и краем глаза замечает нечто такое, что заставляет его остановиться.

Люди бегут по длинному деревянному настилу, кто-то в плавках и купальниках, кто-то и вовсе нагишом, и ныряют в большую прорубь, пробитую во льду озера. При соприкосновении с водой от их тел валит пар. Они визжат от смеха, кожа краснеет, от дыхания в воздухе образуются облачка.

Алекс качает головой и идет к главному зданию. Оно стоит, как черный оазис посреди белой пустыни: большой бревенчатый дом из обожженного тика с шатровой, как у церкви, крышей и большими окнами, через которые Алексу видны отдыхающие в разноцветных шерстяных свитерах.

А внутри все та же суета сует и всяческая суета. Из бара и ресторана слева доносится симфония звона бокалов и восхитительных ароматов. Из вестибюля справа слышится гул разговоров: туристы отмечают рождественские каникулы белым вином и крепким пивом.

В разные части здания ведут коридоры, обозначенные табличками. Любителям лыж – сюда, желающим покататься на лошадях – туда, проехаться на снегоходе или еще как-то развлечься на льду – вон туда.

Алекс стоит на одном из гигантских ковриков у входной двери, дожидаясь, пока снег с сапог растает и впитается. Немного обсохнув, он подходит к стойке регистрации и встает за небольшой группой американцев в ярко-синих комбинезонах и шлемах, слушающих, как портье объясняет, что проводник встретит их у сарая со снегоходами.

– Это не опасно? – спрашивает один из них. – Вы уверены, что подросткам ничего не грозит?

Смешки некоторых взрослых и смущенные стоны подростков.

– Это совершенно безопасно, – заверяет портье с акцентом, по мнению Алекса, похожим на немецкий. – Если вы упадете, аварийный выключатель остановит машину, к тому же упадете вы всего лишь в снег. Проводник объяснит. Только не съезжайте с тропы. В этом году у нас одна машина уже ушла под воду. Оборудование очень дорогое. На поворотах осторожнее – не поддавайтесь желанию заложить вираж покруче. Наклоняйтесь против поворота. И не тормозите ногой. Машина тяжелая и, если упадет на вас, боковиной прорежет насквозь. Даже кость.

Среди американских туристов воцаряется гробовая тишина, пока кто-то не нарушает ее нервным смехом. Портье-немец улыбается, но Алекс-то знает, что он не шутит.

Группа уходит, теперь очередь Алекса.

– Вам помочь, сэр?

Алексу это свежее лицо и стрижка под ежик кажутся знакомыми, потом он смотрит на бейджик парня. Флориан. Один из друзей Вики.

– Я Алекс Эванс. Приехал, чтобы…

Парень, и без того бледнокожий, бледнеет еще сильнее.

– Майн готт. Да. Вы брат Вики. Мы слышали, что вы приедете.

– Да. Спасибо за домик. Я не знаю, как долго здесь пробуду…

Парень по имени Флориан смотрит на него, по-рыбьи открывая и закрывая рот и пытаясь сообразить, что дальше.

– Мы, э-э, мы все очень сожалеем о вашей утрате, – фантазии у этого Флориана хватает лишь на шаблонные соболезнования. – Просто поверить в это не можем. Вики была нам очень дорога.

– Тогда странно, что довольно долго никто не заявлял о ее исчезновении, – укоряет Алекс, но тут же прикусывает язык, когда парень перед ним явно сникает. – Извините, – говорит Алекс. – Меня все это так потрясло, да еще и дорога была тяжелой. Я могу увидеть ее жилище? Если оно еще не занято. Не знаю, все ли ее вещи забрала полиция…

Может, у Алекса разыгралось воображение, но Флориан вроде бы прищурился и покраснел. Словно прикидывает, то ли сообщить Алексу что-то, то ли промолчать.

– Может быть, вы хотели бы сначала встретиться с кем-нибудь из ее друзей? – спрашивает парень.

Тянет время, думает Алекс. Но ладно. Встретиться с коллегами Вики действительно стоит.

– Конечно, – соглашается он.

Флориан уходит в заднюю комнату и что-то говорит человеку, скрытому за дверью. Оттуда появляется мужчина. Лет сорока, красивый гигант нордического типа, волнистые светлые волосы, высокие скулы. Он хмуро разглядывает Алекса, прежде чем пройти к дальнему концу стойки регистрации, чтобы сменить Флориана.

До чего же недружелюбный, думает Алекс, однако странно, что не пособолезновал, как остальные, если тоже здесь работает.

Флориан ведет Алекса через бар. Они огибают высоченную пахнущую хвоей рождественскую елку и выходят к уютному уголку у пылающего камина. Несколько человек сгрудились у решетки, у всех в руках стаканы с жидкостью медового цвета. Все молодые, чуть за двадцать, и одеты в форму: черные непромокаемые брюки и рубашки поло цвета хаки. Головы опущены, но стаканы подняты.

Они смотрят на Флориана, затем видят позади Алекса.

– Это брат Вики, – представляет Флориан, и прежде, чем кто-либо успевает произнести хоть слово, Алекс понимает, что появился как раз во время поминального тоста за свою сестру. Одна из женщин вскакивает и кидается к нему, раскинув руки. Алекс вздрагивает, когда она припадает к нему, шлепая по лицу густыми светлыми волосами, щекоча ноздри густым ароматом «Шанели».

– Мы все очень опечалены, – говорит она тоже с немецким акцентом. – Нам только что сообщили. Мы думали, она уехала на другой курорт. Она была таким хорошим другом.

Алекс отстраняется. Этой женщины на фотографиях Вики не было. На бейджике написано «Беатриса», и имя ему тоже неизвестно.

Он осматривает толпу, ища знакомые лица. Парень у камина встречается с ним взглядом и встает. Его я знаю, думает Алекс. Николас. Каштановые волосы, очки, выглядит как фотомодель. На одном из снимков он обнимает Вики за плечи, и Алекс еще подумал, что между ними что-то есть.

Николас протягивает руку, и Алекс пожимает ее, задаваясь вопросом, не сыграла ли эта рука какую-то роль в гибели его сестры.

– Привет, чувак, – здоровается Николас. Похож на финна или выходца из любой другой скандинавской страны. Говорит как европеец, который выучил английский в Америке. – Сожалею о твоей утрате. Вики была… особенной.

Алекс кивает, смущенный тем, что стал центром их излияний.

– Полиция вам что-нибудь сообщила? – спрашивает Флориан. В одно мгновение атмосфера меняется с вежливых соболезнований на едва скрываемое болезненное любопытство.

– Только одно: ее убили, – говорит Алекс, чувствуя, как группа отшатывается от этих слов, произнесенных без обиняков и вслух. – Тело пока не отдают, так что мне придется ненадолго задержаться. Было бы неплохо увидеть, где она жила, и узнать, какой была ее жизнь здесь. Если можно.

– Все, что сможем, – сухо соглашается Николас. – Мы ее не уберегли.

Алекс снова встречается с ним взглядом. Ему кажется, что он видит искреннюю боль. Словно смотрит на себя в зеркало. Но что именно на лице Николаса – сожаление или угрызения совести?

Алекс оглядывается.

– А Ниам здесь? – спрашивает он.

Флориан собирается ответить, но Алекс понимает, что кто-то только что подошел сзади, и, повернувшись, видит рыжеволосую женщину с фотографий Вики, ту самую, которая заявила о ее исчезновении.

– Я Ниам, – представляется она.

Женщина выглядит такой же потрясенной, как и Алекс.

– Вы со всеми познакомились? – И указывает на тех, кто стоит: – Флориан, Николас, Беатриса. – И затем на тех, кто еще сидит: – А это Леон, Мелани и Лиз. Есть и другие, и Вики знали все, но нам еще нужно работать. Тут в любое время около двадцати проводников.

– Вы управляющая? – спрашивает Алекс. Ниам на вид очень молода, но говорит так властно, что вполне может быть начальником.

– Нет. Управляющий здесь Гарри. Он сейчас на стойке регистрации, вы разве не видели его, когда вошли? Крупный такой блондин.

Алекс хмурится. Почему управляющий с ним не поздоровался? И еще интересно, почему Ниам произносит имя Гарри другим тоном, не так, как называла остальных. С этим именем явно связана какая-то история. Во всяком случае, у нее.

– Алекс, сегодня вечером мы непременно помянем Вики как следует, – голос Флориана полон извинения. – Но позже, после работы. Присоединитесь? Очень ждем вас.

Остальные охотно кивают, и Алекс не говорит «нет», хотя и не готов сказать «да».

Ниам кладет руку Алексу на спину и уводит от группы у камина. Жест собственницы, но он не обращает внимания. Ему нужно время, чтобы осознать, с каким количеством народу Вики могла контактировать.

Ниам ведет его к бару, берет две чашки и наполняет их кофе.

– Я отведу вас в домик Вики, но сначала мы выпьем вот это, – и протягивает ему кофе.

Алекс кивает. Он видит, что руки у нее дрожат.

– Простите, что сразу не заявила в полицию о ее исчезновении, – говорит она. – Но тогда был жуткий аврал. Несколько недель мы работали в разные смены, и здесь было столько народу, что мы с Вики почти не виделись. И она… ну, похоже, просто решила уйти… Я, конечно, переживала тогда, но, честно говоря, больше из-за того, что она меня ни о чем не предупредила.

В этот момент Алекс понимает, что его беспокоит.

– А как насчет ее вещей? Если ее убили, то все имущество должно быть здесь, верно?

Ниам безучастно смотрит на него.

– Разве шеф Коскинен вам не сказала? В домике Вики было пусто. Все ее вещи исчезли.

Алекс пытается осознать ее слова.

– То есть как это пусто? А где же ее вещи?

– Неизвестно.

Алекс закрывает глаза и щиплет переносицу.

– Подождите, – говорит он, открывая их. – Если ее убили, а все вещи пропали, значит, тогда тот, кто это сделал, пришел и…

Он замолкает.

– Может, Вики просто кого-то встретила, собрала вещи и ушла? – предполагает Ниам без всякой уверенности.

Алекс поднимает брови.

– Вы ведь были подругами, верно? – удивляется он. – Тогда почему вообще решили, что она может уехать, ничего не сказав?

Ниам беспомощно пожимает плечами.

– Почему я должна была решить иначе? – отбивается девушка. – Ее вещи исчезли и… знаете, когда человек исчезает со всеми вещами, первой в голову приходит вовсе не мысль, что его убили, верно?

Алекс смотрит на группу, сидящую у камина. Коллеги Вики по работе, люди, которые, очевидно, могли зайти в ее жилище.

– Алекс, – шепчет Ниам, и ему приходится наклониться, чтобы ее услышать. – Мы ведь выясним, кто это сделал?

Он кивает.

– Хорошо, – говорит она и делает еще глоток кофе.

Поставив чашку на стол, хватает его за руку. Рука у нее маленькая, но хватка довольно крепкая.

– Что бы вы ни делали, не ждите, пока полиция Коппе разберется с этим, понимаете? – шепчет Ниам. – Здесь не как у вас дома. Здесь… некоторые неприкосновенны.

Последнюю фразу она выговаривает, вся дрожа.

Алекс хочет расспросить ее, но девушка прикладывает палец к губам, отпускает его руку и поворачивается к барной стойке.

Алекс оглядывается посмотреть, что заставило ее замолчать.

К группе, собравшейся у камина, подходит Гарри, управляющий. И бросает пристальный взгляд на Алекса и Ниам.

Алекс чувствует исходящую от него волну.

Враждебность.

С чего бы это?

До местного полицейского участка можно дойти, пользуясь картой Гугл на телефоне. Непонятно, почему за полярным кругом 4G работает чертовски шикарно, а половина Йоркшира до сих пор изо всех сил пытается получить хотя бы приличную широкополосную связь. Алекс натянул все термобелье, но холод по-прежнему кусает открытые щеки и часть лба, не прикрытую шапкой.

Его мучает вопрос, как в этом жутком ледяном климате вообще можно жить, не говоря уж о каком-то процветании?

Правда, есть подозрения, что красота здешних мест во многом связана именно с этим.

Для Алекса это не имеет большого значения: в конце концов, здесь убили его сестру. Но даже ему очевидно, что Коппе хорош – хоть сейчас на рождественскую открытку. Белые дома с деревянными черными балками и коричневыми пирамидальными крышами, похожими на дольки шоколада «Тоблерон»; окна уже приветливо светятся в темноте. Снег мягко укрывает подоконники и веранды. Алекс проверяет телефон. Сейчас четыре часа дня, но похоже на глубокую ночь.

Под уличными фонарями он проходит мимо ярко одетых туристов с лыжным снаряжением. Морозная погода, похоже, им нипочем: щеки раскраснелись от холода, но все оживленно болтают о том, как здорово провели день на склонах. Слева открывается дверь, Алекс ощущает запах пива и жарящегося стейка и мельком видит гуляк, уже разогревающихся после целого дня на свежем воздухе.

В одном из таких же домов под крышей-шоколадкой, но с табличкой на дверях, сообщающей, что здесь находится главное управление полиции Коппе, в приемной полицейского участка Алекса приветствует пожилой сотрудник.

Он лыс, но с густыми седыми усами. Выглядит обнадеживающе ответственным. Алекс понимает, что мысль, которая тут же приходит ему в голову, откровенно женоненавистническая, но не может удержаться от недоумения: почему этот солидный мужик прозябает на приеме, а начальствует баба – Агата.

За стойкой сидит малыш лет пяти и с нескрываемым любопытством смотрит на Алекса. Тот, похоже, узнает малыша по фото на связке ключей в машине Агаты.

– А ты британец, – произносит ребенок на идеальном английском.

– Рядовой Онни, вызовите начальника, – строго приказывает полицейский.

Малыш встает и бежит по коридору.

Алекс ждет, глядя на полицейского, который сурово смотрит в ответ.

Приходит Агата и открывает проем в стойке, пропуская Алекса.

– Спасибо, Йонас, – благодарит она пожилого сотрудника, ведя Алекса в коридор. – Можешь еще немного приглядеть за Онни?

Малыш уже снова тут, разглядывает Алекса распахнутыми глазами и сверкает идеальными молочными зубами.

Йонас хмыкает, и Агата ведет Алекса дальше.

Они входят в кабинет, и Агата закрывает дверь.

Больше никаких сотрудников Алекс здесь не наблюдает.

– Он всегда такой разговорчивый? – спрашивает Алекс, кивая через плечо на Йонаса.

Агата фыркает.

– Вы устроились? – спрашивает она.

– Я был в домике Вики, – перебивает ее Алекс.

Ниам отвела его туда после кофе.

И, поняв, в чем дело, Алекс сразу бросился в участок.

– Вот как, – безучастно откликается Агата.

Она уселась в кресло за своим столом. Алекс устраивается напротив.

– Вы не сказали мне, что все ее вещи пропали, – упрекает он. – Вот почему, когда о ее исчезновении стало известно, вы не восприняли это всерьез.

Она кивает, поджав губы.

– У меня, конечно, возникли сомнения, – пожимает плечами Агата. – Но да, было трудно в этом факте усмотреть нечто большее.

– Вы нашли ее вещи?

– Нет, – хмурится Агата.

– Но домик осматривали еще раз.

– Как только обнаружили тело. Йонас снял отпечатки пальцев. Там с тех пор никто не жил.

– Что-нибудь нашли?

Алекс чувствует, что Агата колеблется, но она все же отвечает на вопрос.

– Ничего неожиданного, но лаборатория в Рованиеми проверяет все отпечатки пальцев. Вики несколько раз устраивала у себя вечеринки, так что отпечатков хватает. То есть большинство ее коллег будут опознаны.

– Кровь?

– Ничего, кроме следов в ванной. Могут быть от чего угодно. Порезалась бритвой, когда брила ноги, или бумагой… Там не убирали. Это значит, что все следы ее пребывания должны сохраниться, но мы тем не менее ничего не нашли. Ее убили не там.

Алекс откидывается на спинку кресла.

– И, опрашивая коллег, тоже ничего не обнаружили? – безнадежно интересуется он.

– Ничего примечательного, – отвечает Агата. – Первые опросы мы провели сразу, как только Ниам заявила об исчезновении Вики. Ну, и после того, как нашли тело, разумеется. И еще будем опрашивать всех, кого нужно и сколько нужно. Можете не беспокоиться.

О чем-то она умалчивает. Алекс прямо ощущает между ними вибрацию невысказанного. И вдруг его осеняет.

– Вы уже кого-то подозреваете, – утверждает он.

Агата плотно сжимает губы. Алекс наблюдает, как она размышляет, следует ли идти ему навстречу, и решает выложить карты на стол.

– Если не хотите, чтоб я поднимал шум, лучше держите меня в курсе, – заявляет он, надеясь, что эти слова дадут нужный результат, а не просто разозлят Агату.

Женщина поднимает брови и несколько секунд молчит. Алекс начинает опасаться, что она так ничего и не решится сказать.

– В связи с той ночью, когда она пропала, упоминалось одно имя, – произносит она наконец.

Алекс напрягается.

– В каком качестве?

– Ее видели в компании американского туриста, который остановился в «Лодже». Они провели некоторое время вместе и в тот последний вечер были в баре в городе, а потом вернулись в гостиничный бар. Ходили по барам с компанией, но потом ушли в ее домик вдвоем.

– Кто он? Вы его арестовали?

Женщина не отвечает. Желудок у Алекса скручивается узлом.

– Его здесь нет, не так ли? – тихо произносит он. – Вот что вы имели в виду, говоря, что тот, кто это сделал, мог давно уехать.

– Парень вернулся в Штаты еще до того, как мы начали расследование. Алекс, это не значит, что мы не будем заниматься этим вопросом. Если он замешан, то отъезд его не защитит, просто усложнит нам задачу. К тому же он – всего лишь одна из версий.

Алекса переполняет ни с чем не сравнимое чувство бессилия, такого он еще никогда не испытывал. Оно прямо истекает из него, даже уши чешутся.

– Как его зовут? – говорит он.

– Не имею права сообщать вам.

Агата явно напряжена. Возможно, чувствует, насколько опасным он стал, вооружившись этим, пусть и небольшим знанием. Алекс и сам это чувствует. У него-то и тени сомнения нет: окажись этот парень сейчас перед ним, он избил его бы до полусмерти, лишь бы добраться до истины.

Прежде чем Алекс успевает открыть рот для следующего вопроса, Агата кладет перед ним стопку листов формата А4.

– Детализация звонков Вики, – поясняет она. – Можете сказать, какой из номеров ваш прежний?

Алекс сглатывает и смотрит на первую страницу. Перечислены все звонки, начиная с июня. Вот звонок на его номер десятого числа. Он помнит его. Вики в очередной раз просила в долг денег.

И снова – от пятнадцатого. Потому что денег понадобилось больше, чем она думала.

Затем первого июля: сестра позвонила, чтобы поговорить о юбилее родителей.

Последний звонок от нее.

Что-то изменилось за эти две недели. Она уже не просила одолжить денег, а предлагала обоим основательно потратиться на подарок.

Алекс молча просматривает записи, пока не доходит до дня, предшествующего смерти Вики.

Сестра не пыталась звонить ему ни в августе, ни в сентябре.

Но потом…

Вот оно.

Его номер. Алекс моргает.

Агата наблюдает за ним, ждет.

– Это мой номер, – выдавливает Алекс. – Она действительно пыталась выйти на связь.

Три раза в последнюю неделю октября, за неделю до исчезновения.

«Этот номер больше не обслуживается».

Агата быстро переворачивает страницу, потом еще одну, но Алекс успевает кое-что заметить.

Другой номер. Сердце пропускает удар.

– Я бы не стала придавать этому слишком большое значение, – произносит Агата. Таким тоном говорят, когда хотят просто успокоить, старательно скрывая тревогу. Почему сестра месяцами не пыталась с ним связаться, а потом вдруг позвонила за неделю до смерти?

– Может, просто хотела поболтать, – продолжает Агата. – А пытаться вызванивать вас по три раза в неделю было бы для нее нормальным? Раньше такое случалось?

– Она проявляла упорство, если ей что-то было нужно, – очень тихо бормочет Алекс.

Агата смотрит на него.

– Может, она просто хотела попросить еще денег. Ее звонок мог вообще не иметь отношения к тому, что с ней произошло. Разве Вики не позвонила бы родителям, чтобы узнать ваш новый номер, будь вы ей действительно нужны?

Алекс колеблется.

– Нет, – тяжело вздыхает он. – Я уже говорил вам, она не любила их беспокоить. И тем более не захотела бы сообщать им, что я сменил номер, а новый ей не дал. Впрочем, они об этом знали. Я им сам сообщил. И попросил посылать подальше, если она будет меня искать.

Агата смотрит на стол. И это хорошо, потому что в глаза ей Алекс глядеть не может.

– Давайте, – просит он, – завтра посмотрим, где ее нашли.

Агата отвечает не сразу. Она вполне может заявить, что слишком занята и ей некогда возить его по Коппе по следам убийства сестры, но Алекс подозревает, что она будет сотрудничать и дальше.

И оказывается прав. Агата кивает.

Алекс встает и идет к дверям кабинета.

– А ведь будет очень удобно, – замечает он, – если вдруг выяснится, что это американский турист?

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы сказали о туризме. Если окажется, что британского проводника убил американец, репутация Коппе останется незапятнанной. Город по-прежнему будет считаться безопасным местом для отдыха.

Лицо Агаты перекашивается от гнева, и Алекс впервые видит ее по-настоящему рассерженной.

– Я уже говорила вам, что неважно, убил Вики американец или кто-то из местных. Туристы должны быть уверены, что им нечего бояться. Во всяком случае, преступников.

– Конечно, – говорит Алекс. Он изучает женщину еще несколько секунд, затем уходит.

Она кажется искренней, думает он.

Но в ушах у него звучит предупреждение Ниам о невысокой эффективности местной полиции.

На улице Алекс вдыхает возмутительно холодный воздух, пока легкие не начинает жечь.

Возможно, Вики звонила, просто чтобы попросить денег. А может, хотела помириться и разозлилась, поняв, что Алекс сменил номер.

Но она ведь точно знала, что они увидятся на Рождество. Тогда и помирились бы.

И уж ни за что не стала бы звонить ему на работу, только чтобы поцапаться. Знала, как он щепетилен в таких вещах.

И тем не менее именно это Вики и сделала за пару дней до смерти.

Позвонила в офис TM&S.

Коппе, 1998 год

Кайя укрыта одеялом наполовину: одна нога и рука под ним, одна нога и рука поверх. Волосы разметались по диванной подушке, правая грудь обнажена. От пламени камина на коже танцуют тени.

Она знает, что выглядит соблазнительно – он уже видел ее лежащей вот так и сказал, что не отпустит, что должен снова лечь с ней. Кайя помнит то время, свой смех, его слова, что он умирает от ее прикосновений, когда его тело от них твердеет. Муж никогда не занимался с ней любовью два раза подряд.

Она не уверена, что муж вообще занимался с ней любовью. Во всяком случае, не так.

Но любовник уже не смотрит на нее с вожделением.

Он стоит в дверях и ошалело смотрит на нее, в глазах – малодушное потрясение.

– Нет, – произносит он всего одно слово. Потом поворачивается и выходит из комнаты.

Через несколько мгновений в ванной включается душ.

Кайя лежит совершенно неподвижно и так тихо, что слышит стук собственного сердца.

«Я беременна, – сказала она. – Я ношу твоего ребенка».

Он вскочил как ошпаренный и побежал к двери.

Несколько минут назад он был внутри нее, ласково шептал ей на ухо, и их тела двигались в унисон.

Теперь между ними пропасть.

«Это мой? – спросил он. – А если это его?»

«Нет. Это твой. Я тебя люблю. Мы можем быть вместе».

«Нет».

Кайя не дура. Понимает, что это значит.

Другая женщина могла бы обманываться, полагая, будто мужчина просто потрясен, что его можно привести в чувство.

Кайя отлично все понимает. Поняла еще в тот вечер, когда подошла к его двери, а он ее отверг, в тот вечер, когда осмелилась угрожать его браку. Одним словом «нет» он все расставил по местам.

Ему всегда был нужен от нее только секс. Все эти шепоты «я люблю тебя» и «хорошо бы нам быть вместе навсегда» говорились в страсти. И никогда ничего не значили.

От пламени камина у нее на спине покалывает кожу, и ковер и одеяло все еще теплые, но Кайе ужасно холодно. Она садится, находит брошенные на полу трусики. Тянется за лифчиком, теплыми колготками, рабочей блузкой и джинсами.

Кайя уже одета, когда душ выключается.

Она почти добралась до двери, когда входит он.

– Ты куда? Подожди. Я отвезу тебя на гору. Для снегохода слишком холодно.

Он не в силах смотреть ей в глаза.

Кайя качает головой.

– Не нужно меня отвозить. Ты выпил.

– Раньше это тебя не беспокоило.

– Раньше я не была беременна от тебя.

Он вздрагивает.

– Нам надо поговорить.

– О чем? Ты ясно выразил свое отношение.

– Кайя, я не понимаю, как это случилось.

– Ты уж полгода каждую неделю засовываешь в меня свой член. Это называется биология.

Его лицо загорается смущением, затем раздражением.

– С моей женой такого не произошло, – злится он. – Я думал… я был уверен, что дело во мне. И считал, что ты принимаешь таблетки.

– Поздравляю. Ты не бесплоден.

– Кайя, тебе нужно избавиться от него.

Она уже у двери, надевает пальто.

– Кайя, ты меня слушаешь?

Она останавливается, оборачивается, смотрит на него.

– Я сама решу, что мне делать, – говорит она. – Устраивает тебя это или нет.

У Кайи словно пелена с глаз упала.

Вот он стоит перед ней, кожа в пятнах от горячей воды. Живот над пахом немного одряб, пенис безвольно висит между ног. Мужчина пытается изобразить гнев, но в голосе звучит отчаяние, однако он полагает, что контролирует ситуацию.

– А как же твой муж? – огрызается он. – Как ты думаешь, что он с тобой сделает?

– Скоро узнаю, – отвечает она, пытаясь сдержать страх в голосе, и поворачивается к двери.

– Кайя! – рычит он на нее. – Даже не думай выходить. Мы так не договаривались. И оба прекрасно понимаем, что к чему.

Он идет к ней через комнату с таким разъяренным видом, словно готов наброситься на нее с кулаками.

Кайя не дожидаясь распахивает двери и убегает.

Он же голый, следом не побежит.

Добравшись до снегохода, она вся трясется.

Старая как мир история, шаблон, говорит она себе. Беременная и брошенная любовником. Остается только решить, сделать ли мужа рогоносцем или в одиночку разобраться с собственной судьбой.

Кайя идет по дорожке к озеру.

Хрен редьки не слаще.

Коппе, 2019 год

Агате всегда нравилось общество Патрика. Разумеется, когда они работали вместе, но сейчас, когда он на пенсии, может, даже больше.

В свои шестьдесят Патрик, предшественник Агаты, вполне мог бы и остаться на посту начальника полиции Коппе, но предпочел передать эстафету. Теперь он говорит так, словно время его правления было совсем другой эпохой.

Агате всегда очень нравилось в Патрике, что годы службы в полиции не оказали на него пагубного влияния. Патрик не зацикливается на ужасах, хотя повидал их немало, Агата знает. Ему известно, что несколько дней назад Агата вытаскивала из озера тело. Ведь он там был. В таком городке подобные ситуации почти все на виду. Но он не кидается сразу ее расспрашивать, что происходит. Вместо этого по дороге на кухню интересуется, слышала ли она, что бар по дороге в Нейлим закрывается.

– Я и забыла, что он все еще открыт, – говорит Агата.

– Этот бар не закрывался даже во время Второй мировой войны, – грустит Патрик. – Мой отец заходил туда, когда водил грузовики.

– А почему же сейчас он закрывается?

– Люди ездят выпить в город, – пожимает плечами Патрик. – Легче, когда в одном месте несколько заведений. Ну, вот как у нас в Коппе. Есть из чего выбрать. Все меняется.

– Полицейским становится немного легче, – замечает Агата. – И у нас есть из чего выбирать, но мы все равно оказываемся у Эллиота, точно?

Патрик улыбается.

– Хозяин бара Нейлим однажды мне позвонил, – вспоминает он. – Несколько местных жителей поругались с заезжими шахтерами. Завязалась небольшая потасовка. Шахтеры были русские. Вечная история. Я объяснил хозяину, что смогу приехать только часа через три. Разбирался с парнем, который выбил жене зубы.

– И что сделал владелец бара?

– Нажал на кнопку звонка и велел посетителям допивать, потому что пора закрываться. Было только пять часов дня. Но все были слишком взбешены, чтобы это заметить. Послушались как овцы, допили и ушли. На улице, конечно, хорошенько повыбили дерьмо друг из друга, но уже не у него в баре.

– А русским следовало сто раз подумать, прежде чем идти в бар на отшибе, где полно финнов.

– Казалось бы…

Они усаживаются за кухонный стол; старая линолеумная столешница за долгие годы покрылась бесчисленными круглыми следами от горячих чашек. Патрик возится с кофейником и кладет рядом с кофейными кружками два кусочка домашнего черничного пирога. Он прекрасно готовит.

– Об американце что-нибудь есть?

Агата улыбается.

– Йонас проболтался?

– Ты же знаешь, что он не умеет хранить секреты.

Оба смеются. Йонас никому бы не сказал, даже случись у него сердечный приступ. А вот другой сотрудник, Яник…

– Ешь давай, – настаивает Патрик, кивая на пирог. – Ведь кожа да кости.

– Уф-ф. Я, наоборот, пытаюсь сбросить несколько фунтов. Накопила столько, что кости уже не прощупываются.

– Да уж похудела, дальше некуда. Это все твои тревоги.

Агата поднимает брови.

– А в последнее время ты ни о чем больше не тревожилась? – спрашивает Патрик. – Помимо этого дела? Ничего не хочешь мне рассказать?

Патрик все знает. Знает, что, когда звонит телефон или стучат в дверь, первая реакция Агаты всегда паника.

– Ничего, – отвечает она, и это правда, потому что ни звонков, ни стуков в дверь не было.

Просто женщина знает, что они, в конце концов, будут.

– А дети?

– Думаю, в порядке. Надеюсь. Бывают небольшие вспышки. Но ведь уже два года прошло.

Патрик кивает, отламывает ее вилкой кусок пирога и подносит ей ко рту, заставляя есть, как ребенка.

Она отбирает вилку и делает вид, будто тыкает ему в глаз.

– Хватит, старик. Мне нужен твой совет.

– Бросай эту дыру и переезжай в Хельсинки.

– Ты это уже говорил много раз. И при этом постарался, чтобы меня назначили на эту должность – сам себе противоречишь.

– Но в столице для тебя найдется должность получше. Ты слишком умна для этого городишки.

– Видимо, нет. Мне удалось выследить американца. Вот только я… не уверена. Что-то не сходится.

– Его уже допрашивали? – вскидывается Патрик.

– Не так как надо бы. Поговорила с сотрудником полиции тех мест, где он живет. На него совершенно ничего нет, нигде не замешан, а один из копов даже его знает, говорит, хороший парень.

– Неужели в целой Америке можно найти человека, к которому копы хорошо относятся?

Агата смеется.

– Да он из маленького городка, хоть и из большой страны. Новая Англия, морской курорт.

– И что не сходится?

– Он дома и ведет себя как обычно. Убив молодую женщину и сбросив тело в озеро? И обчистив жилище, чтобы инсценировать исчезновение? Он что, полный психопат?

– Думаешь, таких нет? И никто не знает, как он вел себя те пару дней, когда она исчезла, а он еще оставался здесь. То, что дома он ведет себя как обычно, может ничего не значить. Может, он убедил себя, что все это был дурной сон. Знаешь, а ведь это мог быть и несчастный случай, и парень не считает себя убийцей. Попросту дал маху или не повезло. Мне кажется, вот так просто бросить ее в озеро это как-то по-дилетантски.

– Да знаю, – отмахивается Агата. – От других версий тоже не стоит отказываться. Надо поговорить и с теми людьми, с которыми он сюда приезжал. Если он вел себя странно, то они должны были это заметить.

– А какие еще версии, по-твоему, стоят внимания? – Патрик наливает еще кофе. Агата делает неуверенный глоток, понимая, что это ее шестая или седьмая чашка за день, к тому же у Патрика кофе крепче.

– Один из друзей погибшей что-то сказал, – говорит Агата. – Что… что всем известно, кто ее убил.

И Патрик медленно качает головой.

– Ради бога.

– Да понятно, – соглашается Агата. – Но, может, мне… Как ты думаешь, его следует допросить?

Патрик встает и идет к раковине. Выливает остатки кофе, и она видит, как напряглись его плечи. Несколько мгновений он молча стоит, затем оборачивается.

– Вот уже двадцать лет, – говорит он, – каждый раз, когда что-то происходит, всплывает его имя. На несколько часов пропал турист. Авария на трассе. Несчастный случай на склоне. У кого-то пропала кошка. Как же я устал от этого. Двадцать лет люди требовали от меня арестовать его за что угодно, разве только не за перемену погоды. Двадцать лет люди полагали, будто лучше знают, как мне делать свою работу.

– Но… ведь основания его подозревать были, – осторожно замечает Агата.

Патрик смотрит на нее так, словно он разочарован.

Она судорожно выдыхает.

– Хочешь знать мое мнение? – иронизирует Патрик. – Да, допроси его, если считаешь необходимым. Но этот человек, Агата, заслуживает покоя. Мне стыдно за то, как город относился к нему все эти годы. В том числе и я. Очень бы не хотелось, чтобы тебя заставили пойти тем же путем.

Агата слушает и понимает Патрика. Он прав, конечно. Она просто хотела еще раз поговорить с ним.

Она найдет убийцу Вики Эванс, кто бы это ни был. Американец ли это или кто-то поближе к дому. Но Агате не дает покоя растущее в глубине души чувство, что в Коппе произошло что-то очень плохое. И продолжает происходить.

Снова.

Алекс берет кусок пиццы с блюда, одного из многих, расставленных на длинном банкетном столе в верхней части зала.

Это гигантский зал со сводчатым потолком, напоминающий королевскую столовую. Оказывается, «Коппе-Лодж» состоит из нескольких отдельных зданий. В главном находится стойка регистрации, бар и ресторан и организуются все плановые мероприятия, оттуда же отправляются автобусы до канатной дороги.

За главным зданием располагается сауна. Алекс никогда не видел такого количества возможностей употеть до смерти. Оттуда дорожка ведет к замерзшему озеру, в ту его часть, которая не покрыта льдом, чтобы туристы могли искупаться после эвкалиптовой сауны или какого-то другого добровольного истязания.

За этим зданием, если пройти по мостику, находится дом Санты, причудливое бело-красное деревянное сооружение. Алекс видел, как оттуда выходили дети с подарками в руках. Затем идет общая столовая, огромное здание с гигантскими входными дверями и пылающим дровяным камином в дальнем конце. Алексу кажется, будто он оказался на съемочной площадке «Игры престолов».

У дальнего края стола Алекс видит группу сотрудников. Все они, как он теперь понимает, в форме, которую носят проводники. В «Лодже» есть и другой персонал, но эти знали его сестру лучше остальных.

Он жует пиццу, толком не чувствуя вкуса, хотя ощущает, что она чуть горчит. Смотрит на табличку перед блюдом, с которого брал кусок. Пицца с олениной. Восхитительно. Интересно, сколько Рудольфа [10] он съест за эту поездку.

Алекс направляется в конец зала.

Ниам сидит за столом спиной к нему; он замечает ее рыжие волосы. Рядом с ней, как понимает Алекс, управляющий Гарри. Оба нахохлились и что-то бурно обсуждают: язык тел заметно отличает их от людей, сидящих рядом.

Ниам отворачивается от Гарри, замечает Алекса и соскальзывает со скамейки.

– Присоединяйтесь, – приглашает она.

Алекс следует за ней, однако она не возвращается на свое место, а провожает его к дальнему концу стола.

Наверное, это потому, что там, где она была, для двоих места нет, но все же в голове слегка зудит мысль, не держит ли она его подальше от этого парня, Гарри, – или Гарри хочет, чтобы Алекс держался подальше.

Усевшись, Алекс оказывается рядом с Николасом.

– С большинством парней вы знакомы, – говорит Ниам, садясь на скамью с другой стороны. – Здесь почти все проводники.

Она называет еще несколько имен тех, кто сидит вокруг стола. Алекс кивает в ответ. За исключением Гарри, всем слегка за двадцать, максимум около тридцати. Вид у всех свежий, здоровый, как у людей, много времени проводящих на чистом воздухе.

– Я – Гарри, управляющий. – Он представляется сам. Алекс слышит в его голосе финский акцент, который начинает уже лучше различать.

– Гарри из Коппе, – поясняет Ниам. – Один из немногих местных.

– Ты нанимал мою сестру? – спрашивает Алекс.

– Нет, – тихо отвечает Гарри. – Наймом занимается владелец. Я здесь просто управляю.

– Ага, и выгоняешь, – язвит Николас. – Разве нет, Гарри?

Это звучит как обвинение.

– Они дали крюк в десять километров, и один из снегоходов свалился в озеро, – вздыхает Гарри.

Кто-то наклоняется через плечо Алекса и ставит перед ним бутылку чего-то под названием «Лапин культа».

– Вчера Гарри уволил нового проводника, – Николас вводит Алекса в курс дела. – Лишь потому, что бедняга потерял нескольких туристов. Причем никто не обморозился и никак не пострадал.

– Безопасность превыше всего, – улыбается Гарри. Но Алексу его улыбка больше напоминает гримасу.

– Надо понимать, это здешний девиз? – хмыкает в ответ Алекс.

Группа умолкает.

Женщина с дальнего конца стола подсаживается ближе. Теперь Алекс может ее как следует разглядеть. Длинные светлые волосы, большие голубые глаза. В Лондоне она была бы на обложке журнала, а в Коппе, скорее всего, проводит дни в объемистом комбинезоне, сопровождая богатых туристов в санных прогулках.

– Вики однажды вела группу на беговых лыжах и потеряла одного в лесу, помнишь?

Народ вокруг стола встречает историю теплыми улыбками.

– Оказывается, он отвлекся на ягоды, – продолжает женщина, – а потом, когда пошли дальше, она забыла всех пересчитать. И только через пару километров поняла, что он отстал. Вики никому ничего не сказала, просто повела туристов по кругу. Для них-то все выглядит одинаково. Но потом заметила его следы и поняла, что он пошел за ними. И развернула группу на второй круг. Но парень добрался до того места, где они развернулись, и пошел по их следу. И это продолжалось до тех пор, пока Вики не поняла, что они гоняются друг за другом по кругу, и тогда развернула группу, сказав, что они идут домой, и встретила парня, который делал уже третий круг.

– И Вики, между прочим, не уволили, – подкалывает Николас. – Слишком красивая, чтобы потерять работу, а, Гарри?

– Никто не пожаловался, – пожимает плечами Гарри. Алекс замечает, что лицо у него чуть смягчилось.

И покатилось. Проводники по очереди делятся воспоминаниями о Вики.

Наверное, это должно было утешать Алекса, но он находит их рассказы мучительными.

Он понимает, что они делают то же, что и люди во всем мире, когда кто-то умирает.

Делают из его сестры святую. Но Алекс знает, что Вики не была такой. Она была живым человеком, со своими слабостями и пороками.

И он надеется, что именно эти слабости и пороки помогут выяснить, что стало причиной ее смерти.

А вот Гарри и Ниам молчат. Может, у Гарри нет историй о ней, думает Алекс. У Ниам-то наверняка есть, но подруга, скорее всего, как и он, не хочет вспоминать сейчас, еще не приняв тот факт, что Вики больше нет.

Вечер продолжается. Люди пьют больше. Гарри уходит, в его отсутствие проводники расслабляются, и на столе появляется бутылка виски.

Постепенно все куда-то расходятся, и Алекс остается наедине с Ниам.

– Понятно, что вы все ее знали, – говорит Алекс. – Может быть, даже лучше, чем я в последнее время. Но это… восхваление. Это не похоже на Вики.

Ниам натянуто улыбается.

– Нет, – говорит она. – А что им еще говорить? Что-нибудь вроде: «Мне жаль, что твоя сестра умерла, но как-то раз она позвонила с похмелья, притворившись больной, и мне пришлось делать за нее всю чертову работу, вот же сука»?

– Если это все ее проступки… – говорит Алекс.

– Вики не была ангелом, – говорит Ниам, кивая. – Говорю это как ее лучшая подруга, впрочем, вы, наверное, и сами знаете. Она могла быть резкой. Немного эгоистичной. Но еще она была доброй и веселой, и, ну, была легкой на подъем. Мне это нравилось.

Алекс делает глоток пива.

– Вы недавно говорили, – припоминает он, – что не стоит доверять полиции. Что вы имели в виду?

Ниам настороженно оглядывается.

– Не обращайте внимания, – отметает она. – Просто вышла из себя. Ну, туризм для здешних это все. Если вы понимаете, о чем я.

Алекс понимает. Намек тонкий, как кирпич.

– Полиция считает, что это мог сделать турист, – говорит Алекс. – Американец.

Ниам втягивает щеки.

– Хм.

– Вы знаете, кто это?

Их глаза встречаются. Она знает.

Алекса удивляет ее сдержанность, особенно после недавней откровенности. Интересно, с ней никто за это время не беседовал?

– Прошу вас, – настаивает Алекс. – Я просто хочу знать, как его зовут. Его здесь больше нет, поэтому предъявить этому парню претензии у меня уж всяко не получится.

– Логично, – соглашается Ниам. – Просто не уверена, что это поможет. А зовут его Брайс Адамс.

– Брайс Адамс. Так она встречалась с этим парнем?

– Провела с ним некоторое время. Он и был-то здесь всего две недели. Симпатичный. Не очень умный. Но милый. В стиле американского футболиста. У нас таких много: богатеньких, всегда готовых погрузиться в необычные ощущения. Приехать в финскую Лапландию гораздо дороже, чем покататься на горных лыжах, скажем, во Франции. Кроме того, они получают здесь всю эту экстремальную хрень для адреналиновых наркоманов. Забраться на ледяной водопад. Поездить на машине по замерзшим озерам. Покататься на сноуборде. Всего не перечесть.

– Да уж. А этот парень, Брайс Адамс, тоже был экстремалом?

– Ага. И он, и его друзья. А потом по вечерам тусовались с Вики, Беатрисой и парой других девушек. Я спросила Вики, нравится ли он ей, но она только расхохоталась. Однако в ночь перед исчезновением была с ним. Многие видели, как они уходили вместе. И пропала. А через пару дней и он уехал.

– Вы видели его после? – спрашивает Алекс. – Спрашивали о чем-нибудь?

– Нет. Я была занята и, ну… я уже говорила. Когда мы увидели, что в домике пусто, трудно было не подумать, что она просто уехала. Во всяком случае, так все сказали.

– Кто, например?

– Не знаю. Все. Ну, как бы там ни было, какие бы мысли мне в голову ни приходили, расспрашивать гостей я не могла.

– Но этот парень, Брайс, точно был последним, кто видел Вики?

– Не знаю, – пожимает плечами Ниам. – Похоже на то.

– Он показался вам подходящим типом?

– Типом, способным кого-нибудь убить? А что, такой тип есть? Разве убивали бы столько девушек, если б все знали, что есть такой тип и его следует остерегаться?

– Тоже верно, – соглашается Алекс.

Ниам вздыхает.

– Такие парни здесь появляются то и дело, все из себя такие спортивные, накачанные. Слишком много пьют и уверены, что могут здесь кого угодно затащить в постель. С ними бывают проблемы, но прежде у нас ничего такого не случалось.

Алекс стискивает зубы.

– А откуда этот американец, вы знаете? – спрашивает он.

– Однажды вечером в баре на всех них были футболки «Патриотов» [11], – вспоминает Ниам. – Видимо, откуда-то из Бостона или поблизости.

Алекс наматывает на ус. Это начало. Массачусетс – большой штат, но имя и предполагаемый штат лучше, чем отсутствие имени и пятьдесят штатов. Ниам делает глоток виски. Она слишком много пьет, думает Алекс. Он едва знает ее, но по лицу видно, что пьет она не ради удовольствия, а чтобы притупить боль.

Интересно, а что бы он испытывал, если бы присутствовал, когда Вики вытаскивали из этого озера.

– Откуда вы приехали? – спрашивает он, пытаясь отвлечь Ниам от виски, а себя от мыслей. – Извините, я даже не поинтересовался. Да и поблагодарить вас хотел…

– Честное слово, не надо, – тихо отказывается она. – Не благодарите. Мы ведь дружили. Насколько вообще можно дружить на подобной работе. Я одно время работала в Таиланде представителем на морском курорте. Все лето тусовалась с двумя девушками, думала, останемся подругами на всю жизнь. А потом мы даже в соцсетях не общались, разве что изредка в Инстаграме. Но Вики была другой, и, думаю, разъехавшись в конце концов по домам, мы бы, наверное, продолжали встречаться. Йоркшир не так уж далеко от Дублина.

– Дублин?

– Ага. Хоть я и не была дома несколько лет. Не совсем, конечно, так, на недельку заглядывала отметиться. Знаете, у меня отношения с родней не очень ладятся.

– Вики тоже никогда надолго не задерживалась дома, – вторит Алекс.

Ниам хмурится.

– Вы удивлены? – недоумевает он.

– Она много говорила обо всех вас. Я пришла к выводу, ну, за весь этот год, что вы были близки. Она вас любила гораздо больше, чем я всех своих.

Алекс сглатывает. Потом делает глоток пива, чтобы смыть ком в горле.

– Она пыталась мне позвонить, – голос у него еще сдавленный. – Несколько раз за неделю до смерти.

Ниам смотрит на него.

– Думаю, я ей был нужен, – добавляет он.

– Вы ни в чем не виноваты, – протестует Ниам. – Виноват тот, кто ее убил.

– Если б я мог узнать, кто и почему сделал это…

Ниам сочувственно кивает, но быстро отводит глаза.

Алекс следует за ее взглядом. Она оглядывается на других проводников, которые теперь бездельничают у камина в конце зала.

Интуиция подсказывает, что Ниам что-то недоговаривает. И ей есть, что еще рассказать о Вики.

Никто не хочет бередить твои раны, думает он.

И за этим быстро следует другая догадка: Вики, какого черта ты здесь затеяла?

Агата слышит движение Олави раньше, чем видит его. Она сидит в постели, на коленях дело Вики Эванс, по вязаному покрывалу разбросаны фотографии озера и морга. Она спрашивала себя, сколько полицейских можно позвать из близлежащих районов, чтобы прочесать весь Коппе от двери до двери. Если помощь не пришлют, придется клянчить в Рованиеми, а значит, частично уступить контроль над расследованием.

Еще Агате было интересно, почему Вики за неделю до исчезновения так упорно пыталась связаться с братом. В номерах, фигурирующих у Вики в журнале вызовов, еще разбираются, но номер Алекса – единственный, на который она пыталась позвонить не однажды.

В записях есть городской телефон, который, как теперь известно Агате, принадлежит лоббистской фирме в Лондоне. Где, как подозревает Агата, работает Алекс, хотя он этот номер не признал. Возможно, просто пропустил его, поскольку был потрясен, увидев свой старый номер. Агате не хочется делать поспешных выводов, хочется верить ему. Она старается не думать, что предстоит бороться еще и с братом погибшей, который хранит от нее секреты.

Имелись ли у Вики какие-то долги? Сегодня днем пришли данные ее банковского счета. Баланс в норме и даже неплох: по крайней мере, непогашенных счетов по кредитной карте у нее не было.

Судя по документам, у Вики не было острой нужды в деньгах. Похоже, с лета она каждый месяц откладывала постоянную сумму, 2000 евро, почти всю свою месячную зарплату. Возможно, это было как-то связано с ее предложением сделать родителям на годовщину дорогой подарок. Неужели ссора с Алексом вдохновила девушку жить скромно и откладывать приличные деньги, лишь бы доказать, что брат неправ?

Не потому ли она ему и звонила? Сказать, что накопила достаточно денег, чтобы заплатить за путевки?

Олави входит как раз в тот момент, когда Агата берет последнее крупное фото раны на голове Вики и запихивает в папку.

Его глаза полуоткрыты, кисть руки багрово-красная, и он шмыгает носом.

Агата поднимает одеяло, он безмолвно забирается под него, спиной к ней, а она прижимает его к себе и гладит по волосам.

– Плохой сон?

Мальчик кивает.

Она через плечо разглядывает его руку. Маска все же помогает: рука искусана, но хотя бы не до крови.

– Здесь ты в безопасности, мой мальчик, – убеждает она и вдыхает запах его волос. С каждым годом все темнее. Родился Олави практически блондином. До сих пор пользуется тем же детским шампунем, что и Онни, хотя Агата сказала, что в восемь лет он может уже пользоваться шампунем для взрослых. Скорее всего, Олави бессознательно пытается как можно дольше растянуть детство. Возможно, еще несколько спокойных лет, и он сможет блокировать пережитую травму.

– Никто не придет, – шепчет Агата. – Нас только четверо. Ты, я, Эмилия и Онни, понятно? Мы всегда будем вместе.

– Обещаешь?

В безопасности и тепле в ее постели голос у него уже снова полусонный.

– Обещаю.

Агата тоже устала. Она задремывает, думая, как бы не забыть выключить прикроватную лампу, когда Олави вдруг произносит:

– Я видел Луку.

Агата мгновенно просыпается и настораживается всем телом. Но старается не реагировать резко, не вскакивать с кровати и не кидаться проверять двери и окна.

Сосредоточивается на том, чтобы сохранять неподвижность и говорить очень ровным голосом, хотя во рту у нее пересохло, а сердце колотится.

– Когда? – говорит она.

– На той неделе.

– Где?

– У школы. Когда мы играли.

Разум Агаты лихорадочно отсчитывает дни назад. На той неделе… как раз на прошлой неделе Олави снова принялся себя кусать.

Теперь понятно почему.

Всю прошлую неделю Агата была в городе, только съездила в Рованиеми и Луки не видела. Олави действительно имеет в виду прошлую неделю? Он еще путает время. Иногда говорит о чем-то, словно это было вчера, а имеет в виду то, что произошло несколько дней назад.

– Во что вы играли? – спрашивает она его.

– Хельми разрешила нам строить снежную крепость. Сказала, что мы можем положить туда сосновых шишек для эльфов.

Агата вспоминает. День был погожий, и Хельми выпустила детей на улицу. В тот вечер она призналась Агате, что накануне устраивала вечеринку по случаю дня рождения сестры и у нее с похмелья болела голова, так что свежий воздух ей был нужен не меньше, чем детям. Агата видела детей во дворе, когда проходила мимо, чтобы расспросить одного из местных саамских оленеводов об убежавшем, а возможно, украденном олене. Она тогда не остановилась: пришлось бы слушать болтовню Хельми, а Олави стал бы упрашивать заглянуть к нему в крепость.

Это было дней семь-восемь назад. Будь Агата поблизости, Луки было бы не видно и не слышно, зато потом, когда она скроется из виду… Агате становится нехорошо. Ей даже в голову не приходит спросить Олави, уверен ли он.

Она знает, дети боятся, что Лука вернется, но никогда не заходили так далеко, чтобы это выдумывать. В последний раз кто-то из них видел действительно Луку, а не плод своего воображения. И это внесло в их жизнь страх и неразбериху.

Агата не допустит, чтобы это повторилось.

Алекс просыпается рано, в голове все еще мутно после вчерашнего. Он не собирался засыпать сразу после возвращения в домик, но сочетание всех этих разъездов, арктического воздуха и пива выбило его из колеи. Напротив на подушке он видит свой телефон и смутно припоминает, что копался в нем перед тем, как заснуть.

Брайс Адамс. Американец.

Алекс садится. Сейчас семь утра. У него пятнадцать электронных писем по работе – он видит, что Чарли уже отвечает на письма по контракту Кэссиди и включает Алекса в переписку. Есть сообщение от отца, которое, должно быть, пришло прошлой ночью. Всего два слова: новости есть?

Отсутствие новостей – тоже хорошая новость, верно? За исключением этого случая. Алекс выпивает полбутылки воды и открывает Фейсбук, где у него есть учетная запись, которой он, правда, никогда не пользуется.

Брайсов Адамсов просто несчетное количество.

Алекс открывает Инстаграм. Там у него учетной записи нет, и приходится ее завести, чтобы просматривать фотографии и комментарии других пользователей.

Сотни Брайсов Адамсов.

Он гуглит имя и Бостон.

Опять слишком много.

К черту, думает он.

Звонит Чарли.

Чарли еще спит.

– Что? Кто? О, хвала небесам, что ты позвонил. Похоже, я отключил будильник. Вчера засиделись.

– Прости, – извиняется Алекс. – Чарли, ты мне, кажется, помощь предлагал?

– Подожди. Ручка. Нужна ручка. Придется записывать. Думаю, я еще пьян. Потом может понадобиться напоминалка.

Алекс слушает, как Чарли пытается развернуть какую-то квитанцию на чистую сторону, потом ищет ручку.

– Мне нужно найти Брайса Адамса. Янки. Может быть из Массачусетса, а может, просто фанат «Патриотов». Ездил в Лапландию в конце октября – начале ноября. Ему чуть за двадцать, любит на отдыхе иногда разогнать адреналин.

– Вот здорово. Я чувствую себя частным сыщиком. Эй, как ты думаешь, частный сыщик звучит сексуальнее, чем лоббист?

– Что угодно звучит сексуальнее, чем лоббист. Чарли, ты же разбираешься в этих чертовых соцсетях. Как заставить Фейсбук и Инсту пустить меня в аккаунты Вики? Если я свяжусь с ними…

– Ты умрешь от старости, прежде чем они ответят. Лучше попытаться взломать. Попробуй угадать ее пароль.

У полиции не получилось, думает Алекс.

– Кстати, – говорит Чарли. – Вчера уже почти ночью я продавил контракт Кэссиди. Правительство отдает им порты Ла-Манша. Можешь не благодарить.

– Что значит ты продавил? Они же не приняли решение о контракте на порты за эти два дня. Если контракт подписан – это чудо, и все благодаря работе, которую проделал я.

– Послушай, не расстраивайся, я позабочусь, чтобы партнеры знали, что ты тоже приложил руку.

– О господи.

– Ну, ты же ничего не потеряешь, приятель? Или Нержавейка вот-вот треснет?

Алекс делает глубокий вдох. Его поимели самым безжалостным образом.

– Ладно, Чарли. Скажи, кто работал в приемной в октябре?

– В нашей приемной? Черт возьми, мужик, ты что, не замечаешь таких вещей? Жозефина, блондинка. Она там с лета сидит.

Алекс благодарит Чарли и вешает трубку. В офис звонить рано.

Он вздыхает, отправляет отцу сообщение: «Новостей нет, как мама?» и бредет в душ. Вернувшись, видит ответ отца: «Новостей нет».

В участке уже другой сотрудник, молодой с бакенбардами, как у Элвиса, говорит Алексу, что Агаты пока нет. И услужливо объясняет, как добраться до дома Агаты, который находится всего в одном квартале от участка.

Алекс даже представить не может, чтобы в Англии его вот так просто отправили домой к начальнику полиции, даже в Эппл-Дейле, небольшой деревушке. Но он не задается лишними вопросами. Сейчас именно эта простота ему и нужна.

По пути к Агате он проходит мимо двух спортивных магазинов на главной улице и думает, что надо бы прикупить побольше теплой одежды. Термобелье и зимняя куртка, выданные Агатой, делают свое дело, но поверх термобелья нужно что-то надевать, а у Алекса остается только самый минимум такой одежды. К тому же Агата не взяла на себя смелость купить ему белье, и эту проблему тоже надо решить.

В киоске, торгующем горячим шоколадом и пряничными человечками, Алекс спрашивает, где можно купить обычную, не лыжную одежду. Продавец хмурится, а затем предлагает Алексу зайти в супермаркет на въезде в город. Или зайти в магазин «Версаче» через несколько кварталов. У Алекса просто взрыв мозга. Супермаркет или местный «Версаче». Настоящий горнолыжный курорт.

Дом начальника полиции представляет собой маленькое шале с такой же остроконечной крышей, как и у его соседей, и рождественскими гирляндами, окаймляющими замерзшие окна изнутри. Ему приходится несколько раз постучать в парадную дверь, вдыхая запах соснового венка, висящего на гвозде прямо перед носом, прежде чем дверь осторожно приоткрывают: в щелку выглядывает темноволосая девочка-подросток.

– Агата дома? – спрашивает он.

– А вы кто? – отвечает девочка вопросом на вопрос.

Чуть ниже в щели видно еще одно лицо – светловолосый мальчишка из полицейского участка.

– Это человек, у которого умерла сестра, – говорит ребенок.

Он протягивает руку мимо сестры и полностью открывает дверь.

– Онни! – рявкает та.

Тут же раздается крик, на этот раз Агаты:

– Эмилия! Онни! Что я вам говорила о двери!

Появляется Агата. Алекс знаком с нею всего около полутора суток или около того, но впервые видит ее по-настоящему взволнованной. Более того – испуганной.

Женщина видит на крыльце Алекса, и страх на ее лице мгновенно сменяется замешательством, но в глазах все еще заметны следы страха, пронзившего ее при виде открытой двери.

– Простите, что беспокою вас дома, – извиняется Алекс. – Полицейский в участке…

– Нет. Все хорошо. Извините, что накричала.

Агата обращается больше к детям, чем к нему. За ее спиной появляется еще один ребенок. Возрастом где-то между другими двумя и определенно не настолько мал, чтобы сосать палец, чем он занимается прямо сейчас.

Мальчик еще в пижаме. Они все в ночном, понимает Алекс. На Агате растянутый свитер поверх клетчатых штанов. Алекс смущен: он-то предполагал, что к половине девятого утра Агата уже будет в участке, но, судя по всему, разбудил всю семью.

– Я опаздываю, – говорит Агата. – Прошу. Заходите.

Алекс следует за ней на кухню.

– Эмилия, пожалуйста, приготовь Алексу чаю или кофе. Я пока оденусь. Хм, можно поехать прямо к озеру, но потом мне нужно отвезти детей, поэтому возьмем их с собой. Посидят в машине.

– Мам, но ты же обещала, мы останемся дома…

Подросток, которую, как выяснилось, зовут Эмилией, явно огорчена, но Агата перебивает ее:

– Не сейчас, Эмилия.

Алекс никогда не считал себя козлом, но бывать братом жертвы убийства ему прежде тоже не доводилось, и неорганизованность этой женщины не может не вызывать раздражения. Вчера в участке своей готовностью отвечать на вопросы она произвела приятное впечатление. Теперь же у него рождаются очень недобрые мысли насчет того, стоит ли матерям с маленькими детьми поручать важную работу. Вики порвала бы его в клочья, если бы он произнес такое вслух.

– Разумеется, – соглашается он, раздумывая, что надо позвонить домой и связаться с кем-нибудь из столичной полиции.

Агата колеблется, словно хочет что-то сказать в свое оправдание.

Потом закусывает губу и выбегает из кухни.

Пятнадцать минут спустя, после долгих пререканий с детьми, все, наконец, грузятся в машину и едут по дороге из города к озеру, туда, где его сестру обнаружили мертвой.

Алекс через плечо смотрит на троих детей сзади. Девочка разговаривает по телефону, оба мальчика уткнулись в планшеты.

Средний, имени которого он не знает, спрашивает, даже не поднимая глаз:

– Ты умеешь играть в «Роблокс»?

– Нет, не умею, – отвечает Алекс.

– А во что умеешь?

– В покер, – без колебаний говорит Алекс. – И в «Колл оф Дьюти».

– Это где секс-работницы и угонщики? – уточняет девочка-подросток.

– Эмилия! – ахает Агата.

– Секс-работницы? – переспрашивает Алекс.

– Ну, проститутка же оскорбительный термин, – поясняет Эмилия. – Хотя там их, кажется, называют шлю…

– Эмилия!

Алекс сдерживает улыбку.

В машине снова становится тихо.

– Нет, это в «Гран Тефт Ауто», – поясняет Алекс через несколько минут. Агата морщится. Дети хихикают.

Они едут пятнадцать, может, двадцать минут.

Чем дальше от города, тем спокойнее Агата, так кажется Алексу.

– Довольно далеко, – замечает он.

– Мы уже почти приехали.

– Мне казалось, это куда ближе к курорту, – говорит Алекс. – Как получилось, что она заехала так далеко?

Агата смотрит в зеркало заднего вида на детей, затем делает Алексу знак подождать, пока они приедут на место.

Машина съезжает с дороги и вписывается в поворот, от которого и так-то волосы встают дыбом, а вдобавок земля под колесами выглядит и ощущается как голый лед. Хуже того, Агата так размашисто крутит руль, словно не ожидает никого встретить.

– Вы хорошо водите, – замечает Алекс. – Я так вот даже не вижу, где начинается одна полоса и заканчивается другая.

– Зимняя резина, – пожимает плечами Агата. – Да и нет здесь никого.

– Но все-таки кто-то иногда ездит?

– Конечно, но здесь никто не лихачит. Вот почему добираться куда-нибудь приходится так долго. Если честно, едва ли не больше всего мы боимся аварий.

– Что вы имеете в виду?

– Некоторые курорты пользуются туристическими автобусами, в которые входит от двадцати до тридцати человек. Если случится авария где-нибудь за городом, мы узнаем об этом далеко не сразу, а затем потребуется время, чтобы до них добраться. И если пассажиры не погибнут в аварии…

– То замерзнут насмерть, – добавляет сзади Эмилия. – Ни в коем случае нельзя выходить из машины. Пока в ней еще тепло.

Ее спокойный серьезный тон заставляет Алекса вздрогнуть. Интересно, в каком возрасте здешние дети узнают такие страшные вещи. Или впитывают их с молоком матери?

Они доезжают до места и останавливаются. Выходя из машины, Агата оставляет ключи в замке зажигания и не выключает отопление.

– Долго мы сюда ехали, – замечает Агата, пока они идут в сторону озера.

Сквозь тонкие облетевшие деревья, торчащие из-под снега, Алекс видит его ледяную массу.

– На снегоходе было бы гораздо быстрее, – продолжает Агата. – Зимой все срезают дорогу по озеру. Мало кто объезжает его кругом.

Лавируя между заросшими тростником деревьями, они подходят к озеру. Агата шагает прямо по снегу, покрывающему лед.

Алекс колеблется. Буквально через пару секунд Агата понимает, что он не пошел следом.

– Что вы делаете? – кричит Агата.

Алекс смотрит на тонкий слой снега перед ним.

– К этому надо привыкнуть, – хмыкает он. – К мысли о том, чтобы ступить на лед.

– Но вы уже ступили, – отзывается Агата, сбитая с толку.

Алекс хмурится. Снова смотрит себе под ноги, разгребает ногой снег и понимает, что под ним плотный лед.

– Наша машина стоит на озере, – продолжает Агата.

– Что?

Алекс оглядывается на машину.

– Но там же деревья, – удивляется он.

– Они растут из воды, – объясняет Агата. – В некоторых местах лед на озере такой толстый, что на нем устраивают автогонки. Вы же видели рекламу. Прямо сейчас в большом отеле в Коппе проходит ежегодное мероприятие «Порше».

– Но Вики…

– Это было полтора месяца назад. Инари только начало замерзать. Местами лед еще был тонким.

Алекс понимает. Если бы сестра оказалась на озере полутора месяцами позже, могла бы она остаться в живых? Нет, конечно же, нет. Она ведь не просто утонула. На нее напали. Он следует за Агатой. Окончательно рассветает, и становится видно, насколько здесь пустынно. Алекс поворачивается вокруг собственной оси: на многие мили видно лишь открытое пространство озера и окружающие его деревья. Здесь можно кричать до хрипоты, тебя никто не услышит.

Через пару минут они доходят до флажков на льду.

– Вот здесь ее нашли, – показывает рукой вперед Агата. – Но это не значит, что здесь она и упала в озеро. В нем больше тысячи квадратных километров, и течением ее могло принести откуда угодно. Даже с противоположной стороны.

– Здесь чувствуешь себя таким оторванным от всего мира.

– Ну да. Здесь так везде. Дальше на восток – уже Россия.

Агата машет рукой вдаль, затем поворачивается и кивает назад, наверное, в сторону города, как думает Алекс.

– Вон там, за деревьями, видите?

Алекс щурится, но не понимает, на что смотрит Агата. Женщина вытаскивает из кармана пальто небольшой бинокль, настраивает и протягивает Алексу.

Он смотрит в окуляр и замечает крышу.

– Это столовая курорта, – поясняет Агата. – По озеру проложены тропы для прогулок на снегоходах и лыжах. Рано утром Вики должна была проверить лыжню. Не знаю, дошла ли она до маршрута. Никто из проводников ее не видел.

– Значит, на нее могли напасть в любое время и в любом месте, – тихо говорит Алекс. – Иными словами, настоящего места преступления у вас действительно нет.

Он знает достаточно, чтобы понимать, какая это проблема.

– Именно, – соглашается Агата. – Это дело приходится выстраивать на основе устных свидетельств. Нужно выяснять у людей.

– А если они солгут?

– Я очень хорошо умею определять, когда кто-то лжет, – возражает Агата. – В конечном итоге.

– В конечном итоге? – фыркает Алекс.

– Да. Я выяснила, Алекс, что у многих хорошо получается соврать один раз. Даже два. Но чтобы лгать долго, нужно быть последовательным в деталях, хорошо помнить, что, кому, когда и как ты лгал.

Алекс качает головой.

– Вы мне не верите, – печалится Агата.

– Я работаю в бизнесе, где люди ложью зарабатывают на жизнь, – отвечает Алекс.

– Да, но я уверена, что все настороже и каждый готов, что ему солгут, – говорит Агата.

Алекс пожимает плечами. Здесь она права.

– Простите, – говорит он. – Не знаю, что я надеялся здесь увидеть. Это казалось важным.

Агата бросает взгляд на флажки на льду.

– Я бы сделала то же самое, – говорит она.

Алекс хочет сделать шаг и вернуться к машине, но ноги словно приросли, примерзли, он не может заставить их двигаться. Может, сейчас здесь ничего и нет, но его пронзает мысль, что именно здесь нашли тело сестры. Если бы этот рыбак не появился здесь, сколько еще Вики пробыла бы под водой? Смогли бы ее когда-нибудь обнаружить? А если бы тело запуталось в камышах?

Он вздрагивает, не в силах выкинуть мысль из головы.

– Для саамов это священное озеро, – произносит Агата.

– Это коренное население? – спрашивает Алекс.

Агата кивает.

– А вы не из саамов? – спрашивает он.

– Нет. Яник у нас саам. Вы его видели сегодня утром в участке. Подальше есть город, тоже Инари, там находится саамский парламент. У нас здесь работают несколько саамов, но они в основном разводят оленей. Финны и те из лапландцев, которые не саамы, долгие годы с ними очень плохо обращались. Поэтому они обычно держатся особняком.

Агата мнется, не желая его заставлять, но ей явно не терпится уйти.

– Ну что, пошли? – и кивает в сторону машины.

Алекс приседает. Касается льда.

Затем он встает и принуждает себя двигать ногами.

Следуя за Агатой, слышит в кармане жужжание. Снимает варежку, пальцы моментально обжигает мороз. Лезет в карман за телефоном, который снова жужжит вторым сообщением. Оба от Чарли.

Первое – скриншот фотографии из Инстаграма, которую Алекс раньше не видел. На ней Вики с каким-то парнем. Оба улыбаются; у парня полный рот ослепительно белых зубов. На обоих вездесущие синие лыжные костюмы, в которых ходит половина туристов в «Лодже». Солнцезащитные козырьки подняты, парень обнимает Вики. Алекс щурится на фотографию. В верхнем левом углу он видит ник Брайса Адамса из Джорджтауна в Инстаграме. Во втором сообщении говорится: «Отыскал твоего парнишку, он на фото. Номера его пока не нашел, попробуй написать в личку».

– Что-то важное? – Агата остановилась и изучает его лицо.

Алекс смотрит вверх.

– Из дома, – говорит он.

– Не снимайте варежки надолго, – предупреждает она. – И не доставайте лишний раз телефон. На холоде аккумулятор разряжается быстрее. Даже когда не очень холодно, как сегодня.

– Это не очень? Да я лица не чувствую.

– Друг мой, да это же практически жара.

Термометр в машине показывал минус семь.

– Я сейчас вас догоню, – говорит Алекс. – Нужно быстро написать ответ.

Если Агата и удивляется, почему он не дождался, пока они сядут в машину, то молча. Склоняет голову набок, изучает его своим всезнающим взглядом, затем поворачивается и идет.

Алекс открывает свой новый аккаунт в Инстаграме, недоумевает, откуда взялось уже пять подписчиков, и принимается искать аккаунт Брайса, куда отправляет запрос в личку.

Пальцы дрожат. В основном от холода, но отчасти и от возбуждения.

Затем, прежде чем вернуться к машине, он в последний раз смотрит на то место на озере, где нашли Вики.

Коппе, 1998 год

Рисует Кайя в основном по памяти, но иногда ей везет.

Сегодня появилось семейство песцов. Точнее, только малыши. Родители заняты охотой.

Она наблюдает, как пушистые белые меховые комочки скачут по снегу между деревьями.

Но ее внимание больше привлекает другой детеныш, совсем малыш, еще серо-голубой. Он держится немного в стороне от братьев и сестер, не участвуя в общих покусываниях и шутливых драках.

Именно его Кайя и решила рисовать. Лишнего. Чужака.

Она и сама всегда ощущала себя такой. Непохожей на других, непонятной, ненужной, в том числе и мужу. Бог весть, почему они вообще поженились. Он просто оказался рядом. Они вместе учились в школе в Коппе, хотя его нечасто можно было встретить в городе. Он всегда работал на ферме родителей или пас оленей, когда их было больше. Ох уж эта ферма. Будущий муж был молчаливее, скромнее сверстников, и Кайя решила, что он тоже другой. Необычный. Таинственный. Однажды она прочитала в журнале, что настораживающие моменты, которые возникают в первые же дни отношений, обычно оборачиваются тревожными сигналами, которые приводят к разрыву. И быстро поняла, что за молчаливостью и скромностью мужа не крылось никакой таинственности и необычности. Он был просто серым, скучным и унылым.

В шестнадцать она позволила ему лишить ее девственности на острове в озере Инари. Это было волнующе, рискованно, на грани беспутства. Любимый остров саамов, который, по слухам, служил местом ритуалов, а иногда и жертвоприношений. Но все волнение было у нее в голове. На самом деле стоял удушающе жаркий летний вечер, парень завалил ее прямо на землю, спину ей царапали ветки, он обливался потом, а от его возни между ее ног она не испытала никакого экстаза – это было больно и липко.

Через четыре года они поженились. Он предложил, и Кайя согласилась. Почему? Потому что могла. Потому что в Коппе было не так много парней ее возраста. Потому что он был большим и сильным. Потому что хотел ее. Да, он был унылым и скучным. Но одиночество еще хуже.

Ее родители были убиты таким выбором. Его мать умерла за три года до свадьбы, а отец едва успел застать церемонию, и тоже свалился с сердечным приступом. Итак, первый год супружеской жизни Кайя провела, приспосабливаясь к тому, что в двадцать лет стала женой фермера. Выйти замуж так рано казалось смелым. Вот только изолированная жизнь на отшибе не входила в ее планы.

Однако Кайя приспособилась и была готова попробовать. Возможно, она просто играла в домохозяйку, но, как ни странно, получалось у нее неплохо.

Год спустя Кайя поняла, что подписалась на скуку смертную и что это навсегда. В муже не осталось и капли пыла, да и толку от него уже не было – он пристрастился к выпивке. Еще через несколько месяцев она уже трахалась с кем-то другим. В конце концов, она ведь еще так молода.

Сейчас, в двадцать два года, Кайя несчастлива в браке, беременна от другого мужчины, и этот мужчина тоже ее не хочет.

Мать всегда говорила, что Кайя одной ногой стоит в этом мире, а другой – в своих фантазиях. Помогало рисование. На бумаге она могла создать что-то красивое. Настоящее. У нее это выходило само собой. Об этом говорили учителя. Тебе надо в Хельсинки, Кайя, говорили они. Поступай в художественную школу. Но она не последовала их совету. Теперь от ее мечтаний остался лишь альбом для рисования, несколько висящих в баре эскизов да пара картин, которые муж позволил вставить в рамку.

Кайя поднимает голову и понимает, что детеныш смотрит прямо на нее.

Несколько секунд они смотрят друг на друга. Кайя затаила дыхание, сердце бьется медленнее.

Интересно, чувствует ли он, воспринимает ли, что внутри нее ребенок. У животных такая интуиция. Она уже заметила, что северные олени и лошади ведут себя с ней мягче. Но не хаски. Этим, похоже, все равно: просто сгустки беспрестанно тявкающей энергии.

Может, еще не поздно. Можно уехать в Хельсинки, родить ребенка, попытаться справиться самой. Ее там никто не знает. Там не узнают, что она сделала, какие ошибки совершила. Не станут осуждать.

Но этот шанс начать все сначала означал бы, что она останется одна. Без денег. Без семьи. Без друзей.

На крыльце позади слышен шум. Кайя так сосредоточилась на детеныше, что не услышала, как муж вышел из дома.

Он смотрит на ее рисунок. Кайя застыла, боясь шевельнуться. Молится, чтобы ему не вздумалось заглянуть на другие страницы.

Там есть рисунки, которые ему совсем не нужно видеть.

Альбом подарил муж, но Кайя знает, что в глубине души он считает ее искусство глупым и пустым занятием. Иногда, выпив, он начинает бурчать, что таланта у нее тьфу, поскольку, будь хоть какой-то талант, ее бы здесь уже не было, разве нет? Она бы не торчала с ним в глуши, на этой бесполезной оленеводческой ферме. Возможно, Кайя многого не понимает, но одно ей ясно: муж мало ценит себя и, следовательно, мало ценит и ее за то, что она его выбрала.

Кайя напрягается. Алкоголем от мужа не пахнет, но это ничего не значит. Всегда нужно быть готовой.

– Красиво.

Его слова настолько неожиданны, что Кайя реагирует острее, чем если бы он ее ударил.

– Что? – вскрикивает она.

– Твой рисунок. Очень красивый. Ты очень точно уловила взгляд.

Кайя смотрит на рисунок, потом снова на лес. Песцы ушли, потревоженные звуками человеческого голоса.

– Я… спасибо.

– Нужно вставить его в рамку, – говорит он.

Кайя не знает, что и ответить. Муж уже несколько месяцев не дает ей ничего повесить. Говорит, что дом начинает походить на дешевую художественную галерею.

– Спасибо. Обязательно вставлю.

Она чувствует на плече его руку. Даже в юности руки у него всегда были грубыми, сильными. Они-то ее и привлекли. Но теперь Кайя уже забыла, на что способны его руки. Она привыкла тосковать по рукам любовника.

– В последнее время мы оба много работали, – начинает муж.

Кайя молча кивает.

– Давай-ка побалуем себя, – продолжает он. – Съездим в город, хорошо поужинаем. Ну, и все, что положено в нашем возрасте.

Кайя сглатывает. Ей удается снова кивнуть. Он сжимает ее плечо. Она в ответ сжимает ему руку. И тут муж добивает ее окончательно, наклоняясь и целуя в голову.

– Прости, что все так сложно, – говорит он.

И уходит. Кайя слишком ошеломлена, чтобы реагировать.

Что это было… проявление доброты?

Она захлопывает альбом и сидит совершенно неподвижно.

Может быть, все еще можно исправить. Мужа сильно подкосила ферма, когда умер отец. В течение года пришлось продать половину стада, и до сих пор с трудом удается платить рабочим, которых он нанял, чтобы сохранить оставшуюся половину. Как же ему, наверное, было страшно, когда он пытался заставить все это работать. Но вроде бы удалось. Дела вроде идут хорошо, олени продаются. Кайя слышит, как он говорит об этом, когда прислушивается к нему.

Срок всего пять, максимум шесть недель. А если переспать с ним сегодня ночью? Если бы они сейчас занялись сексом, он бы понял это?

Впервые за долгое время Кайя чувствует, как внутри что-то расцветает.

Надежда. В ней загорелась надежда.

Коппе, 2019 год

Агата не хочет терять детей из виду, но при этом не может и целыми днями возить их на заднем сиденье машины. Она привозит их в школу поздно, просит Хельми присматривать за малышами и велит раздраженной Эмилии на перемене никуда не уходить.

Добравшись до участка, Агата обнаруживает, что в приемной сидит Ласси Ниеменен, владелец «Коппе-Лодж».

Он встает и идет за ней в кабинет, брюзжа всю дорогу.

– Сама вызвала, я приехал, а тебя нет, – ворчит он. – Я очень занятой человек, Агата. И сегодня у меня собрание городского совета.

– Я отъезжала по делу, – отбивается Агата, хотя только что вернулась из школы. Придерживает дверь кабинета и пропускает гостя вперед. Он не благодарит ее, и женщина с некоторым удовлетворением отмечает, что лысина на затылке у Ласси все разрастается.

Она никогда не любила Ласси. Сейчас ему под пятьдесят, и он до сих пор считает себя этаким жеребцом. Волосы у него, по крайней мере спереди, слишком длинные для мужчины его возраста, а слишком темная бородка весьма напоминает козлиную и наводит на неприятную мысль о дьяволе. Кроме того, Агата уверена, что волосы он красит.

Ласси пользуется определенной репутацией и очень ею доволен. По его словам, он переспал с половиной Коппе и всегда старается нанять в «Лодж» самых красивых девушек. Ласси женат, правда, Агате, хоть убей, непонятно, почему жена его терпит. Однажды он попробовал подкатить к Агате. Когда она его послала, перекинулся на ее сестру, и там ему повезло больше. Уж конечно: у сестры на мужчин всегда был ужасный вкус.

Теперь, когда Ласси на нее смотрит, Агате порой кажется, будто он представляет на ее месте сестру, и от этого у нее мурашки по коже.

– Итак, что тебе нужно? – спрашивает Ласси, демонстративно глядя на часы, как будто он самый занятой человек в мире.

– Вики Эванс убили, – отвечает Агата. – Я уверена, что в Коппе все уже напропалую сплетничают.

Наверняка ее подчиненный Яник рассказал своей матери, а та – соседям, которые, в свою очередь, всю ночь, несомненно, обзванивали весь Коппе. Не говоря уже о том, что Ниам Дойл поведала всем в «Лодже», в том числе и о приезде Алекса.

– Я слышал. Ужасное происшествие. Но ведь из «Лоджа» она уехала, не так ли?

Ласси уже уселся, не дожидаясь разрешения. И недоуменно пожимает плечами: от одного этого жеста Агате хочется хорошенько вмазать ему по наглой морде.

Она делает глубокий вдох, садится сама и смотрит на него.

– Все ее вещи из домика забрали. И мы не знаем, сама ли она это сделала.

– Ну, а кто еще-то?

– Тот, кто ее убил.

Ласси смеется. Агата ощетинивается.

– Не вижу ничего смешного, – фыркает она.

– Да ладно. Твои предположения – полная ерунда. Кто-то убил девушку, а потом пришел и собрал ее вещи? Ее ведь ударили по голове, верно? Что-то мало похоже на преднамеренное убийство.

– Правда? – говорит Агата. – А как бы ты кого-нибудь убил?

Улыбка сползает с лица Ласси. Он злобно щурится, глядя на Агату.

– А может, более вероятно, что она уехала из «Лоджа» с каким-нибудь парнем и они поссорились? До меня дошел слух, что она встречалась с одним из туристов. С каким-то американцем. Наверное, думала, что он заберет ее с собой. Сама ведь знаешь, какие они, эти девушки. Видать, выбросил ее вещи в озеро, а вы их не нашли.

– Вики Эванс была гражданкой Великобритании. Ей незачем было искать бойфренда с запада, чтобы он ее вывозил.

Для Агаты и Ласси это давнишняя острая тема. Агата уверена, что некоторые его временные сотрудники нелегалы. Однако надолго они никогда не задерживаются, поэтому доказать ничего нельзя.

Но она продолжает следить. Ласси конкурирует с горнолыжным отелем. Ласси, конечно, виду не показывает, но такое соседство, без сомнения, влияет на его бизнес. В отеле услуг больше, он доступнее по цене и крупнее по размеру – предприятие, которое может позволить себе предлагать что-то по сниженной цене, дабы привлечь посетителей.

Агата уверена: если Ласси нашел способ урезать расходы, он им непременно воспользуется.

– У меня все девушки работают законно, – пожимает плечами Ласси, и у нее по коже снова бегут знакомые мурашки.

Этот человек всех «девушек» делит на две категории, думает Агата.

На трахабельных и нетрахабельных.

– Ты много общался с Вики? – спрашивает она.

– Она была славной девчушкой, сколько я помню.

– На момент смерти ей было двадцать шесть. Вряд ли ее можно назвать девчушкой.

– Доживешь до моих лет, так и для тебя все моложе сорока будут детьми.

«Ну и чего ж ты к ним лезешь, старый козел?» – хочет спросить Агата, но спрашивает совсем другое:

– Итак, эта славная девчушка, как ты ее называешь, работает у тебя в «Лодже». И вдруг исчезает, ни о чем не предупредив, ничего не объяснив, не сказав, куда собирается, и только через две недели ее подруга является ко мне. А из руководства никто не забеспокоился.

– Какая прекрасная вещь этот задний ум, правда, Агата? Позволяет совершенно заурядный, безобидный случай, например, что девушка бросила работу, в мгновение ока превратить в злодеяние. Спроси любого владельца бизнеса. Сотрудники уходят. Иногда без предупреждения. Для них это всего лишь очередная работа. Ни о какой преданности и речи нет. Даже когда ты им хорошо платишь и предоставляешь неплохие условия, у них все равно есть свобода выбора. Нужно ли предполагать, что каждый раз, когда работник исчезает из платежной ведомости, его убивают? Думаю, нет. А судя по тому, что я слышал, и ты беспокоилась не больше других.

– А разве вы в «Лодже» не считаете себя одной большой счастливой семьей? Если бы твоя сестра или дочь вдруг не вышли на работу, тебя бы это не встревожило?

Ласси в ответ мерзко ухмыляется. И Агата понимает, что сейчас он вспоминает ее сестру и какой ненадежной та всегда была на любой работе. Агата не реагирует. Просто сидит, не мигая, и ждет его ответа, стараясь не пускать на лицо румянец, уже покрывший шею.

– Ну, ни сестер, ни дочерей у меня нет, – говорит Ласси. – И, как я уже сказал, происшествие действительно ужасное. Надеюсь, вы поймаете американца. Я очень беспокоюсь, Агата, поверь. Такие новости крайне неприятны. Мы оба знаем, как важно, чтобы все считали Коппе безопасным маршрутом.

– Ну конечно, не дай бог, твой бизнес пострадает, – язвит Агата.

– А ты что предпочла бы? – взрывается Ласси. – Лыжников на холмах или землеройные машины? Эти типы из корпораций спят и видят, как бы заполучить нашу гору в свои загребущие лапы. Коппе ведь стоит на деньгах, Агата. Ты не представляешь, какие предложения приходят в городской совет о лицензиях на добычу полезных ископаемых… люди ведь могут и поддаться искушению, знаешь ли.

Агата чувствует, как челюсти у нее стискиваются сами собой. Считает до десяти, успокаивается. Признать Ласси прямо-таки спасителем Коппе – нет уж, увольте, на это она просто не способна.

– Итак, для протокола, – произносит она. – У тебя не было никаких контактов с Вики после того, как ты ее нанял? Ты потом не виделся с нею?

Ласси смотрит на нее.

– Я ее видел, – хмыкает он. – Но не виделся с нею, если ты об этом. Я женатый человек.

Агата проглатывает фырканье, которое грозит вырваться наружу.

– Ну, если это все, – говорит Ласси и лениво встает.

– Откуда ты узнал об американце? – спрашивает Агата.

– Что?

– До тебя дошел слух, что она встречалась с американским туристом. От кого? Вряд ли ты чешешь язык с персоналом в «Лодже».

Ласси колеблется.

– Я в ту ночь видел их в баре Эллиота. Вики, еще несколько человек из моего персонала и группу американцев, живущих там. А я там всю ночь играл в покер. Можешь спросить у Эллиота.

Эллиот, владелец самого посещаемого бара в городе и один из ближайших друзей Ласси.

Агата смотрит, как Ласси уходит.

Она знает, что он лжет.

Она побилась бы об заклад, что Ласси подкатывал к Вики Эванс.

Но ограничился ли он этим?

Вернувшись в домик, Алекс проверяет свой новый аккаунт в Инстаграме. Ответа от Брайса Адамса до сих пор нет. Может, он вообще не видел сообщения. Не факт, что люди обращают внимание на сообщения в личку от тех, на кого они не подписаны в Инстаграме. У парня полторы тысячи подписчиков; может, его почтовый ящик и без того переполнен сообщениями от тех, кого он действительно знает.

Кроме того, Алекс написал иносказательно. «У нас обнаружились общие знакомые, надо поговорить». А как еще он мог выразиться? «Не ты ли убил мою сестру или, по крайней мере, трахал ее в ночь, когда она умерла? Позвони мне?»

Алекс вообще не хотел упоминать Вики, чтобы не напугать парня.

Но ответа нет. Нет даже флажка, что сообщение прочитано.

Он звонит в приемную TM&S.

– Здравствуйте, вы позвонили в офис Томпсона, Мэйла и Синклера. С вами Жозефина. Чем могу помочь?

– Жозефина, привет. Это Алекс Эванс.

В ответ резкий вдох.

Он слабо представляет себе лицо женщины на другом конце провода. Так, смутное воспоминание о блондинке на стойке регистрации, но с этой службой он чаще всего взаимодействует через секретаря наверху. Кроме того, в отличие от Чарли, Алекс не держит в уме габариты каждой мало-мальски знакомой женщины.

– Мистер Эванс. Мои соболезнования. Такая печальная новость.

– Спасибо. Жозефина, могу я у вас кое-что уточнить?

– Все что угодно.

– Тридцатого октября в наш офис звонила моя сестра. Мне так ничего и не передали, а если и передали, то я подзабыл подробности. Это было давно, но, может, вы помните этот звонок?

– Конечно!

Алекс моргает. Он не ожидал столь решительного «да».

– Я буквально только что рассказывала здесь, что разговаривала с вашей сестрой, мистер Эванс. Она была очень мила.

– Ладно. Понятно. Почему мне ничего не передали?

– Она не просила ничего передавать. Даже наоборот, попросила, чтобы я не беспокоила вас, когда вы вернетесь. Вы ведь тогда были на совещании.

Алекс хмурится.

– Она сказала, зачем звонила?

– Увы, нет.

– Голос у нее не был расстроенным или, может, злым, или что-то в этом роде? Она, случайно, не упоминала какое-нибудь мужское имя, например, Брайс Адамс?

Жозефина замолкает, и Алекс представляет, как она напряженно думает. Если человек, ежедневно принимающий сотни звонков, способен припомнить звонок полуторамесячной давности, такого работника определенно можно назвать добросовестным.

– У нее был совершенно нормальный голос, – отвечает Жозефина. – Ну, разве слегка… смущенный? Когда я сказала, что вас нет, мне даже показалось, она вздохнула с облегчением. Как будто пожалела, что позвонила вам на работу, а не на мобильный.

Алекс опускает голову.

Вики ни в коем случае не стала бы звонить ему на работу, если бы он не был ей действительно нужен.

Но он ни на шаг не приблизился к тому, чтобы узнать, чего она хотела.

– О! – восклицает Жозефина. – Я вспомнила еще кое-что.

Алекс садится.

– Она сказала, что вместо этого отправит вам электронное письмо.

Алекс быстро благодарит девушку и вешает трубку.

И снова проверяет электронную почту.

Ничего такого.

Она собиралась отправить ему электронное письмо, так почему же не сделала этого?

С ее обычного адреса он ничего не получал. Ничего не приходило и с того адреса, который был только для Алекса и о котором полиция пока не знает.

Алекса пробирает дрожь.

Он встает и поднимает рукоятку обогрева на стене на несколько делений вверх. Согреться как следует не удается, хоть ты тресни. Непонятно, с чего он вдруг так мерзнет: то ли он просто не создан для такого холода, то ли слишком устал, а может, и оттого, что питается здесь кое-как.

Ощутив, как теплый воздух начинает циркулировать по комнате, Алекс возвращается в спальню, где под стеклянным куполом находится кровать, и снова садится. Кто-то заправил постель, пока его не было. Черное ворсистое покрывало расправлено поверх белоснежного одеяла и простыни, а на одной из декоративных подушек лежит коробочка шоколадных конфет, перевязанная золотой ленточкой.

Усевшись на край кровати с телефоном в руке, Алекс выходит из своего аккаунта в Инстаграме. Затем открывает новую страницу.

Вводит адрес электронной почты Вики.

В качестве пароля он пробует ее и свое имя, ее и свою дату рождения. Комбинации родительских имен и дней рождения. Возраст, родную деревню. Он пробует Финляндию. Лапландию. Другие места, где она жила долгие годы.

Затем падает обратно на кровать и закрывает глаза, надеясь, что, если расслабиться, то его озарит.

И, о чудо, озарение вспыхивает.

Как он мог забыть?

Еще подростком Вики начала пользоваться определенным паролем. Алекс тогда всласть поиздевался над ней за это. Имя ее первого питомца, ее возраст, когда она его завела, и восклицательный знак. А первым ее питомцем был хомячок по кличке Тедди, которого ей подарили на восьмой день рождения.

Никто не мог понять, почему она назвала этого хомячка Тедди. Алекс снова чувствует укол воспоминаний. Этот хомяк сдох, разгрызая кукурузное зерно, и Алекс чуть не умер со смеху, увидев это существо с растопыренными лапками и кукурузиной, наполовину застрявшей в пасти, а наполовину торчащей наружу. Но Вики была убита горем, поэтому Алекс взял коробку из-под новых кроссовок, набил ее соломой, выкопал яму в саду за домом и устроил похороны. Потому что, хоть он и был типичным старшим братом, но дерьмом был не всегда.

Алекс садится, печатает: «Teddy8!»

Есть! Он вошел.

Алекс безмолвно возносит благодарственную молитву Богу, в которого даже не верит.

Он просматривает учетную запись Вики в Инстаграме и видит несколько новых фотографий в ее черновиках и архивах, в том числе и ту с Брайсом, которую нашел Чарли. Алекс щурится на фото. Глаза у сестры блестят, но – у него паранойя или ей неприятно? Это досада светится в ее взгляде?

Он видит, что Вики с Брайсом друг у друга в контактах, поэтому открывает личные сообщения и вводит имя Брайса. Он не в сети.

Алекс набирает: «Привет, надо поговорить».

Потом бросает телефон на кровать и смотрит в окно, пытаясь спланировать следующий шаг. Снаружи несколько человек едут верхом. Они смеются и перекликаются, а лошади выпускают из ноздрей клубы белого пара и метут хвостами по белой пыли. Ее второй электронный адрес, с которого она имела обыкновение его терзать.

А не использовала ли она «Teddy8!» и там тоже?

Алекс уже собирается попробовать, когда лежащий рядом телефон начинает вибрировать.

Это сообщение в Инстаграме от Брайса Адамса.

«Вики, детка, как дела? Все еще отмораживаешь задницу? Давай-ка лучше соглашайся на мое предложение провести отпуск в Новой Англии. Я пришлю тебе билет на самолет. Давай, приезжай!»

Алекс читает с замиранием сердца.

Парень либо очень умный, либо совершенно не врубается, что получил сообщение от мертвой девушки.

Алекс начинает печатать.

На этот раз старший дежурный, Йонас, пропускает Алекса сразу. Агата в кабинете.

– Не понимаю, чему я удивляюсь, – возмущается Алекс. – Рассиживаетесь здесь за столом и ничего не делаете.

Он знает, что заявился как слон в посудную лавку, но сдерживаться уже поздно. Он в ярости.

– Простите? – Агата отрывается от ноутбука.

– Я только что разговаривал с Брайсом Адамсом.

– Что вы сделали?

Теперь Агата смотрит на него с такой яростью, что Алекс и рад бы остановиться, но не может.

– Вы его даже не допросили! Он и понятия не имел, что Вики мертва. Он у вас проходит как серьезный подозреваемый? Или просто удобный козел отпущения?

– О чем вы думали? Я же просила вас не вмешиваться…

– А вот очень похоже, что должен. Слушайте, я с радостью позволю вам выполнять вашу чертову работу, если вы будете ее выполнять. Однако вы говорили, что этот парень на подозрении, а потом я узнаю, что с ним даже не связывались. Как это так?

Агата скрещивает руки на груди. Она изучает его с такой тихой неподвижностью, что Алексу тут же становится стыдно за свою вспыльчивость. Он принимается сжимать и разжимать кулаки, чтобы снять напряжение и овладеть собой – метод, которому научился много лет назад.

– Есть причина, по которой заявление для прессы о смерти Вики еще не опубликовано, – медленно произносит Агата. – Мы не хотели, чтобы международные газеты узнали, что у нас погибла иностранка. Это важные новости. И они распространяются быстро. Так что если Брайс Адамс и убил ее, то никак не мог узнать, что мы ее нашли. Мы связались с полицией в его родном городе. Они за ним следили. Раз он ни о чем и понятия не имел, значит, сыщики могли изучить его передвижения и поведение. Подслушать его болтовню с приятелями в баре, не похвастается ли он. Получить ордера на просмотр его электронной почты и прослушивание телефона. Подождать, не проговорится ли он и не упомянет ли что-то, связанное с Вики. И все это до того, как пригласить его на допрос. А теперь он знает, что ее тело обнаружили. В лучшем случае вы его насторожили. В худшем – дали фору укатить на другой конец Соединенных Штатов.

Агата умолкает, чтобы он осмыслил сказанное. Затем берет трубку. Алекс молниеносно осознает свою ошибку. Он слушает, как Агата быстро говорит в трубку по-фински. Понятны ему только два слова: «американец» и «полиция».

– Можете идти, – сухо приказывает Агата, прикрывая трубку рукой.

Алекс проглатывает самолюбие и тихо закрывает за собой дверь кабинета. Идет по коридору и слышит, как она переходит на английский.

– Да, это Агата Коскинен из Коппе, мы разговаривали вчера. Извините, вероятно, разница во времени… Да, мне нужно поговорить с вами о Брайсе Адамсе…

Йонас молча выпускает Алекса из-за стойки регистрации.

Алекс открывает дверь полицейского участка и выходит на мороз. Стоит на крыльце и рассеянно растирает руки, пытаясь оправдать свои действия.

Потом, сгорбившись, медленно передвигает ноги в сторону главной улицы и тут слышит за спиной хруст снега.

Это Агата, она выскочила за ним на улицу без пальто и теперь, дрожа, обхватила себя руками.

– Ну, вы, конечно, болван, но не опасный. Американцы говорят, что Брайс Адамс только что сообщил о происшествии в местный полицейский участок и хочет сделать заявление, – рассказывает она. – Он придет туда со своим адвокатом. Оказывается, как только вы написали, он понял, что им заинтересуются. Но утверждает, что не имеет никакого отношения к смерти Вики.

Алекс пристально смотрит себе на ноги, словно пытаясь там что-то разглядеть.

– Извините, – бормочет он. – Я поступил… опрометчиво.

Агата не отвечает.

– Он ответил на сообщение от Вики, – добавляет Алекс, подняв взгляд. – Он думал, что она еще жива. Я в этом уверен.

– Посмотрим, – говорит она. – Алекс, позвольте дать вам совет.

Он уставился в точку где-то за ее плечом, слишком смущенный, чтобы смотреть ей в глаза.

– Я не могу заставить вас вернуться домой. Понимаю, почему вы так хотите остаться. И вижу, что вы не из тех, кого легко отговорить от попыток выяснить, что же случилось с вашей сестрой. Но, пожалуйста, позвольте мне самой делать свою работу. Не сомневайтесь во мне. Даже если в вашей голове мы – какое-то захолустье, это не значит, что я не в состоянии профессионально провести расследование.

– Я же принес извинения… – начинает Алекс.

– А я их приняла. Вы имеете право быть в курсе событий, но, если и дальше будете рубить сгоряча, я попрошу назначить координатора из Рованиеми, чтобы общаться с вами только через представителя посольства. Моя работа – раскрыть смерть Вики, а не тушить устроенные вами пожары. И, послушайте…

Она колеблется.

– Эти дни были очень напряженными. Почему бы вам не отдохнуть пару часов? Погуляйте по городу, сходите в сауну, еще куда-нибудь. Очистите голову. Попытайтесь понять, что Вики здесь понравилось. Может быть, тогда все станет немного яснее.

Алекс делает глубокий вдох.

Агата поворачивается и идет обратно в участок.

Алекс поворачивает к «Лоджу».

Сделай то, что сделала бы Вики.

Неплохая идея. Если поставить себя на место сестры, вполне можно определить и проделать тот путь, который и привел ее к убийце.

Торопясь поговорить с Агатой о Брайсе Адамсе, Алекс совершенно забыл проверить второй почтовый ящик Вики с паролем, который вспомнил.

Ранний вечер, Алекс сидит в тускло освещенной дровяной парилке, которая, по словам Флориана, является самым традиционным типом бани.

В бане он не впервые, но в таком жару бывать еще не доводилось. Пот у него капает отовсюду: со лба на веки, с шеи вниз по спине на деревянную скамью, на которой он сидит.

В яме посреди комнаты поставлена большая печь, наверху горкой сложены камни. Перед печью стоит совершенно голый мужчина, ковшом льет на камни воду из ведра, потом начинает бешено размахивать полотенцем вокруг головы, чтобы пар циркулировал быстрее. Алекса несколько смущает пенис мужчины, при движении кругами болтающийся у него между ног, и поражает, что никто не обращает на это внимания.

Каждый второй финн в сауне голый, но туристы, как и он сам, в плавках. И большинство из них пьют пиво. Алексу пока непонятно, гениально это или идиотизм – смешивать алкоголь с таким жаром.

Дверь открывается, и кто-то входит. Он не видит, что это Ниам, пока она не садится рядом. На ней купальник, рыжие волосы заплетены в косу, которая свисает на спину, и он не может не оценить изгибы ее фигуры. У Алекса могут быть разные мысли, но он все еще мужчина и все еще жив.

– Тебе нравится сауна? – тихо спрашивает она.

– Это похоже на встречу с партнерами по работе, – отвечает Алекс. – Потеешь, тебе неловко, и кажется, что это никогда не кончится.

Ниам улыбается.

– А ты давно здесь?

– Лет пять. Или минут.

– Посиди еще пять. А потом тебе нужно остыть.

Она протягивает ему стакан воды со льдом, поверх которого плавают листья мяты и ягоды. Он пьет его с благодарностью.

– В бане нужно много пить, чтобы не было обезвоживания, – поясняет девушка.

– Почему здесь так популярна баня? – спрашивает Алекс.

– Вот уж чего не знаю. Они одержимы. Говорят, в стране два миллиона бань. Для населения чуть более пяти миллионов.

– Зачем так много? Откуда так много?

– Бани есть у многих предприятий. И во многих частных домах. Некоторые жертвуют одной из спален ради бани.

– Ты издеваешься?

– Нисколько, – улыбается Ниам. – Я точно знаю. Лондон ведь похож на Дублин. Количество спален – это наше все. Но здесь люди любят иметь собственную сауну. Думаю, это во многом связано с тем, как финны реагируют на окружающих.

– И как же?

– Разговаривая с вами, финн-интроверт смотрит на свою обувь, а финн-экстраверт – на вашу. Им нравится одиночество. Они тихие. Застенчивые. Закрытые.

Алекс смотрит на голого мужчину.

– Голый в бане – это нормально, – ухмыляется Ниам. – Только мы, островитяне, отъявленные ханжи.

Ниам умолкает.

– Пора подышать и охладиться, – предлагает она.

Алекс помогает ей спуститься со скамейки, и они выходят из сауны. Несмотря на то что дверь выводит их прямо на улицу, мороз не сразу бьет по Алексу, настолько разогрето его тело.

– Пошли, – зовет Ниам.

Алекс следует за ней вниз по настилу и слишком поздно понимает, что она ведет его к озеру.

Они останавливаются в конце похожих на пирс мостков. Темно, но по периметру дорожки и проруби горят огни.

Алекс наблюдает, как Ниам, держась за веревку, спускается на несколько ступеней в воду, пока не погружается по шею.

Он хмурится. Непонятно, зачем Ниам его сюда привела, почему не подумала, какие ассоциации у него возникнут. Разве что вовсе не думала. В конце концов, для нее это просто место работы. Вероятно, она перестала видеть в этом что-то иное, помимо набора ежедневных задач.

– Ты должен это сделать, – говорит она, и ее губы дрожат. – Нырнуть и вынырнуть. Это обряд посвящения.

Она подбирается и передает ему веревку.

– Ступени скользкие ото льда, – говорит она. – Держись за веревку и не отпускай.

Он хватается за веревку и, не давая себе опомниться, опускается в ледяную воду.

Мгновенная боль. Чтобы продолжать и погрузиться в воду полностью, ему нужна вся сила воли. Дыхание, и без того уже неглубокое, начинает перехватывать, он уже задыхается.

Погрузившись по шею, Алекс больше не видит Ниам, да и ничего вокруг.

Это не просто пронизывающий холод.

Его голову наполняют мысли о Вики.

Вот. Вот что ощущала сестра. В свои последние мгновения в этом озере.

Алекс уходит под воду с головой.

Все звуки моментально исчезают, но так же внезапно в ушах возникает гул. Боль адская. Его накрывает паника. Алекс тянется, чтобы выбраться по веревке, и понимает, что та выскользнула у него из рук, а он даже не почувствовал.

Он открывает глаза, вода впивается в глазные яблоки, как осколки стекла. Вокруг ничего не видно, сплошная темнота.

Алекса охватывает кромешный ужас, который кажется бесконечным, пока его не хватают за руку и не вытаскивают на поверхность. По ходу нога задевает одну из ступенек; оказывается, он так и стоял на них, даже не осознавая этого, а просто потеряв всякое представление о том, где находится.

Он выныривает, кашляя и отплевываясь, сердце колотится как безумное. Ниам стоит на ступеньках, бледная как мел, все еще стискивая его руку.

– Почему ты это сделал? – Ее голос полон смятения. – Зачем?

Алекс не может ей ответить. У него слишком сильно стучат зубы.

Позже в баре, вытертая и одетая, Ниам протягивает ему какой-то горячий сок и несколько сладких печений и приказывает съесть.

– Я хотел на мгновение прочувствовать, каково было ей, – запоздало объясняет он. – И даже представить не мог, насколько потеряюсь в этой жуткой мгле.

– Прости. Я не подумала. Забыла…

– Это было ужасно, – продолжает Алекс.

Он не находит слов, ни единого существительного или глагола, чтобы описать, чтобы достоверно передать, как это происходило. Это был чистый, беспримесный ужас. Леденящий.

– Надеюсь, – говорит он, и его голос немного сбивается, – надеюсь, она уже была без сознания, когда оказалась в воде.

Ниам смотрит на барную стойку. По лицу катятся слезы. Она вытирает их резким жестом, заметив, что Алекс наблюдает за ней.

– Я не должна плакать перед тобой, – сердится девушка. – Просто всякий раз, как подумаю об этом… Так злюсь на Вики, что она умерла. В этом есть хоть какой-то смысл?

– Да, – отвечает Алекс.

– В самом деле?

– Я сам злюсь все время. Ничего не понимаю, мне тоскливо, и я зол.

– Алекс, я…

И умолкает. Он ждет. Девушка сглатывает, словно у нее комок в горле.

– Я кое-что скрыла от тебя, – говорит Ниам, уставившись на барную стойку.

– Все от меня что-то скрывают, – пожимает плечами Алекс.

– Это не очень относится к Вики, – говорит Ниам. – Но… может, и относится.

Ниам оглядывается вокруг. В баре еще несколько туристов, но из проводников никого, и на них, похоже, не обращают внимания. Тем не менее Ниам осторожничает.

Она украдкой смотрит на Алекса.

– Полиция не упоминала Миику Виртанена? – спрашивает девушка.

– Кого?

Ниам снова мнется.

– Может быть, все же не стоит ничего рассказывать. Послушай, поговори с полицией. Попроси их тебе рассказать.

– Ниам.

– Я… я просто думаю, что он может быть замешан.

– Кто он? Он здесь работает?

– Нет. Не здесь. Однако живет здесь. В Коппе.

Она смотрит на Алекса, лицо у нее немного испуганное.

– Не надо, чтобы люди думали, будто я создаю проблемы, – шепчет она. – Здесь моя работа. Я не хочу ее потерять. Это маленький городок, мы обычные проводники и просто должны улыбаться и делать свою работу. Но если ты ищешь виноватых…

– Кто такой Миика? Вики была с ним знакома?

– Понятия не имею, – говорит Ниам, еще тише. – Но о нем, наверное, знала. Все мы о нем знаем. Если полиция не берет его в расчет, тебе нужно поинтересоваться почему.

Коппе, 1998 год

Мать ставит тарелку с йоулуторту, которое Кайя принесла с собой, на кухонную стойку и благодарно улыбается. Кайя знает, что звездочки ее рождественского печенья так там и останутся, а гостям Карла предложит свое. Она хорошо учила Кайю, но все-таки недостаточно; стряпня Кайи ни в какое сравнение не идет со сладкой выпечкой матери.

– Напомни дать тебе мой новый рецепт глёга [12], – говорит Карла. – В Сочельник попробуете. Вам понравится еще больше, можешь мне поверить. Надо полагать, после ты пойдешь с нами на кладбище? Надо поставить новые свечи на могилу Муммо.

Кайя нерешительно кивает. В этом году она планирует почтить традицию с Миикой и пойти с ним на могилы его родителей, чтобы ему не пришлось идти одному. И уже запланировала особый ужин. Жаркое из свинины, запеченный картофель, морковная запеканка и пюре из брюквы. Она не придет к родителям в Сочельник, но сообщать им об этом пока не хочет.

– Итак, голубушка, – продолжает мать. – Расскажи, что у тебя новенького? Как дела в баре?

Она наливает Кайе кофе и придвигает стул к кухонному столу. Рядом с Кайей стоит тарелка с печеньем, но она не может заставить себя его съесть. Аппетит у нее дико скачет между желанием съесть все и абсолютной неспособностью воспринять даже мысль о еде, не говоря уже о самой еде.

Карла придвигает тарелку, и Кайя неохотно берет печенье. Откусывает уголком рта, дабы порадовать мать, и старается, чтоб не стошнило, когда на языке начинает ощущаться вкус.

– Да ничего особо новенького, – говорит Кайя, решив, что лучше говорить, чем есть. – Он занят приближающимся Рождеством. Похоже, в этом году туристов больше.

– Их год от года все больше, – замечает Карла. – А зарплату вам повысили? Если работы стало больше, так и денег вы должны получать больше, разве нет?

– Мне и так много платят, мам.

– Пф-ф-ф.

Карла наклоняется и убирает Кайе волосы с лица. Всю жизнь ей твердили, как они с матерью похожи. Старшие родичи, завидев Кайю, каждый раз притворяются, будто глазам своим не верят, а потом с преувеличенным удивлением восклицают: «О, это ты, а мы думали, твоя мама!» Порой Кайе даже страшно, что мама забывает: Кайя уже отдельная личность. Вечно с ней нянчится, советует, как следует поступать, что говорить, с кем общаться. Никогда не позволяла Кайе жить своим умом. Отродясь.

«Расскажи, что у тебя новенького» – это всегда такой подходец, уловка для последующего «а я тут же найду, в чем тебя поправить и наставить на путь истинный».

– Тебе нужно зарабатывать больше, чтобы начать откладывать, – советует Карла. Кайя вздыхает.

– Зачем мне откладывать, мама? В этом году Миика продал много мяса.

Мать задумчиво смотрит вдаль.

– Знаешь, а я всегда ненавидела оленей, – вдруг произносит она.

– Что? – Кайя чуть не захлебнулась от смеха.

– Эти большие глупые глаза и дурацкие рога. Никогда не понимала, почему мы просто не оставили всю эту дурь саамам. Нам они уже не нужны. Любое мясо можно купить в супермаркете, а последнюю пару хороших зимних сапог я приобрела в спортивном магазине.

– Мама!

Кайя удивленно качает головой. Скрытый расизм матери ее не удивляет. Едва начав что-то соображать, Кайя уже понимала: когда дело касается саамов и несаамов, есть мы и они. В Миике, например, течет саамская кровь. От дедушки. Это одна из причин, по которой родители никогда его не любили. И вспышка матери, скорее, связана именно с этим, а не с оленями. Ненавидеть оленей, честно говоря, в этих краях граничит с кощунством.

– А я считаю их глаза красивыми, – возражает Кайя, но мать уже пренебрежительно качает головой.

– В любом случае, – настаивает Карла, – нужно прикопить денег, понадобятся, когда уйдешь от него.

Кайя непонимающе смотрит на мать.

– Ой, да ладно, – хмыкает Карла. – Ты же собираешься уйти, разве не так? Никто тебя не осудит, Кайя. Мы все видели следы синяков, которые, как тебе кажется, ты умело прячешь.

– Мама, – шепчет Кайя. – Я не хочу об этом говорить.

– Я даже не могу поговорить о муже собственной дочери? – Мать с отвращением морщит нос. – Если ты со мной не можешь это обсудить, то с кем тогда, Кайя? Я знаю, что подруг у тебя нет. И не было никогда, а муж не позволяет тебе с кем-то общаться. Он, как только смог, затащил тебя на эту гору…

– У него умер отец. И нам пришлось самим заниматься фермой.

Карла открывает рот, чтобы заговорить, но Кайя берет ее за руку.

– Стало лучше, – говорит Кайя. – В самом деле. Он очень хорошо ко мне относится. Просто несколько раз терял самообладание. Он много работает и…

– Если мужчина ударил тебя один раз, Кайя, то ударит снова.

– По собственному опыту знаешь?

Кайя тут же сожалеет о своих словах. И опускает глаза. Они с матерью никогда не говорят о вспышках гнева отца. В любом случае теперь это случается редко. Сейчас, когда пенсия уже близко, на работе нет такого напряжения. Наверное, папа уже много лет не поднимал руку на маму.

Винит ли Кайя мать в своем извращенном представлении об отношениях между супругами? Какая из знакомых Кайе женщин осталась бы с мужем, получив от него первую зуботычину?

Но не все ведь так просто, правда же? Именно это Кайя себе и говорит. Может, она и выросла в девяностые, слушала поп-музыку и смотрела американские фильмы, но Коппе-то все еще маленький городок. Пустынное место. И выбор мужчин здесь невелик.

Мать, словно читая ее мысли, берет Кайю за руку.

– Делай как я говорю, а не как я поступаю, дитя, – говорит она. – Тебе не нужно повторять мою жизнь.

– Нет, – мягко возражает Кайя. – Здесь другое.

– Тогда почему ты похожа на смерть? Посмотри на свои щеки. Ни грамма румянца. Я знаю, Кайя, обычно ты витаешь в облаках, но иногда тебе приходится спускаться на землю и мириться с реальностью.

Кайя сглатывает. Она действительно выглядит изможденной. Сегодня она почти не ела, а прошлой ночью почему-то не могла уснуть. Бессонница на фоне утренней тошноты. Это истощает. Но матери она пока сказать не может.

В новом расписании Кайе слишком рано испытывать утреннюю тошноту.

– У меня просто насморк, мама, – говорит она. – Клянусь, Миика уже несколько месяцев не поднимал на меня руки.

Карла ей не верит.

Но кивает и улыбается.

Потому что Карла, как и Кайя, знает, что, когда женщина приняла решение, его уже не изменить.

Даже если это приведет ее к смерти.

Коппе, 2019 год

Патрик принес Агате и детям фрикадельки и черничный пирог. Он стоит над Агатой, пока она разогревает на плите соус для фрикаделек. Следит, чтобы она не сожгла его даже на этом смехотворно простом этапе, и одновременно велит детям накрыть на стол. Эмилия, Олави и Онни всегда выполняют распоряжения Патрика беспрекословно. Агату это не удивляет. Пусть он больше не начальник, но голос у него все еще начальственный.

– Я подумал, что вы, ребята, заслужили хоть один приличный домашний обед, а не очередной магазинный, невесть кем и где приготовленный, – говорит он.

– Ты же приносил на днях им пиццу, – кричит Агата, защищаясь.

– Да, в ночь угощений.

– А сегодня утром я кормила их вполне домашним завтраком.

– Мама, ты давала нам хлопья, – уточняет Эмилия.

– Но с деревенским молоком, – возражает Агата.

Патрик выпроваживает детей из кухни, предварительно подсунув Эмилии двадцатку. На ужин он не останется. У него романтическое свидание. Агата знает, что он обхаживает Сесилию, которая управляет рестораном в «Лодже» и в прошлом году овдовела. Сесилии сейчас за шестьдесят, но это все еще красивая крупная женщина. Много лет назад ее не раз выбирали королевой на празднике морошки, причем не только на местном, но и на общенациональном уровне. О чем Сесилия очень любит всем напоминать.

– Ну, – говорит Патрик, когда кухня пустеет. – Выкладывай.

Агата попросила его зайти сегодня вечером. Он понял: что-то случилось.

– Олави говорит, что видел Луку.

Патрик выпрямляется.

– Я думал, ты хочешь поговорить о Ласси.

Агата закатывает глаза.

– О господи, неужели он нажаловался тебе, что я задала ему несколько вопросов? Он когда-нибудь смирится с тем, что ты ушел на пенсию, а босс теперь я?

Патрик прислоняется к кухонной стойке, прислушиваясь, не идет ли кто из детей по коридору.

– Забудь ты про него. Удивительно, как ты сегодня смогла хоть на чем-то сосредоточиться.

– Работа-то никуда не денется.

– Вроде бы Луку никто не видел, во всяком случае, мне не сообщали, – размышляет Патрик, качая головой. – Ну, разве только кто-то из таких же пакостников по городу слонялся… Но ты в безопасности, помнишь? Что бы ни случилось.

– Я беспокоюсь не о себе, – говорит Агата. Она смотрит на кухонный стол и четыре прибора. Когда-то их было пять.

Теперь пятым наполнены ее кошмары.

– Если Лука вернется, я узнаю, – говорит Патрик.

– Спасибо тебе. За все.

– Тебе не за что меня благодарить.

Он помогает ей приготовить ужин, а затем уходит, ободряюще похлопав по плечу.

Вваливаются дети, и мальчики отвлекают Агату, начиная ссориться из-за того, кому досталось больше еды.

От такого простого обмена простыми эмоциями Агате становится немного лучше.

Она так долго умалчивала о Луке, о том, как было тяжело и как плохо ей удавалось справляться. Теперь Агата знает, что молчание – это сила. Патрик поможет, думает она. Патрик нас защитит. Да и весь город присоединится.

Дети уминают порцию фрикаделек, потом берут добавку, а Агата продолжает гонять по тарелке парочку мясных шариков, отковыряв всего несколько кусочков. Берет маленький ломтик пирога – все, что осталось после того, как на него набросились дети, – но не может съесть ни крошки. На самом деле она считает секунды, дожидаясь, когда дети разойдутся по своим комнатам, а она сможет налить себе большой бокал вина и попытаться расслабиться.

Свое желание Агата исполняет в полдевятого и плюхается в кресло в гостиной, положив дело Вики Эванс на колени. Двое полицейских, присланных из близлежащего города Селланиеми, весь день помогали с опросами в городе, и теперь Агата изучает полученные показания.

Объехать сам город, даже стучась в каждую дверь, куда легче, чем его окрестности, где от одного дома до другого можно добираться целый час.

Агата закутывается в одеяло и, потягивая белое вино, читает отпечатанные опросные листы. Пока все совпадает с заявлениями, сделанными при исчезновении Вики. Пока никаких противоречий. Гарри, управляющий в «Лодже», последним видел Вики, когда она отправилась к себе в домик с Брайсом Адамсом в тот вечер, когда пропала. Но еще до этого многие в баре у Эллиота видели ее с Брайсом и другими американскими туристами. Все казались веселыми и счастливыми. Не было ни споров, ни явной угрозы.

Агата переключается на заявление, отправленное по электронной почте из Штатов пару часов назад. Брайс Адамс подтверждает, что ушел с Вики, но отрицает, что у них был секс.

Агата просматривает стенограмму его допроса.

«Вики показалась мне милой девушкой, готовой посмеяться и пофлиртовать, но, может, она просто вела себя чуть раскованнее, чем была на самом деле? Наверное, хотела, чтоб ее считали крутой тусовщицей, но на самом деле я ей не так уж и нравился. Конечно, признаться честно, она меня продинамила. Я думал, мы идем туда… ну, сами понимаете. Что будет секс. Думаю, Вики сначала тоже этого хотела, но потом переиграла. Я не разозлился. Большинство парней наверняка бы рвали и метали, но меня мама хорошо воспитала, и в школе, и в колледже учили: раз девушка передумала, значит, передумала. Я даже дал себе зарок. Нет – так и нет. Мы немного выпили, и я ушел. Больше я ее не видел, но, когда уходил, она была очень даже жива».

Друзья подтвердили, что Брайс вернулся к ним в бар «Лоджа» в одиннадцать часов вечера. Кто-то еще съязвил, что он, дескать, больно быстро управился с такой штучкой, как Вики.

Агата хмурится. С одной стороны, трудно представить себе молодого парня, который спокойно воспримет, когда девушка позовет его к себе домой, а потом заявит, что не хочет секса. С другой стороны, если он зашел к ней в домик в полдесятого вечера и к одиннадцати уже вернулся в бар, хватило бы этих полутора часов, чтобы попытаться заняться с ней сексом, получить отказ, прийти в ярость, напасть на нее и сбросить в озеро? А потом вернуться, сложить и куда-то деть все ее вещи, снова пойти в бар и вести себя там дальше как ни в чем не бывало?

В домик, снятый на двоих с приятелем, он вернулся около часа ночи. Возможно – только возможно – подождал, пока приятель уснет, и только после этого вернулся в домик Вики. Однако в этой гипотезе слишком много «возможно» и «а что, если».

Агата качает головой. Достает полный медицинский отчет, который Венла отправила по электронной почте и который лишь подтверждает то, что уже известно им обеим.

Никаких признаков сексуального насилия. Возможно, перед смертью у нее был секс по обоюдному согласию, но точно это сказать невозможно. Если бы Брайс разъярился оттого, что Вики отказалась заняться с ним сексом, то, скорее, изнасиловал бы ее, нежели убил.

Агата делает еще один глоток вина, и тут раздается громкий стук во входную дверь.

Она так резко подпрыгивает, что бокал стукает ей по зубам и несколько капель проливается на бумаги Вики.

Агата встает, сердце готово выскочить из груди.

Не раздумывая, она идет к запертому сейфу под лестницей и достает оружие, потом направляется к двери, как раз в тот момент, когда стук повторяется.

Она воспользуется пистолетом, если понадобится, говорит женщина себе. Если встанет выбор между Лукой и детьми, она им воспользуется.

Через щель в двери Агата видит Алекса Эванса.

Распахивает дверь и пристально смотрит на него.

Должно быть, на ее лице отразилось раздражение, потому что Алекс отшатывается. И тут она понимает почему. Ее табельное оружие направлено на него.

Агата опускает руку.

– Значит, в этих краях не так много преступности? – произносит Алекс, и Агата почти готова рассмеяться. Отчасти от облегчения, что он не тот, кого она так боялась увидеть, но и от выражения его лица тоже.

– Я могу прийти в другой раз, – извиняется он. – Простите. Мне не следовало приходить к вам домой. Снова.

– Почему не следовало? – возражает Агата. – Просто сейчас уже поздний вечер. Надо было всего лишь заранее позвонить.

Она отступает в сторону и кивает, приглашая Алекса войти.

Они сидят на полукрытой террасе в задней части дома. Агата затопила печь и дала Алексу одеяло прикрыть колени, потому что перспектива сидеть даже наполовину на открытом воздухе, похоже, его пугает. Перед ним тоже стоит бокал вина.

Он смотрит в небо. Ночь безоблачна, звезд мириады.

– Как же красиво, – восхищается Алекс. – В городах покрупнее такого не увидишь. А в Йоркшире и подавно. Слишком сильное световое загрязнение.

– Возможно, тебе повезет, – говорит Агата. – Сегодня вечером может быть полярное сияние.

Она потягивает вино. Оно помогает ей расслабиться, и Агата напоминает себе, что выпивает ничуть не больше количества, которое можно считать совершенно нормальным для взрослой женщины.

Она не зависит от алкоголя. Ей это просто нравится.

Она не Лука.

– Есть какие-нибудь новости о маме? – спрашивает Агата.

– Она все еще в искусственной коме, – отвечает Алекс. – Врачи думают, с ней все будет в порядке.

– А как отец справляется?

– Думаю, как обычно. Советует врачам, как им выполнять свою работу, и знает все лучше других.

– Он работает?

– Сейчас почтальон, но в свое время был профсоюзным лидером. Когда он произносил речь, боже святый, казалось, земля дрожит. Нынче он уже не так часто это делает. Передал бразды правления.

– Состарился?

– Скорее, устал. Слишком много лет при правлении правых партий. Мама заставила его уйти на пенсию. Она думала… – Алекс фыркает. – Она боялась, как бы профсоюзная деятельность не закончилась для него сердечным приступом.

Агата оценила иронию. Она надеется, что его мама поправится. Было бы слишком потерять сразу двух самых близких женщин.

– Почтальон, значит, – говорит она. – Но ты не пошел по его стопам.

– Нет.

Здесь что-то кроется, думает Агата. Что-то между отцом и сыном. Какая-то рана, еще не зажившая.

– Я хотел зарабатывать деньги, – пожимает плечами Алекс.

Агата изучает его.

– Не думаю, что дело только в деньгах, – сомневается она. – Может, тебе просто нравится твоя работа?

– Не знаю, – хмурится Алекс. – Честно говоря, и сам не понимаю, как оказался в этой фирме. – Он колеблется. – Полагаю, просто был польщен, что очень важные люди, занимавшиеся очень важными делами, позвали меня к себе. Они увидели во мне что-то, чего я, похоже, и сам в себе не видел. Они были готовы дать мне шанс, когда… А, ладно. Что есть, то есть.

Что есть, то есть. Агате нравится это выражение. Пожалуй, стоит его позаимствовать. И воспользоваться им, когда кто-нибудь из города придет жаловаться на соседей. Что есть, то есть. От меня-то вы что хотите?

– А ты? – спрашивает Алекс. – Твои родители? Они тоже были полицейскими?

– Они умерли, – говорит Агата, пристально глядя в бокал с вином. – Так о чем ты хотел поговорить сегодня вечером?

Алекс несколько секунд молчит, похоже, этот отвлекающий маневр его отпугнул. Агата задерживает дыхание. Она не станет говорить о себе.

Она никогда этого не делает. Ей есть что скрывать.

– Миика, – только и произносит Алекс.

Агата выдыхает.

– Миика, – шепчет она. – Миика Виртанен. Кто тебе о нем рассказал?

– Это так важно?

– Важно, что именно тебе сообщили. Сколько ужасов нарассказали. Поведали достаточно точно или, как обычно, приукрасили местным колоритом. Я слышала рассказы, будто у него есть клыки и он появляется только в полнолуние. Одни говорят, что он пьет кровь молодых девственниц. Другие – что он грязный извращенец. А третьи убеждены, что он просто чудаковатый оленевод с горы.

Алекс смотрит на нее во все глаза. Агата делает глоток вина.

– А, – говорит она. – Понятно, просто посоветовали спросить о нем. Значит, это был кто-то из работников «Лоджа». Разумеется, по их мнению, в этой истории замешан местный злодей. Потому что им страшно подумать, что убийца – кто-то из них.

Алекс молчит.

Агата вздыхает. Смотрит на звезды.

– Миика – наша городская легенда, – говорит она через минуту-две. – Он действительно существует, не пойми неправильно. Однако вокруг его имени наросло множество таких вот историй. Слухов.

– Значит, он живет здесь? В городе?

– Он живет на горе. Один.

– Почему же о нем говорят?

Агата поворачивается и смотрит на Алекса.

– У него пропала жена.

– Как это пропала? Не ушла, не бросила его, а просто исчезла?

– Да, именно исчезла. Двадцать один год назад. Ее искали, но так и не нашли.

– А почему же тогда его считают чудовищем? – спрашивает Алекс, и по его тону Агата понимает, что он уже догадался.

– Все считают, что он ее убил, – говорит Агата.

– В самом деле?

– Откуда нам знать? Ее тело так и не нашли. Доказательств не было.

– И он по-прежнему живет здесь? При всех этих подозрениях?

– Конечно. Говорит, что ему нечего доказывать. Нечего скрывать. Но спускается с горы только по делам. И ни с кем здесь компанию не водит.

– Почему же тогда предполагают, что он ее убил?

– Он странный, – вздыхает Агата. – Что само по себе ничего еще не значит. Откуда нам знать – может, с его женой случился несчастный случай, может, она упала в овраг, и ее так и не нашли. А может, она счастливо живет в Хельсинки под другим именем. Мы не знаем.

– Почему же тогда мне о нем сказали? – недоумевает Алекс. – Если это случилось много лет назад, с чего они взяли, будто он имеет какое-то отношение к Вики?

Агата снова смотрит вверх. Видно, как начинается… небо постепенно приходит в движение. Она чувствует запах, слышит потрескивание.

– Потому что… за эти годы здесь кое-что случилось.

– Что именно?

Агата не отвечает. Молча указывает на небо. В воздухе слышен треск.

Первым появляется зеленый цвет. Сначала вытягивается в линию и мерцает. Потом быстро разгорается и начинает сминаться в складки, наподобие штор. Сегодня сияние будет сильным.

Агата видит, как расширяются у Алекса глаза.

– Да, это происходит медленно, – замечает она. – Тебя же это, наверное, удивляет. Но по телевизору показывают ускоренную версию. На самом деле сияние продолжается часами, очень долго. Всю ночь.

Алекс не отвечает. У него перехватило дыхание. В первый раз так всегда бывает.

Они смотрят, как по зелени начинают расползаться голубые волны.

Цвета образуют великолепный калейдоскоп, длинные полосы пульсируют на фоне холодного ночного неба.

– Это… – Алекс силится подобрать подходящие слова. – Никогда не видел ничего подобного.

– Тебе повезло, вечер сегодня ясный, – шепчет Агата. – Я слышала, некоторые туристы даже нанимают вертолет, чтобы увидеть сияние, если небо закрыто облаками.

Оба смотрят пару минут.

– Как звали его жену? – спрашивает Алекс, нарушая молчание. – Того парня, Миики.

– Кайя, – отвечает Агата.

Алекс кивает, не сводя глаз с полярного сияния.

– А что плохого произошло здесь за эти годы?

– Мне, пожалуй, не стоит об этом рассказывать.

– Да почему же?

– Я начальник полиции, а ты – иностранный гражданин.

– Но ты же не хочешь, чтобы тебе в затылок дышала английская полиция, – замечает Алекс. – Потому-то так и любезна со мной.

Агата пристально смотрит на него. Проницательный, паршивец, в этом ему не откажешь.

Агата сопит.

– Ладно, все равно в городе все разболтают, только в гораздо более непотребном варианте, – вздыхает она.

– И, пожалуй, лучше, если ты расскажешь в той сдержанной профессиональной манере, которая тебе так свойственна.

Агата почти улыбается. Затем серьезнеет. Ей пока не хочется подливать масла в огонь.

– Так что это было? – подсказывает Алекс.

Хорошо, думает Агата. Будем бросать кости и посмотрим, как они лягут.

– Кайя не последняя пропала без вести, – говорит она.

Следом за Агатой Алекс через дверь на кухне спускается в подвал. Темно. Агата сказала, что на лестнице свет не включается, но внизу есть и она на ощупь найдет выключатель.

– Ты открыла мне дверь с пистолетом, – замечает Алекс. – И эти пропавшие женщины… Есть связь?

– Что? А. Боже, конечно, нет. Это совершенно по другому поводу. Просто… – Она не заканчивает.

По какому же, удивляется Алекс.

Женщина велит ему подождать на нижней ступеньке, а затем на ощупь пробирается на середину комнаты. Он слышит щелчок; подвал заливает свет, и становится видно, что она стоит посреди комнаты и держит шнурок лампы.

А потом он видит стену. С фотографиями, проведенными маркером линиями, нитками и картами.

Это версия фэбээровской доски расследования в исполнении Агаты.

– Не хочу, чтобы дети видели некоторые фото из моих дел, – поясняет Агата. – Поэтому держу их здесь, а дверь запираю.

– Имеет смысл.

Алекс подходит к стене. Вверху написаны три имени, а внизу в треугольниках изложена информация об их исчезновении.

Алекс просматривает даты.

– Нераскрытые, – говорит он.

– Да, висяки, – соглашается Агата. – Материалов мало, в участке тоненькие папочки лежат в ящике стола. Но эту доску я повесила, когда стала начальницей в Коппе. Это просто напоминание, потому что уже много лет у меня на них совершенно нет времени. Иногда гуглю их имена, чтобы посмотреть, не всплывет ли что-нибудь. И каждый раз задумываюсь, когда где-нибудь в Финляндии находят очередное тело. По каждому из них проводились надлежащие расследования, но… ничего.

Она умолкает.

– Алекс, все эти женщины пропали совсем при иных обстоятельствах, чем твоя сестра. Тело Вики хотя бы нашли. Эти женщины просто исчезли с лица земли.

– Так, наверное, просто повезло? – говорит Алекс. – Ее тело всплыло, а другие нет.

– Отчасти да, но удача и то, что ее тело не пострадало. Я говорила тебе, какое Инари огромное. Если нужно, чтобы человек исчез, его достаточно основательно притопить посередине озера с хорошим грузом, и мы этого человека, скорее всего, никогда больше не увидим. Тот, кто убил твою сестру, совершил ошибку дилетанта. И я уверена, Алекс, что если он допустил одну ошибку, то были и другие. Думаю, именно так я и поймаю ее убийцу.

Алекс обдумывает ее слова.

– Полагаешь, с теми тремя так и произошло? – спрашивает он. – Что их хорошенько притопили в озере?

Алекс снова смотрит на имена. Затем изучает фотографии. Три женщины разного возраста, возможно, даже разных национальностей, настолько они непохожи друг на друга. Он указывает на первую. Кайя Виртанен.

– Двадцать два года, – говорит Агата. – Последний раз ее видели на работе в местном баре, хотя муж, печально известный Миика, всегда утверждал, что вечером она, как обычно, вернулась домой и снова отправилась на работу в город на следующее утро, и именно тогда он видел ее в последний раз. Это был 1998 год.

Агата начинает постукивать пальцем по подбородку, глядя на фотографию.

– Когда мой прежний босс Патрик, а начальником полиции тогда был он, начал подозревать, что с ней что-то случилось, местные уже шептались, будто Миика с ней покончил. Но ходили и другие слухи. Якобы ею заинтересовался какой-то иностранный бизнесмен; кто-то слышал, как он сказал, что собирается, по его словам, «трахнуть ее». Кто-то видел, как она отталкивала его. Я навела справки: несколько лет назад в Штатах его обвиняли в сексуальном насилии. Ходили слухи, что у Кайи был любовник. Двое горожан сказали, что видели, как ее машина уезжала поздно ночью, когда бар был уже давно закрыт.

– Его нашли?

– Нет. Но, романы хдесь, знаешь ли, тоже случаются. Маленький городок, длинные ночи, населения мало. Выбор парней и девушек невелик. Найдя себе какую-никакую пару, люди сначала успокаиваются, а потом начинают искать новизны. Кайя вышла замуж очень молодой. Тоже проблема.

Алекс смотрит на Агату. И задается вопросом, было ли это проблемой для нее, не потому ли она воспитывает троих детей одна.

Агата указывает на следующую фотографию.

– Мэри Розенберг, двадцать девять лет. Канадка. Пропала без вести в 2007 году. Жила у моей подруги Бекки. Точнее, у ее матери. Хенни держит нечто вроде эксклюзивного отеля, немного вверх по озеру. Для частных мероприятий. Канадцем был отец Мэри, а мать – финкой. Мэри нравилось проводить зиму здесь. Ходили слухи, что уже в подростковом возрасте ее отобрали в олимпийскую сборную по лыжным гонкам, но она попала в аварию и повредила спину. А сюда приезжала покататься на лыжах ради удовольствия и дать несколько уроков желающим. В тот день она отправилась бегать на лыжах и не вернулась. Бекки и Хенни забеспокоились сразу. Затем заволновался ее жених в Монреале, потому что она не отвечала на звонки, и прилетел. Ее одежда и вещи остались здесь, но ее самой не было. Обыскивали все вокруг.

Последнее фото.

– Хильда Пайккала, тридцать шесть лет, жила в соседнем городе. 2014 год. Соседи видели, как она шла по дороге из города с сумкой за спиной. В соседней деревне у нее были друзья. К тому времени я уже вернулась из Рованиеми и работала здесь. Сначала мы предположили, что с ней что-то случилось по дороге. Осмотрели все дороги и окружающие леса. Но когда ее тело не нашли, возник вопрос, а не предложил ли кто-нибудь ее подвезти. Через несколько часов после ее исчезновения на той дороге видели машину, где сидела парочка, и они вроде бы спорили. Эта парочка так о себе и не заявила, поэтому возникли подозрения. Возможно, это были просто туристы, которые спорили из-за того, что свернули не туда.

– Но ты считаешь, что ее кто-то подобрал на дороге и убил?

Агата пожимает плечами.

– Три женщины, тела так и не найдены, – говорит Алекс.

– И мы не знаем, произошли с ними несчастные случаи или что-то иное.

– А сейчас Вики.

– Как я уже сказала, это не то же самое.

– Только потому, что ее тело нашли.

– А еще потому, что ее домик опустошили, Алекс. Эти женщины исчезли, а их жилище осталось нетронутым, как «Мария Селеста». Хильда взяла с собой лишь небольшую сумку, содержимого которой хватило бы на несколько дней с друзьями. На Мэри была только спортивная одежда. У Кайи были сумка и кошелек.

– Возможно, раньше задавали слишком много вопросов, – замечает Алекс. – Возможно, на этот раз убийца надеялся, что, увидев пустую комнату, просто решат, что она уехала. И ведь почти получилось, правда? Может, этот парень, Миика, десятилетиями сбивал людей с толку. Привык, что ему все сходит с рук, вот и сработал с Вики топорно, не навесил на нее хороший груз. Может такое быть? Разве серийные убийцы не рискуют все больше и больше? Разве не так считают эксперты?

– Алекс, если бы Миика хотел убить свою жену и как следует замести следы, то мог бы избавиться от всех вещей Кайи, а затем сказать, что она его бросила. По мнению родни, она была несчастлива с ним, но, как сказала Патрику ее мать, сама Кайя отказывалась признавать, что несчастна. Так что это выглядело бы вполне логично: ей было стыдно кому-нибудь об этом рассказать, и она просто ушла. Но Миика повел себя иначе. Он сообщил, что она пропала, и настаивал на розыске. Да, серийные убийцы часто стараются привлечь к себе внимание, но обычно начинают анонимно. Они не вмешиваются в дознание. Кстати, именно так считают эксперты.

– Так почему же в таком случае местные решили, будто это он ее убил? Он странный, ладно. Но думать о нем как о серийном убийце?

Агата втягивает щеки.

– Они знали, что Миика способен на насилие.

Алекс ощетинивается.

– Он всегда был тихим и нелюдимым, – продолжает Агата. – Мало с кем общался, но пару раз дрался в городе, и у Кайи порой видели синяки. Этого было достаточно, чтобы Патрик притащил его в участок и как следует на него надавил. Но Патрик же и первым признал, что Миика ни в чем не виноват.

– Почему, если Кайю так и не нашли?

Агата качает головой.

– Если бы ты знал Патрика… Я доверяю его мнению.

Алекс испускает глубокий, беспокойный вздох.

– А тебе не кажется, что смерть моей сестры станет одним из этих висяков? Еще одним именем на доске?

Агата отвечает не сразу. Алекс поворачивается и смотрит на нее.

– Так как?

– Я никогда не обещаю с абсолютной уверенностью, что раскрою дело, – говорит она. – Посмотри на их фотографии. Думаешь, зачем эта доска нужна мне? Родители Кайи раз в год звонят и просят отчет о проделанной работе. Они переехали в Рованиеми – не могли дальше жить здесь с мыслью, что человек, который, по их мнению, убил их дочь, все еще здесь, все еще на свободе.

Агата закусывает губу.

– Жених Мэри Розенберг женился на другой и время от времени в электронных письмах интересуется, нет ли новостей, – продолжает она. – И я сама думаю о Хильде каждый раз, когда прохожу мимо кафе, где она работала. То же самое и с Патриком, но гораздо хуже. Этими делами занимался он. Никто не помнит все его раскрытые дела, всех, кому он помог. Зато помнят неудачи. Людям сложно разобраться, что к чему, вот они и делают выводы, доступные их пониманию и логике. Миика Виртанен поколачивал жену. Его жена пропала. Скорее всего, Миика ее и убил. О, еще кто-то пропал. Скорее всего, опять дело рук Миики.

– Но ты ведь тоже местная, – недоумевает Алекс. – Почему же ты так не считаешь?

– Серийные убийцы действуют по шаблону, – начинает объяснять Агата. – 1998‐й, 2007‐й, 2014‐й. А теперь 2019‐й. Перерывы между преступлениями слишком продолжительные и неравные. И ничего не значат. Большинство серийных убийц поначалу могут действовать с некоторой периодичностью, но со временем, когда возбуждение нарастает, они теряют способность сдерживаться и начинают действовать хаотично. И жертв обычно подыскивают схожего типа. А у этих женщин не было ничего общего. Они были разного возраста, совершенно разной наружности. И связывает их лишь то, что все они пропали в подведомственном мне округе. Но в соседнем округе несколько лет назад пропали двое парней, и их тоже так и не нашли. Это альпинисты, поэтому все предполагают, что они свалились где-то в труднодоступном месте, а тела сгинули. К тому же мужчины, так что вряд ли здесь кто-то замешан, верно?

За год до этого пропала пожилая дама. Сказала родным, что идет в магазин, и все. Но когда речь о женщинах определенного возраста, люди приходят к менее зловещим выводам. Замерзла, заблудилась, потеряла ориентацию и упала в яму. Кому надо похищать старуху, верно?

Алекс несколько мгновений молчит. Смотрит на доску.

– Значит, закономерности нет, – говорит он. – А вдруг есть и еще пропавшие, просто о них никто не знает?

– Городок у нас небольшой, и народу живет немного, – отвечает Агата. – Мы бы знали, если бы пропавших было больше. А особенно если бы пропадали туристы. Вряд ли эти женщины как-то связаны с твоей сестрой.

– Тогда зачем вообще мне о них рассказывать?

Алекс раздосадован. Он, конечно, видит смысл в словах Агаты, но все же…

– Затем, что про Миики тебе уже нашептали, а теперь, – продолжает Агата, – с удовольствием поведают и обо всех его «жертвах». И я хочу хоть что-то разъяснить, чтобы ты понял: полицейские здесь вовсе не малосведущие дураки. Миику Виртанена с твоей сестрой не связывает абсолютно ничего.

– А ты его допрашивала? – уточняет Алекс.

Агата отворачивается. Он ждет ответа.

– У меня нет оснований, – говорит женщина.

Ее ответ категоричен, но Алексу все равно что-то слышится.

Неуверенность.

Возможно, Агата и не думает, что в Коппе орудует серийный убийца, но и не уверена, что это не так.

– Ты не уверена, – утверждает Алекс и смотрит ей прямо в глаза. – Ты не уверена, что здесь не происходит что-то более зловещее. Эта доска у тебя в подвале столько лет. Наверняка ведь есть и другие висяки. Но здесь только эти лица. Вместе. И ты собрала их вместе не просто так.

Агата начинает качать головой, но потом останавливается и снова смотрит на доску. Алекс видит, как по ее горлу проходит волна, когда она сглатывает.

– Ничто здесь не указывает на серийного убийцу, – тихо произносит Агата. – И я не пытаюсь его поймать. Но за эти годы усвоила самую важную вещь: уверенность в чем-то еще не делает мою мысль правильной. Я могу ошибаться.

Алекс видит, что ей нелегко далось это признание.

Оглядывается на доску.

– У сестры был второй почтовый ящик, – признается он.

Агата поворачивается к нему лицом.

Алекс не смотрит на нее.

– Может, она пыталась послать мне сообщение. Почему она так старалась связаться со мной перед смертью? А если знала, что ей грозит опасность?

Коппе, 1998 год

В баре появилось разнообразное американское пиво, и теперь Кайя изо всех сил пытается найти сорт, который хотят мужчины за стойкой.

Сегодня здесь шумно. Вернулись бизнесмены из Хельсинки, а с ними и американцы, любители темного «Сэм Адамс». Кайя весь вечер ловила отрывки их разговора, пока носила им пиво и подавала куриные крылышки и гарниры. Один заговорил с ней о картошке фри, сказав ей, что никогда не пробовал ничего вкуснее. Она начала было объяснять, что саамская картошка лучшая в мире благодаря полярному дню, но потом поняла, что ему не поговорить с ней хочется, а просто поглазеть на ее грудь.

Мужчины обсуждают новый отель на склоне горы. Идея состоит в том, чтобы поставить его прямо на горнолыжных склонах и построить подвесную канатную дорогу к отелю из города. Один из хельсинских бизнесменов заметил, что придется как-то задобрить местный совет: для застройки нужно срубить много деревьев. Но древесину можно использовать весьма рачительно: он произносит «рачительно» так, словно это самое употребительное слово в английском словаре. Кроме того, его друг может связаться с советом и разузнать, нельзя ли запустить рудник в этом районе. Все знают, что гора богата полезными ископаемыми. Когда дело дойдет до дебатов в совете, политикам придется выбирать между корыстью и… ну, разбитым корытом.

Они, верно, думают, что Кайя плохо знает английский и вряд ли поймет, о чем они говорят, но она прекрасно понимает.

Однако слишком счастлива, чтобы размышлять об этом.

Дома последние несколько недель все пошло на лад. Миика не так много пил. Кайя не знает, сам он так решил или это потому, что на ферме сейчас полно работы. Несколько местных ресторанов сделали хороший заказ на мясо, и этой зимой они, похоже, прилично заработают. Миика опять говорит о расширении стада. Он по-прежнему разделывает туши сам, но подумывает на выходных пригласить в помощь парочку саамов.

Впервые за долгое время Кайя видела его таким спокойным и еще больше убедилась, что его грубость была результатом стресса. Стоит простить его за это.

На прошлой неделе Миика поехал в Рованиеми и вернулся домой с новым шарфом и шапочкой для нее, очень элегантными, из красивой красной шерсти. До Рождества осталось еще две недели, и он мог бы придержать подарки, но отдал их ей.

Да и телом ее муж наслаждался. Не так, как подростком: ничего не умел, лишь грубо возился, и не так, как после свадьбы, когда она часто чувствовала себя просто куском мяса.

А теперь Кайя именно что отдается ему, и он это замечает. И ему это нравится.

Она начала меняться, ощущает себя более налитой, более «фигуристой», что ли. Ребенок внутри растет, но она старается об этом не думать.

Эту новость она сообщит Миике, только когда придет время. Одежда начинает уже понемногу натягиваться то тут, то там, но какое-то время это, пожалуй, еще удастся скрывать. В юбки-то она влезает легко, а вот блузки придется расширять, наверное, в ближайшее время.

Отмывая барную стойку, Кайя напевает мелодию, которая звучит по радио.

Вернулся один из американцев, тот, который все пялился на ее декольте. Ей не нравится этот парень. У него какое-то волчье выражение лица. И взгляд такой пристально-голодный, что ей кажется, будь у него хоть малейшая возможность, он бы ее съел. Многие из них, из этих бизнесменов, становятся здесь такими. Думают, могут приезжать сюда, в глубокую провинцию, и забирать, что хотят. Земельные участки. Бизнес. Местных женщин.

Кайя наливает ему заказанную выпивку, и их пальцы соприкасаются, когда она ставит стакан на стойку. От парня ее неприятно прошибает током. Женщина понимает, что на них все смотрят. Его друзья, другие завсегдатаи бара. Следят, как она отреагирует, подфартит ли парню или его пошлют куда подальше.

Кайя тянется, чтобы поставить бутылку виски обратно на полку, и слышит вопрос.

– Во сколько ты заканчиваешь? – спрашивает парень.

Блузка выскальзывает из юбки, и Кайя понимает, что светит обнаженной талией. Она краснеет и торопливо заправляет блузку обратно.

– Зачем вам это знать? – говорит она.

– Я мог бы подвезти тебя домой.

– Для этого у меня есть муж, – отказывается Кайя, и это правда: Миика приедет за ней. На прошлой неделе машина у нее заглохла, и теперь, пока ее не починят, Миика возит жену на работу. Можно было бы взять снегоход, но Кайя сказала Миике, что плохо себя чувствует. А вот чего она ему не сказала, так это того, что опасается, как бы все эти прыжки на снегоходе не повредили ребенку.

В любом случае полезно, что Миика ее возит. Появление Миики в баре, когда Кайя работает, помогает держать бывшего любовника в узде. Она этому рада. И старается в упор его не видеть, как будто никаких отношений и не было.

– Не может быть, ты слишком молода, чтобы быть замужем, – не верит американец. Он все еще пялится на ее голое тело, мелькающее между пуговицами на блузке. Под его взглядом Кайе все сильнее становится не по себе. Она чувствует себя оленем, которого покупатели, приезжая на ферму, осматривают, проверяя густоту меха, прочность рогов. Этот тип сцапал бы ее прямо сейчас, если бы мог, а из подслушанного разговора Кайя знает, что группа будет в Коппе еще две недели. Значит, этот липучка будет торчать в баре каждый вечер. Хоть бы напарница скорее вернулась с перерыва и сменила ее за стойкой. А Кайя спряталась бы на какое-то время, придумать что-нибудь в оправдание.

– Позволь тебя угостить, – предлагает между тем парень. – Мы могли бы немного повеселиться, а? Самую малость. Совершенно невинно.

– Нет, спасибо, – резко говорит она.

Ее внимание привлекает какое-то движение. Кайя смотрит в угол бара, у двери, и видит там мужа. Должно быть, он прибыл несколько минут назад и наблюдает за американцем. Ей неважно, что он подумает. Женщина понимает, что Миика видит, как незнакомец ей неприятен. Лицо у нее раскраснелось, а язык тела свидетельствует, что она изо всех сил старается отвадить противного приставалу.

Муж направляется к стойке, и Кайя подходит к нему с улыбкой благодарности и облегчения на лице.

– Ты сегодня пораньше, – радуется она.

– Подумал, может, твой босс тебя отпустит, – говорит он и косится на американца, который крадется обратно к своему столу, а улыбка Кайи становится шире.

– Ты сказала ему, что плохо себя чувствуешь? – спрашивает Миика.

Кайя пожимает плечами. Последние дни она чувствует себя измотанной. Полностью и совершенно. Лицо бледное, веки припухли, но каждый вечер она все же выходит на работу, даже подменяла других девушек, у которых не столь серьезные проблемы, вроде похмелья. Конечно, боссу Кайя ничего не сказала. Не может.

– Народу слишком много, – говорит она. – Но скоро мы закрываемся. Садись здесь, в баре, а я принесу тебе кофе.

Миика садится на табурет. Смотрит на стол бизнесменов. Кайя снова улыбается. Миика огромен, великан, особенно по сравнению с этими городскими оболтусами-белоручками. Последнее время Кайя все чаще напоминает себе, что Миика был самым сильным парнем в классе и как ей прежде нравилось ощущение, что никто не посмеет к ней лезть, когда он рядом. Одно время она, правда, начала бояться его силы, но больше не боится.

Кайе нравится эта собственническая сторона Миики. Она чувствует себя защищенной. Желанной.

Женщина ходит за барной стойкой, чувствуя, что муж на нее смотрит, и наслаждаясь каждым моментом.

Может быть, сегодня вечером, думает она. Скажу ему, что ношу его ребенка.

Коппе, 2019 год

От Агаты Алекс уходит такой взведенный, что решает не идти к себе. Закатывается в один из городских баров, садится за стойку и заказывает «Олд фешенд» [13]. Оглядывается, гадая, не тот ли это бар, в котором работала Кайя.

Он дал Агате второй почтовый ящик Вики. Но не сказал, что угадал пароль от этого ящика. Алекс хочет сначала сам проверить, нет ли там писем, которые Вики предназначала только ему.

Но этот чертов адрес.

Его всегда забавляло, как Вики, приезжая на каникулы в родительский дом, умудрялась вновь превращаться в маленькую девочку.

Родители вовсе не были наивными и прекрасно понимали, что их дочь несколько распущенна. Они видели фотографии на ее странице в Фейсбуке. Все эти пенные вечеринки на Ибице. Купание голышом в Португалии. Они знали, что Вики и в ночных клубах работала, и аниматором в отелях, и у нее было много парней. Она отнюдь не была невинной. Однако родители не представляли, насколько беспутным было их любимое дитятко.

А вот Алекс представлял. Он знал все о тех шести месяцах, когда она заработала много денег.

VoluptuousVicky@poledancers.com [14]

Такой адрес взяла себе Вики, когда работала в клубе экзотических танцев в Марбелье. Стриптиз-клубе, говоря попросту.

Вики совершенно не стеснялась своего занятия. Алекс понимал, что и ему не следовало бы, поскольку другой-то сестры у него не было. Но, по правде говоря, все же стыдился. Его огорчало, что сестра взялась за подобную работу. И она это знала и потому всегда писала именно с этого адреса, провоцируя на резкую реакцию. Тем самым по-своему намекая, что в таких ее поступках виноват он. Это была Вики в худшем проявлении. Значит, не одолжишь мне денег? Ладно, я и сама заработаю.

Когда прошлым летом она заявила, что может оплатить свою половину подарка на годовщину родителей, он предположил самое худшее.

Потому-то и «забанил» ее. Со злости. Ему надоело, что с него постоянно тянут деньги на порочный образ жизни, а стоит отказать, начинают эмоционально шантажировать.

Алекс вздыхает и оглядывается.

В углу он замечает управляющего Гарри. Гарри явно тоже его видит, но не показывает виду, а, наоборот, отворачивается к мужчине постарше в дорогой рубашке и с жиденькой козлиной бородкой. Незнакомец смотрит на Алекса со странным выражением лица. Как будто знает что-то, чего не знает Алекс.

Пожилой мужчина с густой каштановой шевелюрой выходит из-за стойки и присоединяется к Гарри и незнакомцу. Он сдает карты из колоды и при этом тоже поглядывает на Алекса.

Сердце у Алекса заколотилось, но он тут же успокаивает себя.

Что за паранойя, говорит он себе. Они интересуются мной из-за Вики. Это нормально.

И снова поворачивается к бару. Телевизионный экран, установленный над оптикой, показывает недавний матч по американскому футболу.

Весь бар, по сути, представляет собой объяснение в любви к Соединенным Штатам и всему иностранному. В меню на английском языке фигурируют гамбургеры, пицца, куриные крылышки и немецкие сардельки. В холодильниках стоят бутылки с американским, немецким и финским пивом. И бармен, не моргнув глазом, смешал ему «Олд фешенд», влив даже положенный по рецептуре элитный бурбон.

«Куда я попал?» – недоумевает Алекс.

Достает телефон и собирается проверить почту Вики, когда видит пропущенный звонок от отца и перезванивает.

– Алекс. Есть какие-нибудь новости?

– Пока никаких, – отвечает Алекс. – Но… здесь определенно что-то не так.

– Не так – это как?

– Вики здесь не первая пропала.

Молчание. Затем:

– Что значит не первая? И сколько женщин пропало?

Алекс смотрит в свой стакан.

– Три, – говорит он. – И за много лет ни одну так и не нашли. А теперь вот Вики. Я пытаюсь разобраться. Но не знаю, даст ли это что-нибудь.

Он прислушивается к тяжелому дыханию отца.

– Если ты чувствуешь, что что-то не так, значит, что-то не так, – через несколько секунд говорит отец. – Думаешь, полиция скрывает информацию?

– Это мне как раз в полиции и сказали, – протестует Алекс.

– Ну, хоть так. Хорошо, что не пускаешь все на самотек.

– Как мама? – интересуется Алекс.

– Завтра ее собираются выводить из комы. Говорят, идет на поправку. Алекс…

Алекс ждет.

– Честно говоря, лучше бы ее оставили еще на пару дней. А то у меня ощущение, что все пойдет по второму кругу.

Алекс понимает и рад, что его нет рядом.

– Как только она придет в себя, – просит он, – позвони мне.

– Обязательно. И ты тоже, как только там что-нибудь узнаешь. И, да… прости меня.

– За что?

– За то, что велел тебе тогда держать себя в руках. Не следовало этого говорить.

– А, неважно, – говорит Алекс, хотя оба понимают, что это очень важно.

– Ладно. Спокойной ночи.

Кто-то сел рядом с Алексом. У барной стойки полно пустых табуретов, но мужик устроился так близко к Алексу, что их локти соприкасаются. Ему явно за шестьдесят, и выглядит он так, словно его наняли играть Санту в одной из этих туристических деревень.

– Пожалуй, закажу себе такой же.

Он указывает на бокал Алекса, затем кивает бармену.

– Я могу вам чем-то помочь? – спрашивает Алекс.

Человек изучает его.

– А разве не я могу тебе помочь?

– Простите?

– Ты ведь брат Вики Эванс, точно?

Алекс напрягается.

– Вы кто?

– В свое время мне приходилось заниматься делом твоей сестры.

Алекс колеблется.

– Вы Патрик? – догадывается он.

Тот кивает.

– Дай-ка я закажу тебе еще один коктейль. Похоже, он тебе понадобится. Да и мне тоже, поскольку я только что со свидания, которое оказалось не слишком удачным.

Алекс не возражает.

– Итак, – продолжает Патрик. – Ты намерен раскрыть убийство сестры.

– Я никогда этого не говорил.

– Ты доверяешь Агате?

– Без обид, но, судя по тому, что я слышал сегодня вечером, местная полиция не может похвастаться успехами, когда речь идет о здешних молодых женщинах. У вас же пропало еще несколько.

– Значит, без обид, да?

Алекс пожимает плечами. Он этого мужика видит в первый раз, и ему все равно, если тому неприятно.

– Агата – начальник получше, чем я, – замечает Патрик.

– Потрясающе, – говорит Алекс. – Значит, так или иначе, правосудие восторжествует. Но, между нами говоря, приятель, сегодня вечером она явно была не на высоте. Открыла дверь и наставила на меня пистолет.

Патрик сужает глаза.

– Что-то случилось? С ней самой все было хорошо?

– Все с ней было хорошо. Мне кажется, вы не поняли, о чем я.

– Даже у полицейских есть личная жизнь, – тихо замечает Патрик. – Когда ты пришел, там никого не было?

Алекс хмурится. Его собеседник, похоже, сильно встревожен.

– Кого, например? – спрашивает он.

Патрик дергает себя за усы.

– А Луку Агата не упоминала? – спрашивает он.

Алекс качает головой.

– Нет.

– Тогда я больше ничего не могу говорить, – отступает Патрик.

Алекс делает глоток из бокала и начинает мысленно складывать головоломку. Агата живет одна. Сегодня утром, когда дети сами без нее открыли дверь, сильно нервничала, а вечером этот пистолет.

Кроме того, взяла детей с собой на озеро, как будто не хотела, чтобы они исчезали из ее поля зрения.

Патрик, может, и умалчивает о многом, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Лука, скорее всего, бывший муж Агаты, возможно, очень задиристый.

– Я вечером заходил к Агате спросить ее об этом парне, Миике, – говорит он.

Патрик делает глоток из своего бокала. Молчит минуту или две, и Алексу уже становится не по себе.

– Знаешь, а она вот как раз здесь и работала, – в конце концов, задумчиво произносит Патрик.

Алекс моргает.

– Кайя? – удивляется он, ошеломленный таким совпадением. Хоть такая мысль и приходила ему в голову, но все же в городе не меньше десятка баров, и он поражен, что забрел именно сюда.

– Кайя, – повторяет Патрик, и по тому, как он произносит имя, Алекс понимает, что на бывшего полицейского нахлынули воспоминания. – Красивая женщина. Знал ее с детства. Родители потом обвиняли меня, что я ее так и не нашел. Зато горожане моментально раскрыли это дело, придя к категорическому выводу, что во всем виноват Миика.

– Они, но не вы.

– А я с самого начала точно знал, что это он.

Алекс во все глаза смотрит на Патрика.

– Простите?

– Я так сильно хотел раскрыть дело, что назначил его виновным, – продолжает Патрик, неловко ерзая на табурете. – Вот что я тебе скажу: так бывает, когда весь город готов отправить тебя ловить человека, который этого не заслуживает. И я стал причиной этой проблемы. Я хотел сделать Миику Виртанена виновным, потому что в этом был смысл. Ведь если он виновен, то может сказать мне, где тело Кайи, чтобы я вернул его родителям.

– А почему вы теперь уверены, что были неправы?

Патрик снова смотрит в глубину бара.

– Я с ним поработал, но он не сказал ничего нового.

Патрик смотрит на костяшки пальцев, и Алекс внезапно понимает.

Патрик осушает бокал до дна. Алекс делает то же самое.

– Агата лучше меня, – говорит Патрик. – И она все делает по правилам. Кто бы ни был человек, который сделал это с твоей сестрой, она его найдет.

Алекс впитывает его слова, как сухая земля воду.

– Спасибо, – наконец говорит он.

– Да за что же?

– За то, что прочувствовали. Я о той девушке. Как вы ни мучились виной, держу пари, сделали все, что могли. Ее родные были бы рады это узнать. Если бы вы им сказали.

Патрик качает головой, не желая или не в силах принять отпущение грехов, предложенное незнакомцем.

– Отправляйся-ка ты домой, – велит он Алексу.

– Я не уеду из Коппе, – протестует тот.

– Домой – значит в «Лодж». Не рассиживайся здесь и не пей всю ночь. Утро вечера мудренее.

– Как-как?

– Народная мудрость. Иными словами, утром все яснее, чем вечером.

Патрик встает с табурета, бросает на стойку купюру и на прощание стискивает плечо Алекса.

Алекс склоняет голову, выражая своеобразное признание.

Глядя вслед Патрику, он чувствует на себе взгляд.

Алекс поворачивается. Гарри и двое других мужчин все еще сидят в углу, якобы играя в карты. Все трое наблюдали за его разговором с Патриком.

Алекс пристально смотрит в ответ, пока они не отводят взгляд.

Вернувшись к себе в домик, Алекс, едва успев снять пальто, спешит открыть сайт электронной почты.

Вводит почтовый адрес Вики, а затем опять тот ее детский пароль, который давеча угадал.

Есть.

Он у нее в почте.

Сообщения старые и в основном от менеджера клуба, где она работала, когда занималась экзотическими танцами.

Есть еще парочка, от которых Алексу хочется немедленно умыться. Письма от клиентов-извращенцев, пускавших слюни, когда Вики танцевала, и «жаркие» предложения встретиться лично.

Алекс качает головой. Как сестре удавалось справляться с таким потоком дерьма?

Но это же Вики, верно? Полагавшая, что она может справиться с чем угодно и с кем угодно.

Алекс открывает папку с отправленными письмами. Сестра ведь вполне могла отправить ему письмо, а он его удалил, даже не прочитав. Он такого не помнит, но пьяный, увидев сообщение именно с этого адреса да в порыве гнева… запросто мог удалить и забыть о нем. Но писем, отправленных незадолго до ее исчезновения, нет, хотя последнее отправленное ему письмо все еще там.

Алекс снова проверяет входящие, но там ничего нет. Он проверяет корзину. Ничего существенного.

Так почему же она сказала Жозефине в TM&S, что напишет Алексу, а потом ничего не отправила?

На следующее утро в зале для завтраков Алекс замечает приятеля Вики Николаса.

Некоторые проводники явно избегают общаться с Алексом один на один. Непонятно, естественная ли это реакция, нежелание находиться рядом с чужим горем или имеется более зловещая причина.

Наполняя тарелки, они с Николасом перебрасываются фразами. Светская беседа о финской еде.

Николас заставляет Алекса попробовать нечто, называемое «калиткой»: маленькую, смазанную маслом мягкую лепешку с загнутыми краями и яичницей-болтуньей внутри. Не успел Алекс проглотить смесь со странным вкусом, как Николас начинает выкладывать ему на тарелку ржаной хлеб с сыром.

– Вообще-то я не ем подгоревший хлеб, – отказывается Алекс.

– Он не подгорел. Он просто черный.

– Какие планы на утро? – интересуется Алекс.

– Работать, – хмурится Николас.

– Нормально.

Николас вскидывает голову.

– Если нечем заняться, можешь пойти со мной. Но только нужно, чтобы Ласси не заметил.

– Ласси?

– Владелец всего этого.

Как только Алекс облачился в вездесущий синий комбинезон, они с Николасом двинулись к выходу. Проходя мимо стойки регистрации, Алекс замечает пожилого мужчину, который прошлой ночью в баре разговаривал с Гарри.

– А это что за мужик? – спрашивает он.

– Как раз Ласси и есть, – объясняет Николас.

– Он босс Гарри?

– Ага.

– Значит, наймом занимается он?

– Ага. А еще заседает в местном совете и весьма влиятелен. Так что работу в этом месте лучше не терять, потому что он, скорее всего, позаботится, чтобы тебя больше нигде в городе не взяли.

Алекс прищуривается на Ласси. Тот занят с клиентом и ничего не замечает.

Он выглядит именно так, как, по мнению Алекса, и должен выглядеть потрепанный ловелас, необходимую уверенность которому придают деньги.

Может, он пытался подкатить к Вики и все кончилось плохо?

Снаружи, при температуре минус десять, Алекс по достоинству оценивает и термобелье, и носки из мериносовой шерсти, и теплые стельки, которые подарил ему Николас. В городе Алекс купил еще пару свитеров, но все равно «упакован» не так, как следовало для этой поездки.

Выяснилось, что Николас отвечает за катание на собачьих упряжках и с утра должен расчистить маршрут для дневных туристов.

Они идут к вольеру на собачий лай и тявканье. Алекс почему-то был уверен, что хаски размером чуть ли не с волка. И очень удивился, увидев, что они чуть больше средней собаки и не все из них белошерстные и голубоглазые.

– Мы здесь часто метисов используем, – объясняет Николас. – Да и вообще, честно говоря, берем что дают из местного коммерческого питомника хаски. Главное отделение там, а у нас всего лишь маленький филиал. Но питомник тоже принадлежит Ласси.

– Да он настоящий делец.

– Ага. Но не такой уж успешный, я думаю. Этот отель на горе сильно подорвал его бизнес. Ему приходится – как это сказать? – жонглировать большим количеством мячей, чтобы все не рухнуло.

Алекс полагал, что будет сидеть в санях, пока Николас… ведет собак, или что он там еще должен делать. Но Николас указывает на руль саней и полозья, которые выступают сзади.

– Нет уж, для тебя что-нибудь повеселее, – улыбается Николас. – Итак, встань на полозья. Держись за руль. Подножка между полозьями – это педаль тормоза. Если захочешь, чтобы собаки бежали медленнее, просто нажми на нее левой ногой, но при этом старайся другой ногой удержаться на правой лыже. Ты же не хочешь упасть. И ни в коем случае не спрыгивай на ходу. Если ничего не остановит, они помчатся как сумасшедшие, а я окажусь в канаве со сломанной шеей. И что бы ты ни делал, держи руки на руле. Не хватайся ни за что на ходу: собаки могут рвануть, и лишишься пальцев. Ну, поехали?

– Что, прости? Тебе придется еще раз повторить все это…

Но Николас уже развязывает веревку, привязывающую собак к столбу забора.

– Держи крепко, чтобы я мог сесть в сани, – говорит он.

– Боже! – И Алекс одной ногой встает на правую лыжу, другой нажимая на тормоз. Как только Николас садится в сани, Алекс убирает ногу с педали.

Собаки рвут с места, и Алекс едва не теряет равновесие.

– Я не знаю дороги, – кричит Алекс.

– Собаки знают, – отвечает Николас.

Какое-то время Алекс внимательно следит за собаками. Поняв, что намного быстрее они уже не побегут и, по сути, вошли в ритм, он потихоньку расслабляется. И даже начинает ногой помогать собакам взбираться по склону. А вскоре и наслаждаться проплывающим пейзажем. Вокруг царит безмятежность: безупречно белый снег, насколько хватает глаз, и густые ели по обеим сторонам трассы.

– Я прихожу к выводу, что в Британии, пожалуй, неправильно обращаются с собаками, – говорит Алекс. Он подзамерз, но воодушевлен.

– Не мне судить, – откликается Николас. – Я собак даже не люблю.

– И тебя приставили к хаски? – удивляется Алекс. – Ты вообще откуда?

– Из Москвы.

– Ух ты. А я думал, ты финн. Прости. Для меня все акценты похожи, – извиняется Алекс.

– Английский по «Нетфликсу», как мы это называем. Я, как наши собаки, тоже метис. Мать финка. А отца стараюсь упоминать здесь пореже. У Гарри отец тоже русский, но он вырос здесь. Думаю, ему пришлось нелегко. Его родители не ладили. Бьюсь об заклад, каждый раз, когда они ссорились, мать обзывала отца русским захватчиком…

Алекс улыбается.

Несколько минут они едут молча.

– Ты все равно будешь интересоваться мною, – начинает Николас потом. – И всеми нами, кто работал с твоей сестрой. Мы с Вики были друзьями. Просто друзьями. Я ведь гей. О чем тоже не особо распространяюсь. На родине привык помалкивать. Так что я не был ее отвергнутым любовником с разбитым сердцем. И у нас с ней не было поводов ссориться. Но ее далеко не все обожали, как говорят сейчас. Да и… Короче, мне не показалось странным, что она ушла.

Алекс крепче сжимает руль.

– Что ты имеешь в виду? – уточняет он.

Николас колеблется.

– Вики была красивая. На нее всегда обращали внимание. Не всегда те, кто нужно. К тому же таким женщинам нередко завидуют. Другие женщины.

Алекс хмурится.

– Например, какие? Ниам?

– Нет. Вики и Ниам никогда не соперничали из-за парней. Ниам кое в кого слегка влюблена, а Вики им никогда не интересовалась. А сейчас Ниам из-за Вики просто безутешна.

– Знаю, – говорит Алекс. Ему, конечно, интересно, в кого влюблена Ниам, но в общей схеме это неважно.

– Слушай, – пожимает плечами Николас. – Вики и Ниам здесь пользовались успехом. Веселые, кокетливые. Прекрасно ладили друг с другом. Возьмем, к примеру, Беатрису. Каждый раз, когда у нас останавливался какой-нибудь новенький красавчик, ей приходилось ждать, кто захочет его первой, Вики или Ниам. А потом и одна Вики, потому что Ниам через какое-то время перестала охотиться за туристами. Наверное, Беатрису это задевало.

Значит, Беатриса, думает Алекс. Он помнит женщину, которая в первый же день здесь обратилась к нему с теплыми пожеланиями, и неприятное ощущение от ее фамильярности.

– Неужели ты думаешь, будто это Беатриса убила мою сестру, только потому, что та пользовалась бо́льшим успехом? – говорит Алекс.

– Понятия не имею, друг мой, – отвечает Николас. – Вики ведь ударили по голове, да? Девушки, знаешь ли, бывают очень злобными. Ну, смотри. Просто как пример. У Вики на уме могло быть много чего. К ней парни то и дело подбивают клинья. Другие девушки завидуют. Или она опасалась, как бы Гарри ее не уволил. Проводником-то она была не лучшим и иногда пропускала смены. Как бы то ни было, а у меня сложилось впечатление, что Вики собирается уехать.

– В полиции у всех требовали алиби, – говорит Алекс.

– Знаю. В ту ночь, когда она исчезла, меня здесь не было. Я провел ночь в отеле на склонах. Кое с кем.

Алекс чувствует, что Николасу хочется поведать суть своего алиби. Непонятно также, действительно ли этот парень пытается быть полезным, рассказывая Алексу о своем отношении к Вики и Беатрисе, или просто ворошит дерьмо.

Алекс склоняется в сторону попытки быть полезным. В тоне Николаса нет ничего злобного или коварного. Он всего лишь делится своими соображениями.

Алекс настолько сосредоточен на своих мыслях, что, переступая с ноги на ногу, забывает: нога-то стоит на педали. Педаль уходит вниз, тормозя собак. Собаки резко замедляют бег. Николас ударяется лицом о сани, Алекса вышвыривает, но ему удается снова вскочить на полозья. К счастью, собаки уже подустали, и темп выравнивается.

– Извини, – сокрушается Алекс.

– Бывает, – отзывается Николас.

Несколько минут они едут молча.

Алекс видит «Лодж» сквозь деревья и понимает, что они сделали небольшой круг и возвращаются назад. У задней части «Лоджа» стоит грузовой фургон, и крупный мужчина в синем пуховике и ушанке вытаскивает коробку с товаром.

– Ты слышал об этом парне, Миике? – спрашивает Алекс.

– Так он раз в две недели доставляет сюда товар.

– Что, прости? – переспрашивает Алекс.

– Миика. Вон он, там.

Алекс смотрит туда, куда указывает Николас. Мужчина у фургона повернулся к ним. Его движения неторопливы, размеренны. Он бросает взгляд на Алекса с Николасом и идет к служебной двери на кухню «Лоджа».

Собаки поворачивают направо, к своему вольеру.

– Это был Миика? – спрашивает Алекс, его сердце бешено колотится. – Парень, который живет на горе? Который, по общему мнению, убил жену?

– Ага. Если ты на этой неделе ел оленину, она была с его фермы. Пропавшая жена, знаешь ли, не повод отказываться от выгодной сделки на продукты.

Алекс забыл, как ему холодно. И даже вспотел внутри костюма.

Мужчина огромен. Это видно даже по одежде, да и по тому, как он сутулится. Тяжеленную коробку Миика подхватил как пушинку и с легкостью понес. Этот человек убил его сестру?

Вернувшись к собачьему вольеру, Алексу хочется бежать в «Лодж» и разобраться с Миикой, но Николас велит держать ногу на тормозе, пока он не привяжет собак обратно.

Алекс с нетерпением ждет, когда его отпустят, и тут где-то в складках одежды раздается телефонный звонок.

Алекс стягивает кожаные рукавицы, потом правую перчатку, расстегивает липучку на кармане и, уже злясь, роется во всех этих одежных слоях в поисках телефона.

Звонит отец, и Алекс, наконец, отвечает.

– Папа, мне… – начинает он, но его перебивают.

– Алекс, – хрипит мать.

Алекс замирает, на несколько секунд забыв обо всем, кроме голоса матери. Николас вопросительно смотрит на него.

– Мама? У тебя все нормально?

– Да, вполне.

Она лукавит. Да, жива, разговаривает, но Алекс понимает: мать никогда не оправится окончательно.

– Ох, Алекс, – вздыхает она.

– Все в порядке, мама, – успокаивает он. – Я скоро буду дома.

– Нет, – возражает мать, и Алекс замолкает. – Отец сказал мне, где ты и чем занят. Ты сделай это, детка. Узнай, кто обидел мою девочку. – Она замолкает со слабым всхлипом. Алекс ждет, у него сжалось горло и трудно дышать.

– Я буду здесь, – продолжает мать, придя в себя. – Буду ждать тебя. И Вики.

– Я сделаю все, что в моих силах, – с трудом выговаривает Алекс.

Он слышит молчание матери.

– Ты всегда старался сделать как лучше, – хвалит она.

Они оба знают, что это неправда, думает Алекс, но мать прерывает его мысли.

– Я знаю, Алекс, ты думаешь, будто подвел нас. Но ты был всего лишь подростком. Шестнадцати лет. Покажите мне парня, который ни разу в жизни не махал кулаками.

– Это было серьезнее, мама.

– Я знаю, сынок. Но мне кажется важным сказать тебе, какая все это мелочь и как сильно я тебя люблю. Я знаю, ты все еще носишь в душе обиду. Жаль, что я так и не сказала того же Вики… тогда это казалось несущественным. В любом случае любить тебя – моя главная задача.

Несколько секунд они молчат; Алекс прислушивается к прерывистому дыханию матери, понимая, что каждое слово дается ей с трудом.

– Алекс, ты для нее очень много значил, сам знаешь, – продолжает мать. – Она всегда смотрела на тебя снизу вверх.

– Я не был хорошим братом, мама. У нее даже не оказалось моего телефона, когда я ей понадобился.

– Знаю, детка, знаю. Она тоже не всегда была хорошей сестрой. Да и дочерью. Вики не была идеальной. Но она была наша, а мы – ее.

Алекс сморгнул слезы, которые готовы пролиться из глаз.

Они разговаривают еще пару минут.

Нажимая отбой, Алекс дрожит всем телом. Николас даже не спрашивает, кто звонил. По внешнему виду Алекса и его ответам и так все было понятно. Они молча идут к «Лоджу». В присутствии этого высокого парня Алекс чувствует себя увереннее.

Когда они доходят до «Лоджа», фургона Миики уже нет.

Алекс убежден, что на кухне «Лоджа» гостей быть не должно, но никто не обращает на него ни малейшего внимания. Это огромное помещение, заполненное сверкающими чистотой приборами из нержавеющей стали и суетящимися поварами, поварятами и помощниками. Готовится обед. На каждой конфорке греется кастрюля, на каждой столешнице стоят разделочные доски и подносы с овощами, нарезанными кубиками и соломкой, и другими ингредиентами.

В центре этого муравейника главенствует высокая, мощного вида женщина средних лет. На ней поварской фартук, волосы убраны под плотный колпак, из-под которого не выбивается ни волоска, очки запотели от жары.

Она безучастно смотрит на возникшего перед нею Алекса, пытаясь припомнить, работает он здесь или откуда-то пришел.

– Вы Сесилия? – спрашивает Алекс. Спасибо Николасу, который подсказал, кого спросить.

– Да?

– Можно с вами поговорить? Я живу в «Лодже».

– Нет-нет, извините. Гостей здесь быть не должно. Ты, – и она указывает одному из своих рабочих муравьев, – отведи-ка его обратно в ресторан.

– Моя сестра Вики была здесь проводником, – произносит Алекс волшебные слова.

Лицо Сесилии на мгновение застывает, а затем наполняется тревогой.

Прежде чем Алекс успевает понять, что происходит, она заключает его в богатырские объятия, в которых он почти задыхается. Вот это руки. Такими руками, наверное, можно грецкие орехи колоть.

Она молча обнимает его.

– Спасибо, – полузадушенно выдавливает Алекс совершенно серьезно. Есть в Сесилии что-то такое… материнское, а после разговора с матерью он в этом особенно нуждается.

Теперь Сесилия наверняка вознамерится его накормить, Алекс это предчувствует и потому упреждает просьбой:

– Могу я задать вам несколько вопросов…

– Сколько хочешь. Знаешь, она была такая славная, трудолюбивая. В отличие от некоторых других. Всегда была готова закатать рукава и прийти на помощь, даже если это не входило в ее обязанности.

Алекс кивает в знак признательности. Вот уж кем Вики никогда не казалась, так это труженицей. Оказывается, он многого о ней не знал.

Сесилия уводит Алекса в сторону, подальше от множества ушей.

– Я хотел узнать у вас про парня, который доставляет оленину. Про Миику Виртанена.

Глаза богатырки темнеют.

– Про этого? – говорит она. – А что именно?

– Слыхал о нем кое-какие байки, – говорит Алекс.

– Разумеется, слыхал, – проницательно глядит на него Сесилия. – Только большинству туристов местные сплетни до лампочки. Но ты же не турист?

Алекс кивает.

– Несколько странно видеть, что он доставляет товары сюда, – недоумевает он.

– За это спасибо Ласси. Нашему господину и повелителю. Он бы с самим дьяволом сделку заключил, если б мог получить скидку. Впрочем, здесь многие покупают у Миики. Видать, не чувствуют от него угрозы. Лично я никогда не имею с ним дела, когда он приезжает. Всегда прошу кого-нибудь из парней отнести ящики.

– Значит, вы верите тому, что о нем все говорят?

– А что все говорят, голубь мой? – спрашивает Сесилия. – Я – как все. И мы знаем, что он сделал.

– С женой.

– С женой, – Сесилия понизила голос, – и остальными.

Женщина оглядывается, но явно не потому, что боится, как бы кто-то из крутящихся вокруг не подслушал. Здесь, на кухне, она королева всего, куда только может упасть взгляд. Однако внутрь может забрести и кто-нибудь из начальства или даже сам хозяин.

– А мог ли он, – спрашивает Алекс, – иметь какое-то отношение к тому, что произошло с Вики?

Сесилия отвечает не сразу. Алекс видит, что хоть она из тех, кто везде и всегда высказывает свое мнение вслух, но сейчас понимает: ее спрашивают не о далеком историческом событии и не о том, что случилось с кем-то посторонним. Когда она отвечает ему, ее тон и слова взвешены.

– Не могу сказать ни да, ни нет, – говорит она. – А вот что могу, так это между делом спросить, где он был в ту ночь, когда исчезла твоя сестра. Однако непонятно, как Вики могла с ним встретиться. Миика бывает в городе, только когда привозит мясо, максимум два раза в месяц.

– Но, – хмурится Алекс, – он же привозит его в «Лодж». А не могла ли она столкнуться с ним, когда помогала вам здесь в неурочное время?

Теперь хмурится Сесилия.

– Ну да, – говорит она. – Но обычно коробки перетаскивают мальчики. Я-то не сексистка да и посильнее большинства этих недомерков, просто так заведено.

Сесилия упирает руки в боки и глубоко задумывается. Затем оборачивается и рявкает:

– Беатриса!

Алекс с удивлением видит, как из-за стойки в дальнем конце кухни выходит та самая Беатриса. Должно быть, она была там все это время, но он ее не заметил.

Девушка идет к ним с той же сострадательной миной, что и при первом знакомстве. Одно только это вызывает у Алекса чувство неловкости.

– Привет, Алекс, – здоровается она.

– Беатриса тоже помогает, когда мне тяжело, – поясняет Сесилия. – Беатриса, ты довольно долго работала здесь с Вики. Знаешь Миику, парня, который доставляет мне оленину?

Девушка колеблется.

– Можешь не стесняться, – говорит Сесилия. – Мне все равно, что ты о нем думаешь.

– Того странного мужика с горы, что ли? – уточняет Беатриса. – Не совсем. Меня предупредили, когда я начала здесь работать, что его лучше обходить стороной. Он ведь приезжает всего раз или два в месяц, да?

– Ты когда-нибудь видела, чтобы с ним Вики разговаривала?

– Только один раз.

Алекс напрягается и видит, как Сесилия тоже.

– Когда? – спрашивает Алекс.

– Пару месяцев назад. Я видела, как Вики разговаривала с ним снаружи, но совсем недолго. Вроде он спрашивал, здесь ли Ласси. И к Вики не приставал. Она тоже слышала сплетни про него, но сказала, что это все…

Беатриса мнется.

– Все – что? – настаивает Алекс.

Беатриса обеспокоенно смотрит на Сесилию, а затем снова на Алекса.

– Вздор и чепуха. Я сказала, что она ведет себя глупо. Ну, то есть что дыма без огня не бывает, верно? Но Вики только рассмеялась. Она всегда все знала лучше. Во всяком случае, ей так казалось…

Беатриса замолкает. Бросает обиженный взгляд на Алекса, потом опускает глаза.

– Спасибо, Беатриса, – говорит Сесилия уже более холодным тоном. – А теперь будь добра, отнеси эти подносы с граавилохи [15] лыжникам.

– Сию минуту, – говорит Беатриса, и ее как ветром сдувает.

Сесилия смотрит на Алекса.

– Она не такая умная и не такая милая, как твоя сестра.

Алекс не отвечает. Он согласен.

– Возможно, Вики действительно перекинулась парой слов с Миикой, – добавляет Сесилия. – Но я уверена, что все именно так, как говорит Беатриса. Она ответила на его вопрос, и все.

– Наверное, вы правы, – соглашается Алекс.

Они смотрят друг на друга. Лицо Сесилии полно жалости.

Он представляет, как местные жители вроде нее уже перешептываются, что Миика, чудовище с горы, снова взялся за свое.

Но теперь у Алекса есть доказательства того, что мужчина действительно разговаривал с его сестрой и должен был знать, кто она такая.

Интересно, а в полиции это известно?

Перед тем как покинуть участок, Агата собирается с духом, берет трубку телефона и набирает один из немногих номеров в мире, который до сих пор помнит наизусть.

Когда на звонок сразу отвечает голосовая почта, она испытывает сложное чувство: то ли злость, то ли благодарность. Агата готовилась к этому разговору или спору, или как там это еще можно назвать. Но на самом деле не хотела его заводить. Однако теперь, слушая автоответчик, задается вопросом, что это может значить. Что человек на другом конце не слышит звонка? Игнорирует его? Не может снять трубку?

При звуковом сигнале Агата делает глубокий вдох.

– Тебя видел Олави. Не знаю, в какие игры ты играешь. Я тебя предупреждала, Лука. Держись подальше. Если ты любишь детей, если в тебе еще осталась хоть капелька любви ко мне, просто держись подальше.

Она вешает трубку и поспешно отдергивает пальцы, словно обжегшись. Неизвестно, попытается ли Лука перезвонить, поэтому Агата воспользовалась городским телефоном. На мобильном она Луку давно заблокировала. И в электронной почте. И в Фейсбуке.

В приемной Яник сражается с электрической гирляндой, стараясь развязать ее со стоицизмом ребенка, пытающегося собрать космический корабль из двух тысяч деталей конструктора.

– А что, Яник, везде уже все спокойно? – насмешливо интересуется Агата.

Он в замешательстве поднимает голову. Агата кивает на гирлянду.

– Думаю, нам стоит хоть чуточку приукраситься к Рождеству, – защищается он.

– Боюсь, это рождественское украшение удастся развернуть только к следующему году.

Агата лезет под прилавок, достает кассу, открывает и протягивает Янику пятьдесят евро.

– Иди в магазин и купи новую гирлянду и маленькую елку. Не хочу, чтобы меня называли Гринчем.

– Тебя так не называют.

– Ой ли? И как же меня называют?

У Яника глаза едва не на лоб лезут от страха.

Агата улыбается.

– А когда украсишь здесь, может, поработаешь немного полицейским?

– Да, шеф.

Агата уходит из участка. Заставив себя позвонить Луке и не получив ожидаемого ответа, теперь она хочет просто забыть об этом.

И даже уже сожалеет.

* * *

На улице Агата берет один из снегоходов. Она намерена проехаться по Инари, а так будет быстрее.

Женщина проходит мимо склонов, уже усеянных лыжниками, спускающимися из отеля и поднимающимися обратно на подъемнике. Она помнит времена, когда на этих холмах был только лес. Агате нравится этот большой отель в стиле шале, он красив и снаружи, и внутри, и так вписался в город, словно всегда был здесь, но часть ее возмущается этим.

Поездка по краю озера занимает всего несколько минут. Мороз забирается под щиток и пощипывает щеки, доставляя Агате удовольствие. На снегоходе ей всегда было приятнее и удобнее, чем на лыжах. Странно, потому что лапландские дети едва ли не рождаются с ними на ногах. Но Агате вечно хотелось ехать быстрее. Она до сих пор помнит, как мать кричала Агате с сестрой притормозить, когда те выезжали из дома на снегоходах. Девочки никогда не слушались. Им нравилось соревноваться друг с другом. Семена соперничества за звание самой лучшей, самой быстрой, самой рисковой были в их семье посеяны рано.

Красный деревянный дом стоит там, где и всегда, на краю озера, правда, сейчас терраса на несколько метров вросла в лед. Агата помнит, как бегала сюда в детстве, когда подруга Бекки приглашала ее в гости с ночевкой. Они долго бродили по лесу, а по возвращении, разгоряченные и потные, пушечным ядром ныряли с этой террасы прямо в озеро.

Бекки по-прежнему живет в доме с матерью, хотя теперь они с Агатой проводят вместе не так много времени, как хотелось бы, и уж точно не так много, как в детстве. Сначала Агате пришлось отправиться в Рованиеми на стажировку. Затем, вернувшись, она вскоре стала начальником полиции, и приходилось справляться с этим, а также с обязанностями матери-одиночки. А мать Бекки, Хенни, с возрастом стала сварливее, и в результате Бекки проводит много времени с туристами, которых они принимают, следя за тем, чтобы Хенни не раздражала людей, которые оплачивают их счета.

Вот потому-то и у Бекки не так много времени прохлаждаться, пить за смену времен года и болтать о жизни.

Но Агата гордится подругой и рада, что красный дом все же не утратил своего значения. Народ опасался, как бы отель и множество гостевых домиков в городе не убили и семейную гостиницу Хенни, и «Лодж» Ласси. Но и «Лодж» выжил, и красный дом продолжает существовать со всем своим самобытным очарованием и умением ненадолго погрузить туриста в жизнь саамов.

Когда Мэри Розенберг гостила у них в 2007 году, это была ее третья или четвертая зима здесь.

Что-то в разговоре с Алексом прошлой ночью, когда она показывала ему свою доску в подвале, выбило Агату из колеи. Все сказанное брату Вики было правдой. Вряд ли в Коппе орудует серийный убийца. Об этом не хочется думать. Люди постоянно пропадают по разным причинам.

Но разве что-то можно исключить?

Это беспокоит Агату уже многие годы.

Конечно, никакой закономерности нет.

Но три женщины пропали.

Бекки слышит звук снегохода и выходит на террасу, чтобы посмотреть, кто приехал. На ней огромный кремовый шерстяной кардиган, завязанный на талии, а красивые светлые волосы собраны в пышный хвост. Она всегда была красивой, а после тридцати стала выглядеть еще лучше. Агата подавляет укол зависти. Нельзя завидовать друзьям, говорит она себе. Да и какое значение для Агаты имеет красота? Даже если б та у нее была, вряд ли она стала бы ею пользоваться.

Бекки улыбается, Агата снимает шлем.

– Ну, наконец-то, – говорит Бекки. – Я уж думала, до Рождества так тебя и не увижу.

– Прости, – автоматически извиняется Агата. – С этим делом был просто сумасшедший дом какой-то…

– Ой, да не извиняйся, это мне следовало навестить тебя и детей. Ведь тебе моя помощь была, наверное, нужнее. Заходи скорее, я только что достала из духовки печенье, а на плите горячий шоколад. О господи, что я говорю. Просто образцовая домохозяюшка какая-то.

Агата паркует снегоход и поднимается по ступеням к задней двери дома, на ходу стряхивая снег с ботинок. За дверью переобувается в тапочки и снимает мокрую верхнюю одежду.

Внутри деревянного дома – рождественская страна чудес.

Большинство лапландцев украшают дом на Рождество без затей, но со вкусом: центральное место занимают простые деревянные игрушки и свечи. Но на туристических направлениях всегда норовят подстроиться к международным стереотипам, и у Бекки в центре столовой с высоким потолком установлена почти трехметровая ель, на которой мерцают тысячи огоньков и керамический ангелочек трубит в рог.

– Элегантно, – хвалит Агата. – Перед тем, как уйти из конторы, я отправила Яника за гирляндами в магазин. Пожалуй, следовало бы послать его и сюда. За вдохновением.

Бекки не отвечает, но вид у нее довольный.

Устроив Агату на удобном диванчике и прикрыв ей колени меховым одеялом, Бекки наливает себе и ей по чашке горячего шоколада и ставит на кофейный столик тарелку с печеньем.

– Гостей сейчас много? – спрашивает Агата.

– Только одна семья на Рождество. Одна очень богатая семья. Сейчас они гуляют с мамой. Ты бы видела их лица, когда моя старушка заявила, что будет их проводником.

– Они не знают твоей мамы, – хмыкает Агата.

– Она их угуляет вконец, – согласно кивает Бекки. – Но, по крайней мере, с ней они будут ходить прямо, ровно, никуда не сворачивая. А то хотели отправиться на поиски саамов. Фотографировать. Раздухарились, словно на троллей собрались охотиться. И чуть не умерли, когда я сказала, что их сюда привез саам – водитель в спортивном костюме «Адидас». Так, ладно, ты же сюда явно не для того приехала, чтобы просто моими делами поинтересоваться. Что задумала с этим видом начальника полиции?

– Что, так бросается в глаза?

Бекки кивает, улыбаясь.

Агата улыбается в ответ и делает глоток горячего шоколада, наслаждаясь его теплом.

– Мэри Розенберг, – начинает она.

– Я так и думала, что она терзает твою память. Мою тоже. Когда в озере нашли тело, я так и подумала, что это та девушка из «Лоджа». Иначе слишком странно. Но ведь никогда не знаешь заранее. Каждый раз, когда до меня доходят какие-то слухи, в мыслях сразу же Мэри. Помню, что были и другие, но она-то жила у нас, поэтому я не могу ее забыть.

– Прошло уже двенадцать лет, – говорит Агата. – Мне просто интересно, есть ли что-то, что ты или мама вспомнили потом и на что мы сейчас могли бы взглянуть в другом свете.

– В каком другом свете? – Бекки наклоняется вперед. – В полиции были уверены, что это несчастный случай.

– Да, – говорит Агата. – Я помню.

В то время она стажировалась в Рованиеми. Бекки позвонила и сообщила печальную новость: она была в полном смятении, вспоминает Агата.

Мэри искали не переставая.

Через год после того, как Агата вернулась в Коппе, Патрик сказал, что уверен: этим летом озеро растает, и тело Мэри найдут. Никому и в голову не приходило, что на нее кто-то напал, тем более из местных, но происшествие одновременно служило важным напоминанием, что это может случиться с каждым. Даже с самыми опытными лыжниками.

Только когда Мэри так и не нашли, поползли слухи.

– Но ее так и не нашли, – грустно замечает Бекки.

Агата качает головой.

– Бекки, ты же наверняка слышала, что Вики убили.

– Слыхала, – говорит Бекки. – Стоило тебе вернуться из Рованиеми, так телефонные линии просто разрывались от этой новости. А ты думаешь, Мэри тоже могли убить?

– Не знаю, – говорит Агата. – Мне просто нужно убедиться, что это не так.

Бекки изучает ее. Агата видит, что подруга что-то обдумывает.

– Знаешь, а ведь кое-что мне всегда казалось странным, – припоминает она.

Агата отставляет шоколад в сторону.

– Может, это ничего и не значит, – продолжает Бекки, – но ее жених показался мне странноватым.

Агата хмурится. Она этого не ожидала.

– Ее жених? – повторяет она. – Тот парень из Канады?

– А у нее были еще женихи?

Агата закатывает глаза.

– Но его здесь не было, – говорит она. – Он никогда не приезжал с ней. Потом только появился, позже, чтобы помочь с поиском, точно?

– Ну, это-то да, – соглашается Бекки. – Речь вовсе не о том, что он прилетел сюда и убил ее. Вот почему в то время я об этом не упомянула. А речь о том, что он сюда постоянно названивал.

– Когда она пропала?

– И тогда, конечно. Но и раньше. Он ей все время звонил. Звонил и слал электронные письма. И, вообще, вел себя как настоящий собственник. Раньше я даже думала, что именно поэтому Мэри и приезжает сюда каждую зиму. Чтобы убежать, отдохнуть от него.

Агата помнит парня. Он приезжал на годовщину исчезновения Мэри. Агата стояла у озера с местными жителями, среди них был и жених Мэри, и все бросали на лед белые зимние розы.

Он был растерян. Когда Агата вступила в должность, Патрик сказал, что, кроме всей прочей работы, ей придется время от времени общаться с родственниками тех, кто пропал и кого много лет так и не могут найти. Пару раз Агата разговаривала по телефону с женихом Мэри. Он всегда казался обаятельным. Опечален, но держится.

– Может, он просто волновался, как она здесь одна, – предполагает Агата.

– Может. Я даже уверена, что ты права.

Однако уверенной Бекки не выглядит. И Агата знает, как важно никогда не игнорировать чужую интуицию и предчувствия.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она. – Тебя что-то беспокоит?

– Знаешь, я вот всегда думала, ну, мне просто интересно было: а если Мэри захочет от него уйти? Помнишь тот фильм, «В постели с врагом»?

– С Джулией Робертс? – уточняет Агата, приподняв брови.

– Да. Она там инсценирует собственную смерть, чтобы сбежать от мужа.

– Помню, отличный фильм, – усмехается Агата.

– Смеешься, да? – улыбается Бекки. – Понятно. Звучит смешно. Я дала волю воображению.

– Вовсе не смеюсь, – возражает Агата. – Просто я знаю, что на самом деле устроить собственное исчезновение гораздо сложнее, чем это изображают в фильмах. Фотография Мэри ведь была во всех газетах…

– В финских, – уточняет Бекки. – А если она уехала из Финляндии?

– Но ведь ее вещи остались здесь, верно? Паспорт, одежда.

– Да, но денег не нашли. Кошелек пропал.

– Ну, это не так уж и необычно, – говорит Агата.

– Взяла с собой деньги на лыжную прогулку? По пути заскочить куда-нибудь за колой? К тому же у нее с собой была сумка. Может, положила туда смену одежды и прочее на первый случай? Поддельный паспорт…

Агата прищуривается. Бекки пожимает плечами.

– Просто пришло в голову.

Агата подается вперед и кладет руку Бекки на колено.

– Бекки, вот скажи мне абсолютно честно, как на духу. У тебя припасены поддельный паспорт, сумка с вещами и немного денег, и ты собираешься удрать от мамы? Похоже, у тебя все тщательно продумано. Я-то знаю, какой занозой в заднице она может быть…

– Агата, уверяю тебя, если старая перечница когда-нибудь достанет меня до печенок, я ее просто пристрелю.

Обе смеются, но винтики в голове Агаты уже закрутились вдвое быстрее, просчитывая слова и предположения Бекки.

Когда она уже собирается уходить, Бекки хватает подругу за руку и спрашивает, все ли в порядке дома.

Агата улыбается так широко, что у нее сводит челюсти.

– Конечно, – говорит она. – А почему ты спрашиваешь?

– У меня на пороге ты была похожа на призрак. Да и до сих пор на него похожа, – хмурится Бекки. – Тебе это не свойственно. Выкладывай, в чем дело. Опять Лука?

– Возможно, – неохотно отвечает Агата. – Я не уверена. Стараюсь сосредоточиться на работе, но…

Бекки поджимает губы.

– Почему бы вам всем не приехать сюда в сочельник? – предлагает она. – Остаться на несколько ночей. Тебе ведь положены выходные, нет? Эти американцы хорошая семья, вы с ними поладите. И места у нас хватает, сама знаешь. Или, если уж не захотите никого видеть, можно занять мансарду. А еще я могла бы вам заплатить, чтобы вы носили традиционную одежду и притворялись перед американцами настоящей саамской семьей, которую я изловила специально для них.

И обе принимаются хохотать.

– Вообще-то, – говорит Агата, – если ты не слишком занята, можно я сначала пришлю детей, а сама приеду на пару дней позже?

Бекки изучает Агату. Агата старается изобразить спокойствие, словно ее желудок не сжимается от страха каждое мгновение всего долгого дня.

– Конечно же, присылай, пусть будут со мной столько, сколько захочешь, – радуется Бекки. – Ты же знаешь, здесь им ничего не грозит, а уж занятий для них у меня найдется великое множество.

Агата сжимает руку подруги, не в силах выразить словами свою благодарность.

Когда она уходит, Бекки машет рукой, пока подруга не скрывается из виду.

И по мере того, как расстояние между ней и домом Бекки увеличивается, Агата понимает, что впервые чувствует себя заметно спокойнее с тех пор, как Олави рассказал свой секрет. И все благодаря перспективе вывезти детей из Коппе.

Коппе, 1998 год

Кайя смертельно, смертельно устала, но все же наполняет ведро лишайником и идет к оленьему загону. Вчера Миике пришлось ехать через всю Лапландию во время снежной бури, и он тоже устал. Последнее время он был так ласков с ней, ей хочется дать ему понять, что и она может быть ласковой в ответ. Что между ними есть чувства и брак можно сохранить.

Прошлой ночью, пока он спал, она набросала его портрет. Впервые спустя столько лет нарисовала мужа. Он так мирно спал. Возвышаясь на кровати огромным холмом, грудь спокойно и размеренно вздымается и опускается. Прежде она никогда не видела его спящим. Обычно, придя с работы, ложилась рядом с ним в постель, закрывала глаза и просыпалась, когда его уже не было.

Любовник постоянно требовал, чтобы она его рисовала. Осыпал ее словами похвалы и восхищения, весьма красноречивыми в своей лести, но лживыми, как она теперь убедилась. Кайя изображала его, но не с той любовью, с которой прошлой ночью рисовала Миику. Забавно, как быстро стало понятно, что там только похоть играла.

Было что-то очень интимное в том, чтобы рисовать Миику, когда он недоступен для мира. Что-то такое доверчивое: он лежит там, беззащитный, уязвимый, а она запечатлевает каждую его черту.

Кайя ощущала себя берегиней. Даже испытывала чувство сродни материнскому. Это ее семья. Миика и их ребенок.

Она еще не сказала ему о ребенке. Не было возможности. То он слишком усталый, то работает. Но сегодня муж дома.

Кайя сделает его работу и даст ему поспать. А позже приготовит его любимое блюдо, поронкяристюс, поджарку из оленины, и нальет того хорошего сладкого немецкого вина, которое ему так нравится. Ее всегда забавляло, что муж любит вино, которое ей напоминает десерт. У любовника был совсем другой вкус, тот предпочитал пряный эль или обжигающий виски.

Миика виски тоже любит, но последнее время, к счастью, употребляет нечасто. Она бы не вынесла, если теперь, когда все начало как-то складываться, он бы снова начал изрядно прикладываться.

Ведь теперь у нее нет любовника, к которому можно убежать.

Кайя качает головой. Она больше не станет думать об этом человеке. У него еще был крохотный шанс искупить вину. Если бы он бросил жену и приполз к Кайе на коленях, она бы его простила. Смогла бы ради него оставить Миику. Но теперь жребий брошен, и она ненавидит этого типа, ненавидит сталкиваться с ним на работе. Пусть бы он умер.

Кайя входит в загон и начинает разбрасывать лишайник по земле. Олени жмутся к ее ногам, а затем принимаются есть. Кроме Пукки, который хочет, чтобы Кайя кормила его с рук, как ему нравится.

Кайя хихикает, когда язык олешки щекочет ей руку. Ощущая вокруг тепло тел животных, слушая их фырканье, наблюдая, как в морозном воздухе из их влажных ноздрей вылетают облачка, она забывает про свою тошноту, усталость, про все свои маленькие стрессы и заботы и думает: вот моя жизнь, вот то, чего я хочу.

Вернувшись домой, она выскребает кухню и отполировывает всю мебель в гостиной, принадлежавшую еще матери Миики и щедро украшенную резьбой. Затем идет в ванную, раздевается и набирает воду.

Под горячей водой проводит пальцами по животу, который, похоже, еще вырос. Позволяет рукам скользить по груди, понимая, что та тоже набухла сильнее. Вымытые волосы кажутся гуще и мягче. Кайя стоит обнаженная в ванной, когда входит Миика. Она вытирается полотенцем, потом наносит на лицо крем, глядя в зеркало.

Поворачивается. Муж смотрит на нее, бродя взглядом по ее телу. Он ничего не говорит, и Кайя начинает краснеть. В последнее время ее очень сильно влечет к нему. Таких чувств женщина не испытывала к мужу давно. Даже когда опять начала заниматься с ним сексом, дабы убедить, что ребенок от него, это было просто по необходимости.

Однако теперь ее взгляд прикован к сильному телу Миики и большим рукам. Кайя думает: хочу ощущать их на мне. Хочу ощущать его на мне. У нее даже мысли начинают путаться от того, как неудержимо она его хочет.

– Ты хочешь, чтоб я не одевалась? – застенчиво спрашивает Кайя.

Миика вновь оглядывает ее с ног до головы. Выражение лица у него какое-то странное.

– Ты беременна, – произносит он.

Кайя почти впадает в панику, но быстро вспоминает, что это больше не должно быть тайной. Она все равно собиралась ему рассказать.

– Да, – подтверждает она, сияя.

– Сколько?

– Думаю, несколько недель. Должно быть, в первый же раз после того, как мы с тобой так долго…

Он снова рассматривает ее тело.

– Ты рад? – спрашивает женщина. Что-то в его поведении неуловимо переменилось. Воздух кишит этими переменами.

Желание, которое испытывала Кайя, остывает так же быстро, как вода в ванне.

Миика поворачивается и выходит из ванной.

Кайя стоит неподвижно, сердце бешено колотится. Она не понимает, что сейчас произошло. Он на нее сердится? Злится, что она беременна?

Женщина тянется за полотенцем, оборачивается им и садится на край ванны.

И тут ужасная мысль посещает ее, вызывая лихорадочную дрожь.

Может, Миика вовсе не столь простодушен, как ей бы хотелось.

Коппе, 2019 год

Придорожное кафе, где Хильда Пайккала работала до того, как пропасть без вести, находится недалеко от дома Бекки, поэтому по дороге обратно в Коппе Агата делает небольшой крюк.

В любом другом месте полицейскому и в голову не придет, что люди, работавшие в кафе пять лет назад, работают там до сих пор, но здесь все иначе. На дальнем севере работу найти нелегко, и если уж она вам достается, то, как правило, на всю жизнь. Не говоря о том, что бизнес может быть семейным.

Агата припарковалась возле бензоколонки рядом с кафе. На обочине напротив стоит пара больших грузовиков, водители заправляются топливом и пропитанием, прежде чем продолжить долгий утомительный рейс в столицу. Большинство из них держат путь либо в Швецию, либо оттуда, пересекая границу на севере, где две страны встречаются. Агата знает, что подавляющее большинство водителей за баранкой со вчерашнего вечера. Иногда они останавливаются и спят в люльках за кабиной водителя. По закону они не имеют права находиться за рулем дольше установленного количества часов. Расстояния им приходится преодолевать огромные, а сама дорога и здешние условия вполне способны усыпить.

Но она также знает, что в некоторых компаниях в графике дальнобойщиков не отводится достаточно времени для остановок, поэтому кое-кто из водителей в кафе под завязку наливаются кофе, а потом снова отправляются в очередной долгий путь…

Когда Агата входит и отдергивает старую клетчатую занавеску, на двери звенит звонок. Она снимает перчатки и пальто: в помещении тепло, владелец включил отопление посильнее, может, чтобы побудить клиентов задержаться подольше.

За столами сидят несколько мужчин, пожирающих бутерброды и пирожные и запивающих все это кофе из огромных кружек. На Агату они смотрят с умеренным интересом: что-то в ее поведении выдает в ней полицейского, и все опускают глаза. Им решительно не нужно, чтобы их остановили у дверей грузовика и потребовали показать маршрутный лист и тахограф. Впрочем, она и так с первого взгляда может определить, спали ли они с тех пор, как покинули Хельсинки или Стокгольм, и следует ли им поспать здесь, прежде чем ехать дальше.

Не обращая внимания на водителей, Агата направляется прямо к стойке. Там молодая черноволосая женщина достает из витрины поднос с подсохшей выпечкой и заменяет его новым. Она улыбается Агате – они знакомы, но шапочно.

В кафе Агату вызывали редко, проблемы здесь случаются нечасто. Их водители грузовиков приберегают для пабов, где можно основательно выпить и отдохнуть.

Но женщина помнит Агату с тех самых давних пор, когда та помогала Патрику расследовать исчезновение Хильды. Агата тогда была рядовым сотрудником, а эта женщина, если она правильно помнит, дочь владельца и работала вместе с Хильдой.

Они дружили, несмотря на разницу в возрасте. Женщине – Анне, так ее зовут, – было тогда всего восемнадцать, а Хильде уже за тридцать. Но Хильда ей очень нравилась, и девушка привязалась к ней.

– Вас повысили, – говорит Анна. – Теперь вы босс, верно?

Агата улыбается.

– Уже три года, – подтверждает она. – И, дай-ка угадаю, ты теперь тоже босс?

Анна фыркает.

– Ни единого шанса. Папа у себя, проводит инвентаризацию. Это у нас кодовое словечко для игры в онлайн-покер. К счастью, стоит ограничение. Иначе я осталась бы без наследства. Кофе хотите?

Агата смеется над тоном, которым Анна произносит слово «наследство», и вежливо отказывается от кофе.

– Вам нужно поговорить с папой?

Агата уже думала об этом по пути сюда. Когда Хильда исчезла, от хозяина кафе толку было чуть. Похоже, о своей сотруднице он знал лишь, что работала она хорошо и никогда не доставляла ему проблем.

С тех пор Агата звонила сюда пару раз, но старик так и не смог ничего добавить к первоначальному рассказу.

Накануне исчезновения Хильда отпросилась пораньше. У нее еще оставалось несколько дней от отпуска. Хозяину она сказала, что на следующий день собирается навестить друзей на окраине городка. Это был последний их разговор.

– Вообще-то, – сообщает Агата, – на этот раз я не против поболтать с тобой.

– Со мной? – с любопытством переспрашивает Анна.

К стойке подходит дальнобойщик, оплатить счет. В сторону Агаты он смотреть избегает. Бросает указанную сумму и еще пару двадцатицентовых монет.

– И это все? – преувеличенно удивляется Агата.

Парень встревоженно глядит на нее.

– Э-э, – бормочет он, затем роется в карманах. Потом вытаскивает пару монет по два евро и осторожно кладет их на прилавок.

– Спасибо, – и уходит.

Анна смотрит на Агату.

– И как это вам удалось? – удивляется она. – Парень и брал только бутерброд с сыром.

Агата улыбается. Это и в самом деле непросто, когда тебе чуть за двадцать и ты работаешь в таком месте, где мужчины либо выражаются односложно, либо норовят тебя надурить.

– Думаю, вы хотите спросить про Хильду, – говорит Анна.

– И чем же я себя выдала?

– А здесь ничего другого и не происходило. Во всяком случае, ничего, связанного с нами. И с девушкой из «Лоджа»…

– Новостей-то у меня, знаешь ли, никаких, – поясняет Агата. – Но дело еще не закрыто.

– А я всегда считала, что это всего лишь одна из тех дежурных фраз, которые полиция произносит, лишь бы успокоить родных.

По лицу Агаты проходит дрожь. Как же Анна права.

– Но ведь у Хильды не было родных, верно? – уточняет Агата.

– Не-а. Вроде кто-то в Хельсинки, но она ни о ком особо не упоминала. А вот друзья имелись. Она была такой жизнерадостной. Хорошо ладила с людьми. Отлично управлялась со всеми парнями, которые тут проезжают. Я от нее многому научилась.

– Не вспоминала ли ты за эти годы чего-нибудь, что тогда показалось мелочью, а впоследствии могло стать важным? Может, Хильда говорила что-то незадолго до исчезновения, может, в какие-то дни была чуть не в себе или вела себя необычно?

Анна сощуривается, серьезно обдумывая вопрос Агаты.

– Ну, как вы и сами знаете, я здесь бывала нечасто, – говорит она. – Я же тогда училась и просто иногда помогала отцу. Мне всегда казалось, что у Хильды все хорошо. Я бы даже сказала, что перед тем, как исчезнуть, она была счастлива. Типа, по-настоящему.

– Счастлива? Не так, как обычно? Твой папа говорил, что работает она хорошо и всегда улыбается. Ее друзья и думать не думали, будто с ней что-то происходит, да и к тому же редко ее видели, поскольку она много работала. Ждали ее с нетерпением.

– Да, не так, как обычно, – медленно произносит Анна, и Агата видит, что девушка напрягает память. – Я бы сказала, что она прямо-таки светилась.

Агата хмурится.

– Почему?

– Не знаю. Может, тайна у нее была какая или что-то в этом роде.

– Ты об этом раньше никогда не упоминала.

Анна застенчиво улыбается.

– Честно говоря, думаю, что раньше и не понимала. Только сейчас вроде как стала въезжать.

– Что ты имеешь в виду?

Анна оглядывается через плечо на зашторенное окно за стойкой. Агата догадывается, что девушка проверяет, не идет ли отец.

– На последнем курсе колледжа я кое-кого встретила, – начинает она. – Сначала мы были просто друзьями, но постепенно это переросло в нечто большее. Теперь я помолвлена. Папе еще не говорила. Он непременно заявит, что я слишком молода, что весь смысл отправлять меня в колледж заключался в том, чтобы отсюда выбраться, но я планирую сделать и то и другое. Мэтт из Австрии, мы собираемся пожениться и сначала попутешествовать по Европе, а уж потом заняться поисками нормальной работы.

Агата пытается выказать одобрение.

– Это просто здорово, – говорит она. – Я очень за тебя рада.

Улыбка Анны вянет.

– Непохоже, – пожимает она плечами. – Вы тоже считаете, что я слишком молодая.

Агата качает головой.

– Какая разница, что я думаю? Мне вот, например, так и не посчастливилось встретить кого-то подобного. А уж я б не упустила шанс, неважно, в двадцать три или тридцать три.

Анна снова успокаивается.

– Ну, я не настолько глупа, чтобы не понимать, как это выглядит, – говорит она. – Вот почему я никому ничего не сказала. В любом случае никто не будет судить.

– И ты думаешь, у Хильды могла быть такая тайна?

– Ага. Скорее всего.

Агата не понимает. Хильде-то было не чуть за двадцать. А далеко за тридцать. Почему бы ей просто не сказать, что она с кем-то встречается? Зачем устраивать «гостевания» у подруг, чтобы провести несколько дней с парнем? И почему не возвращаться? Они сбежали вместе? Или он убил ее? Почему Хильда вообще делала из него тайну?

Если только не было серьезной причины, по которой это следовало держать в тайне.

Если только именно с этим парнем ей нельзя было встречаться, думает Агата.

– А имени она не упоминала? – спрашивает Агата. – Ты не видела фотографии на ее телефоне, не слышала, как она разговаривает с кем-нибудь, явно особенным для нее?

Анна пожимает плечами.

– Она кокетничала с каждым парнем, который сюда приходил. Это была ее манера общаться. Непонятно, был ли кто-то из них для нее действительно особенным, поскольку она со всеми мужчинами, которых встречала здесь, вела себя примерно одинаково. Но, думаю, кто-то все-таки был. Думаю, она была влюблена и потому счастлива.

Агата благодарит Анну и, поболтав с ней еще немного, уходит.

Потом она несколько минут стоит снаружи, вдыхая холодный свежий воздух после удушающей жары кафе.

Агата пока сама не понимает, зачем снова ворошит эту старую историю.

Она не врала Алексу. Вероятность, что эти три исчезнувшие женщины связаны, невелика, равно как и того, что их дела имеют какое-то отношение к Вики Эванс.

И все-таки…

Никто из друзей Хильды не упоминал никакого возлюбленного.

В любом расследовании со временем может просачиваться новая информация. Анна же в основном была в Хельсинки, поэтому Агате незачем злиться на себя, что не раскопала этот возможный самородок раньше.

Но любопытно, что все это значит. Может, и ничего. Хильда положила на кого-то глаз или начала с кем-то встречаться, возможно, даже с женатым, но потом пропала, а мужчина не рискнул объявиться.

Или был причастен к ее исчезновению.

В таком случае это означает все.

Да еще этот неотвязный зуд в закоулках сознания, это крошечное подозрение, которому Агата никогда не позволяла завладеть собой, начинает звучать громче.

Что, если эти женщины связаны?

Что, если смерть Вики открыла ящик Пандоры?

Вернувшись в участок, Агата обнаруживает, что Яник и Йонас едят куриные рулетики и играют в карты.

– Ну, вы даете, – укоряет она, бросая перед ними пакет печенья, которое Бекки дала ей с собой. – Яник, у тебя уже рождественские каникулы начались? Или вся срочная работа закончилась?

Йонас не отвечает, просто молча принимается неторопливо собирать карты. Яник вскакивает с виноватым видом.

– Я просто решил сделать перерыв, – оправдывается он. – Мы весь Коппе обошли из конца в конец. Но ничего нового так и выяснили. Я и с Рованиеми говорил, с этой Венлой из лаборатории. Она сказала, что у вас есть полный отчет и добавить ей нечего. А еще сегодня мне пришлось сходить на другую сторону горы. Кто-то сказал, что там были разведчики.

– Разведчики чего? – говорит Агата.

– Чего обычно. Полезных ископаемых.

Агата поднимает брови. Все знают, что Коппе защищен от горных разведчиков, этих хорошо оплачиваемых засланцев, которых добывающие компании постоянно отправляют в Лапландию искать подходящие места для разработки недр. Деревня своего экономического успеха добилась благодаря туризму, и большинство членов совета активно инвестируют в гостиничную индустрию. В Коппе, как и в другие районы Лапландии, приезжало множество деловых людей, чтобы получить лицензии на разработку недр, но, как правило, разработки ведут в местах победнее и не столь живописных.

Непонятно, то ли источник Яника ошибся, то ли он просто решил сачкануть.

– Ладно уж, садитесь и доедайте, – разрешает Агата и встречается взглядом с Йонасом. Молчаливый полицейский слегка улыбается ей. Он-то ее хорошо знает, Яник же видит в ней только начальника. Справедливости ради, так, пожалуй, и лучше. Иначе он непременно стал бы фамильярничать. У матери он любимчик и баловень. Иначе бы она давно заставила его сбрить бакенбарды.

– А когда закончите, будьте любезны кое-что проверить для меня, – не без язвительности просит она.

Яник берет ручку и блокнот и с нетерпением смотрит на нее.

– Мэри Розенберг, – говорит Агата. – 2007 год. Я хочу, чтобы вы перепроверили, не зарегистрировали ли ее паспорт на выезде из Финляндии. Тогда это уже проверяли, но, возможно, кто-то что-то упустил.

Прежде чем Яник успевает дописать имя, Йонас откидывается на спинку стула, тянется к своему столу и берет папку. Передает Янику, который непонимающе на него смотрит, а затем отдает папку Агате. Судя по белой наклейке на обложке, это дело Мэри Розенберг. Йонас его уже достал.

– О Хильде Пайккала тоже позаботился? – спрашивает Агата, и Йонас, словно фокусник, достает вторую папку.

– У дураков мысли сходятся, – говорит Агата, а Яник, совершенно сбитый с толку, переводит взгляд с одного на другого.

Йонас может целыми днями не проронить ни звука, но любой, кто его знает, понимает, насколько он бывает полезен. Если бы хотел, давно мог бы продвинуться по службе. У него светлая голова. И отличная интуиция.

И своей расторопностью он только усилил опасения Агаты. Если тоже начал думать об этих нераскрытых делах и их возможной связи с новым, то, возможно, путь, на котором Агата еще только делает пробный шаг, не так уж и неверен.

– Удалось получить доступ ко второму почтовому ящику Вики Эванс? – спрашивает она.

Яник качает головой.

– Я пытался угадать пароль, но увы. Связался с провайдером. Обычно они реагируют быстрее, чем соцсети, так что, может, и повезет.

Агата поджимает губы.

Есть у нее подозрение, что Алекс знает пароль, но утаивает от нее.

– К нам посетитель, – предупреждает Йонас, и Агата оглядывается через плечо на входную дверь.

Она предполагает, что это Алекс, и это действительно он.

– Нужно подняться на гору и поговорить с Миикой, – с ходу заявляет он.

– Алекс, мы ведь уже обсуждали…

– Я видел его сегодня утром в «Лодже». Он привез мясо. Может, этот парень и своего рода городская легенда, но ведь он же не все время прячется в горах, верно? Он ведет дела с «Лоджем», и, как я выяснил на кухне, Вики с ним общалась. Их видели. Может, это случалось и не раз.

– Разве мы не договаривались, чтоб без самодеятельности? И без допросов за моей спиной?

Агата бросает папки на стойку.

Алекс смотрит на имена на обложках и поднимает взгляд на нее.

– Возникли сомнения, да? Может, это один и тот же парень?

– Я была бы плохим следователем, если бы не рассматривала разные версии, включая самые невероятные. Ну что ж, пойдем.

Агата еще не успела снять пальто. Почему бы не покончить с этим сразу.

Алекс стоит как вкопанный, хотя сам только что просил об этом. Наверное, ожидал, что его примутся уговаривать, а не пойдут навстречу.

– Мы пойдем к нему, – говорит Агата. – Но держи рот на замке.

– Ты берешь меня с собой?

Агата замолкает на минуту.

– Вот как это видится мне: я беру тебя с собой. Ты слушаешь. Ты доволен. Я не беру тебя с собой. Тогда ты пойдешь и разыщешь его сам. Чем создашь неисчислимые проблемы. Я права?

На лице Алекса все написано открытым текстом.

Агата вздыхает и направляется к выходу, сопровождаемая ошарашенными взглядами подчиненных.

Агата подходит к снегоходу и приглашает Алекса сесть на заднее сиденье.

– Тебя когда-нибудь катали на мотоцикле? – интересуется она.

– Нет, но сам водил.

– Ну, снегоход во сто раз безопаснее, – говорит Агата. – На тех, что дают напрокат в «Лодже», установлено ограничение скорости, чтобы туристы не убились, на самом деле они гораздо быстрее. Но я не буду слишком гнать, не переживай. Просто держись за ручки, там сбоку есть, а если что – хлопни меня по плечу. А, да, проблем со спиной нет?

– А что?

– Просто на всякий случай.

Агата ухмыляется. Алекс обычно такой невозмутимый. Приятно хоть иногда смутить его.

Она помогает Алексу застегнуть шлем, всматривается в небо, настороженно втягивает в себя воздух. Судя по запаху и вкусу на языке, надвигается сильный снегопад. Хорошо бы успеть туда и обратно до того, как он начнется. Тем не менее, завидев, что Яник выходит из здания, она зовет его.

– Если я не вернусь вовремя, заберешь детей из школы?

Яник смотрит на облака и кивает. Агата запрыгивает на снегоход.

Внезапно она с неловкостью осознает, что ноги Алекса прижаты к ее бедрам. Он высокий и довольно красивый мужчина, и это не ускользнуло от ее внимания, хоть она прекрасно знает, зачем этот парень здесь и как ей следует себя с ним вести. Не говоря уж о том, что он немалая заноза у нее в заднице.

Но теперь, оказавшись так близко к нему, Агата вдруг чувствует, как внизу живота начинают порхать бабочки… и тут же нещадно расправляется с ними.

Дело не только в том, что это совершенно непрофессионально.

Она пообещала себе ради детей – никаких мужчин. Никаких живущих рядом или приходящих любовников и иных сложностей, которые могли бы доставить им неприятности или вывести из равновесия.

Агата прибавляет скорость, двигаясь немного быстрее, чем обычно, потому что нервничает из-за погоды. Они пересекают озеро по краю и влетают в лес на другом берегу. Ухабов здесь много больше, чем на гладком льду, и она надеется, что Алекс справляется. Он не хлопает ее по плечу, даже когда она резко огибает деревья, взбираясь на гору. Агата знает, что пассажиру страшнее: ему-то не видно приближающихся поворотов и руль не у него.

Дорога занимает чуть меньше получаса. Агата подъезжает к сараям рядом с загоном для оленей. Встает сама, затем помогает спуститься Алексу.

– О черт, – выплевывает он, встав на твердую землю. И смотрит на Агату с выражением человека, который поверить не может, что все еще жив. – Черт.

– А ведь я самый осторожный водитель в участке, – пожимает плечами Агата.

Алекс потирает поясницу.

– Больно? – сочувствует она.

– Перенапрягся, – отвечает он. – Кода мы ехали через лес, я думал, что упаду.

– Так быстрее всего. Если бы поехали на машине, озеро пришлось бы объезжать. Мы бы еще и полпути не проехали. Построили еще прямую дорогу, повыше, но по ней все равно не так быстро. Итак, ты впервые на настоящей оленьей ферме. Как впечатление?

Агата делает широкий жест рукой, обводя дом Миики, надворные постройки и загон для оленей.

Алекс переводит дух и только после этого замечает животных. Агата с удовольствием наблюдает за его лицом: в первый раз все реагируют одинаково. Для всех, кроме скандинавов, северные олени – практически мифические существа, особенно в естественной среде обитания. Для Агаты они просто домашняя скотинка, но ей до сих пор нравится наблюдать, как очаровываются другие.

Алекс подходит к одному из них и протягивает руку. Олень тянет носом воздух, думая, что ему протягивают лишайник. Ничего не найдя, он фыркает и бежит прочь, но Алекс успевает провести рукой по спине животного. Алекс снова поворачивается к Агате, и на мгновение она видит, каким он был в детстве. Глаза блестят, на бледном лице рдеют щеки: он только что впервые увидел живого северного оленя в Лапландии. Агата рада, что он хоть на секунду забыл о своей потере.

– У них такой густой мех, – удивляется он.

– Каждый отдельный волос внутри полый, – поясняет Агата. – Он и согревает, и охлаждает. А после забоя используется все, ничего не пропадает.

– Я думал, стадо будет больше. Если это ферма.

– На горе пасутся еще сотни. Но ни в коем случае нельзя спрашивать оленевода, сколько у него в стаде животных. Это считается крайне невежливым.

И тут взгляд Алекса переходит на дом Миики и темнеет.

Снег уже пошел. Агата замечает в воздухе небольшие завихрения и понимает, что они означают. Видит она и дым, вырывающийся из трубы.

Скорее всего, Миика должен быть дома, но по дороге ей в какой-то момент пришло в голову, что срываться в поездку – не самая удачная идея, особенно учитывая расстояние и надвигающийся сильный снегопад. Миики, как и никто в здешних местах, не запирает дом, так что будет где укрыться, но все же следовало поинтересоваться.

А может, мелькает мимолетная мысль, она просто не хотела предупреждать его о приезде.

– Готов? – спрашивает Агата.

Алекс кивает и отходит от загона. Он снова дрожит: скорее всего, из-за холода и отходняка после адреналина от поездки. Агата думает, что его состарит если не стресс от этой экскурсии, то экстремальная погода.

Они ступают на крыльцо Миики и стучат в дверь, сбивая снег с обуви. Дом такой, каким его помнит Агата: простой деревянный сруб с темной остроконечной крышей. Она с сестрой и половина класса подростками, набравшись смелости, приходили сюда с бутылками, особенно часто после того, как Миика избавился от собак, и те больше не заливались лаем при приближении подростков. Ведь куда интереснее посмотреть на человека, когда он не подозревает о твоем присутствии.

Это же был дом, где убили женщину.

Так говорили взрослые.

Бедняга, думает теперь Агата. Подростки могут быть жестокими. Особенно когда взрослым, которые должны держать их в узде, плевать на человека, которого те мучают.

Это половина того дома, каким он был когда-то. Половина в буквальном смысле. Отец Миики с братом разделили дом пополам, когда женились. И брат свою половину откатил по бревнам на другую сторону горы. Агата любит рассказывать туристам, что иногда раздел имущества происходит в самом буквальном смысле.

За дверью тишина, и Агата зовет хозяина. Потом размышляет, как еще его дозваться, пока не слышит движение у одного из сараев рядом с загоном для оленей.

Появляется Миика в фартуке, залитом кровью, с большим ножом в руке.

– Значит, ничего подозрительного, – бормочет себе под нос Алекс.

Агата поднимает брови.

– Он же разделывает мясо, – поясняет она.

Потом делает шаг с крыльца и окликает Миику по-фински.

– Есть небольшой разговор.

Миика смотрит на Алекса, а затем снова на Агату. Отвечает он ей по-английски.

– Это из-за той девушки, которую нашли? Я не имею к этому никакого отношения.

Агата физически ощущает негативную реакцию Алекса. Она-то знает Миику, его манеры и то, что у этого человека нет времени на светские беседы. Конечно, он просто вышел и сказал. Но для Алекса это должно звучать так, словно этот человек отбивается.

– Мы отнимем у вас всего несколько минут, – произносит Агата. – Не найдется ли у вас попить чего-нибудь горячего?

Миика вытирает испачканные оленьей кровью руки о фартук, от которого на холодном воздухе поднимается пар. Агата смотрит на Алекса.

Она читает его мысли.

Брат Вики готов повесить, выпотрошить и четвертовать Миику.

Алексу не хочется идти в дом этого человека, но еще сильнее не хочется отпускать туда Агату одну. Женщина продолжает смотреть на него так, словно удивлена его враждебной реакцией на Миику.

А как, интересно, ему следует, по ее мнению, реагировать на этого гиганта, которого и без того подозревают в убийстве собственной жены и двух других женщин и который, возможно, убил его сестру? Не помогает и то, что мужику, прежде чем ставить чайник, пришлось смывать кровь с ножа и с себя.

Они сидят за столом в небольшой кухне, она же гостиная, на стульях с жесткими спинками, изготовленных где-то в 1930‐х годах. Алекс почти уверен, что в этом доме с момента постройки почти ничего не изменилось. Здесь нет даже телевизора. Алекс вспоминает свою квартиру с теплыми полами и голосовым управлением в каждой комнате, плоский экран, убирающийся в стенной шкаф, динамики на потолке, автоматическую регулировку температуры в душе и холодильник, который сообщает ему, когда заканчивается молоко и минеральная вода.

На стене перед ним висит передовица очень старой газеты, вставленная в рамку. Алекс не понимает заголовка на финском, но по старой фотографии ясно, что там изображены старатели, моющие золото на реке.

Золотоискатели. Пионеры. Вот что напоминает ему эта хижина и вся местность. Люди, достаточно смелые, чтобы отыскать новые земли и выжить в трудных обстоятельствах.

Он бы умер, если бы пришлось здесь жить, и вовсе не потому, что в этом белом безмолвии нет удобств и техники. Нет, его убили бы холод и скука. А ведь Кайя, судя по доске расследования в подвале Агаты, была совсем молода. Как же она здесь выдерживала?

Дожидаясь в молчании, пока закипит чайник, Алекс еще раз осматривает комнату, подмечая старомодный комод, на котором стоит поднос с пыльными стаканами. На стенках несколько рамок для картин, в некоторых фотографии, но есть и с рисунками, в том числе один, изображающий песца. Все тщательно прорисованы, сложны и очень искусны. То ли у Миики скрытые художественные таланты, то ли единственное, что он скрывает, – склонность к похищению и убийству женщин.

– Значит, вы об этом слышали, – произносит Агата, а Миика ставит перед ними кружки с растворимым кофе.

– Слышал. Думал, ты подъедешь раньше.

Миика садится. Ситуация немного выравнивается, но он все равно на несколько дюймов выше Алекса, к чему Алекс не привык. Но дело не столько в росте, сколько в габаритах. Миика вдвое шире любого нормального мужчины, но при этом совершенно не выглядит толстым. Подобных великанов Алексу видеть не доводилось, понятно, почему Миика вызывает такой страх и слухи в городе.

– Я не знала, будет ли у меня повод подъехать, – говорит Агата, пожимая плечами. – Вы знали Вики Эванс? Она работала в «Лодже».

Миика смотрит на Алекса, но не спрашивает, кто он такой. Конечно, уже догадался, ведь они с Агатой говорят на английском.

Алекс задается вопросом, почему Миика не протестует против его присутствия. Потому что ему нечего скрывать? Или потому, что это сделал он и играть невиновного – часть потехи?

– Я ее не знал, – говорит Миика. – Их ведь там много работает. Я, когда вхожу, ни на кого не смотрю и ни с кем не разговариваю. Особенно с женщинами.

Агата примолкает. Ее что-то отвлекло за окном. Алекс следует за ее взглядом.

Снег уже валит вовсю.

Агата поворачивается к Миике.

– Но в «Лодже» видели, как ты с ней разговаривал.

Агата достает телефон, находит изображение. Алекс бросает на него взгляд. Это одна из фотографий Вики на Фейсбуке, недавняя. Она в снежном снаряжении, но видны темные волосы и широкая улыбка.

Алекс задерживает дыхание, когда Миика смотрит на фотографию.

– Возможно, – отвечает тот. – Я искал Ласси. Вот и спросил какую-то девушку. Не хотел, да вокруг никого не было. Мы говорили всего несколько секунд. Может, это и была она.

– Значит, все-таки иногда вы разговариваете с женщинами в «Лодже», – говорит Агата. Это звучит невинно, но подтекст ясен, и Миика смотрит на Агату, склонив голову набок с враждебным выражением на лице.

– Я захожу на кухню «Лоджа», – пускается он в объяснения. – Заношу коробки с мясом. Четыре раза в год получаю у Ласси оплату. Он каждый раз старается меня избегать. Придумывает какой-нибудь предлог. То в чеке ошибка. То оставил электронное письмо в банк в черновиках. Бред какой-то. На кухне обычно есть кто-нибудь из рабочих. Я прошу их сходить за ним. С женщинами в «Лодже» не разговариваю, но иногда приходится.

Агата и Миика некоторое время смотрят друг на друга. Затем она убирает телефон.

– Итак, вы привозили мясо в «Лодж» примерно в то время, когда она пропала? – спрашивает она.

– А когда? – уточняет Миика.

Агата сообщает ему дату в ноябре, когда Вики видели в последний раз. Миика встает, подходит к шкафу и достает небольшой дневник и гроссбух. Снова садится. Алекс чувствует, что от его шагов сотрясается весь дом.

– Я ездил в Рованиеми, – и он указывает на запись в дневнике, демонстрируя ее Агате. – Пришлось самому скататься за кое-каким оборудованием для фермы, которое они не доставляют. Уехал утром, а вернулся только следующим вечером.

– Ночевал в гостинице?

– В грузовике спал. В кузове койка есть. Поехал на нем, а не на машине, потому что обратно надо было везти оборудование.

– Но тогда вас там должны были видеть? В тот день и на следующий.

– Меня трудно не заметить.

Это уж точно, думает Алекс.

Часть его все еще надеется. Спал в грузовике? В такую погоду?

– Названия тех магазинов, куда вы заходили, не перечислите? – интересуется Агата.

Миика пожимает плечами. Затем сощуривает темные глаза и подпирает подбородок рукой.

– А откуда ты знаешь, когда именно ее убили? – спрашивает он.

– Простите? – отвечает Агата.

Алекс напрягается.

– Ты знаешь, когда она пропала, но, думаю, невозможно точно определить, когда она умерла. Вода, температура. Кто-то мог увезти ее и удерживать против воли.

Господи. Алекс чувствует, как дрожь пробегает по спине, от затылка вдоль позвоночника и вниз по ногам. Миика спокоен. Полное отсутствие эмоций. Алекс смотрит на Агату, ожидая ее гневной реакции.

– Это правда, – говорит Агата, и ее лицо ничего не выдает. – Хотя, полагаю, раз в ту ночь, когда она исчезла, вас, Миика, здесь не было, значит, не вы ее и увозили.

– Конечно, – соглашается он. – Но что, если мы договорились, что она подождет меня где-нибудь? Что, если она была здесь некоторое время?

У Алекса волоски на шее встают дыбом.

Он с ними играет. Чертов психопат с ними играет.

– Вполне возможно, – соглашается Агата. – В таком случае вы не против, если я осмотрюсь?

Миика косится на Алекса.

– Чувствуйте себя как дома, – приглашает он, разводя руками.

Агата делает глоток кофе, они с Миикой в упор смотрят друг на друга. Это похоже на битву умов, думает Алекс. Часть его не хочет оставаться наедине с этим мужиком. Он хочет обыскать этот дом, посмотреть, нет ли доказательств, что Вики была здесь.

Но Агата явно хочет, чтобы он остался. Хочет разнюхать все сама.

Алекса что-то гложет. Еще с того момента, как Миика заговорил. Что-то неясное, неопределенное, но оно есть… где-то.

Пока Агата направляется в одну из спален, Алекс рассматривает выщербленное дерево дешевой столешницы.

– Так ты ее парень? – спрашивает Миика.

Алекс хмурится. Теперь, когда они остались наедине, голос у мужчины совершенно изменился и звучит… мягче. Менее угрожающе.

– Брат, – говорит Алекс. Его голос еще полон враждебности, хоть поведение собеседника изменилось.

Миика ничего не говорит, тяжело выдыхает.

– Мои соболезнования, – произносит он. – У меня тоже была сестра. Умерла, когда я был ребенком. Совсем малышом. Пошла на озеро. Родители успели вытащить, но ее так и не откачали.

Алекс не знает, как реагировать. Благодарить за соболезнования не хочется.

– До тебя доходили слухи обо мне? – спрашивает Миика.

Алекс кивает.

Миика тоже кивает и встает. Подходит к шкафу, берет одну из фотографий в рамке, подносит к столу.

– Кайя, – говорит он и передает ее Алексу.

Алекс смотрит на девушку на фотографии. Она красива не по-здешнему. Славянский тип, высокие скулы, пухлые губы и копна темных волос. Но именно ее глаза цепляют Алекса. Глубокие, задумчивые глаза, именно такие, как известно, скрывают тайны. Когда делали эту фотографию, Кайя, похоже, уже мечтала оказаться где-то в другом месте, думает он.

– Это ее рисунки, – продолжает Миика. – Она всегда рисовала. Еще со школы. Талантливая была.

– Вы ее убили? – в лоб спрашивает Алекс.

Миика смотрит на него.

– Мою жену или твою сестру? Или обеих?

Алекс пожимает плечами. Кладет рамку на стол между ними, глядя на Миику. Тот мог бы свалить его с ног одним ударом, даже если бы Алекс изо всех сил пытался устоять. Может, Агата успеет вовремя достать пистолет, а может, и нет. Впрочем, Алекс не даст себя запугать, на что бы этот человек ни оказался способен.

– Я никого не убивал, – заявляет Миика. – Кайя ушла, как я и сказал полиции. В этом не было ничего необычного. И с собой ничего не взяла. Ну, разве одну вещь, которая всегда была при ней, но я им и это сказал. И домой она так и не вернулась. Виноват ли я? Нет. Кто-то другой? Да. Думаю, да.

Алекс хмурится.

– О чем вы?

Миика, кажется, колеблется. Задумчиво делает глоток кофе.

– Полиция не смогла добиться от меня признания и решила, что это был несчастный случай. И больше никого не искали. Не имело смысла. Свои защищают своих в этом городе. Тех, кого считают достойными защиты. Я под это описание никогда не подходил. Так и не стал здесь своим. Ни рыба ни мясо. Во мне есть саамская кровь, так что оленеводство – это родовое. Многие здесь саамов не любят. Но я не чистокровный саам, поэтому и для них тоже не свой. Считают, что только они имеют право разводить оленей. Хотя закон говорит, что это может делать любой.

Он указывает на старую газетную статью на стене.

– Видишь? Это мой дядя. Переехал в другой дом, бросил хозяйство. Думал попытать счастья, моя золото на реке Ивалойоки. Промывка и добыча золота здесь серьезное занятие. Но состояния так и не нажил, не то что ребята в 1868 году. А отец тем временем неплохо справлялся с фермой. На мечтах далеко не уедешь, так он всегда говорил. Кайя никогда этого не понимала. И жила своими мечтами.

Агата выскальзывает из дома, мельком глянув на Алекса. Алексу показалось, что с ним Миика разговаривает свободнее. И Агата, возможно, на это рассчитывает.

Дверь из комнаты и входная открываются вместе лишь на секунду, но дуновение холода со снегом говорит Алексу, что на улице уже вовсю метет. Он оглядывается на Миику.

– А вы не думаете, что это был несчастный случай? – спрашивает Алекс.

Миика качает головой.

Алекс отступается.

– А что ваша жена взяла с собой? Вы сказали, что эта вещь всегда была у нее при себе.

– Понятно, что пальто и сумочку. Мобильных-то телефонов тогда у нас не было. Но еще Кайя взяла свой альбом для рисования. Она очень берегла его и если не рисовала в нем, то хранила здесь. Очень им дорожила. Такая тетрадка в кожаном переплете. Маленькая. Я ей купил.

– Почему полиция вам не поверила?

Алекс вспоминает прежнего начальника, которого встретил в баре прошлым вечером. Они пробыли вместе совсем недолго, и Алекс хоть и с неохотой, но вынужден признать, что этот человек, Патрик, произвел на него впечатление. Неужели он настолько беспомощен, что, не сумев свалить вину на мужа Кайи, не удосужился поискать настоящего убийцу? Или, как намекает Миика, такая беспомощность была, скорее, следствием коррупции, желания дать кому-то уйти от ответа?

– Я… – Миика замолкает и смотрит на огонь, яростно пылающий в печи. – Я не всегда был хорошим мужем, – выговаривает он. – Люди это знали. Родители Кайи это знали. Мне стыдно за это. Могу лишь сказать, что был молод, был не в себе, но это все отговорки. Я, бывало, и побивал жену. Когда напивался. Когда заявил, что она пропала, Патрик начал поиски. Потом не смог ее найти и решил, что я лгу. Что бы я ни говорил, как бы ни протестовал. Потому что знал, как и все, что я бывал с ней жесток. Патрик добился своего. Я, пожалуй, заслужил наказание за свое поведение. Но я не убийца.

– Тем не менее те другие женщины, которые пропали без вести за эти годы, – говорит Алекс. – Люди думают…

– Я знаю, что они думают. И не могу запретить им думать так. Так что просто занимаюсь своими делами и опускаю голову. Я не убивал твою сестру. Я даже не помню, видел ли ее. И уже достаточно страдал из-за Кайи. Хватит. Не стану терпеть, когда на меня вешают очередную смерть.

Алекс рассматривает собеседника. Пристально рассматривает. Он хочет, чтобы Миика был виновен. Как и Патрик в свое время. Чтобы знать, кто убийца.

Но Алекс не видит в Миике лжи. Вину, да, видит: мужик явно чувствует себя сильно виноватым. Конечно, если ты поколачиваешь жену, а она потом пропадает, это, наверное, естественно.

– Как вы думаете, кто-то мог убить вашу жену и тех других женщин? – спрашивает он. – И мою сестру?

– Я ничего об этом не знаю, – пожимает плечами Миика. – Я просто знаю: если меня подозревают во всех мерзостях, которые произошли в этом городе, а я их не совершал, это не значит, что их не делал кто-то другой.

Алекс кивает. Он думает так же.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спрашивает он. – Почему вам легче говорить со мной, а не с Агатой?

– А сам-то как думаешь? – фыркает Миика. – Ты посторонний. Она нет. Может, ты меня осудишь. Может, не станешь. А она просто не может иначе – хочет или не хочет, осудит.

Двери снова открываются, и входит Агата.

– Никаких тайных комнат или подземных пыточных камер не обнаружилось? – интересуется Миика.

Агата поднимает брови.

– Погода совсем испортилась, – сокрушается она.

– Вы, верно, проголодались, – предполагает Миика и поворачивается к Алексу. – Пробовали когда-нибудь кровяные блинчики?

У Алекса нет никакого желания пробовать такое, но он старается выказать сдержанный энтузиазм.

У Агаты звонит телефон. Она достает.

– Это из участка, – объясняет она.

Алекс наблюдает, как Миика зажигает конфорку на газовой плите, а Агата начинает говорить по-фински.

Миика ставит на конфорку сковородку и достает из холодильника кувшин с чем-то. Алекс встает и подходит к деревянной столешнице, изображая интерес. Кувшин полон крови. Так что кровяные блины – это вовсе не преувеличение и не иносказание.

– И кто это, по-вашему, может быть? – тихо спрашивает Алекс. – Если кто-то здесь убивает женщин, у вас есть идеи на сей счет?

Миика выливает кровь на сковороду, где она расплывается плоским кругом. Алекс смотрит, как она пузырится.

– Значит, ты больше не думаешь, что я мог напасть на твою сестру, раз просишь меня помочь?

– Мне все равно, как это выглядит, – честно говорит Алекс. – Я просто хочу узнать, кто это сделал.

Когда кровь чернеет, Миика встряхивает сковородку.

Алекс нетерпеливо ждет.

– Как я уже сказал, – говорит Миика. – Здесь свои защищают своих. Они всегда настороже. Кое-кто хочет сохранить репутацию. Можно сказать, что город – это и есть они.

Алекс изучает Миику.

А потом до него вдруг доходит. Давешние слова Миики встряхнули память.

Письмо Ласси в банк осталось в черновиках.

Нужно же было в почтовом ящике Вики проверить черновики. Какого черта он этого не сделал?

Голос Агаты становится громче. И Миика, и Алекс смотрят на нее. Алекс замечает, как она побледнела, как напрягся у нее голос. Алекс ничего не понимает из ее разговора, но слышит одно слово.

Лука.

Женщина нажимает отбой.

– Нам пора, – говорит она.

Алекс смотрит в окно. Там такая метель, какой он никогда не видел, белый ураган, снежная буря.

– А погода? – спрашивает он.

– Ты можешь остаться, – разрешает она, уже натягивая пальто. – А можешь ехать со мной. Сам решай. Я ухожу.

Алекс смотрит на сковороду Миики и берет со спинки стула пальто. Если она считает, что сможет довезти их до дома в такую погоду, он ей доверяет.

В последний раз бросает взгляд на Миику.

Он не думает, что этот человек рассказал им все. Но прав в одном. Алекс пришел сюда, думая, что может найти убийцу сестры. Теперь он уже не так уверен.

Снег снаружи вихрится густо и быстро. Дневной свет, и без того тусклый, почти угас, но день сейчас или поздний вечер уже не важно – метет так, что Алекс едва видит собственную вытянутую руку.

– Ты уверена? – обращается он к Агате. Та не отвечает, но, кажется, кивает. Алексу хотя бы достает мужества признать, что, взбираясь на заднее сиденье снегохода, он обмирает от ужаса. Снегоход рвет с места, и вскоре Агата уже спускается обратно с горы. Кажется, она едет по памяти, потому что Алекс пару раз выглядывает поверх ее плеча и не видит абсолютно ничего.

Оказывается, прислонившись головой к ее спине, можно укрыться от самой сильной пурги. Ему приходит в голову, что, если они разобьются насмерть, это будет последнее, что он делал в жизни – прижимался к телу этой едва знакомой женщины.

Кем бы ни был этот парень, Лука, Алекс испытывает к нему враждебность, и это чувство только усиливается, когда на спуске с горы его позвоночник страдает все больше, всякий раз ударяясь о спинку сиденья.

Однако он был прав, доверившись Агате. Она доставляет их назад в Коппе в целости и сохранности.

Оба идут в полицейский участок, хотя ясно, что Агата не собирается сидеть на месте. Патрик здесь и, похоже, действует на женщину успокаивающе. Что-то говорит ей по-фински, и она мгновенно приходит в себя.

– Отвезешь его в «Лодж»? – спрашивает она Патрика по-английски, кивая на Алекса. Алекс чувствует себя десятилетним ребенком и собирается возразить, что коль уж он пережил спуск с горы, то и десятиминутную прогулку до своего домика сможет выдержать. Но сейчас не время. Агата и так почти вне себя от беспокойства.

Она убегает, и Алекс остается с Патриком.

– Поедем на моей машине, – говорит Патрик.

Они отправляются в путь. Метель вроде немного утихла. Патрик молчит. Уже на подъезде к «Лоджу» Алекс поворачивается к нему.

– Все нормально? – спрашивает он. – Я имею в виду, с Агатой.

При ближайшем рассмотрении Алекс видит, что Патрик тоже немного нервничает. Может, поэтому он отвечает Алексу откровенно, а не велит ему не лезть не в свое дело.

– С ней все будет нормально, – объясняет он, – как только она увидит, что все нормально с детьми.

– А что случилось-то?

Патрик вздыхает.

– Яник забрал их из школы и привез в участок. Он собирался задержаться там всего на пару минут, а потом отвезти их ко мне. Я часто помогаю Агате. Я знаю ее и этих детей всю их жизнь. Но тут кто-то позвонил, Яник ответил. Потом еще один звонок, и трубку схватила Эмилия. Хотела помочь. А оказалось, это Лука.

Алекс не отвечает несколько секунд.

– Это бывший Агаты, верно?

– Бывший? – переспрашивает Патрик. Он поворачивается и смотрит на Алекса.

– Ну да, – неуверенно говорит Алекс. Патрик вопросительно смотрит на него. – Отец детей?

– Нет, – говорит Патрик, качая головой. – Лука – сестра-близнец Агаты. – Алекс моргает, слишком растерянный, чтобы сразу сформулировать свой следующий вопрос. Он сделал классическое предположение. Но ведь Лука – не только мужское, но и женское имя.

– Извини, – говорит Патрик, спохватившись. – Я уже говорил, это дело Агаты.

Больше Алекс ничего не спрашивает.

Смотрит в окно на свой домик, собираясь выйти.

– Кстати, а где вы были? – спрашивает Патрик. – Сегодня днем.

– На гору поднимались, поговорить с Миикой.

Патрик хмурится.

– Да черт побери. Почему меня никто не слушает? Этот человек заслужил, чтобы его оставили в покое.

Алекс качает головой.

– Это был не допрос, – поясняет он. – И потом… – Алекс колеблется. – Я вам верю. Вряд ли Миика как-то связан с гибелью моей сестры. Да и к исчезновению собственной жены он, по-моему, тоже вряд ли имеет какое-то отношение.

Патрик выгибает бровь.

– Ну, значит, во всем городе нас теперь таких двое, – хмыкает он. – Трое, когда Агата ведет себя благоразумно.

Алекс пожимает плечами.

– И что тебя убедило? – спрашивает Патрик.

– Не знаю. Просто было ощущение, что он говорит правду. Может, меня легко одурачить, но он посмотрел мне в глаза и сказал, что не трогал мою сестру, и я… я поверил ему.

Патрик изучает его. Алекс не отводит глаз.

– А мог бы ты сказать то же самое всей этой толпе в «Лодже»? А то некоторые особо умные сотрудники женского пола утверждают, что парню нельзя позволять вести здесь дела.

Алекс оглядывается на отель, освещенный темной ночью. Снег еще идет, но уже не так густо.

– Спекулировать на слухах можно, только когда нет фактов, – утверждает он.

– Это камешек в мой огород? – прищуривается Патрик. – Агата сообщила мне твое мнение. Что здесь, возможно, действует серийный убийца. Но ты неправ. Ничего в обстоятельствах, при которых пропали те женщины, никогда не говорило мне о серийном убийце. То же касается и смерти твоей сестры. Это не мое дело, но, по-моему, Вики убил кто-то из знакомых. Кто знал, где она живет, и потом там прибрался.

С этими словами Патрик разблокировал двери машины.

Прежде чем выйти, Алекс снова поворачивается к Патрику.

– Эта Лука. Рядом с ней Агате ничего не грозит?

Патрик плотно сжимает губы, и Алексу все становится понятно.

Алекс выходит и смотрит, как Патрик уезжает в ночь.

Затем оглядывается на «Лодж». Кто-то смотрит сквозь стеклянные окна бара.

Это Гарри, управляющий.

Агата налила в чашки шоколад и наполнила миски попкорном. Это в гостиную для мальчишек, в дополнение к совершенно неподходящему им по возрасту боевику. Они понимают: что-то происходит, но с радостью притворяются, будто ничего не замечают, радуясь внеплановому баловству.

Агата с Эмилией сидят на кухне. Эмилия безучастно смотрит на чашку с горячим шоколадом.

– Хочешь поговорить об этом? – спрашивает Агата.

Эмилия пожимает плечами.

– Все хорошо, – говорит Агата. – Я не сержусь. Ты просто ответила на звонок в полицейском участке. Тебе ничего не должно было угрожать. Ты ведь не думала, что это Лука.

– У нее был… она говорила так ласково, – говорит Эмилия.

Агата обдумывает, прежде чем ответить. Лука и раньше умела говорить ласково, а потом злобным вихрем ворвалась в их жизнь и посеяла полный хаос.

– Она тебя чем-нибудь расстроила? – спрашивает Агата.

– Нет. Просто спросила, как мы. И сказала, что скучает по всем нам.

Агата так сильно прикусывает язык, что ощущает вкус крови.

Она тоже скучает. Скучает по той Луке, какой та могла бы быть. Их родители умерли друг за другом, один от сердечного приступа, другая от рака. Подобная трагедия должна бы сблизить сестер, особенно близнецов. А с тремя детьми помощь сестры не бывает лишней, верно? Особенно при такой работе.

Но рядом с Лукой никогда не было легко.

– Почему она звонила? – спрашивает Эмилия. – Опять хочет с нами повидаться?

Агата качает головой. В животе у нее скрутился такой тугой узел, что впору повеситься. Не позвони она Луке, та и не перезвонила бы. Агата сама виновата. Сама впустила сестрицу в их жизнь.

– Она все равно придет сюда? – добавляет Эмилия.

– Нет! – слишком быстро и слишком громко заявляет Агата. Потом повторяет, но уже спокойнее. Тоном взрослого человека, в котором так нуждается Эмилия.

– Я не позволю ей прийти сюда и снова разрушить нашу жизнь, – обещает Агата.

– В прошлый раз было очень плохо, – тихо бормочет Эмилия. – Прости меня. Я знаю, что она твоя сестра. Только…

Агата обнимает девочку и притягивает к себе, пока голова той не оказывается под подбородком Агаты.

– Все в порядке, детка, – утешает она, хорошо понимая, что Эмилии всего пятнадцать и она такой же ребенок, как и Агата в этом возрасте. Не больше и не меньше. Да и неважно. Детям крайне необходимо время от времени ощущать себя любимыми.

– Если хочешь, мы с нею встретимся, – произносит Эмилия. – Но я бы не хотела. И мне кажется, Онни и Олави…

– Вам не придется встречаться с моей сестрой, – решительно говорит Агата.

В дверь стучат. Эмилия напрягается, но Агата гладит ее по щеке.

– Если Лука появится здесь, я с ней разберусь, – обещает она.

Эмилия вроде бы успокаивается, а все остальное неважно. Ей незачем знать, что Агата в ужасе от перспективы возвращения сестрицы в Коппе, что Лука всегда была способна подловить Агату и может сеять разрушения одним своим дыханием. Сколько раз Агате хотелось, чтобы сестра умерла. Как часто она ненавидела себя за самую мысль об этом.

Но это оправданно, разве нет? Она десятилетиями оплакивала сестру. Ведь нет страшнее горя, чем скорбь по близкому человеку, который еще жив.

Перед дверью оказывается Яник с виноватым видом.

– Мне очень жаль, босс, – огорчается он.

Чтобы дети не слышали, Агата выходит на крыльцо, хотя на улице мороз.

– Брось, ты ни в чем не виноват, – машет она рукой. – Патрик сказал, что ты говорил по телефону.

– Йонас пошел помочь туристам найти их домик. Пьяные, как обычно. Я обернулся и увидел Эмилию… бледную, без кровинки в лице.

Агата снова качает головой.

– Все в порядке, – говорит она. – Она пыталась перезвонить?

– Нет, – уверенно отвечает Яник. – Я отобрал трубку, когда понял, кто на проводе. Отчитал ее хорошенько, но она повесила трубку. Надеюсь, гм, вы не против.

Агата натянуто улыбается. Они все на ее стороне, напоминает она себе. Ее и детей. Все они знают, на что способна Лука. Сейчас не так, как много лет назад, когда слово Агаты было против слова Луки. Луки, этой завзятой тусовщицы и затейницы, которая могла натворить дел, а потом невинно улыбнуться, распахнуть глазки и удивиться: «Кто, я?» И все умиленно улыбались и говорили: «Ой, Агата, да не будь ты ежеминутно такой серьезной и рассудительной. Умей и расслабляться. Как Лука».

Пока Лука не перешла черту, показав, что ей совершенно наплевать, кто какого о ней мнения.

– С этими событиями, – продолжает Яник, – я забыл вам сказать, почему разговаривал по другому телефону, когда это произошло.

– Ну, и?

– Пытался отыскать следы Мэри Розенберг.

– И нашел что-нибудь?

– Нет. Я проверил данные паспортного контроля. В тот первый раз ничего не упустили. По собственному паспорту Мэри Розенберг из страны не выезжала, разве что воспользовалась поддельным, в этом я убедился. Но зато обнаружил кое-что касательно другой пропавшей. Хильды Пайккала.

– Ее паспорт зарегистрирован? – недоумевает Агата.

Яник качает головой. Агата видит, что он очень взволнован своим открытием – уже видит себя настоящим детективом.

– Я разговаривал по телефону со шведской полицией, – рассказывает он. – И узнал кое-что интересное.

Бар в «Лодже» забит до отказа. Посетители толпятся вокруг огромной елки и камина. Провозглашаются тосты, звенят бокалы с глинтвейном, в воздухе разливаются ароматы имбиря и корицы.

Алекс мгновение задумывается: это что, получается, до Рождества всего неделя? Как успеть домой к празднику? Ведь родителей одних в Йоркшире оставить нельзя – один ребенок мертв, другой невесть где, пытается найти убийцу, да и мама еще в больнице, что бы она там ни говорила.

Но он ни на йоту не приблизился к пониманию того, что случилось с Вики.

На работе он привык ставить четкую цель и назначать крайний срок, и закрывать проект, если цели достигнуть не удается. Минимизировать убытки. Когда в его мире возникает вопрос об уходе от проблем, Алекс не колеблется. Успешные лоббисты знают, когда они выигрывают, а когда проигрывают, и не всегда есть уверенность, что кампания пройдет хорошо. Иногда самая сложная работа дает самый быстрый результат, как, например, контракт Кэссиди, который якобы Чарли принес в клювике. Иногда наоборот – то, что представлялось выгодной сделкой и обещало легкий успех, может ни шатко ни валко тянуться целую вечность, пока либо компания, нанявшая Алекса, не исчерпает ресурсы, либо сама TM&S не поставит точку.

Алекс еще не знает, стоит ли ставить точку сейчас. И чувствует себя виноватым уже за то, что позволил этой мысли прийти в голову. Ведь получается, что он обдумывает, как бы отказаться от сестры. Не от какого-то там контракта.

Алекс садится за барную стойку. Флориан в дальнем конце возится с группой немок средних лет, так что обслуживать его некому.

Он открывает телефон, заходит во второй почтовый ящик Вики и сразу в папку черновиков.

И сердце замирает.

Вот оно. Письмо Алексу, написанное 30 октября.

Кровь моментально стынет в жилах, а ладони становятся липкими и холодными.

Письмо небольшое. Несколько коротких абзацев.

«Алекс, сегодня пыталась дозвониться в твой офис. Нужно пообщаться. Я зарабатываю деньги вовсе не так, как ты думаешь. Слушай, я тут кое-что разнюхала и пообещала никому не говорить, но ты-то ведь знаешь цену всему этому дерьму, и я думаю, что эта штука…

Черт возьми. Зачем я вообще тебе пишу? Ты ведь сменил номер и даже не удосужился дать мне новый. Боишься, как бы я снова не начала танцевать? Как будто ты сам никогда не делал ничего плохого! Ты поступил куда хуже. И мы оба это знаем.

Зря я заморачиваюсь. Да и вообще, что ты знаешь о металле.

Я боюсь того, что делаю. Алекс, мне чертовски страшно».

Письмо осталось неотправленным.

Это как удар в сердце.

Та последняя строчка. Вики было страшно.

Чем она занималась?

Что за металл?

Он читает и перечитывает письмо, пока не ощущает рядом чье-то присутствие.

Поднимает голову. Перед ним стоит Гарри.

– Все хорошо? – интересуется Гарри.

Алекс моргает, выключает телефон и сглатывает.

– Да.

– Что-нибудь выпьете?

Алекс снова сглатывает. Ему нужно все обдумать, понять, что имела в виду Вики.

Но в то же время хочется поговорить с Гарри, выяснить, что тот знает о Вики.

Алекс делает глубокий вдох.

– Вы избегаете меня, – упрекает он.

– Простите?

– Я здесь уже пару дней. Вы здесь управляющий. И были начальником моей сестры. Но ни разу добровольно не сели и не поговорили со мной. И мне газированной воды, пожалуйста.

Гарри, не сводя глаз с Алекса, достает бутылку воды, открывает и ставит на стойку вместе с высоким стаканом со льдом и ломтиком лайма.

– Не знаю, право, что вам и сказать, – раздумывает Гарри.

Он поворачивается, чтобы обслужить клиента, который, покачиваясь, нарисовался рядом с Алексом. Алекс смотрит в конец бара. К Флориану присоединился Ласси, хозяин, чтобы поболтать с немками. Он весь лучится дурацкой улыбкой и благоухает дорогим лосьоном после бритья.

Быстро обслужив клиента, Гарри возвращается к Алексу.

– Вам так нужны эти банальности? Выслушивать снова и снова «примите мои соболезнования» да «сожалею о вашей утрате». Разве это что-нибудь меняет?

– Банальности мне не нужны, – соглашается Алекс. – Я хочу знать, что с ней случилось. Итак, вы можете рассказать что-нибудь полезное?

Гарри оглядывает барную стойку влево и вправо. По обе стороны от Алекса никого нет.

– Нет, – говорит Гарри. – Послушайте, я был… Вики нравилась мне.

– Как это – нравилась? Вы встречались?

– Нет. Не встречались. Это неэтично. Я же был ее начальником.

Но что-то в его словах или тоне кажется Алексу неубедительным.

– В ту ночь, когда она пропала, где вы были? – спрашивает Алекс.

Гарри поднимает глаза. В бар входит Ниам. Она оглядывается, видит их рядом и слегка хмурится, затем подходит к группе туристов.

– Там, где мне не следовало быть, – отвечает Гарри, не отводя глаз от Ниам.

Алекс прищуривается.

Ниам.

Интересно, какая у них разница в возрасте. На вид Гарри чуть за сорок. А ей чуть за двадцать.

Не говоря уже о том, что он ее начальник.

– Ну, лохануться каждый может, – замечает Гарри, словно прочитав мысли Алекса. – Ниам – первая и последняя сотрудница, с которой у меня такое вышло. Я уже рассказал полиции. И своему начальнику. Все произошло по ее инициативе. Я был пьян. Мне… Представляю, как это выглядит.

– А к моей сестре вы тоже подкатывали? – спрашивает Алекс.

И видит, как руки Гарри яростно стискивают кухонное полотенце, которое он держит, как белеют костяшки пальцев. Этот парень способен на насилие, думает Алекс. Но привык себя контролировать.

Он умеет распознавать знаки.

– Нет, – отвечает Гарри.

Лжет, скорее всего. Алекс почти уверен, что Гарри о чем-то умалчивает.

– А вы не видели, кто-нибудь еще пытался к ней подкатывать? В смысле, из тех, кто был ей не интересен?

Гарри качает головой, но перед этим искоса бросает мгновенный взгляд вправо. Алекс смотрит на бар. Там остались только Флориан и Ласси, немки вернулись за свой столик. Алекс не уверен, кого именно выдали глаза Гарри, но точно одного из тех двоих.

Он соскальзывает с табурета и идет к концу барной стойки. Запах хвои от рождественской елки здесь такой сильный, что щекочет нос.

Флориан уходит, чтобы принести клиенту на стол заказанный напиток, а Ласси наблюдает за приближением Алекса. Когда Алекс оказывается рядом, Ласси широко улыбается, обнажая идеальные белые виниры, слишком большие для его рта.

– Вы же Алекс, да? – как бы здоровается он. – Как дела, голубчик?

И продолжает говорить, не давая Алексу ответить:

– Я слышал о том, что произошло с вашей сестре, очень сочувствую. Мне говорили, что она отлично работала и прекрасно ладила со всеми. Особенно с туристами.

Что-то в интонации последней фразы настораживает Алекса. Этот мужик издевается над Вики? Намекает на что-то грязное?

Ласси жестом предлагает Алексу сесть рядом на барный табурет. Алекс остается стоять.

– Разве вы не были знакомы с моей сестрой? – недоумевает он.

Собеседник спокойно моргает с невозмутимым лицом.

– Как ни грустно, но, увы, не был. В Лапландии мне принадлежит не один гостиничный комплекс, поэтому, сами понимаете, сложно лично уделить внимание каждому.

Вот опять. Лично уделить внимание. Алекс не понимает, то ли у него паранойя, то ли Ласси намеренно его провоцирует.

– Это вовсе не значит, что вашу сестру не ценили, – добавляет Ласси. – Я бы не хотел, чтобы вы так думали. К тому же, помню, ваша сестра была очень красивая.

Улыбка у Ласси широкая и полна зубов.

Алекс вдруг осознает, что шум бара в ушах стих, словно остались только они с Ласси и каждая клеточка его существа кричит, что этот человек его нестерпимо раздражает.

– Позвольте вас угостить, – предлагает Ласси, все так же улыбаясь.

– Нет, благодарю, – говорит Алекс. – Я уже заказал.

– Ну, для вас все за счет заведения. Мы здесь, в «Коппе-Лодже» как одна семья, и Вики была одной из нас. Возможно, лично я не имел удовольствия пообщаться с ней, но настроения здешней молодежи для меня важны. Мы все ощущаем вашу утрату. Надеюсь, вам нравится предоставленный домик? Кстати, проживание в нем для вас также бесплатно.

У Алекса аж горько стало во рту от прихлынувшей желчи. Ласси продолжает дружелюбно улыбаться, и сторонний наблюдатель вполне мог бы сказать, что он просто плохо подобрал слова и в них нет никакой задней мысли, но чутье подсказывает Алексу: это мерзкий тип. У Ласси водятся грешки за душой. Непонятно почему, но Алекс в этом уверен.

Его охватывает непреодолимое желание ударить этого человека. Он представляет, как швыряет его на пол и превращает лицо в кровавую кашу.

Приходится глубоко дышать, сжимать и разжимать кулаки. Впервые за долгое время Алекс едва не озверел. А ведь столько времени старательно себя контролировал. Пытался стать другим человеком.

Нет, нельзя перечеркивать все это из-за этого мужика. Хватит одного удара, всего одного, чтобы тут же пожалеть об этом.

Вместо этого Алекс подходит к Ласси так близко, что дышит ему в лицо.

– Когда я узнаю, кто ее сгубил, то убью его, – шипит он.

Потому что знает, что так и будет.

Затем заставляет себя резко повернуться и уйти; сердце норовит выскочить из груди, а на глаза наворачиваются слезы. Выходя из бара, он знает, что все были свидетелями их разговора, и теперь провожают его взглядом.

Почти у самых дверей домика его нагоняет Ниам.

– Подожди, – зовет она, задыхаясь. Алекс останавливается и наблюдает, как девушка пробирается по глубокому слою свежевыпавшего снега.

– О чем вы с Ласси говорили? – спрашивает она.

– Ни о чем, – отрезает Алекс. – А что? Мне нужно о нем что-то знать?

Ниам опускает глаза.

– Ты сама дала мне наводку на этого парня, Миику, – говорит Алекс. – И если думаешь, что можешь быть еще чем-то полезна, расскажи все, что знаешь. Вы ведь были подругами, верно?

– Конечно, – колеблется Ниам. – Но я пока здесь работаю.

– Ты серьезно? Для тебя важнее удержаться на работе, чем помочь мне найти убийцу сестры?

Ниам опускает голову. Затем встряхивает ею.

– Пошли, – говорит Алекс. – Я чертовски замерз.

И они идут в его домик.

Коппе, 1998 год

Кайе все равно, дома ли его жена. Ей все равно, увидит ли кто, как она заходит к нему. Наплевать, если на улице разразится скандал. Ей нужна помощь. Ей нужна его помощь. Он втянул ее в эту передрягу. Вот пусть и помогает выбраться.

Ветер усиливается, и, выйдя из машины, она пытается натянуть капюшон. Миике Кайя сказала, что едет за покупками. Муж не ответил. Его молчание в последние сутки звенело между ними, как натянутая струна.

Кайя быстро идет по переулку к дому. И не огибает его, а подходит прямо к парадному крыльцу и стучит в дверь.

Он открывает, на его лице удивление.

При виде Кайи удивление превращается в страх.

Он торопливо тащит ее в дом.

– Что ты делаешь? – злится он. – Жена ведь только ушла. Ты видела, как она уходила?

Он надеется, что Кайя подтвердит: «Да, я сидела и ждала, пока твоя жена уйдет». Хоть какой-то знак, что она не просто так заявилась к любовнику в дом, наплевав, там его жена или нет.

Но Кайя качает головой и проходит мимо него на кухню.

Видит на кухонной стойке бутылку виски. Ей очень хочется налить себе стаканчик. Не повредит ли капля ребенку? А это еще важно?

Сейчас она уже не уверена, что ребенка следует оставить.

Она поднимает бутылку, но потом так же быстро ставит ее обратно. Вот же дура. Нельзя так думать. Это ее ребенок, что бы ни случилось.

– Кайя, – хрипит он встревоженным голосом. – В чем дело? Зачем ты пришла? Я как раз собирался в бар… вечер покера с ребятами… сейчас неподходящее время.

– Он знает, – заявляет Кайя. И смотрит, как любовник бледнеет, нет, даже не бледнеет, а зеленеет.

– Ты сказала ему?

– Нет, я ему не говорила.

– Тогда откуда он знает?

– Понятия не имею. Я только… Но он знает.

Цвет лица у любовника постепенно возвращается к нормальному. Мужчина садится за стол и жестом приглашает сесть и Кайю.

– Миика не мог знать, – утверждает он. – Мы были очень осторожны. Наверное, ты ему о ребенке рассказала. Ты именно это имела в виду? Он знает, что ты беременна?

И кивает на ее живот. Женщина вздрагивает от того, каким тоном он произносит слово «ребенок». Как о чем-то постороннем. Даже отталкивающем.

– Он догадался, – поясняет она. – Видел, как я выхожу из душа. И перестал со мной разговаривать. Я как раз собиралась ему сказать. Надеялась, что он не разберется в датах. Но он взглянул на меня и, клянусь, что-то прикинул в уме. Он же все дни проводит на ферме. Круглый год наблюдает рождение и смерть. Мне следовало сообразить, что он понимает в беременности…

– Кайя, он не чертов гинеколог. И не может определить день, когда ты забеременела, просто глянув на тебя. И еще. Ты же, наверное, все это время спала и с ним, раз полагала, что сможешь заморочить ему голову.

– Нет, не спала, – тихо возражает Кайя. В те месяцы, что она изменяла мужу, она успешно отшивала Миику. Работа в баре помогала. Обычно возвращалась домой, когда муж уже спал.

– Но несколько недель назад мы снова переспали, – продолжает она. – Я надеялась, времени будет достаточно. И не думала, что так быстро станет заметно. Сейчас у меня двенадцать недель. Он же не идиот. Может понять, к какому сроку я на вид ближе: шести неделям или трем месяцам.

– Так в этом состоял твой план? О господи. Почему ты просто не сделала то, что я сказал? Ты хоть представляешь, в какую задницу себя загнала?

Кайя хватается за край стола. Ей нужно куда-то пристроить руки, чтобы не ударить его.

– Загнала себя? Ты хочешь сказать – нас?

Любовник молча смотрит на нее, его лицо сочится снисходительностью.

– А чего ты надеешься добиться, Кайя, сказав мужу, что была со мной? Думаешь, я брошу жену? И мы заживем где-нибудь своим счастливым домком? Этого не будет. Ты останешься одна. Я, конечно, проведу несколько недель в опале, но жена меня простит. И знаешь почему? Потому что ты родишь моего ребенка, и она захочет, чтобы этот ребенок стал частью нашей жизни. Мы будем бороться за опеку над ним. И ты потеряешь его. И мужа потеряешь. И семью. И репутацию. Может, в этом городе меня не слишком любят, Кайя, но я все же мужчина. А ты женщина. И ты для всех станешь той, которая пыталась разрушить чужую семью только потому, что не смогла сохранить собственную. Тебя будут называть шлюхой, Кайя.

К тому времени, как он заканчивает свою прочувствованную речь, Кайю трясет.

– Ты не посмеешь отобрать у меня ребенка, – говорит она.

– Да? Начнешь болтать направо и налево, так смотри у меня. Я из-за какой-то интрижки всей своей жизнью не пожертвую.

– Ну, ты и ублюдок, – голос у Кайи дрожит.

Мужчина пожимает плечами. На мгновение ей кажется, что на его лице мелькает тень раскаяния, что он так суров с нею лишь потому, что убежден: воздействовать на нее можно только так, а в действительности и сам не верит собственным словам. И не заставит ее пройти через все это.

– Что мне прикажешь делать? – сердито спрашивает он. – У тебя свербело в одном месте, ты почесалась. Все. Я жену никогда не оставлю.

У Кайи из глаз текут слезы. Ей хочется наброситься на него, причинить ему столько же боли, сколько он причиняет ей, но она знает: он говорит правду. Для нее это может плохо кончиться. И винить некого, кроме себя. Разве он был для нее чем-то большим, чем сексуальным партнером? Просто развлечением на стороне.

Взглянула бы она когда-нибудь на него, если бы была счастлива дома? Нет. Ее привлекала незаконность их отношений. Ощущение их запретности. И уж, конечно, они не должны были длиться вечно. Это было понятно с самого начала, чего бы она себе ни намечтала.

– А мне ты что предлагаешь? – спрашивает Кайя.

Она низко опустила голову, поэтому не видит, как он обходит стол и становится перед ней на колени. Выражение его лица смягчилось. Он пытается взять ее за руки, но она отталкивает его.

– А то ты сама не знаешь, – хмыкает он. – Иди домой. Запишись к врачу и реши вопрос. Перед мужем покайся и попроси прощения. Скажи, что все было дурацкой ошибкой. Это если он успокоится после того, как ты избавишься от ребенка. А если все еще будет злиться, брось его. Вернись к родителям. А хочешь – начни все сначала где-нибудь в другом месте. Я даже помогу тебе деньгами. Такое случается, Кайя. Это не должно становиться катастрофой. Не нужно превращать это в катастрофу.

Как у него все просто. И для него так и есть. Что бы ни случилось, он останется на плаву, думает она. Ему ничего жизнь не испортит. Не то что ей.

– А если я не хочу от него избавляться? – возражает Кайя. – Если муж простит меня и мы воспитаем твоего ребенка как своего? Ты сможешь с этим жить? Жить, видя, как твой сын или дочь растет, даже не подозревая о тебе? Эта бесплодная сука никогда не подарит тебе ребенка. Это твой последний шанс. Ты же говорил, что собирался, в конце концов, развестись с ней. Так пожалуйста. Воспользуйся моментом.

Он смотрит на ее живот, и на мгновение ей кажется, что ее слова попали в цель, что где-то глубоко под гневом и сопротивлением он все же понимает, что перед ним открывается возможность.

Но потом мужчина поднимает глаза, и в них нет ничего, кроме презрения.

– Будь поосторожнее в словах и поступках, Кайя, – предупреждает он. – Ты ведь уже боишься Миики. Но ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать. Да, я мог бы расстаться с женой. Но только если сам решу. Ты меня не заставишь.

Затем он встает с колен и смотрит на нее сверху вниз.

Кайя не в силах смотреть ему в глаза.

Его слова, его взгляд.

Женщину вдруг накрывает волной невыразимо жуткого, абсолютного страха.

Коппе, 2019 год

Пробравшись сквозь толщу снега до своего домика, Алекс понимает, что с самого завтрака ничего не ел. Желудок его выдает, и через несколько мгновений Ниам уже звонит по телефону на кухню «Лоджа». А еще через несколько минут к двери подходит парень с подносом, накрытым фольгой, и бутылкой вина. Алекс даже не подумал об обслуживании в номере, хотя на шкафчике рядом с кроватью лежит меню в толстом кожаном переплете. И фирменное блюдо здесь, похоже, шампанское под северным сиянием.

Они сидят в креслах у огня, и Алекс глотает с тарелки какую-то сливочную мешанину, понимая, что проголодался куда сильнее, чем думал.

Ниам не ест, а откупоривает вино и наливает в два больших бокала.

– Ласси, – подсказывает ей Алекс. – Ласси и Вики.

– Не было никаких «Ласси и Вики», – отрицает Ниам и делает большой глоток вина. – Хотя уверена, что он этого хотел.

На некоторое время наступает тишина, пока девушка смотрит, как он ест.

– Насчет женского пола, – добавляет она, – репутация у него не из лучших. Нам всем приходилось иметь с ним дело. Некоторые сдаются, но такими мужиками, как он, управлять можно, так что большинство из нас это устраивает.

– Что ты говоришь? – возмущается Алекс. – Трахаться с ним – часть работы?

– Да боже мой, это никогда не бывает так откровенно. Он никого не принуждает. Ты что, Алекс, спустился с небес, не жил в реальном мире? Этот человек богат. Влиятелен. Но он не зверь. Использует свои сильные стороны, и некоторые девушки ему подыгрывают. Ну, там, посопротивляться немного, но не заставлять такого человека, как он, чувствовать себя отвергнутым.

– Игры ума, значит, – говорит Алекс.

– Вот это и называется быть женщиной, – вздыхает она. – Бесконечные гребаные игры ума.

– А ты подыгрывала или выигрывала?

Ниам резко, со стуком ставит бокал на стол. Алекс вздрагивает и видит, что она в ярости.

– Прости, – сокрушается он. – Я не сужу. Просто… спрашиваю.

Ниам все еще раздражена, но это постепенно успокаивается.

– Забудь, – машет она рукой. – Просто… Я не потаскуха. И способна отделаться от Ласси.

Алекс извиняющимся жестом поднимает руки.

– А как Вики с ним обошлась?

– Плохо, – говорит Ниам уже тише. – Вики послала его далеко и надолго. Иными словами: и не уступила, и не подыграла.

Алекс прямо слышит, как Вики это говорит, и даже представляет, с каким выражением лица.

Он вспоминает их последние каникулы вместе. Ему двадцать один, Вики пятнадцать. Одна из последних семейных поездок, куда его затащили родители. Паром во Францию, кемпинг в Бретани. Какой-то симпатичный итальянец решил попытать удачу с Вики.

Алексу понятно, что многие девушки ее возраста были бы польщены таким вниманием. Итальянец достаточно красив, чтобы привлечь внимание даже их матери, не говоря уже о пятнадцатилетней соплячке с бушующими гормонами. Сидя в баре, Алекс заметил, как парень подкрадывается к Вики, бултыхавшейся в дальнем конце бассейна. Обольстительные улыбки и все прочее средиземноморское очарование. Алекс обещал родителям присмотреть за Вики, пока те ужинают вдвоем в ресторане кемпинга.

Он отставил стакан и поспешил на другой край бассейна. Подошел как раз, когда Вики, широко улыбаясь, сказала: «Мне пятнадцать, ты, блин, педофил, что ли?»

Затем повернулась, нырнула и поплыла к середине бассейна. Алекс чуть сам не упал в бассейн от хохота.

От плавания по волнам памяти его отвлекает пристальный взгляд Ниам.

– Это очень в ее характере, – говорит он.

– Ласси был раздражен, но… и заинтригован, – продолжает Ниам. – Думаю, он видел в ней своего рода вызов. Я слышала, как Ласси говорил о лошадях, которых нужно объездить. Сломить их дух, и тогда их можно взнуздать и подчинить во всем. По-моему, он не видит разницы между кобылами и женщинами.

На лице у Ниам отвращение, и Алекс чувствует то же самое.

– Передо мной он делал вид, будто едва ее знает, – говорит он.

Ниам смотрит ему прямо в глаза.

– Нагло врет, – фыркает она.

Алекс всматривается в девушку.

– Кажется, он тебя по-настоящему бесит, – замечает он.

– Ненавижу мужиков, которые видят в женщинах только объект для использования.

– А почему ты не сказала мне, что он приставал к Вики? – спрашивает Алекс. – Зачем было натравливать меня на этого Миику, который, кстати, не имеет к ней никакого отношения?

Ниам какое-то время не отвечает. Он видит, как в ее зеленых глазах танцуют огоньки: ей больно.

– Я не знала, что это окажется погоней за призраками, – говорит она. – Мне известно лишь, что именно об этом парне толковали все местные жители, а вот копы отчего-то не проявили к нему никакого интереса и даже не упомянули о нем при тебе. Господи, Алекс, ты не единственный, кто задается вопросом, что с ней случилось. С тех пор, как ее нашли, дня не проходило, чтобы я не спрашивала себя, правильно ли поступала, не нужно ли было что-то сделать по-другому. Если бы я сразу сообщила о ее исчезновении. Если бы я могла ее защитить. Постоянно смотрю на всех и прикидываю, кто на что способен. Даже на людей, с которыми работаю годами, людей, которые мне симпатичны.

Алекс верит ей. Видя круги у нее под глазами, представляет, какие бессонные ночи она, вероятно, проводит.

Он вздыхает.

– Вот только Ласси тебе совсем не симпатичен.

– Нет. Но я и не утверждаю, что он убийца. Ты спрашивал меня о его отношениях с Вики. Ее раздражала его настойчивость. Он так ведет себя со всеми нами, но не всегда бывает здесь. Ты встретился с ним нынче только потому, что приближается Рождество, а в это время цены в «Лодже» заоблачные… туристы, которые тут сейчас собрались, – это избранный круг, сливки. Именно этих людей Ласси хочет видеть у себя снова и снова каждый год. Он пытается позиционировать свою гостиницу как более эксклюзивное место, чем отель на горе. Отель теснит его. Ласси лезет из кожи вон, чтобы сохранить свой бизнес.

– Полиция о нем даже не упомянула, – недоумевает Алекс. – Ни о нем, ни о Миике. Единственный человек, которого они рассматривали, тот парень из Штатов, Брайс.

– Так у Ласси алиби. Эллиот, управляющий американским баром в городе, устраивает покерные вечера. В тот вечер Вики была там с этим янки, а потом они все вернулись в «Лодж». Ласси же, Эллиот и еще несколько человек играли в покер до поздней ночи. А потом Ласси отправился домой к жене.

На слове «жена» Ниам фыркает.

Алекс откидывается назад. Он пьет вино и переваривает ее слова.

– Если ты не думаешь, что Ласси причастен к убийству Вики, почему побежала за мной, когда я ушел из «Лоджа»?

Ниам сощуривается.

– Я побежала за тобой, потому что ты выглядел расстроенным. Я не смогла ничем помочь Вики. Могу хотя бы попытаться быть полезной тебе. Но если тебе это не нужно, если я тебя только раздражаю, просто скажи мне отвалить на фиг, и я уйду.

Алекс тихо качает головой.

– Ты меня не раздражаешь, – протестует он.

Ниам заметно успокаивается.

– Я убеждена, что Ласси непричастен к убийству твоей сестры, – продолжает она. – Поверить не могу, что ее погубил кто-то из здешних. Но Ласси тот еще тип. Нет, он вовсе не какой-то опереточный злодей. Немало добра делает для Коппе, даже я это вижу. Много отдает на благотворительность. Кажется, даже любит жену, невзирая на все свои похождения. И как работодатель он щедр, несмотря на репутацию у женщин. Но он может быть злым. Грубым. А тебе такого дерьма не нужно, и ты его не заслуживаешь.

Ниам вздрагивает. Алекс задумывается, действительно ли ей удалось отшить Ласси или она только пытается его убедить.

– Я слышал, и у тебя есть алиби на ту ночь, когда пропала Вики, – осторожно произносит Алекс. – Гарри.

Тут Ниам краснеет.

– Этого больше не повторится. Гарри на этот счет очень щепетилен.

И она закатывает глаза.

– Но он тебе нравится, – замечает Алекс.

– Конечно. И я ему, козлу, нравлюсь. Жаль только, что он в ту ночь не повел себя как сволочь, потому что, если бы он сказал «нет», я пошла бы вместе с Вики. Может быть, подцепила бы кого-нибудь из американцев, и мы бы куда-нибудь вместе закатились.

– Такое уже бывало?

– Мы были хорошей командой, – улыбается Ниам. – Не спали с кем попало. Но иногда напивались всей компанией, заваливались на всю ночь к кому-нибудь в домик и смеялись над забавными ситуациями, которые случились за вечер. Боже, как я скучаю по тем ночам. Хоть бы одну из них вернуть…

Ниам смотрит в огонь. Поленья трещат. Алексу чудится смолистый запах, но, скорее всего, это просто аромат рождественской елки из бара застрял у него в носу.

– А в ту ночь с Гарри ты в итоге заснула или он какой-нибудь исключительный гигант?

Ниам поднимает брови.

– Я спала.

– Не мог он уйти и вернуться, а ты и не заметила?

– Иисусе. Нет. Конечно, нет. Гарри никогда бы не сделал ничего подобного.

Алекс понимает, что девушка снова всерьез разозлилась и снова начинает ершиться. Интересно, она действительно верит, что Гарри не способен на дурной поступок или… просто не хочет.

– А Беатриса? – спрашивает Алекс.

– Беатриса? – фыркает Ниам. – Ей-то с чего? Она Вики едва знала.

– Николас намекнул мне, что она завидовала Вики.

– Охренеть! Вики многие девушки завидовали. Я, например. Она была потрясающая. Прикольная. Умная. Я бы жизнь, блин, отдала за ее волосы. Не то что у меня – какие-то морковные перья. Зависть еще не причина для убийства. У Беатрисы характер вообще завистливый, но она бы никогда не окончила среднюю школу, если бы решилась из зависти убивать людей.

Алекс задумчиво поднимает свой бокал с вином. Пусто. Ниам наклоняется и отливает ему из своего. Алекс понимает, что выпил больше ее и алкоголь действует на него сильнее. Он устал. Чертовски устал.

– У Агаты ничего нет, – говорит он. – Зато семейных дел выше крыши. Она, конечно, хочет найти убийцу Вики, но… уделяет ли этому достаточно внимания? Ты что-нибудь знаешь об этой ее сестре? По-моему, у нее проблемы. Впрочем, совсем не те, о которых я подозревал. Я думал, Лука отец детей Агаты.

– Отец ее детей? – непонимающе хмурится Ниам.

Алекс пожимает плечами.

– Мать-одиночка. Вроде все очевидно, но, как оказалось, я ошибся.

– Однако она не мать-одиночка, – протестует Ниам. – Ну, в принципе-то да, но не в том смысле, в каком ты думаешь.

– Ты о чем?

– Дети, которые живут с нашей полицейской начальницей, не ее. А ее сестры.

Алекс подается вперед.

– Что-что?

– Гарри мне сказал. Опека над ними у Агаты. Я-то Луку не знаю, но Гарри знает. И говорит, что она психопатка.

Алекс в замешательстве качает головой. Он не заметил между Агатой и детьми ничего такого, что заставило бы заподозрить, что они не родные.

И думает: если я не заметил этого, то чего еще не заметил?

Может, уже прозевал убийцу Вики?

Ниам берет кочергу и наклоняется, чтобы разворошить огонь. Тянется вперед, и Алекс кивает на браслет на ее руке.

– У Вики был такой, – замечает он.

Ниам прикасается к браслету. На лице расцветает ласковая улыбка.

– Это ее и есть, – поясняет она. – Она подарила мне его на день рождения. Я обозвала ее прижимистой сучкой. А она мне напомнила, как я украла для нее бутылку водки за стойкой. Мы всегда были на мели. Ни у кого из нас никогда не было лишнего пенни.

Ниам смеется. Но внезапно лицо ее искажает боль. Она начинает расстегивать браслет.

– Господи, – говорит девушка. – О чем я только думала? Эта вещь должна быть у тебя. Извини, сразу не сообразила.

Алекс ласково накрывает ее руку своей.

– Нет, – сказал он. – Это твое. Я заметил его только потому, что сам когда-то купил его ей. Вики он никогда не нравился. Извини, я, наверное, не должен этого говорить. Но, уверен, сестра дарила его тебе от чистого сердца. Она тогда сказала… да, «ты покупаешь то, что сам считаешь для меня нужным, а не то, что мне бы хотелось». Браслет казался ей слишком минималистичным.

– Но все ее вещи пропали, – беспомощно мнется Ниам. – Пожалуйста, я уверена, что браслет ей все-таки нравился. Он красивый. Возьми его. Как память.

Алекс смотрит на ее пальцы, нежно касающиеся браслета. Он видит, как много значит для девушки эта вещь. Как много значила для нее его сестра, и рад, что у Вики был такой человек здесь, так далеко от дома.

– Нет, оставь его себе, – говорит он. – Ты была ей лучшим другом, чем я братом.

– Неправда.

– Сестра хотела мне что-то рассказать перед смертью. Но не смогла со мной связаться.

– А что она хотела сказать?

– Не знаю, – хмурится Алекс. – Но она чего-то боялась.

Ниам беспомощно пожимает плечами.

Алекс вздыхает. И тут до него доходит, что она недавно сказала.

– Говоришь, вы всегда были на мели.

– Все это чертово время.

– А ты не обратила внимания… тебе не показалось, что с лета у Вики стало больше денег?

Ниам насупливается, сосредоточиваясь.

– Я… знаешь, вот ты упомянул об этом, и вспомнилось. Она ведь несколько раз выручала меня и говорила, что можно не возвращать. Мы заботились друг о друге, когда могли, но… Да. Как странно.

Алекс размышляет над этим. Вики всегда была на мели, как сказала Ниам. И долгий опыт общения с сестрой это подтверждает.

Но летом у Вики появились деньги. Откуда?

Агата велит детям подождать в машине, а сама направляется к домику Алекса.

Стучит в дверь и ждет.

Когда дверь открывается, там стоит Ниам. Агата какое-то время молчит, рассматривая ее босые ноги, выглядывающие из-под футболки, и взъерошенные волосы. Через несколько секунд позади появляется Алекс.

– Прости, что врываюсь, – извиняется Агата, – но я договорилась о встрече. Рано. Нас уже ждут.

– Кто-то интересный? – спрашивает Алекс.

Агата кивает.

– Дай мне две минуты.

Он исчезает внутри.

Ниам пожимает плечами, на лице мелькает легкая тень смущения, но и только. Агата ее не винит. У нее тоже когда-то была личная жизнь.

– Я подожду в машине, – с натянутой улыбкой говорит Агата. – А ты закрой дверь поплотнее. Все тепло уходит.

Агата снова смотрит на голые ноги Ниам. Та улыбается и закрывает дверь.

Вот тебе и вся маленькая фантазия, думает Агата, вспоминая вчерашнее ощущение ног Алекса по обе стороны от своих бедер на снегоходе.

Да и вряд ли это могло бы к чему-то привести.

Агата вздыхает. Ей, как всегда, везет.

Дети в машине нервничают, и Агата раздает остатки лакрицы из бардачка. Этим утром она объяснила им план. Эмилия не очень-то рада. Ей хотелось в преддверии Рождества повидаться с друзьями. Она надеялась съездить в Рованиеми. А теперь ее отправляют в какую-то глушь.

Олави и Онни все устраивает. Они любят Бекки и ее маму, а еще больше их взволновали новости о семье американцев. К счастью, именно это в конце концов повлияло и на Эмилию, когда выяснилось, что у тех есть сын-подросток.

Дверь домика распахивается, Алекс мчится к машине.

Не успевает он сесть, как дети забрасывают его вопросами.

– Это твоя девушка? – спрашивает Онни.

– Кто?

– Ну, та, что без одежды открыла дверь.

– Онни, – шипит Агата.

– На ней была одежда, – говорит Алекс.

Агата поднимает брови, и Алекс виновато улыбается.

– Она не моя девушка, – протестует Алекс.

– Значит, без обязательств? – уточняет Эмилия.

– Что такое «без обязательств»? – спрашивает Онни.

– Секс по дружбе, – объясняет Эмилия.

– Эмилия, – снова шипит Агата и запускает двигатель. – Прекрати использовать эти словечки в присутствии братьев. Да и вообще прекрати, или я прикрою тебе «Тик-ток».

– Почему бы мне просто не свернуться калачиком и не умереть от скуки, – тянет Эмилия.

– Мы напишем это на твоем надгробии, – отрезает Агата и поворачивается к Алексу. – Прошу прощения. Этим утром у нас подростковый бунт.

– Все мы когда-то были подростками, – пожимает плечами Алекс.

– А я не хочу стареть, – заявляет Эмилия.

Агата и Алекс переглядываются.

– Как артрит и Альцгеймер, не беспокоят сегодня? – интересуется Алекс.

– Не помню, – отвечает Агата, благодарно улыбаясь. – А как твое недержание?

– От меня пахнет?

В зеркале заднего вида Эмилия сверкает на них глазами.

Они приезжают к Бекки, и Агата просит Алекса подождать в машине, пока она с детьми и сумками добежит до дома. Ей удается это сделать за один заход, но Олави вспоминает, что оставил в машине зарядное устройство, затем Эмилия хочет забрать из бардачка свои беспроводные наушники, а когда Онни не может найти своего мягкого слоника, едва не разражается катастрофа, но игрушку обнаруживают в сумке Олави.

Алекс ничего не говорит, когда Агата возвращается к машине, и они снова едут.

– Извини, – первой нарушает молчание она.

– Никаких проблем.

Сегодня он не такой напряженный, замечает Агата, а потом думает: а может, ему нужно было просто с кем-то переспать, чтобы расслабиться.

Не будь стервой, корит она себя. Что такого, если парень нашел отдушину. Уж ежели кто и заслужил расслабон…

– Итак, с кем у нас встреча? – спрашивает Алекс. Агата так погрузилась во внутренний монолог, что даже вздрогнула.

– А, да. С сотрудницей шведской полиции.

– Зачем? – спрашивает Алекс.

– Дело Хильды Пайккала. Яник перепроверил паспорта, и кое-что всплыло.

– Что именно?

– Вот об этом мы и собираемся поговорить. Она кое-что рассказала Янику по телефону, но я хочу поговорить с ней лично, дабы убедиться, что речь об одной и той же Хильде.

– Ехать долго?

– Может, часа два.

– Совсем пустяк, – кривится Алекс.

Агата улыбается. Похоже, он начинает понимать здешние реалии.

– Зачем ты взяла с собой меня? – спрашивает Алекс.

– Думаю, тебе будет интересно, что расскажет эта сотрудница.

Несколько минут они едут молча.

– Ты и Ниам, – говорит Агата. Она не может не проявить любопытства. Даже если превращается в иссохшую старую деву.

– Это ерунда.

– Какая прелесть.

– Я вовсе не это имел в виду. Просто она запала на кое-кого другого.

– На Гарри.

– Она сама тебе сообщила? – вскидывается Алекс.

– Она его алиби.

– Почему ты так сказала?

– Как это – так?

– Что она его алиби. Ведь они алиби друг для друга.

Агата хмурится. Она не специально так сформулировала, но теперь понимает, как это прозвучало.

Как обличение.

– Думаешь, он лжет? – спрашивает Алекс.

– С чего бы? – возражает Агата. – У него же алиби.

Она поджимает губы. Женщина чувствует, как Алекс смотрит на нее, но больше ничего не говорит.

Подозревает ли она Гарри? Она давно его знает. Он всегда казался ей симпатичным. Не без странностей, но в основном потому, что слишком уж верен Ласси.

Может, думает Агата, она подозревает просто всех. Вики ведь не сама ударила себя по голове. И кое у кого из ее ближайших коллег алиби слабовато. Николас проводил время в отеле наверху с другом. Но номер был снят на имя друга, и тот уехал, прежде чем его успели допросить. Николаса видели, это правда, но провел ли он там всю ночь? Беатриса ушла в домик к одному из американских туристов. Парень подтвердил это, а также сообщил, что она вернулась к себе рано утром. Он проводил ее туда и вернулся, но она вполне могла снова уйти. Флориан ночью дежурил на регистрации в «Лодже». Несколько туристов подтвердили, что общались с ним ночью, но он мог и отлучаться со своего поста.

Если бы Агата знала точное время смерти Вики, то вполне могла бы в той или иной форме опровергнуть это дружное алиби.

На полпути к городу, где им предстоит встреча с сотрудницей шведской полиции, расположенном прямо у границы с Швецией, Агата останавливается на заправочной станции и покупает кофе и пышные булочки.

Еще через час, проведенный в светской беседе, чтобы, как чувствует Агата, избежать более важного разговора, они прибывают на место встречи. Сержант Херманссон уже там.

Херманссон моложе, чем ожидала Агата, и она уже предчувствует, что Алекс закатит глаза и примется комментировать средний возраст всех участников дела его сестры. Но он просто пожимает руку молодой блондинке и предлагает сходить за кофе. Но перед Херманссон уже стоит чашка, а Агате и Алексу больше не очень-то и хочется. Итак, они садятся перед девушкой-полицейским и начинают ее слушать.

– Я только два года назад пришла сержантом в полицейский участок Лахпо, – говорит Херманссон. – Если бы я была там, когда пропала ваша девушка, Хильда, то помнила бы ее имя, но это чистая случайность, что оно меня зацепило, когда вчера от вашего коллеги пришла ориентировка.

– Так вы не из отдела паспортного контроля? – спрашивает Алекс.

– Нет. Лахпо – ближайший пограничный город, где есть полицейский участок. Чтобы пересечь шведскую границу, Хильде Пайккала как гражданке Финляндии паспорт не понадобился бы.

– Когда Хильда пропала, во всех аэропортах проверяли паспорта, – кивает Агата. – Но Патрик проверял и пункты пересечения наземных границ. Разослал ориентировки в приграничные города Швеции. Когда я попросила Яника еще раз проверить паспорта Хильды и Мэри, он пошел путем Патрика и стал звонить в полицейские участки приграничных городов, чтобы перепроверить. Мы с этими участками часто взаимодействуем, и такие вещи иногда проще делать на местном уровне, а не через Интерпол.

– Эту первую ориентировку как раз в Лахпо и получили, – подтверждает сержант Херманссон. – И я видела в документах, что шеф Коскинен, когда приступала к работе три года назад, проверяла, нет ли новостей по этому делу. К сожалению, наш старый босс скончался вскоре после этого, иначе сильно бы расстроился, когда имя Хильды в конце концов всплыло.

– Надо было еще раз проверить, – признается Агата.

– Ну, вот ваш сотрудник вчера и проверил. А мое внимание Хильда привлекла только в прошлом году.

– Подождите, – говорит Алекс. – Так Хильда, получается, жива?

– Я не знаю, жива ли она сейчас, – говорит Херманссон, – но могу сказать, что в июле 2018 года, через четыре года после того, как пропала из Инари, была живехонька и находилась в Лахпо.

Эта новость потрясает Алекса, точно так же, как она поразила Яника, а затем и Агату, когда тот ей рассказал.

– Расскажите, как вы на нее наткнулись, – просит Агата.

– Наркосеть, – поясняет Херманссон. – Когда в январе 2018 года я начала работать в своем участке, это было громкое дело. Расследование продолжалось в разных странах пять лет. Дальнобойщиков направляли из Швеции в Россию. Там им закладывали наркотики, которые они провозили через Швецию в Мальме, оттуда в Данию и дальше в Европу. Я подключилась уже ближе к концу, но босс задействовал меня на всю катушку. Например, заставил перебрать все незавершенные дела, в частности, на фигурантов, которых главари банд использовали для мелких поручений, поэтому, проводя большую зачистку, мы собирали всех. Порой отрубаешь голову гидре, а на этом месте отрастает новая, да, бывает, и не одна. Начальство не хотело, чтобы появились подражатели.

Агата кивает. Она знает, как «приняли» эту конкретную банду. Финская полиция внимательно следила за ходом. Тогда и сейчас бо́льшая часть наркотиков поступает в Финляндию через Швецию и Россию.

– Хильда Пайккала была в отношениях с одним из водителей, – продолжает Херманссон. – И оформляла документы для всей банды. В их офисе я нашла ее фотографии с дружком; на мошеннических счетах, отправленных в банк, стояло ее имя, многие налоговые документы, которые они хранили, были написаны ее почерком. В конце концов, они выдавали себя за законную транспортную компанию.

– Вы абсолютно уверены, что это была она? – спрашивает Агата. – А не просто финка с таким же именем?

На самом деле Агата так не думает: Яник долго разговаривал с сержантом Херманссон по телефону, но Агата все-таки решила встретиться с ней лично, чтобы быть уверенной.

– Мы так и не взяли ни Хильду, – осторожно говорит Херманссон, – ни ее дружка. Но несколько наших тайных информаторов подтвердили ее личность как Хильду Пайккала, гражданку Финляндии. В конце концов, это не имело большого значения. Мы же тогда не всех арестовывали, и непохоже было, чтоб она могла возглавлять банду. Слишком уж резкий скачок от простого бухгалтера в наркодельцы. Я думала, они с дружком рванули как можно быстрее и как можно дальше. Если уехали через Данию, то могут быть уже где угодно. Но потом от вашего коллеги пришло электронное письмо с запросом о Хильде Пайккала. И я на всякий случай сравнила фотографию с ориентировки и ту, что есть у нас в деле.

Херманссон кладет снимок на стол. На нем изображена средних лет привлекательная женщина, обнимающая крупного мужчину с огромной рыжей бородой.

– Это фото мы взяли в их офисе во время облавы, – поясняет Херманссон. – Оно висело на стене рядом с меню китайского ресторана. И люди на нем те же, что и на снимке с наших камер наблюдения: один из водителей и женщина, которую мы видели входящей и выходящей из офиса.

На этом снимке Хильда старше, чем на последней фотографии, которая есть у Агаты, где та позирует с друзьями.

– Все равно как увидеть привидение, – говорит Агата. – Лицо этой женщины у меня на доске разыскиваемых с тех пор, как я стала начальником полиции в Коппе.

– По-моему, такая есть у каждого из моих боссов, – подтверждает Херманссон. – Тех, кто пропал без вести и так и не объявился. К сожалению, поскольку Хильду не арестовали, ее имя не было зарегистрировано официально, а начальство не занесло ее в списки Интерпола. Она была не так важна, как некоторые из тех, кто сбежал, и в ее случае пришлось бы чертовски долго доказывать вину. Она могла, например, заявить, что дружок обманом заставил ее подписывать мошеннические счета. Если бы мы ее приняли или зарегистрировали, вы бы получили уведомление.

– Почему вы не связались с Финляндией, чтобы узнать, не вернулась ли она сюда? – спрашивает Агата, пытаясь скрыть разочарование в голосе. Пять лет. Именно столько времени она и все остальные считали Хильду Пайккала пропавшей без вести, а потом и мертвой.

Подумать только, все это время чертова баба спокойно жила в Швеции.

Подумать только, все это время она еще одной петлей висела на шее Миики Виртанена.

– Нет, с финскими властями мы связывались, – говорит Херманссон. – То есть это делала я. Но обращалась прямо в Хельсинки. В то время я еще не знала ни откуда сама эта Хильда, ни об ориентировке от вас. Наверное, лучше бы взять записи из журнала да отправиться прямиком к вам, или хотя бы в Рованиеми, но я тогда была еще новичком и думала, что должна делать все по правилам.

Агата сжимает зубы.

– Когда это было?

– В августе 2018‐го.

Агата чувствует, что Алекс прожигает ее взглядом, и представляет, как все это выглядит со стороны. Ей вдруг становится безумно жаль, что она привлекла его к этому разговору. Своим интересом к старым делам, в которых она давно пыталась докопаться до истины, Алекс что-то пробудил в ней. Но теперь Агата вспоминает, кто он. Брат жертвы, над чьим делом она работает сейчас, но к раскрытию не приблизилась ни на йоту. И этот человек только что стал свидетелем того, как они раскрыли другое дело. Совершенно случайно. И вся полиция предстает в его глазах неуклюжими идиотами. Можно себе представить: в Хельсинки приходит докладная записка, и ее тут же бросают в папку «Дохляк».

– К сожалению, с делом Мэри Розенберг помочь не смогу, – продолжает тем временем Херманссон. – Хотя, может, с ней то же самое. Может, просто куда-то уехала и еще не проявилась. С ней вам тоже может повезти.

Агата улыбается сквозь стиснутые зубы. Единственная, о ком они знают наверняка, Вики Эванс. Но с нею уже никому не повезет.

– Представляю, как это выглядело, – произносит Агата на обратном пути в Коппе.

– Я ничего не говорил, – возражает Алекс.

– Тебе и не нужно было.

– Я ведь сам предположил, что это мог быть серийный убийца. Я оказался неправ.

– Не ты один, – вздыхает Агата.

Алекс какое-то время смотрит в окно, где бескрайние заснеженные равнины снова сменяются лесом. И думает, что, если поселиться здесь, этот пейзаж ему никогда не надоест. Некоторых он может утомить: одинаковые деревья, вездесущая белизна, белое безмолвие. Но он смотрит на это как на зимнюю сказку. Забавно, как снежный покров может сделать красивым что угодно.

– Это не значит, что твое предположение совершенно неверно, – замечает Агата. – Мы узнали, что случилось с Хильдой. Но до сих пор не знаем, где Мэри и Кайя. Хотя, конечно, самое важное – дело твоей сестры.

– Для меня, – уточняет Алекс.

– Я ценю, что ты это сказал, – говорит Агата. – Но, хотя я в долгу перед родными Мэри и Кайи, гибель Вики – единственное настоящее дело об убийстве, которое я расследую, и самое свежее. Нет нужды разбираться в бесконечных фантазиях «а что, если», но ты оказался прав, усмотрев здесь возможную связь.

Алекс пожимает плечами. Он размышляет. Этим утром Агата ему доверилась. Взяв его на эту встречу, показала, что прислушивается к нему. Теперь его очередь довериться ей.

– Я тут кое-что нашел, – говорит он.

Агата ждет, что он скажет дальше.

– Я вычислил пароль ко второму ее почтовому ящику.

– Ага. И заглянул туда?

– Там был черновик письма. Я его тебе перешлю и сегодня собирался сообщить пароль. Вики хотела поговорить со мной. Она ничего не объясняет в письме, но… пишет, что боится.

Брови у Агаты сходятся на переносице.

– Прочитай мне письмо, – говорит она.

Алекс открывает телефон и читает сообщение целиком.

– Ты говорил, что этим почтовым ящиком она пользовалась, только чтобы тебя позлить, – размышляет Агата. – Но это письмо… она совершенно серьезна.

– Да, но дело до конца не довела, – говорит Алекс. – Начала что-то рассказывать, а потом вышла из себя. Я не понимаю, при чем здесь какой-то металл…

Алекс умолкает. Агата внимательно на него смотрит.

– Что она имела в виду под металлом? – спрашивает она его.

– Не знаю. Возможно, она имела в виду стойкость [16]. То есть способность справляться. А не металл вроде железа или чего-то в этом роде.

– Они пишутся одинаково?

– Нет. Она написала именно металл. М, е, т, а, л, л. А что я знаю о металле? Ну, чуть больше, чем большинство. Я же вырос в районе, который славится сталью.

Агата хмурится. Потом поджимает губы.

– Напрасно ты проверял ее электронную почту без меня, – Агата огорчена.

– Да меня неожиданно осенило, каким должен быть пароль, – лукавит Алекс. – И письмо я увидел только вчера вечером…

Хотя бы это было правдой.

– Как ты думаешь, чего она боялась?

– Вот это нам и нужно выяснить.

Алекс чувствует, что Агата недоговаривает, но та молчит.

– Вики так несвойственно было чего-то бояться, – говорит он. – Но, по словам Ниам, у нее последнее время водились деньги. Что вполне согласуется с ее предложением потратить их все на подарок родителям. Полагаю, стремясь подзаработать, сестрица могла натворить каких-нибудь глупостей. А потом столкнулась с последствиями.

– Вроде шантажа? – задумчиво произносит Агата.

Алекс кивает.

Вот чего он боится.

Агата замолкает. И явно глубоко задумалась.

– Спасибо, – благодарит Алекс. – Я знаю, ты делаешь все возможное. Да еще с такой кучей других забот…

У Агаты аж дыхание перехватывает. Алекс видит, как женщина пытается сохранить спокойствие.

– Что тебе сказал Патрик? – спрашивает она. – Вы ведь наверняка разговаривали, когда он вез тебя обратно в домик.

– Ничего. Он очень предан тебе.

– Но ведь кто-то тебе что-то сказал, – настаивает Агата.

– Мне известно лишь, что у тебя проблемы с сестрой…

Алекс замолкает.

– Разумеется, это не мое дело, – продолжает он. – Просто хочется, чтобы ты знала: я понимаю, что у тебя тоже есть проблемы.

– Спасибо, – благодарит Агата.

Алекс не ждет от нее еще каких-то слов и уже задумывается, как скоротать оставшийся час в пути, но она вдруг начинает говорить.

– Знаешь, мы ведь близнецы, – внезапно произносит она. – Мы с Лукой. И она всегда была веселой. Азартной. Этакой авантюристкой. Немного похоже на тебя с Вики.

– Для некоторых это естественно, – говорит Алекс.

– Да, но тогда кому-то приходится быть более ответственным, чтобы равновесие сохранялось.

Алекс понимающе кивает.

– И более ответственной была ты? – спрашивает он.

– Родители умерли, когда мы были подростками. У папы случился инфаркт, у мамы развился рак. Было тяжело, но мы не были особенно близки. Они родили нас уже довольно-таки немолодыми. В возрасте, когда детей уже и не заводят. К тому же папа постоянно работал, а мама была довольно… м-м-м, самовлюбленной. Лука от нее это отчасти унаследовала. Нам не разрешалось открыто оплакивать папу. Это оставалось привилегией мамы. А дальше все стало вращаться вокруг ее болезни. Когда их обоих не стало, мы, конечно, скучали по ним, но нас окружали тетки, соседи, и с нами все было неплохо. Все же мы были вдвоем. Я, во всяком случае, восприняла это нормально. А вот Лука, та не очень. Она всегда была диковатой. Еще до смерти родителей…

Агата поворачивает голову и бросает взгляд на Алекса.

– Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю.

– Я подумал о том же, – говорит Алекс. Но тут же, заметив выражение ее лица, поправляется: – Я хотел сказать, что понял, почему мне так легко говорить с тобой. Наверное, потому, что прежде мы не знали друг друга и познакомились при странных обстоятельствах. Тебе пришлось сообщить мне новости, которые нас сразу же как-то сблизили. Кроме того, ты знаешь, что я уеду и мы больше не встретимся. Не говоря уже о том, что мы чуть не погибли вместе на снегоходе.

– Ну, смерть нам не грозила, – смеется Агата. – Однако ты прав. Иногда легче быть в компании незнакомых людей. Мне не с кем об этом поговорить. Нет необходимости. Выросла здесь, где всё про всех знают. Всю подноготную. Всегда. Это… иногда давит.

– Очень тебя понимаю. Я сам вырос в деревне. Чуть побольше, правда, но… Да. Натворил что – не жди, что тебе это забудут.

Теперь черед Алекса закругляться с опасной беседой. Он не уверен, сколько готов рассказать. Как она будет относиться к нему, узнав о нем больше.

Агата не настаивает.

– Я так понимаю, Лука была безрассудной, – предполагает Алекс, решив сосредоточить внимание на собеседнице. – А ты благоразумной.

Лицо у Агаты дрогнуло и как-то поскучнело. Алексу сразу захотелось, чтобы она снова улыбнулась. Когда она смеется, смеется по-настоящему, то совершенно преображается. Даже когда просто спокойна, у нее приятное лицо, хотя на лбу и вокруг рта то и дело собираются морщинки тревоги. Но когда радуется, то просто очаровательна. Даже с этим незамысловатым «конским хвостом», в который собраны ее вьющиеся волосы, в мешковатом шерстяном джемпере и джинсах и без всякой косметики.

Чем дольше Алекс общается с этой женщиной, тем больше она ему нравится. И вызывает уважение. Правда, он не собирается заводить здесь никаких привязанностей. Вот почему прошлой ночью он мягко, но решительно отшил Ниам. Ведь это не он ей нужен. Ниам просто ищет, кто помог бы ей заглушить боль от утраты Вики, вот и решила, что брат подруги будет в той же лодке.

Алекс отчетливо осознает, что, увидев сегодня утром у его двери Ниам в футболке, Агата, конечно же, предположила, что они переспали. Она не узнает, а он не скажет, что на самом деле отрубился в кресле уже под утро и, проснувшись, обнаружил Ниам в такой же отключке на краю кровати. Вторая бутылка вина и многочасовые разговоры доконали их обоих.

– Это еще не все, – продолжает Агата, отвечая ему. – Дети, знаешь… их родила Лука.

Изобразить удивление Алексу не удается.

– Ага, это тебе тоже доложили, – говорит она. – А как получилось, что они стали жить со мной, тебе поведали?

– Нет, – честно признается он.

Агата втягивает щеки.

– Все они у Луки от разных отцов, – рассказывает она. – Это началось в позднем подростковом возрасте. Она пила, употребляла наркотики. Я училась на полицейского, а она целыми днями курила травку и глотала таблетки. Из девочек просто с разными характерами мы превратились в полные противоположности. В городе тоже начали это понимать. У Луки бывали безумные взлеты, а потом ужасные падения.

Но падения обычно видела только я. И с годами становилось все хуже. Она начала драться. Воровать из бара, в котором работала. Обвиняла Патрика и других копов. Потом ее поймали в невменяемом состоянии на угнанном снегоходе посреди озера. Она чуть не убила кого-то. Ну, а уж касательно ее дружков, так тут чем хуже, тем лучше.

– Легко привлекать плохих парней, когда рисковость – твоя главная фишка, – говорит Алекс.

– Главная мышка?

– Нет, это выражение такое. Твой образ действий. Излюбленные приемы. Определенное поведение привлекает к тебе определенных людей. Как мотыльков к огню.

– Да, точно. Она была огнем, и они кидались на нее. Конечно, я не понимала, что с ней происходит, а вот Патрик понимал. Для меня она была просто Лукой, возможно, более радикальной версией меня самой. Но Патрик видел, что ей нужна помощь. Что она была… неустойчива. А потом сестра забеременела. Эмилией. Я подозревала, кто отец. Гуляка из Рованиеми, семья при деньгах. Я там стажировалась тогда, поэтому кое-что знала о нем. Впрочем, он сразу заявил, что ребенок ему не нужен. Но Лука хотела Эмилию и попыталась исправиться. На какое-то время ее хватило. Но потом все пошло по-старому: опять пьянки, драки, любовники. Честно говоря, чудо, что она не беременела еще чаще. К тому времени, когда у нее родился Олави, Эмилия уже жила со мной. Потом Лука попыталась еще раз и забрала обоих детей, но они жили рядом со мной, так что я могла присматривать.

Агата умолкает. Она рассказывает ровным, почти безэмоциональным тоном, но Алекс хорошо представляет, как тяжело, как больно было тогда Агате наблюдать за резкими перепадами в жизни сестры. А оттого, что страдали дети, наверное, было еще мучительнее.

– Эмилия и Олави вернулись ко мне как раз перед рождением Онни, а вскоре ко мне переселились уже все трое. Онни было три дня, когда я забрала его домой из больницы. К Луке под видом посетителя явился какой-то придурок и утащил ее в клуб, а Онни остался лежать в люльке. Потом она грозилась арестовать меня за кражу ее ребенка. Напала на медсестру в больнице за то, что та меня впустила: приставила к горлу шприц.

В конце концов, правда, поняла, что у нее есть только два варианта. Тюрьма или психологическое освидетельствование. И пошла к врачу. И пока лечилась, нас было пятеро, и все дружно старались. Но потом я узнала, что Лука перестала ходить к врачу, перестала принимать таблетки. Вернее, принимала, да только не те. Пришлось отправить ее на реабилитацию. Насильно. Поначалу она присылала мне отвратительные, ехидные письма. Собиралась сбежать. Убить меня. Убить детей. Но потом поправилась. По крайней мере, так казалось.

Алекс затаивает дыхание. История и без того ужасна, но Агата говорит все тише, и он понимает, что будет еще хуже. Из-за работающей печки ее едва слышно.

– Старшие дети уже пережили столько потрясений. Пока они были со мной, в их жизни была стабильность, но потом они возвращались к ней, и какое-то время все было хорошо, однако заканчивалось всегда катастрофой. О подробностях лучше умолчать. Онни, правда, удалось от этого уберечь, но ее безумие он все-таки видел. Однажды, когда ему исполнилось два года, Лука, до этого несколько месяцев не приходившая, пришла его навестить и в качестве подарка на день рождения принесла краденную игровую приставку. А двум другим детям не принесла ничего. В конце концов она согласилась, чтобы я их усыновила. Прямо заявила своим детям, что не хотела их рожать. Это неправда, но тем не менее. К тому времени они уже называли меня мамой. Я думала, никогда не прощу ее за это, но у детей была хотя бы я. Пришлось им объяснять, что родная мама вовсе не плохая. Просто поступает плохо. Хотя на самом деле хорошим человеком она не была никогда. Только поняла я это слишком поздно.

– Ты ее боишься, – неуверенно говорит Алекс. – Я видел, когда ты прошлой ночью открыла дверь с пистолетом в руке. И явно была готова выстрелить. Опасаешься, как бы она не вернулась и не навредила детям?

– В последний раз, когда она заявилась… – начинает Агата. Потом замолкает и делает глубокий вдох. – Ты уверен, что хочешь все это слышать? История чертовски мрачная.

Алекс качает головой.

– Но это твоя история. И я ценю, что ты достаточно мне доверяешь, чтобы ее рассказать.

Агата тяжело вздыхает.

– Действительно, история. Наша последняя встреча с Лукой… Она пришла ко мне домой, когда я была на работе, и заявила, что я разрешила ей свозить детей на пикник. Патрик тогда был занят, а я задерживалась, поэтому попросила посидеть с ними знакомую девочку из города. Девчушка-то сама подросток, хоть и постарше, не разобралась, что к чему. Эмилия чувствовала: здесь что-то не так, но не посмела сказать «нет». Не понимала, что может. Дети сели в машину к Луке, и та повезла их на озеро. Был январь, и она сказала, что везет их покататься на коньках. На озере она разразилась злобной тирадой и упрекнула детей, что они выбрали меня. Дети были в ужасе. Не знали, что делать, что говорить. А потом Лука стала нюхать кокаин. И детям предложила.

Агата переводит дыхание.

Алексу хочется взять ее за руку. Он слышит в ее голосе ужас воспоминаний, но говорит она по-прежнему спокойно, по-прежнему плавно ведет машину. Она смирилась с этим, думает он, и восхищается этой женщиной.

– Лука так нанюхалась, что потеряла сознание. Двигатель не работал. Телефона у нее не было. Эмилия растерялась, но помнила, что из машины выходить нельзя. Если бы они вышли…

Алекс почти чувствует, как Агата вздрагивает.

– Мы искали их девять часов, – продолжает она. – Они уже почти замерзли. Почти погибли. Лука утверждала, что не замышляла ничего дурного, но я не знаю. Просто не знаю.

– Господи, – говорит Алекс.

Руки Агаты крепко сжимают руль.

– Ей запрещено с ними видеться, – говорит Агата. – И она соблюдает запрет. Я думала… надеялась, что даже она поняла, как далеко зашла. Но теперь, похоже, она вновь пытается вернуться.

– Не знаю, что и сказать, – качает головой Алекс.

– У каждого из нас свой крест, – пожимает плечами Агата. – Тебе тоже сейчас нелегко.

Алекс задумывается.

– Это не то же самое, – рассуждает он. – Я скорблю и, конечно же, испытываю вину, но даже когда Вики меня дико бесила, я любил ее и знаю, что и она любила меня.

Агата натянуто улыбается.

– Помни об этом, – советует она. – Потому что, если так и было, Вики это чувствовала. Это всегда чувствуешь. Когда-то и я любила свою сестру, и Лука тоже любила меня. Но в жизни все меняется.

Они замолкают на некоторое время.

– Приглашаю тебя выпить, когда вернемся, – предлагает Алекс, нарушая тишину.

– Мне не нужна жалость, – резко отвечает Агата. – Я поделилась с тобой не поэтому.

– Знаю. И вовсе не жалею тебя. А хочу поблагодарить за все, что ты делаешь.

– Это моя работа.

– У меня тоже есть работа, и я понимаю разницу, когда ее делают сердцем и когда головой. Мне кажется, поначалу мы с тобой друг друга не поняли.

– Потому что ты счел меня некомпетентной, – укоряет Агата.

– Сурово. Но в точку. Однако все изменилось.

– А ты все-таки продолжаешь меня доставать, – говорит Агата. – Ты и на работе такой? Безжалостный?

– Уж такая у меня работа, – вздыхает Алекс.

Они идут в тот же бар, где Алекс сидел пару дней назад. Сегодня вечером здесь людно: туристы и местные жители, по телевизору показывают зимние соревнования, лыжное снаряжение сложено у стены.

Они усаживаются в нише, заказывают пиво и куриные крылышки, и Алекс рассказывает Агате несколько забавных историй из своей работы. Он видит, что истории о том, какое фуфло ему приходится втюхивать, кажутся ей в равной степени забавными и отвратительными, а ведь он и половины правды не рассказывает. Да еще и смягчает ее рассказами о некоторых более достойных контрактах с благотворительными и неправительственными организациями. Алекс не уточняет, что подобные контракты составляют ничтожный процент его деятельности, а чаще всего он обеспечивает лобби нужным людям или фирмам, из-за чего ему, чтобы заснуть, все чаще нужно снотворное.

Хотя Агата об этом догадывается.

– Ты несчастлив, – замечает она.

– Мне очень хорошо платят за то, что я несчастлив, – отбивается Алекс.

– Теперь я понимаю, почему тебя так раздражал образ жизни Вики. Ты ненавидишь свою работу, но продолжаешь пахать.

– Знаешь, легко быть свободным, когда твои счета оплачивает кто-то другой. Я любил Вики, но она так и не повзрослела. Родители баловали ее. Со мной все было иначе. Что бы я ни делал, им всегда было мало. Я заработал достаточно, чтобы оплатить им ипотеку. Вот что для них сделала моя работа.

– А они тебя об этом просили? – интересуется Агата.

– Что ты имеешь в виду? – уточняет он.

– Наверное, ты успокаивал совесть, думая, что заработанные деньги идут на благое дело?

Алекс ощетинивается и отвечает не сразу.

– Извини, – отступает Агата. – Зря я это сказала. Легко анализировать чужую жизнь, верно? Будь уверен, в себе самой я предпочитаю не копаться.

Ее самоуничижение заставляет Алекса задуматься над словами Агаты, а не реагировать на них.

– Ты права, – говорит он. – Родители не просили меня выплачивать за них ипотеку. Просто я хотел доказать им. Уже шестнадцать лет пытаюсь.

– А что случилось шестнадцать лет назад?

Алекс чуть приподнимает уголки губ. Это не улыбка, а лишь рефлекторная гримаса, которой он пользуется, когда обескуражен или нервничает, а отнюдь не когда ему весело. И над этим пришлось поработать. Улыбаться, когда тебя гнобят, унижают, не самый удачный вариант. Лучший известный ему способ скрыть свои чувства – это сохранять невозмутимое выражение лица.

– Становится похоже на взаимную исповедь, – замечает он.

– Ну, я же рассказала о себе, теперь твоя очередь, – улыбается Агата.

По лицу Алекса тоже пробегает мимолетная улыбка.

– Я был довольно хулиганистым подростком, – начинает он. – Не знаю почему. Может, потому, что папа был сильно занят, а мне хотелось его внимания, может, еще по какой причине, столь же банальной и жалкой.

Алекс делает паузу.

– Жили мы в бедном районе, – говорит он. – И я… может, прозвучит глупо, но я был слишком умным. Притом достаточно умным, чтобы это скрывать. Вел себя, как чудак на букву «м», прогуливал школу, шутил, дерзил, чтобы никто не догадался, что на самом деле я ботаник. А еще у меня случались приступы гнева. И… порой все еще случаются.

– И ты несколько раз попадал в передряги, – произносит Агата тоном, который говорит Алексу, что ей подобные истории знакомы.

– В том числе довольно серьезные, – соглашается Алекс, чувствуя, как стискивает грудь.

От одного только воспоминания об этом он обливается потом.

– Однажды я подрался с парнем, – продолжает он. – Из-за какой-то ерунды. Даже не помню какой. И ударил его так сильно, что он упал на землю и не смог встать. Все решили, что у него черепно-мозговая травма.

На лице Агаты написано спокойное понимание, но Алекс подозревает, что она его осуждает.

В то время все так и сделали.

– В конце концов он оказался в норме. Копы… ну, в общем, я едва не попал в настоящую беду, но мой папа и папа того парня – так уж вышло, что они оказались в одном профсоюзе, – разобрались между собой. Да и директор моей школы тоже вмешался, рассказал всем, что я маленький скрытый гений. Папа у меня весь такой за права рабочих и классовую борьбу, но в нашей деревне он большая шишка. В общем, рушить жизнь шестнадцатилетнему подростку не захотели. Но… это значило, что я соглашаюсь оправдать все возложенные на меня большие надежды. Мне дали второй шанс. И папа не упускал случая напомнить об этом.

– А ты взял и пошел работать на толстосумов, – добавляет Агата.

Алекс фыркает.

– Мои боссы сразу просекли фишку. То, в чем родители видели проблему, в TM&S сочли инстинктом победителя. Все знали, что я хорошо умею манипулировать людьми и к каждому находить подход. Папа надеялся, что я использую это во благо.

– Сильно же на тебя давили, – замечает Агата.

Алекс пожимает плечами.

– Я думал, что, выплатив им ипотеку, что-то докажу. Но папу это просто раздражало, как будто я унизил его, а своими иудиными деньгами еще и посыпал соль на раны. Маму это особо не беспокоило, поскольку она все равно хотела, чтобы папа ушел на пенсию. Но она всегда говорит: «Разве ты не был бы счастливее, если бы занимался чем-то другим?» И она права. Не хочу делать свою работу. По правде говоря, ненавижу ее до дрожи. Но просто не знаю, чем еще могу заниматься.

– А ты не мог бы уволиться? Тебе не хватает денег для этого?

Алекс поднимает стакан с пивом и делает глоток.

– Мог бы, – говорит он. – Но заниматься-то чем? Еще неизвестно, в каком случае отец счел бы меня бо́льшим неудачником: если я усердно тружусь над чем-то, что он считает пустой тратой времени, или не работаю вовсе.

– Разве нет золотой середины?

– Если и есть, то найти ее пока не получается.

– Тогда, может, стоит просто перестать волноваться о том, что он думает.

У Алекса ком подступает к горлу.

– Но я не могу, – говорит он. – Разве это не естественно – хотеть, чтобы отец тебя любил?

– А с чего ты взял, что он тебя не любит? – спрашивает Агата.

Алекса переполняют эмоции. Он завороженно смотрит в стол.

И только к нему начинает возвращаться самообладание, как он чувствует, что атмосфера в баре переменилась.

Поднимает голову и видит, что Агата встревожена.

Все посетители, как один, враждебно уставились на входную дверь, в которую только что вошел Миика.

Миика все еще стоит возле двери, словно прирос к месту.

Агата замечает, что владелец бара, Эллиот, тот самый, который уже тридцать лет управляет этим заведением, встает со стула, стоящего в конце стойки рядом с их нишей. Он беспокойно дергает себя за бороду, глаза бегают из стороны в сторону. Эллиот явно присматривается к градусу настроя клиентов, и Агата понимает, что он сейчас погонит Миику прочь, хотя тот поставляет оленину и в бар. Насколько известно Агате, с тех пор как пропала Кайя, Миика впервые вошел в бар через парадную, а не через заднюю дверь.

Прежде чем Эллиот успевает что-то сказать и до того, как кто-то из клиентов осмелится открыть рот, Агата встает и кричит:

– Миика, привет. Иди к нам.

Миика отводит взгляд от бара, удивленно смотрит на Агату и Алекса, затем подходит к их столику.

Агата бросает на Алекса осторожный взгляд. Он пожимает плечами. Женщина не уверена, окончательно ли он отказался от подозрений относительно Миики, но после того, как они, считай, исповедовались друг другу и узнали этим утром о Хильде, знает, что Алекс готов доверять ей.

– Что будешь пить? – спрашивает Алекс у Миики.

– Я… просто кофе.

Алекс проскальзывает к бару, и Миика садится на освободившееся место.

– Спасибо, – говорит он Агате.

– Не стоит. Миика, мне нужно тебе кое-что сказать…

Ее прерывает чей-то голос:

– Мне тоже нужно кое-что ему сказать.

Агата не заметила, как подошел Ласси. Она не знала, что он в баре, хотя следовало бы догадаться. Сегодня же покерный вечер, еженедельная игра.

Он склонился над Агатой и дышит ей в плечо, делая вид, будто хочет говорить конфиденциально, но его громкий голос слышит весь бар. Эллиот тоже подошел ближе.

– У тебя хватило наглости заявиться сюда, Миика Виртанен. А ведь мы все помним молодую Кайю, работавшую в этом баре. Не так ли, Эллиот?

Эллиот послушно кивает.

– А теперь о том, что случилось с другой девушкой…

Миика опускает голову.

Агата разворачивается и оказывается лицом к лицу с Ласси. Предостерегающе и упорно смотрит на Эллиота, пока тот не опускает глаза. Хозяин бара всегда изо всех сил старался произвести впечатление на окружающих, но Агате известно, что он слабый человек.

– Могу поспорить, что и ты отлично помнишь молодую Кайю, которая работала в этом баре, – тихо выговаривает она Ласси. – Могу поспорить, ты за ней внимательно следил.

Глаза Ласси темнеют. Он подстриг свою дурацкую бородку и покрасил волосы, скрыв обильную седину. Черт, как же она ненавидит этого мерзкого паршивца.

– Ты на что намекаешь? – рычит он.

– Ты прекрасно понимаешь, на что.

Алекс вернулся и стоит позади Ласси.

Тот спиной чувствует чужое присутствие и отходит в сторону, чтобы видеть его.

– Разумеется, нет, – говорит Ласси. – И даже вообразить себе не могу, что ты будешь осыпать меня оскорблениями, а этот человек будет сидеть за твоим столом. Всем известно, кто он такой. Мы и других девушек имели в виду. Хильду и Мэри. Не говоря уже о Вики.

Агата видит, как напрягается Алекс. И поспешно вмешивается, чтобы не дать ему ударить Ласси.

– Раз уж ты, Ласси, так интересуешься всеми и всем, что здесь происходит, может, и тебе будет интересно, что я как раз собиралась сообщить Миике, – говорит Агата и поворачивается к Миике, прежде чем Ласси успевает что-то сказать. – Я только что встречалась со шведской полицией. И мы узнали кое-что важное. Оказывается, Хильда Пайккала жива, еще в прошлом году жила в Швеции. По делу Кайи у меня никаких новостей нет, но, учитывая, что Хильда исчезла при аналогичных обстоятельствах, думаю, это всем будет интересно.

Едва успев уловить ошеломление на лице Миики, Агата снова поворачивается и смотрит на Ласси. Она знает, что все уши в баре, как локаторы, повернуты к ней и впитывают ее слова и что все присутствующие думают об одном и том же: раз Миика не виноват в исчезновении Хильды…

Это всего лишь небольшая трещина в стене, которую город выстроил вокруг него, но эта трещина вполне способна разрушить всю постройку.

Алекс протискивается мимо Ласси и садится рядом с Миикой.

Ласси прищуривается, глядя на Миику, а затем на Агату.

– То, что он не трогал Хильду, еще не означает, что он не трогал свою жену. – И пристально смотрит Алексу в глаза. – Или вашу сестру.

Прежде чем Алекс успевает подняться с места, Ласси поворачивается к ним спиной.

Агата хватает Алекса за руку.

– Не надо, – говорит она. – Ты здесь чужой, Алекс. А этому… принадлежит половина города, и на него работает большинство здешних выпивох.

Из недавних откровений Алекса она знает: он очень много работал, чтобы научиться сдерживать свой гнев.

И она не позволит ему пустить под откос этот тяжкий труд ради такого мерзкого гада, как Ласси Ниеменен.

Алекс недовольно кивает, и женщина чувствует прилив симпатии и сочувствия к нему.

– Извини, что пришлось сообщать тебе добрые вести таким образом, – обращается она к Миике, затем замолкает, когда к столу подходит Эллиот. Тот ставит перед Миикой кофе, но в глаза ему не смотрит, хотя Миика держит голову высоко.

Они ждут, пока Эллиот уйдет.

– Нет, это ты меня извини, – заговаривает потом Миика. – Я ценю, что ты сказала, но мне не следовало сюда приходить. Слишком много шума. Вы приезжали… все воспоминания снова пробудились. Я хотел увидеть… – Миика замолкает и смотрит на барную стойку, где все сейчас притворяются, будто заняты другими делами.

– Двадцать один год – большой срок, – продолжает он. – Кайя не живет где-то вроде этой Хильды. Это было бы хорошо. Упокоило бы многих демонов. Но Кайя мертва. Я это знаю.

Агата замечает, как Миика и Алекс обмениваются быстрым взглядом, и понимает, что они уже обсуждали это. Скорее всего, пока она обыскивала дом Миики и оставила их вдвоем. И она, скорее всего, узнала бы об этом, если бы не поспешила спуститься с горы, как только услышала, что Лука звонит в участок.

– И кто, ты думаешь, ее убил? – спрашивает Агата.

Миика смотрит в чашку с кофе, не глядя ни на кого из них.

– Думаю, у Кайи был кто-то на стороне, – говорит он. – Не знаю кто. Я так и не выяснил. Она исчезла до того, как я решился на разговор.

Интересно, с кем из мужчин в этом городе могла встречаться Кайя? Кто мог быть с ней и потом затихариться?

А ведь именно это Агата подозревала о Хильде после разговора с Анной в кафе. Что у той был дружок и она не хотела, чтобы о нем кто-то знал. В случае с Хильдой она оказалась права. Дружком Хильды был дальнобойщик, развозящий наркотики.

А кто мог здесь тщательно скрывать отношения с Кайей? Женатый мужчина.

А Ласси Ниеменен женат.

Коппе, 1998 год

Всю дорогу от любовника домой Кайю мучает вопрос. Неужели вот это и есть ее жизнь? Несчастливое замужество с Миикой, беспорядочные связи в поисках хоть каких-то проблесков радости.

Но теперь иллюзии, что кто-то явится ее спасать, разлетелись в прах. Идти ей некуда, только домой к Миике. Никто не собирается ради нее рушить свой брак. И вот же ирония! Собственный брак давно превратился в обузу. И теперь, когда мелькнула надежда, что все может опять наладиться, все снова полетело в тартарары…

Возможно, Кайя смирилась бы с таким существованием. Но ситуацию изменил ребенок.

Ребенок заставил ее желать лучшего, более безопасного будущего.

Когда Кайя приходит домой, дом пуст. Миика в сарае, ухаживает за животными.

Кайя входит внутрь. Бродит по гостиной.

Что делать? Может, прямо спросить Миику, что он думает?

Хватает нескольких минут, чтобы заметить.

Ее рисунок, тот, с песцом. Его нет на комоде. Едва начав его искать, Кайя чувствует, как что-то острое впивается в ногу сквозь подошву тапка.

Она видит кровь и одновременно стекло.

Рамка, в которую Миика вставил рисунок, лежит на полу разбитая вдребезги.

Ее швырнули.

Он швырнул ее рисунок, потому что не мог вышвырнуть ее саму.

Надолго ли хватит его сдержанности?

Кайю начинает трясти.

Никаких разговоров.

Ей нужно уйти из дома.

Нужно подготовиться к побегу.

Коппе, 2019 год

Вечером Агата отпускает Яника пораньше. Объясняет, что это ему поощрение из-за хорошей работы над делом Хильды Пайккала. Но на самом деле просто хочет, чтобы он не болтался под ногами. Парень всего на десять лет моложе ее, но иногда кажется, что это целая жизнь.

Как только он уходит, они с Йонасом усаживаются в кабинете, и Йонас варит кофе.

– Кажется, я слегка под мухой, – признается Агата Йонасу. – Две кружки пива выпила в «Эллиоте».

Йонас пожимает плечами.

– Если бы люди только знали, какой ты болтливый с глазу на глаз, Йонас, – хмыкает Агата.

Йонас улыбается в свой кофе.

– Мне нужно, чтобы ты для меня кое-что выяснил, – просит Агата.

Йонас ждет.

– Только осторожно. Можешь проверить, не было ли каких-либо изменений зонирования земельных участков на горе или где-нибудь вокруг озера?

– Каких изменений?

Теперь Йонас интересуется вслух.

– Чтобы разрешить добычу драгоценных металлов, – поясняет Агата.

– Это из-за тех разведчиков, о которых говорил Яник? Так он, скорее всего, просто от работы отмазывался.

Агата натянуто улыбается.

– Почему бы напрямую не поинтересоваться в муниципалитете? – спрашивает Йонас.

Агата пожимает плечами.

– У меня такое чувство, что об этом знают далеко не все.

Йонас молчит, но видно, что он заинтригован.

– Кроме того, если я права и здесь замешан Ласси Ниеменен, другие члены совета просто будут делать, что он велит, – продолжает Агата. – А как ты думаешь, сложно было бы получить ордер на просмотр его банковских счетов?

– Очень сложно, – отвечает Йонас. – Если только его не заподозрят в финансовых махинациях в совете.

Агата поднимает брови.

А вот это всегда возможно, думает она.

Потом рассказывает ему о Хильде и о том, что произошло в баре.

– Значит, городу следует извиниться перед Миикой, – заключает она.

– Может быть. А может, Хильду-то он не убивал…

Агата хмурится.

– Значит, ты не согласен с Патриком? Что его пора оставить в покое?

– Патрик не видит ничего, кроме собственной вины.

Агата подается вперед. Она догадывалась, что произошло между Патриком и Миикой, но подробностей Патрик ей не рассказывал. Возможно, знай Агата всю правду, она была бы вынуждена принять меры.

Для Агаты Патрик больше, чем наставник. Она его боготворит. Но не слепо. За эти годы работа полиции изменилась. Агата знает, что, в отличие от нее, Патрик далеко не всегда работал по правилам.

– Расскажи, что случилось, – просит она Йонаса. – Когда Патрик его привел, что говорил Миика? Упоминал эту свою теорию о Кайе и любовнике?

– Да, упоминал, – подтверждает Йонас. – Но Патрик ему не поверил.

Несколько мгновений оба молчат.

Затем Йонас начинает.

– Патрик был абсолютно убежден, что Миика убил Кайю и спрятал тело. Считал историю с любовником попыткой Миики отвлечь внимание от себя. Я не был так уверен. Думаю, Кайе найти кого-то, кто согреет ее ночью, ничего не стоило. Она заслуживала немного счастья. И была красива. Гарри с ума сходил по ней. Оба ведь вместе работали в баре, знаешь? До того, как Гарри перешел в «Лодж». Вполне возможно, Кайя с ним и встречалась.

– Его тогда допрашивали?

– Конечно. Но, по его словам, они просто дружили. Он тоже женился молодым. Говорил, что ему жаль Кайю. Причем так, что стало ясно: его брак скоро тоже рухнет, и так и случилось. Но Гарри утверждал, что не видел Кайю с последней смены, в которой они работали вместе. Доказательств обратного не было.

– Значит, Патрик зациклился на Миике? – уточняет Агата.

– Ага. И злился, потому что не мог его расколоть. На том последнем допросе… он устал. Я пошел за кофе… – Йонас иронически поднимает кружку. – А когда вернулся, Миика выглядел так, словно провел десять раундов с медведем. А ведь он не легковес. Патрик… хотел убить Миику. Он был уверен, что сможет вытянуть из него правду. А Миика просто сидел, весь в крови, и улыбался.

Агата подается к нему, едва дыша.

– Улыбался? – вторит она.

– Ага. Как будто знал, что выиграл. Потому что спровоцировал Патрика на нарушение, но это все равно ни к чему не привело. После этого Патрика как подменили. А Кайю мы так и не нашли, и никого не арестовали, так что, возможно, Патрик был прав, поколотив его. Потому что, возможно, это сделал все-таки Миика.

Некоторое время они молча пьют кофе.

– Думаю, ее любовником мог быть Ласси, – предполагает Агата.

Йонас хмурится.

– Как ты полагаешь, он способен убить женщину? – спрашивает она.

Йонас задумывается.

– Полагаю, Ласси способен на многое, – наконец, многозначительно произносит он. – Я видел, как этот буржуй вытягивает из людей все, а потом отбрасывает, как пустую шкурку. Посмотри, что он сделал с женой. Ведь именно ее деньги помогли ему основать свою империю. А Ласси, в конце концов, увез ее из города подальше от друзей и соседей, поселил в большом доме и держит там одну, пока сам здесь строит из себя короля. Человек он скверный, да. Но убийство? Не знаю.

Агата переваривает его слова. Кладет ноги на стол и принимается раскачиваться на стуле, пока пьет кофе.

Она знает, что ее ненависть к Ласси иррациональна, а иррациональна, потому что это личное. Возможно, именно поэтому она вцепилась в него, но, если так, нужно, чтобы об этом ей сказал кто-то, мыслящий объективно.

– Он спал с моей сестрой, когда та была пьяна, – произносит Агата.

Йонас молчит. Просто ставит чашку с кофе и слушает.

– Я вошла и увидела, как он поднимается с ее кровати. Его маленькая штучка сморщилась, а лицо расплылось в идиотской улыбке. Лука была не в себе. А этот ублюдок утверждал, что она все осознавала и была согласна. Иногда он смотрит на меня и… Ну, ты же знаешь, что мы с Лукой очень похожи. Насколько мне известно, он вполне мог быть отцом одного из ее детей. Потому что потом дал ей денег. Зачем бы ему давать ей деньги? Она его никогда ни в чем не обвиняла, но у меня есть подозрения. Поганый мелкий ублюдок.

Йонас сочувственно кивает.

– Я спрошу тебя один раз, – продолжает Агата. – И хочу, чтобы ты был со мной абсолютно честен. Как думаешь, если бы Патрик понял, что в этом замешан Ласси, мог бы он спустить дело на тормозах? Ну, то есть Патрик избил Миику, Миика сказал что-то такое, отчего Патрик понял, что ошибался, и, значит, Кайю увез кто-то другой…

Агата замолкает. Ей с трудом верится, что она вообще об этом думает. Вспоминает все случаи, когда Патрик помогал ей, заступался, рисковал ради нее. Она знает его всю жизнь. Но она также знает, что в таких городках, как этот, иногда все устроено определенным образом.

Сейчас уже нет. Не при ней.

Но много лет назад, когда небольшая группа дружно впряглась в общее дело, чтобы не дать устроить в Коппе рудник и добиться достойной жизни для его жителей…

Может, Патрик боялся раскачивать лодку?

И все-таки…

Возможно, Патрик и был способен выбивать признание из подозреваемого, но Агата не в силах поверить, что он стал бы покрывать убийство.

Однако вопрос задать нужно. Потому что если Патрик способен переступить одну черту, то, вероятно, сможет переступить и другие.

Йонас качает головой.

– Агата, как он мог покрыть какое-то убийство, когда даже тела не было? Кайю с Ласси ничего не связывало. Что бы ни говорил муж о ее любовнике, кто бы что ни подозревал, ни один человек в городе не подтвердил бы, что Кайя крутит роман на стороне. Ты же знаешь Ласси. Он неосторожен. Думаешь, будь у него интрижка с Кайей Виртанен, он не проболтался бы кому-нибудь?

Агата понимает, что он прав. Ласси, заполучив двадцатидвухлетнюю молодку, скорее всего, пыжился бы от гордости. Но он ведь и о Луке никогда никому не рассказывал. Ласси уже тогда был намного старше Кайи. Хватило бы ему ума понять, что некоторые победы можно неверно истолковать?

Агата понимает, что ходит по кругу.

Но что-то во всем этом не так. Она чувствует это всем своим существом.

Алекс слышит его раньше, чем видит.

Чертов Чарли Миллс здесь, в Коппе, в баре.

– Алекс!

Когда Алекс входит, Чарли рявкает так громко, что все в зале оборачиваются.

А потом набрасывается на Алекса и так стискивает в медвежьих объятиях, что Алекс практически парит в воздухе.

– Чарли, – с трудом выдыхает он. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Скоро Рождество, приятель. Твоя сестра погибла, мама в больнице, и уж прости меня за самонадеянность, но я считаю себя твоим лучшим другом на всем свете.

Да он же пьян в зюзю, понимает Алекс. Интересно, давно закадычный друг сидит в баре и с кем уже успел пообщаться?

Чарли упирается лбом в лоб Алекса. Тому очень неловко из-за такой чрезмерной близости, но Чарли вцепился в него мертвой хваткой.

– Я привез тебе кучу приветов и обнимашек от твоей матушки и пообещал, что передам ей от тебя подарок на Рождество. Кстати, ночевать нам сегодня придется вместе. Только без всяких этих итонских штучек, просто чтобы ты знал.

– Подожди, – протестует Алекс, – я к Рождеству буду дома.

– Да ладно, – хмыкает Чарли. – Надеешься в конце года забрать Вики? Разве только съездишь домой, а потом вернешься сюда. А я тебе говорю, твои родные совсем не ждут, что…

– Подожди, ты был в Лидсе? – спрашивает Алекс, пытаясь ухватить недосказанное.

– Совершенно верно. Думаешь, я брошу родителей лучшего друга на милость коновалов из какой-нибудь захолустной провинциальной больницы? Твой отец устроил настоящую битву. Он ведь душу продал Национальной службе здравоохранения. В каком же кошмаре тебе пришлось расти, друг мой. Вечное «труд, труд, труд», верно? Как ты выжил…

– Вы отвезли маму в частную больницу?

У Алекса кружится голова. Вся эта мозаика из рассказа Чарли никак не складывается в единую картинку. Чарли перед ним в Коппе; Чарли в гостях у родителей в Лидсе (бог знает, что о нем подумал отец); Чарли уговаривает родителей перевезти мать в другую больницу.

– Кроме того, – провозглашает Чарли, выбрасывая руку и указывая на огромную ель в конце бара и мягко падающий за большими окнами снег, – как я уже сказал, гробаное Рождество уже почти наступило, а тебя судьба занесла в обитель Санта-Клауса. Я просто не мог не заглянуть. Только на одну ночь, да. Утром лечу назад в Хельсинки. Собираюсь провести там выходные и посетить несколько ночных клубов. И заняться кое-какими делами. Не побоюсь сказать… – Чарли понижает голос, – мне это как-то больше по сердцу, чем морозить яйца здесь, на самом севере.

– Чарли, притормози, – останавливает приятеля Алекс. – Чтобы приехать сюда, ты взял отпуск?

– Вроде того. Закончил все дела. И вот, небольшой приятный бонус в конце года. Твой контракт с Кэссиди подписан. Кстати, с тебя за это причитается. Но хватит о работе. Ты только взгляни, приятель, где мы. Я сейчас познакомился с красоткой Беатрисой, кстати, ты должен ее чпокнуть. Девица дружила с твоей сестрой. Поверить не могу, что ты еще не воспользовался статусом несчастного и не уложил красотку в постель. Она показала мне твой домик, и я бросил там кое-какие вещи. Кстати, что ты носишь? Я тебе купил шикарный канадский зимний комплект и еще кучу всякого. Самые дорогие перчатки…

– Рукавицы лучше, – машинально возражает Алекс, потому что ему кажется, что он спит.

Чарли смотрит на него.

– Что ты сказал? Рукавицы? Сукин сын, да ты, похоже, не яйца, а все мозги себе отморозил. Давай-ка купим тебе горячего пунша. И попробуем найти пылких штучек для постели.

– Чарли, – останавливает Алекс.

Друг замолкает. Его лицо мрачнеет.

– Алекс, друг мой, я знаю, – говорит он. – Знаю. У тебя внутри, наверное, все кипит и перекипает каждую чертову минуту каждого чертова дня. Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Ты же для меня сделал бы то же самое. Сегодня вечером мы хорошенько выпьем, и завтра меня здесь уже не будет, а ты снова примешься за дело и найдешь мерзавца.

Алекс не уверен, что сделал бы для Чарли то же самое. Разобрался с родителями, купил всякого-разного и улетел в никуда, даже не забронировав отель? Чувство вины за то, насколько Чарли как друг лучше его самого, бьет по Алексу, словно молотом.

– Спасибо, – говорит Алекс.

Чарли сияет.

К ним подходит Беатриса. В баре Алекс видит еще Ниам, Николаса и Флориана, которых обслуживает Гарри. Все без формы, сегодня не их смена. На Ниам черное платье в облипку, которое совершенно не соответствует погоде и притягивает всеобщее внимание.

– Схожу за выпивкой, – заявляет Чарли. – Помни: с друзьями надо делиться.

Он подмигивает с явным намеком, отчего Алекса передергивает. Беатриса ждет, пока Чарли уйдет, затем поворачивается к Алексу.

– Полагаю, ты захочешь перекинуться со мной парой слов, – заявляет она.

– С чего это?

– Вы говорили обо мне.

– Кто тебе сказал?

– Мисс Популярность только что устроила мне допрос с пристрастием.

Беатриса, скорее всего, имеет в виду Ниам, и по взгляду в ее сторону и по смущенному выражению лица Ниам Алекс понимает, что прав. Следовало меньше трепать языком минувшей ночью. Очевидно, сегодня утром она ушла от него полная подозрений насчет Беатрисы и решила сама с ней разобраться.

– Тебе следует знать, – продолжает между тем Беатриса. – Возможно, я и не была лучшей подругой Вики. Но мы никогда не ссорились. И я ей не завидовала. Не было у нее ничего такого, что я хотела бы для себя.

Последняя фраза прозвучала с такой злобой, что Алекс ошеломленно уставился на девушку. Эта Беатриса резко отличается от той, которая при их первой встрече приветствовала его бурными соболезнованиями. Теперь девушка спокойна, но ее защитная реакция граничит с агрессией. Впрочем, незрелость и мелочность все равно остались при ней. Он оглядывается и видит, что Николас наблюдает за ними, приподняв брови.

«В этом ты, старина, прав», – думает Алекс.

– Если хочешь знать, у кого были проблемы с твоей сестрой, то обрати внимание на парней, а не на женщин, – заявляет Беатриса.

– Что ты хочешь сказать? – уточняет Алекс.

Беатриса пожимает плечами.

– Безответная любовь. Она может принести массу разочарований. Да и любовь ли это тогда? Может, одержимость?

Алекс смотрит на Беатрису, затем на проводников в баре, которых обслуживает Гарри.

По лицу Беатрисы блуждает полуулыбка. Алекс сильно прикусывает щеку изнутри. Ему не нравится, когда дурят мозги. И он до жути уверен, что Вики тоже не понравились бы все эти не то предположения, не то обвинения.

Впрочем, понять Беатрису не так уж сложно. Она просто хочет сыграть в истории Вики роль поважнее. Эта маленькая драма для нее отчего-то важна.

Но вряд ли эта девица способна кого-то убить.

Она просто любит интриговать.

– Ну, так ты хочешь мне что-то сказать? – снова спрашивает Беатриса.

– Да, – кивает Алекс. – Не стоит беспокоиться, Беатриса, я о тебе даже и не думал. На самом деле, ты в этой истории ничего не значишь.

И с этими словами уходит.

У стойки его внимание привлекает сцена, разыгрывающаяся слева.

Чарли и Ниам.

Чарли очень нежно обнимает Ниам за талию. И при ближайшем рассмотрении кажется, что Ниам уже изрядно пьяна.

Алексу ясно, что это не его дело, и психиатр объяснил бы, что глубоко в подсознании Алекс видит на месте Ниам Вики, но… он чувствует, что обязан вмешаться.

Алекс подходит к парочке.

– Чарли, здесь делают превосходный коктейль, что-то с водкой. Не закажешь мне?

Чарли хмурится. Алекс догадывается: друг считает, что уже нашел подходы к Ниам, и теперь пытается понять, не залез ли он в чужой огород. Будь они в Лондоне, это не имело бы значения. В любви и на войне все средства хороши. Но здесь Алексу, скорбящему по сестре, позволено первому срывать цветы.

– Ладно, старина, – говорит Чарли, но прежде, чем уйти, наклоняется и что-то шепчет Ниам. Ибо Чарли не умеет проигрывать, даже другу, которого считает почти братом.

Ниам хихикает, а Алекс морщится.

– У тебя очень веселый друг, – говорит она Алексу.

– Он уже завтра улетает домой, и поверь, Ниам, он настоящий ловелас, – говорит Алекс. – Или хотел бы им быть.

Ниам пожимает плечами. Стоя почти рядом, Алекс видит, что она здорово пьяна.

– А я думал, ты влюблена в Гарри, – замечает он.

Ниам смотрит на стойку, где Гарри обслуживает Чарли.

– Да, – говорит она. – Только у него все правила, правила, одни чертовы правила. Так он сам говорит, хоть и не думаю, что всерьез. Не хочет отношений на работе. Хотя поезд-то уже ушел…

Ее глаза смягчаются и затуманиваются, становясь похожими на глаза раненого животного. И тогда, глядя, как Чарли подшучивает над Гарри, а Гарри озирается, Алекс понимает, что происходит.

– Не стоит, – тихо просит он. – Ты не заставишь Гарри ревновать, уйдя с Чарли.

– Ой, да ладно, просто ради смеха, – однако веселья в голосе Ниам не слышно.

– На самом деле Чарли ты до фонаря, – грубо добавляет Алекс.

– Ну, тебе же я безразлична…

Девушка произносит это невнятно, всем телом наклоняясь к нему, ее глаза расширены. В них вопрос.

На что его ответ – нет.

– Гарри того не стоит, – уговаривает Алекс.

Ниам покачивается и бросает на него злой взгляд.

– Это мне решать, – резко заявляет она.

И снова смотрит на Гарри, уже с тоской в глазах. Алексу вдруг становится безмерно ее жаль. Молодая женщина, недавно перенесшая утрату, влюблена в парня, у которого нет на нее времени.

Алекс никогда не был влюблен, но все же знает, на что способны влюбленные.

Он снова задается вопросом, насколько она может быть слепа к недостаткам Гарри.

Достаточно слепа, чтобы его прикрывать?

Алекс ждет Чарли в домике. В баре они расстались, Чарли ушел с Ниам. Алекс пытался отговорить Чарли, но тот был слишком пьян, чтобы прислушиваться, а молодая привлекательная женщина вела его к себе.

Выходя из бара, Ниам ни на секунду не отрывала взгляда от лица Гарри.

Гарри же ни разу на нее не взглянул. Алекс знает, потому что сам наблюдал за Гарри.

Чарли и Ниам уже взрослые, это понятно. Он им не нянька. Но не может избавиться от чувства вины, потому что знает: Ниам действовала иррационально и утром пожалеет о поступке.

Когда Чарли входит, улыбаясь во весь рот, Алекс вздыхает.

– Мне здесь нравится, – стонет Чарли, морской звездой падая на кровать. – Пожалуй, останусь.

Позже, когда он уже крепко спит в постели Алекса, Алекс звонит отцу.

– Эй, – говорит он. – Чарли приехал.

– Он только сказал, что сегодня летит к тебе. Как он?

– Сказал тебе, что летит… Вы теперь приятели?

– Он хороший парень.

– Он перевел маму в частную больницу?

– Просто уход после болезни там лучше.

Алекс делает глубокий вдох. Совершенно лицемерно с его стороны раздражаться по этому поводу. Он же сам хотел, чтобы родители перешли на частное медицинское страхование.

– Вот характер у парня, – восхищается отец. – Настоящий кокни.

И Алекс понимает, как все было. Чарли собрался, нажал на нужные кнопки и покорил Эда еще до того, как тот понял, что происходит.

– Она в порядке? – интересуется Алекс.

– Как огурчик. В данный момент спит. Видел бы ты ужин, который ей принесли. Хватило бы прокормить целую семью. А у тебя есть новости?

Алекс вздыхает.

– Пока никаких, – говорит он, умещая в два слова свой жалкий провал.

– Ничего страшного, – говорит отец.

Алекс смотрит на сугроб за окном, который стал еще выше. И думает, не ослышался ли он.

– Что-что?

Несколько мгновений слышно лишь глубокое дыхание отца.

– Не знаю, помнишь ли ты, но, когда твоя мама рожала Вики и ее увезли в больницу со схватками, мы с тобой уехали на весь день, – начинает Эд. – Некоторые отцы во время родов и тогда оставались с женой, но я поступил как мой собственный отец. Да и мама предпочла, чтобы с нею была ее мать. Теща уж точно была полезней. Не то что я, едва не теряющий сознание при виде… всего этого. В общем, мы с тобой отвезли их в больницу, а потом вдвоем поехали в Дейлс [17].

– Помню, – говорит Алекс. – Я не хотел, чтобы маму увозили в больницу. Думал, она заболела.

– Ты плакал в машине, но потом увидел, куда мы едем, и приободрился.

Алекс закрывает глаза. Раньше он любил Дейлс. Теперь он редко вспоминает о нем. Да и вообще, замечает ли парки в Лондоне? Когда он в последний раз сидел на траве или ходил куда-нибудь, где можно дышать нормально?

– Мы отправились в поход, – продолжает Эд. – Долгий, но ты не отставал, хотя тебе было всего шесть лет. Как будто уже знал, что не самый младший, что пора взрослеть. А потом мы заблудились.

– Заблудились? – бестолково повторяет за отцом Алекс, решительно не представляя, чтобы отец мог заблудиться в парке. Ему всегда казалось, что тот способен найти дорогу в лесу даже с завязанными глазами.

– Ага. Где-то сошли с тропы. Пал густой туман, сориентироваться было невозможно. Да еще я боялся, что нас будут искать из больницы, а мы застряли посреди этих чертовых холмов, не зная, как вернуться домой. А ты взял меня за руку и сказал: «Не переживай, папа. У меня в кармане есть мармеладки».

Алекс смеется. Отец тоже.

– Я к тому, Алекс, что даже тогда ты не терял присутствия духа. Тебе было всего шесть лет, и я никогда так не гордился тобой. Неважно, что происходило с тобой в детстве. Хочу, чтобы ты это знал. Я тоже в свое время много дрался. Тебе же просто не повезло. Ужасно не повезло. Но я всегда гордился тобой. Тем, как ты взял себя в руки и сам выстроил свою жизнь. Может, я и не в восторге от твоей работы, но всегда знал, что из тебя получится хороший человек.

И отец вешает трубку. Внезапно, и в то же время совершенно предсказуемо. Похоже, Эд едва справился с тем, чтобы высказать все это, но сил, чтобы выслушать ответ сына, уже не осталось.

Алекс сидит очень тихо, слушает стук собственного сердца, не в силах проглотить ком в горле. За всю жизнь отец никогда с ним так не разговаривал.

А как Эд смотрел на него в тот раз, когда забирал из полицейского участка! Алексу было шестнадцать, и он одним ударом едва не убил сверстника. Алекс думал, что никогда не оправится от этого разочарованного взгляда.

Теперь, здесь, на краю света, он спрашивает себя, а не отразились ли тогда на отцовском лице его собственные мысли и чувства. Может, Эд сам жалел, что отдает столько времени борьбе за интересы других, а о собственном сыне забыл?

Алекс не утирает слез. И не стыдится их. Здесь в одиночестве в этой глуши, в домике на замерзшем севере он может поддаться слабости. Позволить себе пожалеть о всех тех годах, что они упустили, откладывая этот разговор.

Плохо только, что для этого понадобилась смерть Вики.

Чарли громко всхрапывает, вырывая Алекса из круговорота мыслей. Тот уже стелет себе на кресле, когда телефон звонит во второй раз. Алекс смотрит на номер: код страны непонятен, что обычно бывает только со звонками по работе. Но все рабочие звонки сейчас перенаправляются в офис.

Разговаривать еще с кем-то сил нет. После разговора с отцом он чувствует себя как выжатый лимон. И просто хочет спать. Но отвечает, по привычке.

– Алекс Эванс.

– Алекс? – Американский акцент. – Это Брайс Адамс. Ничего, что я так к тебе обращаюсь? Парень из полицейского участка в Коппе дал мне твой номер.

Сердце у Алекса начинает биться чаще.

– Все нормально, – отвечает он. – Даже хорошо. Я рад, что ты позвонил.

– Мне нужно было связаться с тобой, – продолжает Брайс. – И рассказать кое-что важное.

Алекс стоит у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. При этих словах он выпрямляется, сна как не бывало.

– Копы расспрашивали меня, да и моих друзей. Но, знаешь, я хочу, чтобы ты тоже знал. В тот вечер, когда, как говорят, твоя сестра исчезла, я был у нее в домике, но между нами ничего такого не было. Знаю, это звучит вроде как странно. Она ведь была красивая, очень веселая. Но, по правде говоря, вряд ли была в меня влюблена. А я девушкам никогда не навязывался. И никогда не буду. Так и сказал полицейским. Вики мной не интересовалась. Дала это понять. Наверное… Похоже, она меня вроде как использовала.

– Что?

– Ну да, прикинь, – смущенно смеется Брайс. – Я же спортсмен, к такому не привык. Ну, я без претензий. Я на нее не сержусь. Ну, то есть не сердился. Это ж женские мозги. Они отличаются от наших, уж точно. Хотя мне показалось, что там вроде был еще какой-то парень, и она хотела ему что-то доказать, или типа того.

Алекс не отвечает, но вспоминает, как сегодня вечером в баре Ниам ушла с Чарли, чтобы заставить Гарри ревновать. А если Вики сделала то же самое с Брайсом, но не для того, чтобы заставить кого-то ревновать… а показать кому-то, что она не заинтересована?

– Я оставил ее в целости и сохранности, – продолжает Брайс. – Она не выглядела какой-то испуганной или типа того. Сказала, что собирается уезжать. Я спросил почему, а она ответила, что просто пришло время.

Алекс выдыхает.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

Он разочарован скудостью сведений.

– Ну, еще, что Вики была очень крутая, – добавляет Брайс. – Мы в тот вечер в домике сделали несколько фотографий. Уже после того, как я понял, что мы не будем… ну, ты понял. Такие, знаешь, забавные селфи. Я не стал выставлять их в Инстаграме, но подумал, что тебе захочется иметь их у себя. Я знаю, когда кого-то теряешь, каждое воспоминание становится драгоценным.

Алекс делает глубокий вдох.

– Конечно, – говорит он. – То есть да. Присылай.

Они обмениваются электронными адресами. Алекс понимает, что Брайс чувствует какую-то моральную ответственность перед ним. Друзьями они, конечно, не станут. Но Брайс, похоже, из тех, кто каждое Рождество будет отправлять письмо, просто чтобы отметиться, и всегда будет рассказывать историю о веселой девушке, которую повстречал в Коппе, и о том, как она вот только что была, а потом во мгновение ока исчезла.

Письмо приходит через несколько секунд после окончания разговора. Алекс открывает папку с фотографиями.

На каждой из них сестра смеется. На лице нет ни намека на смятение, страх или какое-либо предчувствие того, что должно произойти. Ее глаза сияют. Эти темно-карие глаза, которые Алекс знал всю жизнь, но никогда по-настоящему не ценил.

На этих фотографиях то улыбающаяся, то хохочущая двадцатишестилетняя Виктория Элизабет Эванс счастлива.

Алекс ложится на кресло, телефон открыт на одном из снимков, и он смотрит на запечатленный момент, пока боль не становится невыносимой.

Уже поздно, но Мартти нисколько не удивлен, когда на пороге его дома появляется Агата.

– Чем могу помочь, шеф? – спрашивает он. – Кстати, как дела у Илона? Я попросил его перезвонить, но он так и не удосужился.

– Он снова на льду, ловит рыбу, – поясняет Агата. – О нем можно не беспокоиться, Мартти. Для него самое лучшее и самое нужное лекарство – это виски. А вот мне нужны старые медицинские карты.

Уже почти полночь, но глаза у Мартти не сонные.

– Чьи-нибудь конкретно? – уточняет он.

Агата следует за ним по дому. Их дома похожи, но если по ее дому видно, что там живет начальник полиции, то этот явно принадлежит врачу.

– С 2015 года все данные в цифровом виде, – рассказывает Мартти по пути. – Я бы сделал это сразу, как только приехал, но потребовалось время, чтобы организовать систему. Сама знаешь, как это бывает. Моя секретарша хотела, чтобы все было как при ее предыдущем боссе. У них была отлично разработанная система, пусть и бумажная. Архив начинается с 1965 года. Старый док все сохранил, а мы перенесли документы сюда, в подвал.

– Кайя Виртанен и Мэри Розенберг, – говорит Агата. – И пока я здесь, на Вики Эванс есть карточка?

– Только о вскрытии. Она никогда не заходила ко мне. Спортивная здоровая девушка, судя по всему. – Мартти хмурится. – Кайя, Мэри – это ведь женщины, которые пропали…

– Ты тоже знаешь про Кайю? – спрашивает Агата. Мартти переехал в Коппе только в 2012 году. Но, конечно же, он должен был слышать о Кайе. О Миике же наверняка слышал. Следовательно, и о его жене тоже.

– Раньше мы приезжали сюда кататься на лыжах, – поясняет Мартти. – В то время до меня и дошли все эти слухи. А потом была Мэри. И Хильда.

– Хильда, похоже, нашлась, – сдержанно произносит Агата.

– Ну, хоть что-то. И где она оказалась?

– В Швеции. Сбежала с наркокурьером. Любовь, похожая на сон.

Мартти распахивает глаза.

– Живут же люди, – восхищается доктор.

Он ведет Агату в свой хорошо освещенный подвал.

– Тогдашний начальник наверняка смотрел медкарты, – замечает Мартти.

– Они упоминаются в делах пропавших. Я просто хочу просмотреть их сама.

– А что именно ты ищешь?

– Я знаю, что Кайя Виртанен подвергалась домашнему насилию. Один человек навел меня на мысль о женихе Мэри Розенберг. Она ведь каждую зиму приезжала сюда, и пару раз доктор осматривал ее спину. Но мне интересно, не заметил ли он чего-нибудь еще. Каких-нибудь старых переломов и тому подобного.

– То есть свидетельств, что она тоже подвергалась насилию, – размышляет Мартти, и глаза его за очками прищуриваются. – А, ты думаешь, она могла просто улизнуть, как и Хильда. Сбежала от жениха. И Кайя тоже?

– Не знаю, – отвечает Агата.

Она не говорит ему, что в полицейских архивах медицинских сведений о Кайе и Мэри очень мало, но она смогла между строк вычитать кое-что о Кайе. Сломанный нос. Синяки. Прочие мелочи, которые все вместе приводят к одному выводу. Агата не сомневается, что нанес эти травмы Миика. Знает она, и что бытовое насилие здесь процветает и многие из тех мужчин, которые сейчас осуждают Миику, прежде не раз поколачивали жен.

Как и обещал Мартти, старая система документов отлажена прекрасно, и нужные медкарты находятся очень быстро. Они приносят документы наверх, и Агата садится за кухонный стол читать.

– Сварю-ка я кофе, – и Мартти уходит.

На первых страницах медицинской карты Кайи ничего необычного нет. Последний врач Коппе лечил ее с детства. В двенадцать лет Кайя сломала ногу, катаясь на коньках. Кроме того, ее отправляли в Рованиеми, чтобы удалить аппендикс. Затем идет несколько упоминаний о том, что, как известно Агате, является травмами, связанными с домашним насилием.

Но на последней странице Агата видит такое, от чего у нее перехватывает дыхание.

Она внимательно перечитывает запись и вдумывается в нее.

Это многое объясняет, думает Агата.

И едва замечает, как Мартти ставит рядом кофе.

Она уже просматривает данные Мэри Розенберг. Тут смотреть особенно нечего.

Зафиксировано несколько травм, связанных с катанием на лыжах, но никаких признаков избиений.

Неважно, думает Агата. Если жених подавлял ее психологически, в карте это никак бы не отразилось. Однако она все равно могла стремиться уйти от него.

И тут Агата замечает нечто, совпадающее с картой Кайи.

И от удивления даже прикрывает рот рукой.

Мартти, сидящий рядом, чувствует: что-то неладно.

– Я правильно это понимаю? – Агата протягивает карту доктору.

Он цепляет очки на нос, смотрит на обе страницы, потом потрясенно на Агату.

– Да, – говорит он.

Агата едет домой. В голове у нее роятся вопросы и теории, но сейчас так поздно, что с ними наверняка придется подождать до утра. Она устала и не может ясно мыслить. Поворачивая на главную улицу, Агата видит, как с тротуара на проезжую часть вываливается группа молодых людей, пьяно ржущих и подшучивающих друг над другом. Агата виляет на заснеженной дороге и громко сигналит им.

– А тут не видно, где заканчивается тротуар и начинается дорога, – смеясь, кричит один из них по-английски.

Агата не улыбается в ответ. Сегодня вечером она вовсе не дружелюбная хозяйка города на подхвате у туристов. Сегодня она совсем другая.

Агата паркуется и на минутку опускает голову на руль.

Как она это пропустила? Почему раньше не проверила медицинские документы?

Да потому, что в делах пропавших женщин не было ничего, что наводило бы на мысль о проверке медицинских карт.

Но ведь это не могло быть совпадением, верно? Две исчезнувшие женщины с одинаковыми записями в картах? Почему ни у кого в голове не зазвенел тревожный сигнал?

От стука в ветровое стекло Агата вздрагивает и пронзительно взвизгивает.

На нее смотрит Патрик.

Она выходит из машины.

– Боже мой, Патрик, ты напугал меня до смерти.

– Агата, ты напугала меня до смерти, – повторяет он, голос его приглушен шарфом. – Где ты была?

Она смеется: бывший начальник разговаривает с ней так, будто она припозднившийся подросток.

– Делала свою работу, – объясняет она. – А ты почему здесь так поздно?

– Проверить пришел, – говорит он.

– Что проверить?

– Не что, а кого. Детей!

– О! – догадывается Агата и хлопает себя по лбу. – Детей здесь нет. Я отвезла их к Бекки.

Теперь женщина понимает, почему Патрик так встревожен. Она забыла предупредить его, что детей не будет дома, а он, конечно же, забеспокоился, когда увидел темные окна, и на звонок в дверь никто не откликнулся. Сегодня Агата с ним не общалась и не могла сказать, что никаких контактов с Лукой не было. Пока.

– Черт, Агата. Ну что ж ты ничего не сказала. Я тут с ума сходил. А на звонки почему не отвечала?

Агата достает телефон. Гаджет умер.

– Сел напрочь, – показывает она.

Патрик закатывает глаза.

– Лишь бы ты была в безопасности, – говорит он. – И я рад, что дети с Бекки и Хенни.

Патрик собирается уйти, но Агата хватает его за руку.

– Постой. Хорошо, что ты здесь. Я собиралась утром зайти к тебе. Патрик, мне нужно поговорить с тобой о Кайе Виртанен и Мэри Розенберг.

Патрик хмурится.

– А что там с ними?

У Агаты они усаживаются за кухонный стол, и она быстро рассказывает Патрику новости про Хильду. Сначала у него на лице отражается удивление, но вскоре он кивает, словно Агата только что подтвердила какие-то его собственные соображения.

– Теперь все ясно, – говорит Патрик. – Ты помнишь? Нет, подожди, тебя не было на том допросе. Со мной был Йонас. Кто-то из старых подруг сказал, будто из-за мужиков Хильда способна потерять голову. Мы подумали, что подруга не слишком-то доброжелательна, поскольку, по словам владельца кафе, где она работала, и его дочери, Хильда просто любила кокетничать. Однако подруга намекнула, что все несколько серьезнее и Хильда из тех женщин, которые ради мужчины готовы на все. У меня тогда возникла мысль, а не хватило ли у нее глупости сесть в машину к какому-нибудь заезжему незнакомцу, который ее уболтал. Но если она на самом деле встречалась с преступником и убежала, чтобы быть с ним, – тогда да, все складывается. Вот же дура баба.

Патрик качает головой, затем стучит ладонью по столу.

– Сколько средств, сколько времени потрачено впустую.

– Точно, – соглашается Агата. – Не говоря уже о слухах и домыслах.

Патрик сокрушенно кивает.

– Но есть и еще кое-что, – говорит Агата. – Кое-какие сведения в медицинских картах Кайи и Мэри. Которые не попали в полицейские отчеты.

Патрик хмурится.

– И какие же?

– Обе были беременны.

На лице Патрика написано искреннее потрясение.

– Обе? Беременны?

– Как ты это пропустил? – спрашивает Агата. – Обе сдавали анализы крови, оба анализа показали высокий уровень хорионического гонадотропина. О беременности прямо не говорилось, но анализы крови и уровни ХГЧ это подразумевают.

– Я никогда не видел медицинских карт, – безучастно отвечает Патрик.

Агата хмурится, сбитая с толку.

– Не понимаю.

– Женщин же не убили, Агата. Они пропали. Доктор рассказал мне, что было в их картах, во всяком случае, что сам считал важным. От него по закону не требовалось передавать эти сведения, и он сослался на конфиденциальность пациентов. Сказал, что у Кайи были травмы от домашнего насилия. Господи, да большая часть города видела их своими глазами. Все знали, что Миика любит выпить и почесать кулаки. Но Мэри-то была совершенно здорова. Мы проверили, просто чтобы убедиться, что она не лежит где-то в диабетической коме или вроде того. Однако про беременность врач ничего не говорил. Иначе я бы определенно задумался.

Патрик встает и начинает расхаживать по кухне.

– Почему он не счел это важным? – спрашивает Агата.

– Не знаю! Да и не спросишь уже: он умер семь лет назад.

– Может, была какая-то причина, чтобы это скрывать? Насколько хорошо он знал Кайю? А Мэри?

– Кайю он знал так же хорошо, как и мы все, – говорит Патрик. – Насчет Мэри не знаю.

– Однако же это должно что-то значить, правда? Тот факт, что у них обеих были положительные тесты на беременность и обе пропали? Что, если…

Агата умолкает.

– Говори, – настаивает Патрик, прекращая вышагивать.

Агата еще колеблется. Она понимает, что копает под Патрика, поскольку этими делами занимался он, но полученные сведения не идут из головы.

Она не может притворяться, что бывший шеф добросовестно выполнил свою работу.

– У меня было подозрение, что обе убегали от домашнего насилия, – начинает Агата. – А если дело совсем не в этом, а в том, что они были беременны от одного и того же мужчины? Я спросила у Мартти. Он говорит, что вряд ли образцы крови для анализа на беременность сохранились, поэтому ДНК мы проверить не можем. Но если бы каждая из них рассказала потенциальному отцу, а он… ну, взял, да и убил их… Или если бы отцу сообщил доктор? Он-то знал, что они беременны, и, если бы хотел помочь отцу скрыть, это объяснило бы, почему он никогда не рассказывал тебе, что было в картах.

– Но ведь отцом ребенка Кайи наверняка был Миика? – говорит Патрик. – И Мэри могла приехать сюда уже беременной…

– Разве Миика не говорил тебе, что, по его мнению, у Кайи есть любовник?

– Да, говорил. – Патрик плюхается на стул. – Но доказательств нет. Агата, между этими событиями прошли годы. Вряд ли тот же человек, который спал с Кайей, потом спал с Мэри. Кто в этом городе…

– Ласси Ниеменен, – моментально вставляет Агата.

Патрик открывает рот, затем закрывает его. Несколько мгновений ничего не говорит, но потом качает головой.

– Нет, Агата, – протестует он. – Не могу в это поверить. Я рад новостям про Хильду, но ты явно взяла ложный след. У нас в Коппе нет серийного убийцы. Неужели ты думаешь, я бы его пропустил…

– Но Ласси был знаком и с Вики! – возражает Агата. – Патрик, все начинает вставать на свои места. Если Хильда жива, это не означает, что здесь у нас нет хищника…

– А может, я просто ошибся насчет Миики Виртанена! – кричит Патрик. – Может, он и в самом деле убил жену, а Мэри Розенберг просто где-то провалилась под лед!

– Почему ты так стремишься защитить Ласси? – кричит в ответ Агата.

– А почему ты так хочешь сделать его козлом отпущения?

Сердце Агаты колотится. Они с Патриком прежде никогда не ссорились. Он, понятное дело, злится, потому что защищается, а она – потому, что ей нужно раскрыть дело Вики, но тем не менее этот спор с наставником ей неприятен.

– Ласси бы всем растрезвонил, если бы спал с Кайей, – продолжает Патрик уже спокойнее. Его их ссора наверняка тоже взволновала.

– Ну, тогда кто-нибудь другой, – соглашается Агата, поскольку ту же мысль недавно высказывал Йонас, и Агата не может не признать, что аргумент правдоподобен. – Кто-то еще в городе мог спать и с Кайей, и с Мэри.

– В городе не было никого, с кем Кайя могла бы завести роман, – сказал Патрик. – Она приезжала, только чтобы отработать смену в баре. Кстати, вместе с Гарри и…

Патрик замолкает. Как будто ему только что пришла в голову мысль.

Они с Агатой смотрят друг на друга.

– Гарри и Эллиот, – говорит Агата.

Эллиот, который был частью той группы, благодаря которой город отстроился и стал известным. Ласси, Эллиот, старый доктор. Самые важные люди города.

– Гарри с женой развелись несколько лет назад, – вспоминает Агата.

Патрик кивает.

– Я помню, – говорит Патрик. – Моя Лия тогда умирала, и я поверить не мог, что кто-то может так легко расстаться со своей половиной. Так охотно.

– Вроде бы это она с ним развелась, так? – спрашивает Агата. – Почему?

Патрик пожимает плечами и качает головой.

– А Эллиот почти никогда не бывает дома. Он и спит в баре. Его жена практически живет собственной жизнью.

Патрик сосредоточенно хмурится.

– Агата, – укоряет Патрик. – Похоже, ты по-прежнему гоняешься за тенями. Ласси, теперь Эллиот. И Гарри. И разве у них у всех нет алиби?

– Алиби можно и подделать.

Патрик собирается ответить, но замирает.

Агата тоже это слышит. Шум снаружи, на заднем крыльце.

Патрик вскакивает.

– Что там такое? – удивляется Агата.

Затем вспоминает, что он ждал ее около дома. Переполошившийся донельзя.

– Патрик, а в самом деле, почему ты оказался здесь сегодня вечером? Просто забеспокоился, что в доме пусто?

– Мне показалось, я кого-то видел, – обескураженно смотрит он на нее, краснея. – Наверное, показалось.

Раздается стук в заднюю дверь.

Агату бьет дрожь.

– Не открывай, – просит Патрик.

– Ты сказал, что показалось. Ты ее видел, Патрик? Ты видел мою сестру?

Патрик не отвечает.

Он хочет защитить, понимает Агата. А ее переполняет страх.

Она пересекает кухню, прежде чем он успевает ее остановить.

Между ними всегда существовало невидимое притяжение. Нить, которая соединяет близнецов.

Она открывает дверь.

Все пропавшие женщины разом вылетают из головы.

На пороге настоящий призрак.

Перед ней стоит Лука.

Коппе, 1998 год

Доктор сделал анализ крови. Кайе не то что брать этот листок в руки, даже видеть не хотелось. Да еще старик-доктор так посмотрел на нее, когда она вошла. Как будто знал, что она беременна не от мужа. Что Миика тут ни при чем. Как будто разгадал ее маленькую грязную тайну.

Она хотела бы перестать быть. Не было бы ее, не было бы и ребенка.

Вот что сейчас чувствует Кайя.

Она лежит в постели. Щека горит красной отметиной. Миика ничего не сказал. Кайя просто спросила, понравился ли ему ужин, а он ударил ее по лицу. А ведь даже не пил.

Женщина понимает, что муж ударил ее не потому, что был недоволен своим ужином. Они оба знают, за что была пощечина.

И Кайю тревожит, что это только начало.

Она помнит первый раз, когда Миика по-настоящему вышел из себя. Он тогда так сильно ударил ее по лицу, что сломал нос, и она несколько часов пролежала без сознания.

Если он так же сильно ударит ее в живот, чем это может кончиться?

Сколько пройдет времени, прежде чем ее растущее пузо окончательно его добьет?

Кайя проверила свои сбережения. Деньги-то у нее припрятаны по всему дому в местах, куда Миика точно никогда не заглянет: в кладовой среди теперь уже ненужных прокладок, в шкафу, где хранятся полироль и тряпки, которыми она натирает проклятую резьбу на свекровиной мебели. Эту чертову резьбу на чертовой мебели. Они унаследовали ее вместе с домом, в котором Кайя и жить-то не хотела.

Денег достаточно, чтобы съездить в Хельсинки и провести пару ночей в отеле. Если какое-нибудь недорогое жилье найдется быстро, она бы справилась, а если поиски затянутся… когда у нее закончатся деньги?

Идти к родителям не вариант. Конечно, Миика им никогда не нравился, и они будут счастливы. Но начнут задавать вопросы о ребенке. И Кайя знает, что не сможет притворяться перед матерью, будто ребенок от Миики. То есть придется признаться в измене.

Родители могут на дух не переносить ее мужа, но то, что сделала Кайя, вызовет у них отвращение.

Кайя слышит, как Миика ходит внизу. Потом – как поднимается.

Она сворачивается в тугой клубок, пытаясь уменьшиться, стараясь защитить ребенка у себя в животе.

Дверь спальни открывается.

Женщина слышит, как он входит, слышит его дыхание.

Сердце готово выскочить из груди. Надо было уйти. Давно уже надо было сбежать.

Слишком поздно.

– Прости меня, – извиняется Миика.

Кайя так потрясена, что не в состоянии шевельнуться.

– Это больше не повторится.

И уходит.

Кайя по-прежнему лежит в кровати, сердце постепенно успокаивается.

Что это было?

Коппе, 2019 год

Агата смотрит на свое зеркальное отражение.

В последний раз она видела Луку, когда сестра лежала на больничной койке. Вид у нее был – краше в гроб кладут, и в ту ночь, в ночь после того, как она чуть не убила собственных детей, сходства в сестрах было мало, хоть они и однояйцевые близнецы.

Теперь Лука больше похожа на себя прежнюю, на ту сестру, которую помнит Агата. Ту, которая могла втравить во что угодно. Могла причинить столько вреда.

Лука неуверенно смотрит на Агату. То, что перед ее носом не захлопнули дверь, наверное, дает ей надежду, но Агата все равно не приглашает ее войти.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Агата.

– Ты же сама позвала, – оправдывается Лука.

– Позвала? Я звонила, но не просила тебя сюда приходить. И велела держаться подальше.

– Я и держалась подальше.

– Нет! – кричит Агата. – Не ври.

– Я не вру.

Луку трясет. Агата всматривается в ее лицо, впивается взглядом в зрачки, ища признаки. Может, сестра и в самом деле замерзла, но, скорее всего, она притворяется, надеясь на сочувствие.

– Да ты врешь как дышишь, – выплевывает Агата.

– Да нет же, говорю тебе. Я с того последнего раза даже рядом с Коппе не была…

– Олави не лжец!

– Меня здесь не было, – настаивает Лука. – Я живу в Хельсинки. Агата, клянусь, я не приближалась к детям. Я бы не…

Агата захлопывает дверь.

Она не станет это слушать.

И стоит у двери, подпирая ее телом.

Каждая клеточка которого дрожит.

Лука делала это раньше. Клялась и божилась. Клялась собственной жизнью, жизнью Агаты, жизнью детей. И тоже была весьма убедительна. Патрик смотрит на Агату, лицо у него такое же испуганное, как и у нее.

Агата ждет, что Лука опять начнет стучать в дверь. Или стекло разобьет. Она делала это раньше, когда ее ехиднина ложь не срабатывала.

Но все, что слышит Агата, – тихий отчаянный смех, от которого ее пробирает до костей.

Затем хруст шагов по снегу.

Агата опускается на пол, обхватив голову руками.

Звонит ее телефон, заряжающийся в углу. Агата вскакивает.

Начинается, думает она. Сейчас пойдут угрозы.

– Это всего лишь Йонас, – говорит Патрик, глядя на дисплей.

Затем Агата рыдает, а Патрик обнимает ее, говоря, что все будет хорошо.

– Ничего не будет хорошо, – возражает Агата. – Она уже здесь, Патрик. И не уйдет, пока не устроит хаос. Ты же знаешь, какая она. Какое-то время будет вести себя нормально, все поверят, успокоятся, и тогда все начнется снова. С мелочей, так что я буду сомневаться, стоит ли обращать на них внимание. Буду думать, что слишком строга к ней. А она сорвется. Обзовет меня эгоистичной сукой. В красках расскажет все, что обо мне думает. Потом еще взвинтит себя. И не остановится, пока не дойдет до крайности. Я знала, что Лука вернется. Что ее клятвы ничего не стоят. Она даже ради детей не может их сдержать.

– Я не пущу ее к детям, – обещает Патрик.

Агата в полном отчаянии. Это никогда не кончится. Ей никогда не избавиться от сестры.

На следующее утро Агата просыпается с тревожным комком в животе и не сразу вспоминает, что произошло накануне вечером.

Вернулась Лука.

Требуется время, чтобы туман в голове немного рассеялся. Вчера Патрик заставил ее принять снотворное, иначе она бы глаз не сомкнула.

Агата снова звонит Бекки, затем стоит в душе, почти не ощущая напора воды.

Дети в безопасности. Лука не знает, где они. Во всяком случае, пока. Впрочем, если она полна решимости их найти, много времени ей на это не потребуется. Сыщицкие гены у Коскиненов сильны.

А если срочно уехать? Посадить детей в машину, опустошить все счета и рвануть в Швецию?

Можно ведь начать все с нуля, верно? В новом городе, где их никто не знает, где они никого не знают.

И где у них нет друзей, никто их не поддержит, никто не позаботится.

У Агаты вырывается горестный стон. Почему они должны бежать? Зачем под корень рубить сложившийся уклад?

Не говоря уже о том, что у Агаты есть работа. И долг перед жителями Коппе. Перед погибшими женщинами. Перед незакрытыми делами. Перед Алексом, наконец.

Агата всегда была хорошей сестрой и всегда поступала правильно. И так же поступит и сейчас. Даже если это ее убьет.

Она вздрагивает. От напряжения она с такой силой втирала шампунь в голову, что кожа болит, а волосы спутались.

Она ополаскивает их, а затем выбрасывает из головы все мысли о Луке. По крайней мере, на данный момент.

Движимая этой мрачной решимостью, Агата одевается и бежит к машине, не забывая, впрочем, посмотреть налево и направо.

Подъехав к зданию местного совета, она обнаруживает, что в этот ранний час там еще никого нет, кроме бригады уборщиков.

Вчера вечером Агата не ответила на звонок Йонаса. Но сегодня утром прослушала оставленное сообщение, которое только подтвердило ее подозрения.

Она узнает молодого человека, моющего пол в коридоре. Это племянник Эллиота.

– Привет, – здоровается она. – Где тут кабинет Ласси Ниеменена?

– Дальше по коридору, – отвечает парень. – Но он заперт.

– Знаю. Мне нужно кое-что проверить. Касательно работы совета.

Они молча смотрят друг на друга. Молодой человек знает, что она начальник полиции. Но в этом здании она не распоряжается.

– Я, конечно, могу получить ордер, – вздыхает Агата. – Но то, что мне нужно проверить, никак не связано с преступлениями. Это просто городские дела. Я хочу ознакомиться с законами о планировании и думаю, нужные данные есть в кабинете Ласси Ниеменена.

Молодой человек внимательно слушает, и на его лице написано, что он прикидывает, какой ответ доставит ему наименьшие проблемы.

– Вы ведь просто войдете, посмотрите и выйдете? – уточняет парень, и Агата понимает, что он готов.

Пять минут спустя она уже сидит в кабинете Ласси и звонит Йонасу со стационарного телефона.

– Какой знакомый номер, – говорит тот, беря трубку.

– Я в кабинете Ласси в совете, – отвечает Агата. – Получила твое сообщение.

– Ну, ничего себе, – восхищается он. – Как ты туда попала?

– Сверкнула сиськами.

Она практически видит, как краснеет Йонас.

Агата смотрит на компьютер Ласси. Он запаролен, хотя можно войти как гость. Черт возьми. Конечно, не стоило надеяться, что можно так запросто залезть в его компьютер. Не будь пароля, она могла бы притвориться, что углядела что-то случайно. А так, даже если подобрать пароль, добытую информацию использовать будет нельзя.

Впрочем, варианты все же есть. К счастью, сведения о деловых операциях городского совета доступны для всех местных бюрократов, включая полицейских. В базе данных хранятся протоколы ежемесячных заседаний совета, приложения к этим собраниям, а также сведения об основных городских мероприятиях, например заявках на перепланировку.

– Скажи-ка, что там у тебя, – говорит Агата. – Та канадская горнодобывающая компания?

– Несколько лет назад стало точно известно, что в районе Коппе имеются крупные месторождения металлов, а именно кобальта и никеля. Канадцы хотели получить лицензию на добычу и в 2016 году подавали заявку. Заявка отклонена единогласно всеми членами совета.

– И все-таки они вернулись, – замечает Агата.

– То-то и оно. Но никаких указаний, что землю отвели под добычу полезных ископаемых, я не нахожу. Поэтому непонятно, что они тут вынюхивают. Однако Яник был прав. Сейчас в отеле проживает небольшая группа, но, по слухам, их будет больше. Почуяли добычу. Им кто-то сказал, что у них есть шанс.

– Ладно, если что-нибудь найду, сообщу, – обещает Агата и вешает трубку.

С годами Агата неплохо научилась скорочтению, но сейчас ее умения не хватает. Поэтому она вводит «планирование», затем «добыча полезных ископаемых», затем «лицензии» и пытается как можно быстрее просмотреть самые последние заявки.

Ничего компрометирующего.

Агата вздыхает и садится.

Набирает «никель».

Опять ничего.

Так, попробуем «зоны развития туризма». Ведь не всем членам совета понравилось, что на склоне горы построили отель, поскольку это угрожало некоторым существующим туристическим предприятиям, например, «Лоджу» Ласси. Но больше всего они боялись, что в город придет горнодобывающая промышленность. Поэтому, когда отель построили, всю гору отвели исключительно под туристическую зону.

Но Агата все-таки находит нужное: оно скрыто среди деталей.

Это обнаруживается в приложении к протоколу июньского собрания.

Ласси Ниеменен подал заявку на «пересмотр зонирования северного склона горы в целях туризма».

Агата перечитывает его заявку. Три раза.

И видит, как хитро она составлена, чтобы истинная ее цель могла быть истолкована двояко или попросту ускользнула от внимания.

Кто-то, не сомневающийся в порядочности Ласси, мог прочитать так, как написано. Зонирование в целях туризма.

Но гора-то уже зонирована для туризма.

Ласси же хочет как раз пересмотра текущего зонирования горы.

Для совершенно иных целей.

– Черт, – шепчет она в никуда.

Этот ублюдок продает Коппе.

Агата хватает телефон и пишет Йонасу. В Рованиеми у них есть благожелательно настроенный судья. Йонас прав: ордер на проверку банковских счетов Ласси получить будет легче, если в совете обнаружится хотя бы намек на нарушение правил.

После того, как в прошлом неоднократно выдавались подозрительные лицензии на добычу полезных ископаемых, власти Лапландии крайне болезненно относятся к коррупции среди местных политиков. Йонасу нужно всего лишь сообщить судье, что, по его мнению, члены совета ведут переговоры с горнодобывающими компаниями.

Сообщение отправлено, Агата откидывается на спинку кресла. Осматривает стол Ласси. Открывает несколько ящиков. Ничего интересного.

Она идет к картотеке. В первом ящике сложены безобидные дела совета.

А вот во втором ящике, даже ничем не прикрытая, лежит брошюра канадской горнодобывающей компании. На первой странице приклеен стикер.

«С надеждой на грядущее сотрудничество».

Агата забирает брошюру.

Снаружи с тревогой ждет племянник Эллиота.

– Все в порядке, – говорит ему Агата. – Я просто хотела получить доступ к центральной базе данных. Я имею на это право.

– А зачем вам тогда кабинет Ласси? Это ведь можно делать откуда угодно!

Долго же до тебя доходило, думает Агата.

Впрочем, он и не самый смышленый.

– Конечно, просто я думала, Ласси кое-что оставил мне у себя на столе.

Лицо у парня расслабляется.

– Кстати, просто ради интереса, – спрашивает Агата, – ты знал ту девушку, которая пропала? Вики Эванс?

– Это которую в озере нашли?

– Ага. Видел когда-нибудь ее здесь? В гостях у Ласси?

– Нет.

Он качает головой. Ему явно хочется, чтобы Агата поскорее ушла.

Агата улыбается.

И успевает пройти несколько футов по коридору, когда парень ее окликает.

– А вот мой дядя Эллиот знал. Я слышал, как он говорил об этом в баре после того, как она пропала. Девушка приходила искать Ласси, но тот был на совещании. А Эллиот видел ее возле кабинета. Ласси вышел, и они разругались. Эллиот тогда услышал, что Ласси собирался уволить ее к чертям…

Агата оборачивается, стараясь не выказывать интереса.

– Когда это было?

– Да сразу, как она пропала…

– Я не про байки Эллиота. Когда она приходила к нему в совет?

– Ой, задолго до того, как погибла. За несколько месяцев точно. Может, в июне.

– Ясно.

Агата колеблется. Непонятно, почему парень не хотел пускать ее в кабинет Ласси, но с готовностью выкладывает такие важные сведения.

– Она была красивая, – продолжает он, уставившись в пол. – Я видел ее в баре раз или два. Она мне показалась милой.

– Да, – подтверждает Агата. – Такой она и была. Спасибо тебе.

Они смотрят друг на друга, и парнишка слегка кивает в знак признания.

Вики и Ласси.

Агата подводит итоги.

Бар еще закрыт, и в доме Эллиота нет признаков жизни.

Соседка говорит Агате, что Эллиот, похоже, уехал кататься на снегоходе и его не будет целый день.

И Агата едет дальше. Хотелось расспросить Эллиота о Кайе, но это можно сделать и в другой раз. Неизвестно, был ли он причастен к тем событиям: может, прикрывал Ласси, а может, даже и сам виновен. Но сейчас ее внимание сосредоточено на Вики. Вот к чему ведут все доказательства.

Ласси живет за городом в огромном доме. Здание все какое-то нарочито парадное, претенциозное и совершенно не в местном стиле – если не считать уступкой деревянную крышу. Прежде всего, слишком много стекла. В Лапландии никто не ставит в доме такие большие стеклянные окна. Они же прямо истекают теплом. Но Ласси предпочел бы жить в Лос-Анджелесе, потому и выстроил такой дом.

Агата нетерпеливо ждет у электрических ворот. Она стоит там так долго, что успевает обдумать, сколько же преимуществ дают крепкие ворота, когда речь заходит о людях, которых вы совсем не хотели бы видеть, но которые так и норовят к вам прорваться.

В конце концов ворота открываются, и она едет по обсаженной елями дороге.

Всю эту местность она помнит лесом. Тогда Ласси жил в городе и еще не осуществил все свои предпринимательские мечты.

Он забрал приданое жены и не растратил, как, по чести говоря, поступили бы многие на его месте, а приумножил его. Причем некоторые задумки оказались даже на благо городу. Вот это как раз и было всегдашней проблемой с Ласси. Будь он мерзавцем до мозга костей, горожане отвернулись бы от него. Но это не так, а значит, ему многое сойдет с рук. А сколько именно, Агате неведомо.

Ласси открывает дверь. Крыльца в доме нет – еще одна нелепость для лапландского жилища. В раскрытую дверь Агата мельком видит, как по мраморной лестнице в центре холла торопливо поднимается жена. Войти Агату не приглашают, хозяин сам выходит на холод. Да уж, Ласси скорее замерзнет, чем позволит ей переступить порог.

– А, начальничек, ну, здравствуй.

Агата смотрит на Ласси.

– Ты приехала извиниться за вчерашние слова?

– Я приехала узнать о твоих отношениях с Вики Эванс. И заодно уж о Кайе Виртанен и Мэри Розенберг.

Ласси теребит свою козлиную бородку.

– Две пропавшие женщины и одна мертвая. Я бы сказал, что этот разговор следует вести в присутствии адвоката.

– Невиновному человеку при разговоре с полицией редко бывает нужен адвокат, – замечает Агата.

– Нет, Агата. Адвокаты нужны всегда. Только бедняки не пользуются их услугами. А богатые люди всегда так поступают. Но раз уж ты так нагло сомневаешься в моей невиновности, то говорю тебе в порядке благотворительной помощи: у меня не было никаких отношений ни с одной из этих женщин, за исключением того, что я был работодателем одной из них.

– У тебя никогда не было детей, – продолжает Агата. Она попала в затруднительное положение, но у нее есть крошечная зацепка, чтобы спровоцировать его на какую-нибудь оговорку, прежде чем он позвонит адвокату.

– Никогда их не хотел, – говорит Ласси. – Бизнес – вот мой ребенок.

Он всматривается в нее, понимая, что она неспроста заявила это.

– Странно, что ни одна из женщин, с которыми ты спал на протяжении многих лет, не забеременела, – говорит Агата с тонкой улыбкой на губах. – Ну же, Ласси, мы все знаем, что ты любитель… скажем так, внебрачных приключений. Ты был предельно осторожен? Или у тебя проблема сам знаешь с чем?

Она опускает взгляд на его пах. А когда поднимает, лицо у него еще спокойное, но глаза потемнели.

– Какие у меня были интрижки и родились ли от них дети – все это, милая Агата, не имеет для тебя никакого значения, – ухмыляется Ласси. – Если, конечно, я не решил бы заявить права на кого-то из детей. После того, как мать признают, скажем, неуравновешенной. Вот тогда всем и станет ясно, каких детей и с кем я прижил. Правда, было бы интересно? Кто знает, малышка Агата, кто в городе тогда окажется со мной в родстве?

У Агаты внизу живота пробегает холодок.

Они смотрят друг на друга еще несколько мгновений.

Агата сглатывает и вспоминает, зачем еще она сегодня здесь.

– Кайю Виртанен подозревали в супружеской измене, – говорит Агата.

– Не со мной. Да и кто из нас осмелился бы обвинять бедняжку, что она наставляла рога этому хрюнделю. Я точно бы не отказался. А почему бы тебе не спросить Миику, с кем она была?

– Миика не знает.

Ласси фыркает.

– Он держал женушку на коротком поводке. Конечно, знал.

– А что бы сделал ты, Ласси, если бы одна из твоих подружек вдруг размечталась, что ты бросишь жену? Ты-то ведь никогда даже не думал об этом, правда? Бегаешь от нее налево, но при этом каким-то извращенным образом хранишь ей верность. Если бы какая-нибудь из твоих женщин заставила тебя выбирать, ты пришел бы в ярость?

Ласси качает головой, словно разочаровавшись в Агате.

– Я не единственный мужчина в этом городе, у которого бывают случайные, как ты выразилась, внебрачные приключения, – говорит Ласси. – Кристально чистых душ в этом мире не существует. Но ни к одному из твоих дел я не имел никакого отношения.

Агата покусывает зубами нижнюю губу.

– Свидетель видел, как прошлым летом ты спорил с Вики Эванс в кабинете совета.

Ласси улыбается. Однако Агата смотрит ему не в рот. А в глаза. И видит, что он напряженно думает.

– Я такого не помню, – протестует он. – Какой свидетель?

Агата улыбается в ответ.

– Не скажешь, о чем вы двое тогда разговаривали?

– Боюсь, нет, не вспомню. Пожалуй, тебе лучше спросить своего свидетеля, что он там слышал. Ой… только что сообразила? Так, может, свидетель что-то неправильно понял. Может, она спрашивала у меня, который час.

– Рядом с кабинетом в совете? Мой свидетель говорит, что ты был на совещании, а Вики ждала снаружи.

Ласси ощетинивается.

– Что ж, придется попытаться вспомнить, специально для тебя. Но теперь, как я уже сказал, если захочешь снова поговорить со мной, будь любезна делать это официально и через моего адвоката.

Ласси делает шаг внутрь. И уже берется за дверь, когда Агата заявляет:

– Пожалуй, мне и в самом деле придется вскоре побеседовать с твоим адвокатом.

– Да неужто?

И тогда Агата достает из-под пальто брошюру горнодобывающей компании.

– Что заставило тебя продаться, Ласси? Ты же всегда был против добычи ископаемых. И даже возглавил кампанию. Неужели в «Лодже» все так плохо? Ты прогорел?

Ласси ничего не говорит. Да и не нужно. Все ясно написано у него на лице.

– Как ты думаешь протащить это в совете? – спрашивает Агата. – Они, конечно, тебе доверяют, но даже им хватит ума сообразить, что они соглашаются продать гору, прямо из-под города.

– Эта часть горы городу не принадлежит, – уточняет Ласси.

Агата хмурится.

И тут до нее доходит.

– Когда возвели отель, ты выкупил остальную землю, чтобы там больше ничего нельзя было строить. Почему бы тогда просто не поставить еще один отель? Почему рудник?

Ласси молчит.

Агата качает головой. Непонятно, то ли он просто жаден, то ли совсем отчаялся, поскольку понимает, что уже не в силах конкурировать с отелем.

– А вот чего я не понимаю, так это как Вики Эванс смогла собрать все воедино, – говорит она. – Просто подслушала что-то важное у тебя в кабинете? Зачем она вообще приходила в тот день? Зачем искала тебя? И почему решила шантажировать? Все так и произошло, верно? Вики увидела тебя вместе с этими канадцами и сложила два и два. Лгать бессмысленно. Йонас уже выписал ордер на твои банковские счета, и мы знаем, что на ее счет регулярно поступали платежи. Поначалу-то я думала, это ее жалованье, но теперь нетрудно будет доказать, что это не так.

Лицо Ласси искажается.

– Между мной и той девушкой ничего не было, и ты ничего не докажешь, – яростно рычит он.

Потом отступает внутрь и захлопывает дверь перед ее носом. Агата поворачивается и медленно идет к машине.

Оставшись одна, она обдумывает произошедшее. И вынуждена вернуться к его мерзким намекам в разговоре и упоминанию, кто у него мог бы родиться в городе.

Агата сглатывает скопившуюся в горле горечь.

Этот пройдоха скрывает куда больше. Она абсолютно уверена. Каждый раз, когда он говорит, будто ничего не знает, в мозгу Агаты словно срабатывает тревожный сигнал.

Агата подходит к машине и оборачивается на дом. Из окна на верхнем этаже на нее печально смотрит жена Ласси.

Сама виновата, голубушка, думает Агата без всякого сострадания.

Она уезжает от дома Ласси через электрические ворота, которые закрываются за ней как по волшебству. Звонит Алексу. Включается голосовая почта, и она оставляет сообщение:

– Алекс, у меня есть кое-что. Перезвони.

В чем-то Ласси может оказаться прав, думает Агата. Миика мог и знать, с кем развлекалась Кайя.

И Агате нужно, чтобы он сказал ей.

Женщина настолько погружена в водоворот мыслей, что не замечает машину, которая тащится за нею по всему городу.

И не отстает, когда она выезжает из города и направляется к озеру.

Алекс просыпается от порыва обжигающе-холодного воздуха, дующего прямо в лицо. После ночи на кресле в неудобной позе шея хрустит. Двери домика распахнуты настежь, гуляет сквозняк, а в проеме стоит Ниам с большим подносом и прячет глаза.

– Не хочешь ли, э-э, зайти, позавтракать с нами? – предлагает Чарли, забирая у девушки поднос.

Алекс готов сквозь землю провалиться от неловкости ситуации. Непонятно, почему Ниам не попросила Беатрису или кого-нибудь еще отнести поднос.

Но, вспомнив Сесилию, эту царицу кухни, он догадывается, что та, завидев Ниам, так недвусмысленно указала, куда девушке идти, что та и возразить не успела. Либо так, либо Ниам на всю голову больная.

– Нет, спасибо, – отказывается девушка, краснея. – Мне нужно, м-м…

И умолкает.

– И то верно! – спохватывается Чарли и безуспешно пытается всучить ей чаевые.

Ниам опрометью убегает, Чарли закрывает дверь, и Алекс набрасывается на друга.

– Ты что, блин, придурок? – спрашивает Алекс. – Совсем сбрендил? Чаевые давать!

Чарли пожимает плечами.

Ставит поднос на стол. На нем разнообразная выпечка, кофе и апельсиновый сок.

– Не совсем английский завтрак, но от похмелья поможет, – говорит Чарли. – Черт возьми, не представляю, как ты собираешься тащить себя обратно в Лондон. Это же какой-то чертов шведский стол баб. Да здешние парни наверняка весь день со стояком ходят. Хорошо, ледяные ванны спасают.

– У меня нет похмелья, – спокойно говорит Алекс. Прошлой ночью он выпил гораздо меньше друга, которому через пару часов предстоит лететь.

– Быстрый перекус, душ, а потом я оставлю тебя в покое, – продолжает Чарли. – Я вылетаю из Ивало, а туда ехать всего полчаса. Если только ты не попросишь меня остаться!

Алекс качает головой. Он усаживается и слышит, как телефон падает на пол. Должно быть, большую часть ночи он проспал, держа его в руке.

– Не надо было, – говорит он.

– Чего?

– Ниам. Вчера вечером. За последние дни она много пережила.

– Да девушка, можно сказать, сама меня сняла, – ухмыляется Чарли. И тут же серьезнеет. – Ты не очень сердишься, приятель? Я ведь не заставлял. Не стал бы этого делать, ты же знаешь.

Алекс ничего не говорит. Просто смотрит на Чарли, видит искреннее лицо друга.

– Все в порядке, – но голос у него напряженный.

– Впрочем, это не важно. Расскажи-ка, какие у полиции версии насчет Вики. Что у них есть?

Алекс вздыхает.

– Какое-то время подозревали американского туриста. Допросили здесь всех. Есть тут кое-какие сомнительные персонажи. Но ответ таков: у полиции ничего нет. Пока ты прошлой ночью храпел в моей постели, я поговорил с янки, с которым Вики видели в последний раз. Он прислал мне последние ее фотографии.

– С тем парнем, Брайсом Адамсом? – уточняет Чарли.

Алекс кивает.

– И каков теперь твой план? Оставить все на них? Но ведь всегда же остается вариант частного сыщика.

– Я не полицейский, Чарли, – говорит Алекс. – А Агата, которая ведет расследование, на самом деле толковая. Она знает, что делает.

– И у нее в подчинении, конечно же, целый убойный отдел? И большая доска расследования имеется? Знаешь, непохоже, чтоб в этих местах была настоящая криминалистическая лаборатория.

Все это Чарли проговаривает, набив рот венской сдобой.

– Ага, – хмыкает Алекс. – Я вначале тоже так думал.

Он наклоняется и нащупывает на ковре свой телефон, потерявшийся в груде одеял.

– Людей за здорово живешь не убивают, – заявляет Чарли со своим обычным тактом. – Она здесь кого-нибудь достала? Увела чьего-то парня? Наоборот, оттолкнула?

– Вики незачем было кого-то уводить, – пренебрежительно замечает Алекс. – Она не такая. Думаю, здесь что-то посерьезнее. Сестра оставила мне сообщение. Такое, своеобразное. Которое, полагаю, задело за живое Агату.

Он находит свой телефон и проверяет экран. Пропущенный звонок и голосовое сообщение от Агаты. Ладно, перезвонит, как только отправит Чарли.

– Ну да, Алекс, твоя сестра была из тех, кто заставляет сердце биться быстрее, – продолжает Чарли. – И эти маленькие городки. Сам знаешь, что это такое. Клаустрофобия разит наповал. Мужчины отчаиваются. Женщины ожесточаются. Но все прикрывают друг друга. Поскреби любой маленький городок, найдешь змеиное гнездо. Так, пора поторапливаться и быстренько сбегать в душ. Танцклубы ждут. Но сначала, пожалуй, хочу признаться, что был с тобой не совсем честен.

– О чем это ты?

– Я приехал не только для того, чтобы привезти тебе барахло и оторваться в здешних клубах. Один из партнеров TM&S сотрудничает с парой североамериканских компаний, которым нужны лоббисты на местах. Ты знаешь, что здесь деньги просто в земле зарыты? Полезные ископаемые. Добыча.

Алекс резко взглядывает на Чарли.

Добыча полезных ископаемых.

Он уже столько раз это слышал. Туризм или полезные ископаемые. Единственное, что может предложить Koппe. Но только сейчас он понимает связь. Письмо Вики.

Металл… Редкие металлы.

Алекс роняет голову на руки.

– Какой же я гребаный идиот, – сокрушается он.

– Дружище, – нервничает Чарли. – Я бы все равно приехал! Просто нельзя было не воспользоваться шансом одним выстрелом убить двух зайцев.

– Да ты тут совершенно ни при чем, – качает головой Алекс.

Что, черт возьми, обнаружила Вики?

– И с кем же ты встречаешься? – и он пристально смотрит на Чарли. – С кем TM&S хочет вести дела? И добыча будет вестись здесь, в Коппе? Или где-то еще?

– Да по всей Лапландии, но почти наверняка упоминается и этот городок, – говорит Чарли. – А в Хельсинки я встречаюсь с финской лоббистской группой, чтобы посмотреть, сможем ли мы принять участие в акции. Организовать какую-нибудь волну по всему миру или еще что-нибудь в том же духе. Ну, ты и сам знаешь, TM&S в конечном счете все равно возьмет верх.

Алекс почти не слушает. Нужно срочно позвонить Агате и рассказать о своем открытии, если она сама еще не врубилась. Он открывает телефон. Снимок, на который он смотрел прошлой ночью, на месте, но лицо Вики уже не занимает весь экран. Теперь он видит всю фотографию: Брайс рядом с Вики, бокал вина, который держит Вики, окно позади.

Алекс щурится на фотографию.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Чарли. – Ты словно привидение увидел.

Алекс глядит на руку Вики, протянутую к окну.

Да, он увидел призрака.

Своего рода.

Призрака, который кое-что ему сообщил.

Коппе, 1998 год

Первое, что Кайя сейчас знает точно: она не может полагаться ни на кого, кроме себя.

Второе: ей нужны деньги.

Очень хочется, чтобы ее план сработал. Она позвонила отцу ребенка, рассказала ему, что именно ей нужно и зачем. Солгала, конечно, но он, похоже, купился.

Кайя сидит в машине возле небольшого гаража на окраине города, когда он подъезжает. Проверяет, нет ли вокруг никого, потом торопливо выскакивает и прыгает к ней в машину.

Рассматривает отметину на ее лице, качает головой. Потом достает из кармана конверт.

– Это правильный поступок, – одобряет он, протягивая деньги. – А с клиникой договорилась?

– Угу, – бурчит Кайя.

– Впрочем, выбора тебе, похоже, все равно не оставили, – говорит он. – Насколько я знаю Миику, он бы из тебя это просто выбил. Но так неправильно, Кайя. Тебе нужно бросить его. Когда все сделаешь.

Женщина ничего не говорит. Пусть думает, что она едет делать аборт. И деньги ей нужны, чтобы пожить какое-то время в Хельсинки. Да пусть думает что хочет, черт возьми. Сам, наверное, все поймет, когда она не вернется. Поймет, что она живет где-то с его ребенком… И что он сможет сделать? Она уйдет из его жизни. И постарается не вернуться.

– Кайя, послушай… – Он колеблется. – Я должен извиниться перед тобой за то, что наговорил в последний раз. Набросился на тебя. Был… беспощаден. Но есть вещи… – Он умолкает и смотрит в окно. – В моем браке есть такое, что тебе не понять. Мне не следовало заводить с тобой роман. Мы-то знаем, что все было взаимно, но люди могут сказать, будто я тебя принудил. Ну, так вот, я хотел нагнать страху, и мне жаль. Могу только представить, как ты напугалась, бедняжка. Я слабый, ужасный человек.

Кайя сглатывает. Слишком поздно для всех его банальностей. Все это он сейчас говорит, поскольку думает, будто она делает то, что ему нужно, вот и проявляет великодушие. А может, и рассчитывает, что, когда она избавится от ребенка и уйдет от Миики, он сможет продолжить с того места, где закончил.

Снова затащить ее в постель.

Так, нужно поблагодарить, попрощаться и ехать домой. Сегодня вечером следует собрать остальные вещи и уйти, сделав вид, что отправляется на работу.

На дороге раздается звук приближающегося фургона, и Кайя вместе с бывшим любовником сползают на сиденьях как можно ниже. Фургон тормозит, как будто намереваясь въехать в гараж, но в конце концов проезжает мимо.

Кайе нужно уезжать… но вместо этого она поворачивается и смотрит прямо в глаза этой пародии на мужчину, который воображает, будто загнал ее в угол.

– Да, полагаю, люди станут чесать языки, – говорит она. – А ведь репутация для тебя жизненно важна, так?

– Кайя…

– Конечно, мы знаем, что все было взаимно. Но да, я могу представить, что кое-кому придет в голову, что ты воспользовался своим положением. Учитывая, какой ты влиятельный человек и все такое. Могут ведь и заинтересоваться, когда ты положил на меня глаз. Небось, я еще в школьной форме ходила? А когда впервые меня поцеловал? Я, конечно, буду возражать и говорить, что к тому времени уже выросла. Целых двадцать один год. Что сама этого хотела. Вот только поверят ли мне? Жертвы ведь обычно так и говорят, верно?

Он хватает Кайю за горло и прижимает к окну с ее стороны.

– Ты не посмеешь. Не посмеешь выдумывать ничего подобного. Это отвратительно.

Капельки слюны летят ей на лицо. От гнева глаза у него вылезают из орбит, на виске вздуваются вены.

Кайя улыбается, хотя у нее болит горло и трудно дышать.

Пусть убьет ее. Пусть убьет женщину, которая носит его ребенка, и ребенка тоже.

Пусть живет с чувством вины.

Похоже, эта мысль приходит и ему в голову.

Когда она начинает задыхаться, он смаргивает, осознает, что делает, и отпускает ее.

Смотрит на горло Кайи, потом на свою руку, как будто видит ее впервые.

Воздух между ними раскален.

– Прости, – говорит он.

– Тебе лучше уйти, – хрипло шепчет Кайя. – Вдруг тебя кто увидит. Ступай домой к жене.

Он не может на нее смотреть.

Поворачивается и выходит из машины.

Кайя сжимает конверт с деньгами. Потом улыбается, кладет его в бардачок и едет домой.

К черту этих мужиков. Они думают, что могут использовать ее. Ну а теперь она будет использовать их.

Коппе, 2019 год

Проводив Чарли, Алекс направляется к стойке регистрации. Николас там, заполняет документы уезжающему гостю.

– Николас, – говорит Алекс. – В ту ночь, когда Вики пропала, ты видел ее в баре с американцами? Или когда она уже вернулась сюда?

Николас хмурится.

– Нет, Алекс, – говорит он. – Меня в ту ночь здесь вообще не было, помнишь?

Алекс вопросительно смотрит на Николаса.

– Я был в отеле, – напоминает Николас.

Алекс кивает.

– Верно, ты же говорил.

– А что такое?

– Да ничего, собственно, – торопливо поясняет Алекс. – Просто хотел уточнить, помнишь ли ты, что видел ее. А Гарри где?

– Собирается ехать с группой к водопаду, чтобы полазать по льду, – отвечает Николас. – Будет стоять у автобуса, ждать, пока все рассядутся. Если поспешишь…

Но Алекс уже ушел. Гарри стоит у задних дверей и отмечает на листке имена, а туристы цепочкой поднимаются в автобус.

– Тоже хочешь полазить по льду? – интересуется Гарри.

Алекс качает головой.

– Нет, мне нужно с тобой поговорить.

Гарри кивает и передает листок другому проводнику. Потом вместе с Алексом отходит от автобуса. Алекс греет руки в карманах, сжимая в правом кулаке телефон. Он уже несколько раз рассматривал фото и понял, что там изображено и что это значит.

– Ты говорил, что моя сестра тебе нравилась, – начинает Алекс.

Гарри кивает.

– Как именно?

– То есть?

– Как друг или как женщина?

Гарри неловко вздрагивает.

– Алекс, я же говорил тебе, у меня с Вики ничего не было…

– Просто скажи мне, твою мать! – кричит Алекс.

Гарри испуганно смотрит на него, затем на туристов – вдруг те слышали. Но они все уже в автобусе, и двери закрыты, чтобы тепло не выходило. Никто не обращает на двух мужчин никакого внимания.

Алекс ждет, глядя на Гарри. Он просто хочет, чтобы окружающие начали говорить ему правду. Не свою версию. А истину.

– Я… Ну, наверное, я был слегка влюблен в Вики, – признается Гарри. – Но из этого ничего не вышло. Клянусь.

– А с Ниам ты в ту ночь зачем переспал? Чтобы Вики заревновала?

– Да нет же. Ниам сама затащила меня в постель.

– Но из-за тебя Вики стало неприятно, и она ушла, так?

– Что за чушь! Почему неприятно? Я был влюблен в нее… издалека. Понимаю, как это звучит. Я не пытался к ней подкатывать и никогда не поставил бы в неловкое положение. Она была… она была слишком хороша для меня. Да и для всех здесь, в «Лодже».

Двигатель автобуса с ревом оживает, и второй проводник, высунув голову из двери, окликает Гарри.

Алекс стискивает челюсти.

– Похоже, вы здесь дружно благоговели перед ней, – размышляет он. – А она вдруг возьми да и начни водить парней к себе в домик…

Гарри темнеет лицом.

– Конечно, – говорит он. – Вики отвергла меня. Не явно, а… была с другими парнями. Но мне достаточно, чтобы просечь. Если я в чем-то и виноват… так только в том, что ревновал и делал из-за этого глупости. Например, трахался с другими женщинами. Но не убивал Вики. Я бы ее и пальцем не тронул.

Гарри снова зовут.

Алекс делает глубокий вдох.

– Ладно, иди уж, делай свою работу, – разрешает он.

Гарри колеблется, но потом поворачивается и идет к автобусу.

Алекс же достает телефон, снова смотрит на фото и видит ложь.

Хмурясь, прослушивает голосовое сообщение Агаты, потом набирает ее номер, но ответа нет.

Агата подъезжает к ферме Миики и сразу замечает, что его снегохода нет.

На машине она добралась сюда не сразу. Да еще по дороге заглянула в ресторан к Бекки, где обнаружила, что дети помогают печь булочки с корицей: раскладывают их на противни. Ну, помогали-то Олави и Онни. Эмилия сидела на диване в гостиной, не отрывая глаз от американского пацана, который рубился в какую-то жуткую войнушку на приставке. Агата знала, чем занимается Эмилия, хотя та изо всех сил притворялась скучающей.

Агата не возражает, если Эмилия интересуется парнями, которые все равно здесь надолго не задержатся. Как считает Агата, впереди еще несколько безопасных лет, а потом за Эмилией придется следить в оба глаза. Как бы там ни было, Агата сумеет защитить девчушку от того типа парней, который так хорошо знаком Агате.

Если бы она приехала на снегоходе, то, наверное, встретилась бы с Миикой по дороге в город.

У нее звонит телефон – это снова Алекс. Она сбрасывает звонок. Сначала нужно поговорить с Миикой, еще раз спросить о любовнике Кайи, а уж потом делиться с Алексом подозрениями. Что Вики, вероятно, шантажировала Ласси, а Ласси, который, скорее всего, уже убивал раньше, убил снова.

Уже почти три часа, как Агата проснулась, а у нее даже глотка кофе во рту еще не было. Она выходит из машины, подходит к дому Миики и стучит в дверь. Нет ответа. Нажимает на ручку. Дверь сразу открывается.

У Агаты нет привычки заходить в чужие дома, чтобы попить чего-нибудь горяченького, но Миика, пожалуй, не стал бы возражать.

Именно так увещевает себя Агата, роясь в шкафчике рядом с кухонным столом, пока закипает чайник.

Перед ней фотография Кайи. Агата смутно помнит, как однажды видела ее в городе. Кайя тогда показалась ей такой взрослой и шикарной… Агата смотрела на нее, как обычно мелкота пялится на девушек постарше, воображая, что жизнь у тех намного свободнее и лучше.

Агата откладывает фотографию. Открывает ящик.

Она особо ничего не ищет.

Просто ничего не может с собой поделать. Просто… любопытствует.

Она выдвигает верхний ящик; там нет ничего существенного – горсть старых купюр, ножницы и рулетка, несколько булавок. В следующем ящике тоже всякий хлам. Но когда она пытается его закрыть, он цепляется за что-то в нижнем ящике.

Агате приходится несколько раз встряхивать оба ящика, и в конце концов с помощью грубой силы удается задвинуть средний ящик, вытащив нижний.

Что-то бросается в глаза, и одновременно что-то улавливает ухо.

Агата резко выпрямляется, сердце начинает частить. Меньше всего ей нужно, чтобы Миика вошел сюда и увидел, как она копается в его кухонных ящиках.

Женщина слышит снаружи хруст шагов по снегу и отчаянно пытается закрыть нижний ящик, но он снова застревает, и Агата начинает паниковать. Может быть, если просто встать перед ним, не будет заметно, как он торчит? Если Миика не посмотрит вниз. Можно отвлечь его разговором.

Агата обдумывает варианты, когда дверь открывается и входит Лука, темные волосы распущены по большому белому пуховику, глаза блестят.

У Агаты отвисает челюсть.

И на ум сразу приходит горячая сковородка.

– Ты откуда здесь? – испуганно выдыхает она.

– А, проследила за тобой, – говорит Лука с легким смешком, как о чем-то само собой разумеющемся.

Кровь отливает от лица Агаты.

Она же перед Миикой заезжала к Бекки.

Заезжала к Бекки… и сама привела Луку прямо к ним.

Нужно добраться до детей. Агата делает шаг к двери, но Лука преграждает ей путь.

– О, ради бога, я же ездила за тобой к Бекки, – говорит Лука. – К детям не подходила, успокойся. В окно видела. И сразу поехала за тобой сюда. Послушай. Мне нужно поговорить только с тобой. Если бы я хотела увидеться с детьми, то дождалась бы, пока ты уедешь. И увиделась бы с ними, если б хотела.

Агата не знает, что делать. Рвануть мимо сестры и обойти ее? Или выслушать ее?

Ей хочется выбежать из дома, однако ведь Лука и в самом деле приехала сразу за ней, то есть вполне может говорить правду. Этого Агата совсем не ожидала.

Тем не менее это не значит, что и в следующий раз сестрица тоже оставит детей в покое, тем более зная, где они.

– Ну у тебя и физиономия, – снова смеется Лука.

– Стой! – кричит Агата. – Просто остановись, черт возьми. И скажи, чего ты хочешь. Еще раз я этого не допущу, Лука. Скажи мне, зачем ты сюда нагрянула, а потом уходи и больше никогда здесь не появляйся.

– А то что?

Сердце у Агаты замирает.

Лука всегда так говорила. А то что. Она всегда хотела знать, как далеко ты способен зайти. Как далеко тебя можно завести.

Лука относилась к людям так, словно все они были ничего не подозревающими объектами какого-то ее антропологического эксперимента.

Агата пристально всматривается в сестру, пытаясь предугадать, как все пойдет дальше, но тут лицо Луки меняется.

Огонь в нем гаснет, и Лука выглядит просто усталой.

– Да черт дери, – говорит она. – Послушай, я знаю, ты мне не поверишь, но все равно скажу. Я больше не сумасшедшая. Ну, типа ею и не была, но, да, знаю. Было время, отжигала.

К фигам болтологию, думает Агата.

Она бросается на Луку, пытается ее оттолкнуть, но та сильнее, чем кажется. Она способна выдержать напор сестры.

– Послушай же меня, Агата! – кричит она. – Я принимаю лекарства. Те, что доктор прописал. Врачи считают, что у меня биполярное расстройство. И они правы, Агата.

Агата отступает и смотрит на Луку.

Лука никогда не признавала, что нездорова. Каждый раз, когда ей нужно было идти к врачу или принимать лекарство, она яростно артачилась.

– Ты шутишь? – восклицает Агата. – Приехала, чтобы именно сейчас мне это сказать? После стольких лет? Я знаю, что у тебя расстройство, Лука. И знала всю нашу чертову жизнь. Просто не знала, что оно называется биполярным.

Лука поднимает вверх руки и смеется. Но сразу серьезнеет.

– Я уже два года как забыла даже запах спиртного, и никакой наркоты. Иначе просто нельзя – я же на таблетках сижу. Приходится держаться, судебные предписания и все такое. Но… Агата, я совсем не хочу разрушать жизнь детей. И знаю, что с тобой им будет безопаснее.

– Тогда зачем ты явилась?

– Твое сообщение! Оно меня напугало. У тебя был расстроенный голос. А потом, когда я перезвонила в полицейский участок, трубку взяла Эмилия. С чего бы ей вдруг там оказаться, вот я и подумала, что что-то случилось. У меня же нет ни твоего телефона, ни электронного адреса… ни позвонить, ни написать… вот и пришлось приехать самой и убедиться, что с тобой и детьми все в порядке.

Лука выпаливает все это на одном дыхании.

И слова ее звучат почти убедительно.

– Олави видел тебя на прошлой неделе, и не смей говорить мне, что он соврал, – говорит Агата. – Ты болталась возле школы.

– О господи, мать твою! – восклицает Лука. – Мне бы и в голову не пришло называть его врунишкой, Агата, но я и рядом не была с его школой! Каким образом? Я не бывала в Коппе много лет. Во что я была одета? Олави сказал, что я разговаривала с ним?

Агата пытается все это переварить.

Действительно, почему Лука не заговорила с Олави? Раньше она никогда до такой степени не владела собой. Просто посмотреть на детей – это было не по ней… Подойти, стиснуть в слишком крепких объятиях, покрыть поцелуями. Осыпать нежеланной любовью, как будто все прекрасно, и это не у нее настроение может измениться в мгновение ока, и это не она была женщиной из их кошмаров.

Лука снова смеется, и ее смех раздражает.

– О боже! – восклицает Лука. – Да ведь он тебя видел, Агата. Разве это не очевидно? Мы же, твою мать, близнецы!

Агата моргает.

Не может быть! Вот ведь дура! Она мысленно возвращается в тот день.

Тогда Агата действительно проходила мимо школы. Была слишком занята и даже не остановилась, не обернулась, чтобы поздороваться. Просто кинула взгляд.

А Олави-то ждал, что Агата поздоровается. Значит, мальчик ее увидел, она на него посмотрела, но не помахала и не крикнула… неужели он решил, что это мать?

Неужели Агата сама вызвала Луку сюда из-за детской оплошности?

Пока все это проносится в голове Агаты, Лука продолжает говорить.

– Я помню, что делала с детьми, Агата. И знаю, что облажалась. Им и в самом деле с тобой лучше…

Лука замолкает. Агата смотрит на нее. Просто смотрит. И слышит. У сестры совсем другой голос.

Он… настоящий. Искренний.

– Я знаю, как они меня боятся, – произносит Лука, понурившись. – Помню… Помню, как они тогда плакали в машине. Поверь, Агги, у меня и в мыслях не было причинять им такую боль. Я дала себе слово. И держу его. Я всего лишь человек, но единственное, черт возьми, хорошее, что я сделала – дала детям шанс радоваться жизни с тобой. Хоть так, да?

Из глаз Луки текут слезы. Хотя Агата понимает, что они наполовину предназначены отсутствующим детям, а наполовину самой Луке, но все равно удивляется, чувствуя, что они искренние.

Агата и хотела бы поговорить с сестрой по душам, это совершенно естественно. И в то же время знает, что не будет. Связь между ними давно разорвана. И ее не восстановить. Агата никогда больше не сможет воспринимать Луку как родную сестру, сейчас надо думать о детях.

Шагая в дальний конец комнаты, Агата голенью ударяется об открытый ящик. Смотрит вниз, и взгляд за что-то цепляется. Вокруг тихо.

Теперь понятно, что мешало ящику закрыться.

Агата наклоняется и достает небольшой альбом.

Проводит пальцами по кожаному переплёту.

– Агата, какого хрена ты вообще здесь делаешь? Что мы, как дети, устроили тут встречу втайне от всех? Разве Миика, этот женоубийца, не живет здесь по-прежнему?

Агата не отвечает. Открывает альбом и принимается листать страницы, рисунок за рисунком.

Она забрала его, размышляет Агата. Так написано в деле. Всегда носила его с собой.

После исчезновения Кайи дом обыскивали. Агата это знает и помнит, как в городе об этом все говорили. Да и в материалах дела остался протокол.

Пальцы перелистывают страницы, Агата обдумывает, но вдруг один рисунок привлекает внимание, и она возвращается.

Это набросок мужчины, лежащего на боку. В постели. Обнаженного.

Агата закрывает рот рукой.

– Агата? Что это?

– Нам нельзя здесь оставаться, – ошарашенно произносит Агата.

– Что? Агата, что происходит?

Агата собирается ответить, когда слышит снаружи снегоход.

Ее машина стоит перед домом, да и Лука, скорее всего, припарковалась рядом. Если выйти сейчас, придется вести себя как можно естественнее. Она сможет? А Лука?

Этот человек гораздо умнее, чем она думала. И явно умеет видеть людей насквозь. И манипулировать ими.

Нет, рисковать нельзя. Она не сможет убедительно притвориться, что не нашла этот альбом с рисунками.

Попробовать выскользнуть через заднюю дверь, а когда он войдет в дом, стрелой промчаться мимо передней, сесть в машину Агаты и уехать.

Агата смотрит прямо на Луку.

– Значит, говоришь, ты больше не чокнутая?

Лука хмурится.

– А вот сейчас мне нужно, чтобы ты повела себя именно как чокнутая на всю голову.

Коппе, 1998 год

Возвращаясь с утренней прогулки с собаками, Кайя надеется застать Миику в оленьем загоне. Он действительно там, кормит своих любимых животных, разбрасывает лишайник, проверяет их мех.

Она будет скучать по этим животным. Но они больше ничего для нее не значат. Пусть составляют компанию Миике. Ее глупый муж и его глупые олени. А собак он, скорее всего, поубивает. Не станет с ними возиться, если рядом не будет Кайи, которая бы их кормила и присматривала за ними.

Кайя машет мужу рукой, но он не откликается. Она не удивлена.

Следует вести себя естественно еще всего несколько часов. Из дома нужно взять немного. Какую-то одежду на первое время, альбом для рисования. Все остальное можно оставить. Отправившись «на работу» сегодня вечером, она воспользуется своим шансом.

Денег у нее хватит прожить пару месяцев в Хельсинки. Можно, приехав, сразу же устроиться на работу и работать, пока ребенок не родится. Потом, со временем, она поднакопит денег, да и пособие от государства получит, и какое-то время будет управляться одна. А как только сможет, отдаст ребенка в ясли и снова пойдет работать, и примется просто устраивать свою жизнь. Другие женщины делают это постоянно. Кайя уже доказала себе, что способна пережить самые тяжелые ситуации. А уж эту, без мужчин, будет проще простого.

Может быть, со временем она даже уедет из Финляндии. Ей всегда было интересно, каково это – жить, например, у Средиземного моря.

Кайя улыбается и входит в дом.

Начинает готовить еду на кухне. Любимый ужин Миики. Боже упаси навести его даже на подозрение, что сегодня ее здесь уже не будет.

Хоть бы он подавился ужином.

Как же быстро счастливые мысли, что у них еще может быть совместное будущее, сменились полным равнодушием к нему. Ударив, он лишил ее последней надежды. Уже ясно, как все пойдет дальше. Пусть он и попросил прощения, но чем сильнее она станет округляться, тем будет хуже. Его любовь к ней условна. И совершенно не распространяется на воспитание чужого ребенка. Миика заставит ее выбирать или сделает выбор за нее. Но теперь Кайя покончила с мужчинами, делающими выбор якобы в ее интересах.

К черту и Миику.

Каждые несколько минут она проскальзывает наверх и кладет еще что-то в сумку, которую спрятала под кроватью.

За пару часов до того, как уйти на работу, она звонит родителям. Ответа нет.

Кайя начинает нервничать.

Ей просто хочется услышать голос матери. Ведь позвонить еще раз она сможет лишь через несколько дней, вот и опасается, как бы они не подумали, будто она, например, попала в аварию.

Кайе не хочется, чтобы мать с отцом беспокоились о ней, когда еще она наберется смелости позвонить им из Хельсинки и рассказать, почему уехала.

Миика входит и видит ее с телефоном, когда она набирает номер во второй раз.

– Маме звоню, – объясняет Кайя.

Он хмыкает и идет на кухню.

Звонок опять уходит в никуда, и Кайя с комом в горле кладет трубку.

Можно попытаться позвонить им уже с дороги. Если нет, просто придется смириться и пару дней не давать о себе знать. Может, мать и догадается, что произошло. Она ведь и сама ждала, когда дочка сбежит.

Кайя проскальзывает наверх, идет в ванную и смывает воду в унитазе, затем возвращается в спальню и открывает шкаф.

Ее рабочая одежда уже разложена на кровати. Кайе сейчас нужен только альбом для рисования. Она спрятала его в задней части шкафа, за туфлями. Миику альбом никогда не интересовал, а вот для нее стал вроде дневника, и она не хотела, чтобы муж случайно на него наткнулся. Поэтому он либо у нее с собой, либо хорошо спрятан.

Кайя тянется к альбому, но пальцы находят пустоту.

– Знаешь, а я видел вас.

Она не слышала, как Миика подошел.

Голова у Кайи кружится. Она встает с колен и поворачивается лицом к мужу.

Он держит альбом в руке.

– Когда намедни проезжал мимо гаража. Видел его машину и твою, они были припаркованы неподалеку, а вы двое пытались спрятаться на передних сиденьях, точно подростки. Это там он тебя трахал? Прямо в твоей машине? И даже не раскошелился хоть на плохонький номерок в каком-нибудь отеле, что тут понастроили?

– Миика…

– Полагаю, и к себе домой он не мог тебя приводить. Там ведь жена. Разве только вы не улучали время, когда она навещала больную мать. У той ведь рак, верно? И вы занимались сексом в их постели, пока его жена сидела у кровати умирающей матери, так, Кайя?

Он открывает ее альбом, а Кайя стоит, вся дрожа от стыда, волнами пробегающего по ней.

Чтобы ей вот так в лицо швыряли злые слова, словно она какая-то легкомысленная… шлюха.

Кайя в ужасе. Она вдруг чувствует себя очень-очень маленькой.

Муж стоит в дверях. Если кинуться бежать, он наверняка преградит ей путь.

– Или ты трахалась с ним в моей постели, Кайя? Это, случайно, не наши простыни?

Миика поворачивает альбом и показывает ей страницу, на которой Кайя нарисовала своего любовника.

– Ты действительно решила, что я буду вместе с тобой воспитывать его ребенка? Или позволю тебе сбежать и выставить меня на посмешище? Да еще на машине, за которую я заплатил? Думаешь, я не догадался, зачем тебе эта сумка? Шлюха! Ты грязная, лживая шлюха!

Щеки Кайи вспыхивают. Что-то проносится сквозь нее, шквал эмоций смывает все смущение, извинения и смирение.

Она вдруг смотрит на Миику и видит его таким, какой он есть.

– Да как ты смеешь, черт возьми? – вдруг заявляет она. – Уж помолчал бы. Ты притащил меня сюда. Думаешь, я такой жизни хотела? Быть женушкой чертова оленевода в глуши? Готовить тебе еду, убираться в доме и лежать на спине, пока ты хрюкаешь надо мной по две гребаные минуты раз в неделю, воняя перегаром? Быть для тебя боксерской грушей, потому что твоя жизнь сложилась не так, как ты представлял? А чего ты еще, черт возьми, ждал, Миика? Ты-то всегда хотел именно такой жизни. Осесть на отцовской ферме, выпивать вволю да какую-нибудь бабенку время от времени поколачивать. Но я-то не хотела. Я вышла за тебя, просто потому что никого лучше не нашлось. Вот и все. В жизни с тобой я разочаровалась и собиралась добиться чего-нибудь получше. И до сих пор собираюсь. А теперь прочь с дороги.

Миика смотрит на нее, совершенно ошеломленный этой вспышкой. Кайя же аж на цыпочки поднялась, так ее переполняет ярость. Если он попытается ударить ее сейчас, она ответит тем же. И не просто ударит. Она его убьет. И не остановится, пока он не умрет.

Но, к полному удивлению Кайи, Миика ее не бьет. А просто уходит с ее пути.

Коппе, 2019 год

В полицейском участке никого. Алекс впустую дергает запертую дверь, на которой висит объявление. «Вернусь через полчаса».

Спускаясь с крыльца, он замечает Патрика.

Патрик хмурится, видя очевидное разочарование Алекса.

– На озере идет хоккейный матч, – говорит Патрик. – Йонас с Яником там, внизу.

– Не могу дозвониться до Агаты, – сокрушается Алекс. – А она срочно нужна мне.

– На мобильный не пробовал?

– Конечно, пробовал, – говорит Алекс. – Пытался, черт знает сколько раз. Должно быть, у нее звук отключен или что-то в этом роде.

У Патрика делается очень встревоженный вид.

Он собирается что-то сказать, когда рядом останавливается машина.

Это Ласси.

Он опускает окно и смотрит на Патрика и Алекса.

– Ты должен обуздать свою чертову стажерку, – недовольно заявляет Ласси.

– Прости? – недоуменно переспрашивает Патрик.

– Ты меня слышал. Как я веду свой бизнес и чем в нем занимаюсь, это мое дело, понял? Она побывала в совете, вломилась в мой кабинет, шныряла там.

– И чем же таким ты занимался в совете? – интересуется Патрик.

– Это не… – Ласси осекается. – Скажи ей, чтобы не совала свой поганый нос в мои дела. Я не делаю ничего противозаконного.

Ласси переводит взгляд на Алекса.

– И к смерти этой сучки – твоей сестры – тоже не имею никакого отношения.

Ласси укатывает прочь, прежде чем Алекс успевает наклониться и схватить его через открытое окно.

Патрик не дает Алексу кинуться вслед за машиной.

– Оставь его, – говорит он. – Агата явно что-то раскопала, и он из-за этого разозлился. Сама с ним разберется.

– Но где она? – спрашивает Алекс. – И почему ты так нервничаешь?

Патрик уже двинулся, но поворачивается и отвечает Алексу:

– Вчера вечером объявилась ее сестра.

– Лука? – уточняет Алекс. Он понимает, что это значит, и сразу же начинает беспокоиться за Агату.

– Да, Лука.

Патрик достает телефон, зубами снимает варежку и набирает номер.

Он говорит по-фински, но обращается к кому-то по имени Бекки.

Патрик бледнеет и заканчивает разговор.

– С детьми все в порядке? – спрашивает Алекс.

– С детьми все в порядке, – отвечает Патрик, но вид у него все равно озабоченный.

– Где она? – спрашивает Алекс.

– Поехала к Миике. Сама.

Патрик направляется к своей машине, припаркованной на другой стороне улицы.

Алекс даже не спрашивает – просто идет рядом.

Агата и Лука выходят из задней части дома Миики и быстро обходят его сбоку.

Агата не стала объяснять Луке, что происходит, но сестра, похоже, и так чувствует опасность, которая угрожает обеим, и следит за каждым движением Агаты, повторяя его как можно тише.

Они стоят у стены, вдыхая холодный воздух, легкий снежок падает им на лица.

Агата слышит, как закрывается сетчатая дверь крыльца, и тогда они с Лукой опрометью мчатся вокруг дома к ее машине.

Влетают в нее, Агата тянется к зажиганию.

И не находит ключа.

– Он забрал ключ, – шепчет она, и в голосе ее спокойствия куда больше, чем в душе.

Мысленно она кричит во весь голос.

«Какого черта он взял ключ? Потому что не собирается нас отпускать, Агата».

– Моя машина, – шипит Лука. – У меня ключи с собой.

И в качестве доказательства достает их из кармана пуховика.

Обе женщины выпрыгивают из машины Агаты и вскакивают в машину Луки.

У Агаты мелькает сомнение – на этом ржавом ведре с болтами? – но она отмахивается.

Лука поворачивает ключ, но машина не подает признаков жизни.

– Господи, как ты вообще доехала сюда за мной? – удивляется Агата.

– Да ладно, сейчас заведу…

Лука собирается снова повернуть ключ, но Агата хватает ее за запястье.

– Нет, – говорит Агата. – Он услышит, а если мы не сможем завести…

– Что ты собираешься делать? Можно неожиданно на него броситься и вырубить. Я отвлеку, а ты подкрадешься и вытащишь пистолет. У тебя же есть пистолет, правда?

Агата перестает слушать сестру и лихорадочно думает.

У нее в кармане альбом для рисования. Когда Миика заметит пропажу? Наверняка почти сразу, после того как не обнаружит их в доме. Вот почему в тот раз он позволил ей обыскать дом одной. Потому что знал: альбом лежит в ящике стола у него за спиной. Альбом выдает его с головой, и Миика поймет, что Агата догадалась.

– Прячемся, – говорит Агата.

Они выскакивают из машины.

Бросив быстрый взгляд на дом, Агата хватает Луку за руку, и они бегут к сараям.

– Лучше в лес, – настаивает Лука.

Агата не отвечает, просто продолжает тянуть сестру за собой. Она не хочет участвовать в перестрелке, не видя противника. Кроме того, у нее есть только служебный револьвер, а какое оружие у хозяина, одному Богу известно.

У нее должна быть возможность следить за ним. Если они укроются в сарае, она заметит его на входе и направит на него оружие прежде, чем он их увидит. Кроме того, в сарае она сможет позвать на помощь. Телефон в кармане настойчиво жужжит в беззвучном режиме: аккумулятор не сел, звонки проходят. Можно вызвать подкрепление.

Нужно просто выиграть время и либо задержать его, либо вызвать подкрепление, чтобы выследить его, если убежит.

Женщины заходят в ближайший сарай. Помещение заполнено разнообразным оборудованием для убоя животных, которое свисает даже с потолка. Некоторые приспособления посовременнее, но есть и несколько древних ржавых кос, пил и топоров.

– Твою же мать! – столбенеет Лука и принимается вертеть головой, широко распахнув глаза.

Агата молча соглашается.

Они случайно забрались на бойню.

– Сюда, – указывает Агата на затененный угол.

Отсюда хорошо видна дверь, а другого пути в этот сарай нет.

Когда они устраиваются, ей в ноздри ударяет сильный металлический запах крови.

Лука сбивает пару старых снегоступов; большие подошвы, похожие на теннисные ракетки, стукаются о мерзлый земляной пол. Женщины вздрагивают, но Агата знает, что это для них звук громкий, а снаружи никому не слышен.

– Агата, – начинает Лука.

– Тс-с, – шипит Агата.

– Нет, я должна…

– Лука, ты можешь заткнуться и просто позволить мне делать свою работу? Тебя здесь вообще не должно быть.

– Но я здесь и хочу слышать от тебя, что ты мне веришь. Я не приезжала увидеть Олави. Даже в Коппе не была. Но очень скучала по тебе. Мы ведь все еще сестры. Мой психотерапевт говорит, я должна просто признать и принять, что в прошлом вела себя плохо, но больше не должна винить себя в этом. Прости, что я причиняла тебе боль…

– Господи, да верю я тебе! – рявкает Агата. – А теперь помолчи.

Лука смотрит так, словно сейчас снова примется умолять, но один взгляд Агаты, и она послушно кивает. И Агата вдруг понимает, что действительно верит сестре, даже в том, что та сидит на таблетках, потому что прежняя Лука не пошла бы за Агатой в сарай. Она бы дождалась, пока Миика выйдет из дома, и набросилась на него.

Агата переводит взгляд на дверь. Достает телефон и сбрасывает очередной звонок Алекса. Какого черта он все названивает? А теперь еще Патрик. Агата и его сбрасывает. Потом набирает Яника: абонент не отвечает. Звонит Йонасу. То же самое.

– Блин, – шепчет Агата, быстро набирая текст своему заместителю.

Достает пистолет. Они не могут прятаться здесь вечно. А если Миика так и не войдет?

Она тихо паникует, пытаясь сообразить, что делать дальше, когда дверь сарая открывается.

Агата выключает телефон, чтобы он не услышал жужжание, если кто-то ей перезвонит.

Силуэт мужчины заслоняет свет, и Агата видит, что он вооружен винтовкой.

Коппе, 1998 год

Кайя лежит, свернувшись калачиком, на боку.

Наверное, Миика не хотел заходить так далеко.

Когда он уступил ей дорогу в спальне, Кайя на мгновение почувствовала облегчение. Даже взбодрилась.

Но стоило ей перешагнуть порог, как ему сорвало крышу.

Сначала он схватил ее за волосы.

Кайя пыталась сопротивляться, но он был слишком силен, и ее гнев и упорство начали ослабевать, как только сработал обычный инстинкт выживания. Сгорбиться, сжаться в комок, принять позу эмбриона, защитить себя и ребенка.

Пощечины и удары в спальне – это было так похоже на Миику.

Он основательно ее отмутузил, выместив всю ярость, но, что интересно, ни разу не ударил в живот, наоборот, старательно избегал этого. Наверное, просто побоялся, чтобы потом выгнать ее или заставить сделать аборт.

Но ее просто так не затопчешь. Уже досыта наелась. Когда он вроде бы выдохся, Кайя с усилием поднялась с пола и залепила ему пощечину. Затем пробежала мимо, стремясь к лестнице, из последних сил стараясь выбраться из этого дома и добраться до своей машины.

Он снова поймал ее, не дав добежать даже до первой ступеньки. Они дрались на площадке, он что-то прорычал ей, она даже не расслышала, что именно.

Следующий момент: она падает.

Ударившись о нижнюю ступеньку, Кайя поняла: вот оно. Живот разодрала такая боль, что сразу стало ясно, почему вдруг так мокро стало между ног.

Но голова болела еще сильнее.

А Миика стоит наверху и смотрит на нее.

Позови кого-нибудь, хочет сказать Кайя.

Если он вызовет скорую помощь, ее спасут.

Он не может просто оставить ее здесь.

У нее не получается говорить. Рот открывается, но он словно заполнен водой, которую приходится глотать. Нет, что-то гуще воды. Это ее собственная кровь.

– М-м-и-и… – она задыхается.

Веки тяжелеют. Она устала. Боль так мучительна, что тело хочет отключиться. Заспать эти побои. Как, впрочем, и все остальные. Муж все так же смотрит на нее, на его лице смешались потрясение и решимость.

Она уже видела у него такой взгляд.

Когда он смотрел на умирающих оленей.

Значит, и Кайя умрет. Просто умрет в этом доме, из которого так жаждала уйти.

А Миика будет стоять и смотреть.

Коппе, 2019 год

Агата с Лукой застывают в неподвижности, а Миика стоит в дверном проеме. У него спокойный вид человека, который держит ситуацию под контролем, и Агату это по-настоящему пугает. Ему известно, что альбом у нее. Ему известно, что она поняла: он солгал, Кайя не забрала альбом с собой, и этому может быть только одна причина.

В темноте она чувствует, как Лука находит ее левую руку, а затем крепко стискивает ее в своей.

Пятнадцать лет боли и раздора между сестрами на мгновение исчезают. Агата благодарна Луке за это пожатие.

Агата собирается заявить о себе, сказать Миике, что он у нее на прицеле и ему нужно бросить винтовку, но что-то ее останавливает. Ведь никакой уверенности, что, едва услышав ее голос, Миика не поймет, откуда он исходит, и не прицелится.

Быстроту его реакции она не знает. И не знает, удастся ли ей уложить его первой. Стрелять Агате еще ни в кого не доводилось.

Зато она знает, что этот человек убил свою жену и способен убить ее.

А умереть Агата не может. Она нужна детям.

Потому что, если Агата умрет, детей могут вернуть Луке: ведь она лечится. Однако самообладания Луке никогда не хватает надолго. Это печально, даже трагично, но правда.

Вот такие мысли проносятся у Агаты в голове, когда она просчитывает, стоит или не стоит рисковать и раскрывать себя Миике.

Сделать что-то все-таки нужно, но прежде, чем она успевает решить, Миика выходит из сарая.

Агата и Лука смотрят друг на друга в полумраке, их глаза снова привыкают.

Оставаться на месте?

Пытаться убежать?

Агата внимательно прислушивается.

Проходит несколько минут.

Затем слышно, как снаружи заводится снегоход.

Он уезжает.

Слава богу.

Миика сам пытается сбежать. Или думает, что они удрали в лес, и намерен их догнать.

Агата ждет, пока гул снегохода затихнет.

Затем, все еще держась за руки, сестры направляются к двери.

Лука судорожно выдыхает и поскальзывается. Агата тянет ее к себе, не давая рухнуть на пол. Когда она успокаивается, обе женщины смотрят на густую, вязкую жидкость, на которой Лука чуть не упала. Это просто темное пятно, но Агата понимает, что это кровь.

Она следует глазами за взглядом Луки, и ее грудь сжимается.

С одного из разделочных столов на них смотрят широко раскрытые, остекленевшие глаза.

Сердце Агаты на мгновение замирает, пока она не понимает, что это оленья голова.

Агата выглядывает из дверей сарая. Снегохода нет.

Машины Луки и Агаты там, где их и оставили. Можно попробовать завести машину Луки.

Они выходят на снег и бегут к машине.

На полпути что-то привлекает внимание Агаты.

Там, среди деревьев стоит снегоход Миики.

Брошенный.

Агата чует раньше, чем видит.

Оборачивается.

Позади стоит Миика, направив винтовку на Агату. Он вышел из-за сарая.

Пистолет у нее по-прежнему в руке.

Она поднимает его.

Патрик едет слишком быстро. Дорога пуста, еще очень светло, но на такой скорости все равно есть риск разбиться. А если они не доедут… – размышляет Алекс. После всего этого. И он не успеет рассказать никому, что выяснил.

– Помедленнее, – просит Алекс.

– Агата в опасности, – настаивает Патрик.

– Что ты имеешь в виду? – недоумевает Алекс. – Разве Миика может ей угрожать?

– Это не… – Патрик колеблется, затем встряхивает головой. – У нее Лука на хвосте. Появилась прошлой ночью, и в городе ее нигде нет. А нынче утром ее машину видели на выезде из города.

– Лука? Неужели она может на нее напасть? Я знаю, что она сделала с детьми, но это ведь был несчастный случай, верно?

– Ага, несчастный как же, – фыркает Патрик. – Агата рассказывала тебе, как Лука украла снегоход и выехала на озеро?

Алекс кивает, когда они входят в особенно крутой поворот. Сердце выскакивает из груди.

– Агата рванула за ней и пыталась остановить, – рассказывает Патрик. – А Лука восприняла все это как игру, решив, что может устроить гонки, как когда-то в детстве. Когда Агата отказалась, Лука протаранила ее снегоход. Ты же сам видел, какая это мощная штука. Им повезло, что машины не взорвались при столкновении. Если бы Агату не отбросило в сторону, ей бы оторвало ногу. А так, слава богу, отделалась сотрясением мозга. Лука даже не раскаялась. С этой девицей всегда было что-то не так. Сначала этого не замечали родители, потому что сами были непутевые, а потом, когда они умерли, ей снова все сходило с рук – как же, бедная сиротинка.

– Люди могут меняться, – возражает Алекс.

– Только не Лука. Она всегда наглеет. Ведь поклялась же держаться подальше, и вот снова здесь. Эта девка, видать, считает себя неуязвимой. Да я ее лучше убью, чем позволю навредить Агате и детям.

Алекс замолкает. Его тошнит от этой безумной езды и этой истории.

– А тебе-то она зачем? – спрашивает Патрик.

Поворачивается к нему, и в этот момент машина резко виляет.

– О боже! – вскрикивает Алекс и пытается нажать воображаемую педаль тормоза со своей стороны, но Патрику удается выровнять машину: он переключает передачу и просто убирает ногу с педали акселератора, но не тормозит.

Когда они снова на ровной дороге, Алекс отвечает на вопрос Патрика:

– Кажется, я знаю, кто убил мою сестру.

– Я не хочу стрелять в тебя, Миика, – говорит Агата.

Лука так крепко стискивает ее руку, что останутся синяки.

Агата помнит это чувство. Когда умер отец, а мать плакала на похоронах, Лука тоже держалась за Агатину руку. Потребность в сочувствии, поддержке, обида на выходки матери. Рожая Эмилию, так же хваталась. Подписывая документы на усыновление, чтобы детей передали Агате, Лука опять вцепилась в руку сестры, но тогда та отбросила ее.

Сейчас Агата сама сжимает сестре руку, но потом отпускает. Для того, что вот-вот произойдет, ей нужны обе руки.

Она снимает с предохранителя направленный на Миику пистолет. Она готова.

– Ты зашла ко мне в дом, – начинает Миика. – Взяла мою вещь. У тебя есть ордер?

– Нет, – говорит Агата. – Ордера нет. Но это лишь означает, что я не могу использовать взятое в качестве доказательства. Поэтому тебе всего лишь нужен хороший адвокат.

Миика всматривается в нее. Он понимает, что игра проиграна, и даже не пытается лгать.

– Все эти годы это не давало мне покоя, – продолжает он. – Я все время думал, что люди узнают. Но никто так и не узнал. Знаешь, я не собирался убивать ее. Хотя мог бы. Когда узнал, что она сделала. Ну, конечно же, поучил потаскунью маленько. Но она, в конце концов, просто споткнулась о чертову ступеньку. Сама убилась, случайно. Я ее даже не толкал. А ведь мог дать шанс ей, нам обоим, если бы она осталась со мной. А она меня за дурака держала. Да и видел я их, ее и этого ублюдка. Видать, собирались дать деру, спрятались вдвоем в ее машине и обдумывали свои плутни. Когда я их увидел, мне просто захотелось сделать ей больно. Но я ее не убивал. Во всяком случае, не намеренно.

Кто его знает, правду ли говорит этот человек. Агате все равно.

Кайя умерла. А он вместо того, чтобы сообщить об этом, заявил о ее исчезновении. Спрятал тело. И пусть родители все эти годы мучаются неизвестностью.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – догадывается Миика. – Я должен был заявить об этом, сообщить всем, что это был несчастный случай. Но я побил ее, понимаешь? И никто не поверил бы.

Агата открывает рот, но Лука успевает встрять раньше.

– Я тебя понимаю, – вмешивается она. – Мне тоже никто никогда не верит, когда я говорю, что чего-то не делала. Потому что до этого я уже натворила всяких дел.

Миика смотрит на Луку.

– И иногда думаю: да пошли они все, – продолжает она. – Ждете от меня гадостей, так получите. Раз считаете меня дерьмом.

Агате хочется, чтобы Лука заткнулась. И в то же время слова сестры явно находят отклик у Миики.

– В детстве мы рассказывали о тебе всякие страшилки, – увлекается Лука. – Миика-женоубийца. Все считали тебя серийным убийцей. Я, типа, радовалась, что в городе есть такой злодей. В сравнении с тобой я выглядела просто невинной девочкой.

Лука фыркает. Агата морщится. Как обычно, сестра зашла слишком далеко. На лице Миики проступает гнев.

– Я тех двух женщин и пальцем не трогал, – злится он. – Из-за них я едва не пошел в полицию. Но потом подумал, если сейчас признаться, что Кайя мертва, кто поверит, что к двум другим я не имею никакого отношения?

– Но ведь никто и не утверждает, что имеешь, – сдержанно говорит Агата.

И смотрит на Луку, надеясь, что сестра, наконец, поймет, что пора замолчать. Та только пожимает плечами с видом «я же только пытаюсь помочь».

– Но ты утаил улики, – продолжает Агата, снова обращая внимание на Миику. – Значит, какое-то обвинение все-таки будет. Если будешь сотрудничать, суд примет это во внимание. Где тело Кайи?

Миика молчит.

– Я спрашиваю, потому что, если есть тело, вскрытие поможет выяснить, как она умерла, – говорит Агата. – Даже сейчас, спустя столько лет.

Взгляд Миики метнулся в сторону, вниз по горе. В озере, скорее всего, думает Агата с замиранием сердца. Тело Кайи им не найти. Вики Эванс обнаружили совершенно случайно. Водолазы обшаривали целые участки озера после того, как исчезла Кайя. И Мэри. Но такой огромный водоем просто невозможно обыскать полностью. Озеро отдает только то, что хочет и когда хочет.

– Ага, – говорит Миика. – А нет тела, нет дела. И правду мне никогда не доказать.

Агата собирается что-то возразить, когда с дороги раздается звук приближающегося автомобиля.

– Ты вызвала подкрепление, – злится Миика. – Думаешь, нужна вся твоя банда, чтоб меня повязать?

– Никого она не вызывала! – вскрикивает Лука. – Она на твоей стороне.

– Я один на своей стороне.

– Миика, – говорит Агата. – Твое оружие направлено на меня. Это плохо выглядит. Положи винтовку.

– Да я и взял-то ее только потому, что не знал твоих намерений, – оправдывается он.

– Миика, мы разберемся… – Женщина смолкает. Машину уже видно. Агата кидает на нее быстрый взгляд. Это Патрик.

Она поворачивается к Миике. Его лицо искажено яростью.

Машина подкатывает к сараю, и теперь Агата видит рядом с Патриком Алекса. Оба сидят, раскрыв рты при виде открывшейся перед ними сцены.

Она уже собирается крикнуть им, чтобы они оставались в машине, но видит, что Миика целится из винтовки уже не в нее. А в лобовое стекло автомобиля.

Совершенно рефлекторно Агата вскрикивает.

Миика оборачивается, на мгновение отвлекшись.

Поэтому винтовка выстреливает все-таки в нее.

В то же мгновение раздается яростный вой Луки.

Между выстрелом из винтовки и криком Луки проходит доля секунды, в которую Агата уверена, что сейчас умрет.

Даже в этот момент мать в ней переживает за детей, зато начальник полиции в ней знает, что родителям Алекса Эванса хотя бы не придется переживать смерть второго ребенка. У Патрика должен быть с собой револьвер. И он успеет выстрелить в Миику до того, как тот успеет пальнуть снова.

Агата не умирает.

Лука, ее сестра-близнец, которая делила с ней утробу, умудряется оттолкнуть Агату в сторону, когда пуля была уже в полете. Лука, которая всегда думала, что может делать что угодно и выходить сухой из воды.

Пуля попадает Луке в спину, и она падает на землю.

Агата смутно осознает, как падает на колени рядом с сестрой, как Миика в шоке выпускает из рук оружие, как открывается дверца машины, как стреляют из пистолета.

Когда она поднимает голову, Миика тоже лежит на снегу, из его тела сочится кровь.

Патрик трясущимися руками держит оружие над головой. Потом снимает шляпу, вытирает ею пот со лба.

Алекс, ошеломленный, переводит взгляд с Агаты на Луку, на Миику и снова на Агату.

Он подбегает к Агате, которая обнимает умирающую сестру.

Агата расстегивает молнию на куртке Луки. Пуля попала сестре как раз в середину спины и прошла навылет. Агата и Алекс кладут руки Луке на грудь, пытаясь прикрыть рану, из которой толчками вырывается кровь. Этого недостаточно. Глаза Луки уже закрыты. Крови слишком много. Она разливается по рукам Агаты и Алекса, словно вода, отчего их пальцы скользят и переплетаются, пока они тщетно пытаются удержать жизнь Луки в теле.

Она ушла, даже если тело еще не осознало это.

Патрик подбегает к Миике. Миика пытается что-то сказать.

Пистолет у Патрика все еще в руках, и теперь он нацелен на голову Миики.

Агата, хоть и потрясена, и сердце ее разрывается, все же знает, что должна делать.

Ее сестра ушла.

Но работа есть работа.

– Держи ее, – умоляет она Алекса.

Голос у нее чужой, словно принадлежит кому-то другому.

– Лучше ты останешься с ней, а я… – беспомощно возражает Алекс.

– Пожалуйста, просто держи ее, – повторяет Агата.

Алекс бережно придерживает голову Луки, а Агата с трудом поднимается. Перед ее куртки залит кровью. Пистолет скользит в руке. Но все же она идет к Патрику.

– Опусти пистолет, – говорит она.

Патрик даже не смотрит на нее.

– Предоставь это мне, Агата. Позаботься о сестре.

– Лука мертва, – холодно бросает Агата. – Опусти пистолет.

Миика пытается вдохнуть. Она быстро смотрит на него. Видно, что мужчина умирает. Винтовка валяется далеко, он не представляет никакой угрозы.

И что-то пытается сказать Агате, беззвучно шевеля губами.

Наверное, просит прощения.

Он ведь не хотел убивать Луку.

Миика закрывает глаза. Ушел, понимает Агата. Человек, который мог ответить на все вопросы, ушел.

Патрик смотрит на Агату.

– Все в порядке… – начинает было он, но вдруг замечает, что ее пистолет направлен на него.

– Я знаю, – говорит Агата. – Я все знаю, Патрик. Я видела рисунки Кайи. Она нарисовала своего любовника.

Лицо у Патрика тускнеет, а потом искажается от страха и боли.

– Это был ты, – говорит Агата. – Ты гулял с Кайей. Миика узнал. Он увидел тебя на рисунке и убил ее. А ты наверняка знал об этом. Должен был знать.

Патрик опускает пистолет.

– Я ничего не знал, – говорит он. – Она собиралась уехать. Я думал, уехала.

Агата и рада бы ухватиться за эту соломинку. Ей хочется верить, что, какие бы профессиональные ошибки Патрик ни совершал, сокрытия убийства среди них не было. Но при одном взгляде на него уже понятно, что он лжет и в глубине души знал, что произошло. И знает, что она тоже знает.

– Это была глупая ошибка, – тихо говорит он. – Я понимаю, как беспомощно это звучит. Кайя знала, что я не брошу жену. Я не мог, Агата. Иначе моя жизнь развалилась бы. Кайя ведь была намного моложе. Пошли бы разговоры. Я просил ее, умолял взглянуть на ситуацию с моей точки зрения. Предлагал помощь, любую, какая была в моих силах. Но она была полна решимости поступить по-своему. А я бы потерял не только жену. Я потерял бы работу. Репутацию, все. А потом Кайя просто исчезла. У меня, конечно, мелькала мысль, что с ней могло что-то случиться, да только смысла докапываться и выяснять я не видел. Помочь-то все равно не мог. Здесь ее уже не было.

– Миика шантажировал тебя, – догадывается Агата. – Он сказал, что знает о твоих шашнях с Кайей, и ты понял, что он ее убил. И он поставил тебя перед выбором. Донесешь на него, и он о тебе все расскажет. Или будешь помалкивать, и ваши тайны останутся тайнами.

Патрик опускает голову.

Агата смахивает слезы, ручьем льющиеся из глаз.

– Я всегда думала, что могу определить, когда человек лжет. Ты сам меня и научил, Патрик. Говорил, кто лжет, тот забывает подробности. Примечай мелочи. Но сам-то, небось, хорошо помнил все подробности? Притворялся, что не имеешь ничего общего с Кайей. Все эти годы…

– Невыносимо, что теперь ты это знаешь, – в голосе Патрика слышится отчаяние. – Ты была мне как дочь, Агата. Очень не хотелось тебя разочаровывать.

– Но в итоге разочаровал! – восклицает Агата. – Кайе было всего двадцать два, Патрик. Как ты мог? Все эти годы держать ее семью в неведении? Ведь ты был начальником полиции. Присягу давал.

Патрик сникает.

– Я так и не простил себя, – говорит он. – Все обернулось ужасной, чудовищной ошибкой. Моя жена… не могла зачать. Теща умирала. Это был кошмарный период. Жена не подпускала меня к себе. И я ведь не первый мужик, загулявший с хорошенькой молодой бабенкой. Скольким надо было пожертвовать? Теперь-то я понимаю, каким эгоистичным ублюдком был. А в то время – нет, не понимал. Мне ведь было чуть больше лет, чем тебе сейчас. И осознал это лишь годы спустя, слишком поздно. Кайе уже все равно.

– Но ты промолчал, даже когда пропали и две другие женщины. А тебе никогда не приходило в голову, что Миика может быть причастен и к их исчезновению? Даже если и нет, горожане все равно в этом уверены. А настоящий убийца Мэри, возможно, по-прежнему прячется среди нас или давно исчез, потому что люди обвиняли Миику. Так же и с Вики. Мы с Алексом шли по ложному следу, думая на Миику, но, если это он и был, мы уже никогда не узнаем!

– Я знал, что он ни при чем, – стонет Патрик. – Ради бога, Агата, он убил жену за то, что она гуляла налево. Он вовсе не был каким-то хищником, который охотится за женщинами по всей стране. И ведь ты же нашла Хильду, верно? Она-то в безопасности.

– Прекрати! – Агата уже рыдает. – Даже не пытайся оправдаться. Ты неправ. Как ты мог так поступить с этими женщинами? – Затем почти шепотом добавляет: – Как ты мог так поступить со мной? Я… я любила тебя как отца.

Патрик кивает. В его глазах Агата читает полное крушение надежд.

– Ты станешь куда лучшим полицейским, чем я, – говорит он. – Разве я не говорил? Ты была моим вторым шансом. Пожалуйста, помни и то хорошее, что я делал. Любил тебя и детей. Для тебя я сделал бы все.

Он улыбается. Такой знакомой милой улыбкой прежнего Патрика.

Агата застывает в замешательстве.

А потом он сует пистолет в рот и стреляет.

Агата в ужасе падает на колени.

Через несколько секунд Алекс обнимает ее.

Они сидят там, около них на земле три тела, белый снег, сколько хватает глаз, пропитан красным.

Алекс с Агатой сидят на заднем сиденье одной из полицейских машин.

Агата смотрит прямо перед собой. Алекс все еще держит ее за руку, но не уверен, что она это ощущает. Женщина словно спит с открытыми глазами, поэтому Алекс потрясен, когда она поворачивается к нему и спрашивает:

– Зачем ты меня искал? – Словно ее только что осенило.

Алекс сглатывает. Сейчас разве время об этом?

– Ни за чем, – качает он головой.

– Быть такого не может. Если ты даже здесь меня нашел.

Агата до сих пор в крови сестры. И Патрика тоже. Она тщетно пыталась его реанимировать. Спасти или снова убить, Алекс не уверен.

Алекс тоже весь в их крови.

Он и хотел бы объяснить, зачем искал ее. Но не в состоянии видеть ничего, кроме этой крови.

Да еще этот внутренний голос.

Ты приехал в Лапландию разобраться в гибели сестры, а не выяснять, кто двадцать лет назад убил какую-то женщину.

– Подожди немного, – просит он Агату. – Поговорим, когда вернемся в участок.

А ведь Алекс даже не знает, будет ли Агата по-прежнему вести дело Вики. Может, его передадут молчаливому, незаметному Йонасу.

Алекс сглатывает. «Прости, Вики, – говорит он мысленно. – Прости. Просто дай мне еще несколько часов. Еще один день».

Я владею ситуацией, думает он. Я справился. И могу держать себя в руках. И впредь буду, даже если дела пойдут из рук вон плохо. Не упаду духом, не опущу руки.

Агата смотрит в окно. Алекс следует за ее взглядом.

Санитары укладывают в машину скорой помощи одно из тел.

Это Лука.

Алекс с ней даже не разговаривал. С женщиной, которая сыграла такую огромную роль в жизни Агаты.

– Она была моей сестрой, – говорит Агата.

– Знаю, – откликается Алекс.

– Я ненавидела ее. Но и любила. А теперь и понимаю. Думала, у нас еще будет возможность все исправить. Когда-нибудь.

Алекс сглатывает.

Агата поворачивается к нему. Он смотрит в сторону. Не в силах смотреть ей в глаза.

– Алекс, – говорит она. – Ну-ка, выкладывай. В чем дело? Говори.

– Кажется, я знаю, кто убил Вики, – шепчет он.

Агата напрягается.

– Кто? – говорит она.

– Агата, ты только что прошла через такое…

– Я начальник полиции, Алекс. И очень хочу арестовать человека, убившего Вики. Рассказывай, что знаешь.

Алекс достает телефон и открывает фотографию. Затем начинает говорить.

Агата приняла душ и переоделась. Она еще толком не оклемалась, хоть и чувствует себя чуть менее выбитой из колеи.

Дети еще не знают. Агата позвонила Бекки на случай, если до нее долетят какие-то слухи. Покончив с этим допросом, Агата поедет туда и расскажет им, что Лука мертва. Агата думает, что они не удивятся. Лука ведь не собиралась стареть. Правда, никто не мог предсказать, что она умрет вот так. Отдав жизнь за Агату. И это, между прочим, что-то да значит. Что-то очень-очень важное. Вот только Агата еще не поняла, сложнее ей от этого или легче.

Лучше было бы ей, если бы Лука умерла, а Агата так и не простила бы сестру, а продолжала ненавидеть? Агата не знает. Но знает, что, останься Лука жива, они, скорее всего, пережили бы еще не одну драму и светопреставление. Луке не хватило бы духу надолго задержаться на пути истинном. Что бы она там ни утверждала.

Агате хочется верить, что так будет лучше. Для всех них.

А вот о Патрике она думать не может. Пока нет.

Пока же Агате нужно выкинуть все это из головы и думать только об Алексе.

И добиться правосудия для Вики.

Ниам Дойл сидит перед Агатой в допросной.

Агата задавалась вопросом, солгала ли Ниам, чтобы обеспечить Гарри алиби. Алекс сказал ей, что у него тоже возникли сомнения. Уже по первым допросам стало ясно, что для Ниам Гарри гораздо важнее, чем она для него.

Но то, что обнаружил Алекс…

Агата уже видит, что Ниам расколется. Она не криминальный гений. Ей просто очень повезло в одном: у нее не было явного мотива и якобы имелось алиби. Но во всем остальном ей не повезло совершенно, потому что она не прирожденная убийца. Действовала инстинктивно, ничего не планируя.

Если бы планировала, тело Вики никогда бы не всплыло.

И если бы после этого была чуть поумнее, если бы не вмешалась в расследование, заявив о пропаже Вики – а она, очевидно, сочла это умным способом сразу отвести подозрения от себя? – если бы держалась подальше от вещей Вики и подальше от Алекса…

Агата указывает на браслет в пакете для вещдоков на столе между ними.

– Ты сказала Алексу Эвансу, что Вики подарила тебе этот браслет на день рождения, – говорит Агата. – Этот браслет, который мы нашли у тебя сегодня вечером.

– Да, – кивает Ниам.

Она еще не просила дать ей адвоката. Она все еще думает, что сможет выбраться из этого. Еще один глупый ход. Ласси был прав. Богатые люди знают, как важно иметь адвоката. Будь ты виновен или невиновен.

Особенно когда виновен.

– А когда у тебя был день рождения? – спрашивает Агата.

– В июне прошлого года.

Агата кивает Йонасу, тот кивает в ответ.

И достает из папки увеличенную фотографию.

– Эту фотографию нам предоставил Брайс Адамс, – говорит Агата. – Снимок сделан в комнате Вики в последнюю ночь, когда ее видели живой. Видишь, что у нее на руке на этой фотографии?

Ниам смотрит на картинку. И вздрагивает.

По запястью Вики золотой змейкой со сверкающими бриллиантами струится браслет. Это косвенная улика, но Агата отреагировала на нее так же, как и Алекс.

– У нас есть показания и других людей в «Лодже», которые видели этот браслет у Вики в недели, предшествующие ее смерти. У Алекса сложилось впечатление, что он ей не нравился и она никогда его не носила. Он был не прав. И если бы ты в те последние недели чаще общалась с подругой, то знала бы, что она стала носить украшение постоянно.

Ниам уперлась взглядом в стол.

– У меня есть подписанное Гарри Лавровым заявление, где говорится, что ты провела с ним ночь, ту самую, когда Вики предположительно пропала, – продолжает Агата. – Но в его показаниях также говорится, что ты ушла рано утром. Гарри подтвердил, что тебе предстояло вести туристов в поход по льду.

Ниам по-прежнему молчит.

– «В то утро Вики предстояло расчищать дорожки для катания на коньках, поэтому ей тоже пришлось выйти рано», – зачитывает Агата. – Кроме того, Гарри разъяснил, что ночь вы провели вместе по твоей инициативе. Он утверждает, что был очень пьян, а напился после того, как Вики ушла с Брайсом к себе в домик. Он говорит, что не интересовался тобой, но зато ты явно интересовалась им довольно долгое время. Еще он говорит… впрочем, я лучше опять зачитаю тебе его слова…

И Агата опять берет лист с показаниями Гарри.

– «Ниам знала, что Вики Эванс мне очень нравится, но никогда не говорила об этом. Выпив немного, я спросил Ниам, как она считает, может Вики обратить на меня внимание или она слишком хороша для меня. Мне показалось, Ниам мои слова обидели. Я сожалею об этом разговоре».

Агата смотрит на Ниам.

– Дальше он говорит, что, переспав с тобой, сказал тебе, что сожалеет об этом. Знаешь, Ниам, что, по моему мнению, произошло?

Ниам все еще молчит, но Агата видит, что она дрожит.

– Думаю, в то утро ты пошла искать Вики. Полагаю, ты все еще злилась из-за того, что Гарри дал тебе от ворот поворот. Возможно, ты понимала, что злиться на Вики неразумно. Вы дружили, и ты вполне могла знать, что Гарри ей нисколько не интересен. Но чувствовала себя оскорбленной и униженной, а на нем выместить это не могла. И потому выместила на ней. Вы подрались. Не уверена, что ты собиралась ударить ее ледорубом. И сомневаюсь, что планировала спустить ее под лед.

Ниам по-прежнему ничего не говорит, но теперь плачет, и Агата понимает, что ее предположения верны.

– Проблема в том, что ты сделала после этого, – продолжает Агата. – Бросила ее там. Избавилась от ее вещей. И все это я докажу, понимаешь? У нас есть браслет, есть заявление Гарри, и прямо сейчас полицейские прочесывают твой домик. Что еще они там найдут? Ты абсолютно уверена, что они не найдут следов крови Вики ни на чем, что на тебе тогда было надето? Знаешь, Ниам, даже самая горячая вода не избавляет от всех следов ДНК. Я не угрожаю, а просто объясняю. Когда все будет доказано, шансов на обвинение в непреднамеренном убийстве у тебя станет куда меньше, именно потому, что ты так старательно скрывала все улики. Если только ты прямо сейчас не начнешь сотрудничать. Тогда у тебя еще будет крупица надежды. Прокурор может просто увидеть то, что вижу я. Молодую женщину, которая совершила ужасную ошибку и наивно полагала, что единственный выход – ее скрыть. Молодая женщина, чье сердце разбито, а ведь все мы знаем, каково это, верно?

Сердце Агаты разбито вдребезги прямо сейчас. Но она должна идти до конца.

Неизвестно, удастся ли доказать преступление Ниам.

Ей нужно признание.

И Агата не отступится, пока девушка не признается.

Она видит, как Ниам переваривает все это. Ее взгляд постоянно возвращается к фотографии и браслету на руке Вики.

Она смотрит на Агату.

В конце концов, Ниам двадцать четыре года, и Агата понимает, что чутье ее не подводит. Ниам никакая не закоренелая злодейка. Она сама в ужасе.

– Я этого не хотела, – едва слышно шепчет Ниам.

– Прости? – говорит Агата, подавшись вперед.

– Это был несчастный случай. Мы подрались, как вы и сказали, и я ударила ее. Я так злилась на Вики. У нее мог быть кто угодно, а я молилась на Гарри. Я пожаловалась, что он меня оттолкнул, и она сказала, что ей очень жаль. Но надо было слышать, как она это сказала. Я уже тогда, да и всегда знала, что Гарри в нее влюблен, а она этак милостиво позволяла мне гоняться за ним, будто последней идиотке. Как же я на нее злилась. Мы ведь были лучшими подругами. По крайней мере, я так думала. Я ей ни в чем не завидовала, мы никогда не ссорились. Я даже не разозлилась на нее, узнав, чем она занимается… впрочем, неважно. Это же Вики. Я любила ее. А она все это время, оказывается, меня просто жалела. Я вспылила и набросилась на нее. И сильно ударила. Думала, что бью ее просто рукой. Но в руке у меня оказался ледоруб. Было так много крови. Хоть она и была еще жива, я уже поняла, что натворила. Поняла, что убила ее.

За признанием следует потрясенное молчание.

Агата ждет, затаившись, затем осторожно выдыхает.

– Вернись-ка, – требует она, – к тому месту, что ты не разозлилась на Вики, узнав, чем она занимается, – ты прервалась. А что собиралась сказать?

– Ничего такого.

Агата пристально смотрит на Ниам.

– Ты знала, что Вики шантажировала Ласси Ниеменена?

Ниам поднимает на нее потрясенный взгляд.

– Я…

– Лгать бессмысленно, – замечает Агата. – Мы уже подозреваем это и сейчас как раз собираем доказательства.

Ниам моргает.

– Он пытался затащить ее в постель, но Вики его отшила. Он собирался ее уволить. Но потом что-то изменилось. А что именно, не знаю. Знаю только, что однажды она умчалась отсюда, сказала, что идет к нему в совет, хочет разобраться с ним прямо там и размазать перед коллегами. А потом вдруг заявилась обратно и расхаживала тут, вся из себя довольная и счастливая. А как Ласси отреагировал на ее выпады, так и не рассказала. Тогда я поняла: у нее на него что-то есть, но что именно, не знаю.

Агата кивает. Вот еще одно доказательство того, о чем она уже подозревала.

– А теперь вернемся в то утро, – говорит Агата. – В то утро, когда ты ее убила. Что происходило потом? Зачем ты забрала ее вещи?

– Я не собиралась. Но ужасно испугалась, а он заметил и сказал, что делать. Сказал, что если я избавлюсь от ее вещей и заявлю о ее исчезновении, то никто не узнает и на меня не подумает.

– Кто сказал? – спрашивает Агата. – Кто он?

– Да Ласси, кто же еще-то, – тупо произносит Ниам. Словно они все это время только о нем и говорили, но Агата вдруг запамятовала. – Он видел меня на озере. Катался там на лыжах с утра пораньше, а на обратном пути поймал меня и сказал, что видел все: как я ударила Вики, а она провалилась под лед. Он сказал, что Вики стерва, так ей и надо, и… обещал помочь мне, если я помогу ему. Он… он заставил меня заняться с ним сексом. Чтобы сохранить свою тайну, мне пришлось переспать с ним.

Лицо у Ниам при этом становится такое, словно она попробовала протухшей простокваши.

У Агаты тоже скручивает желудок. Она знала. Знала, что Ласси Ниеменен скрывает куда больше. Что он как-то замешан.

– Я любила Гарри, – шепчет Ниам. – И Вики тоже любила. Я не хотела ее убивать. А браслет взяла только потому, что он мне всегда нравился на ней. Он должен был напоминать, что мы дружили. И… пах ее духами.

– Что ты сделала, когда лед треснул? – спрашивает Агата. – Ты пыталась ей помочь?

Ниам смотрит на стол.

– Я даже не видела, как Вики упала в воду, – бормочет она. – Просто повернулась и пошла. А потом услышала всплеск, обернулась, а ее уже не было. Я ничего не могла сделать.

Коппе, 1 ноября 2019 года

Вики еще думает, что Ниам сейчас вернется и поможет.

«У тебя мог быть кто угодно». Вот что сказала Ниам перед тем, как ударить ее. «Мы же были подругами».

Спотыкаясь и едва волоча ноги, Вики понятия не имела, куда бредет. Голова болела так сильно, что было все равно. Она даже едва понимала, что Ниам ее чем-то ударила. Но что бы ни было в руках Ниам, от него вдруг стало больно и плохо. Очень больно и плохо.

И тут Вики услышала треск льда.

Позвала Ниам, но сразу оказалась под водой.

Когда начинает падать снег и руки Вики скользят по льду, она видит Ниам.

Подруга стоит в нескольких метрах и наблюдает за Вики. Смотрит себе под ноги, и Вики понимает, что она пытается понять, достаточно ли толст лед, чтобы лечь на него животом и попробовать протянуть Вики руку.

Пожалуйста, попробуй, думает Вики. Я бы попробовала. Помогла бы тебе.

Все-таки надо было сказать, что я знала про любовь Гарри ко мне. Но я ее вовсе не хотела. И всячески старалась показать, что он мне неинтересен. Я и здесь-то осталась только, чтобы побольше денег выкачать из этого ушлепка Ласси, и свалить. Я бы никогда не заставила тебя страдать.

Так она думает, но сказать не может.

Ниам между тем разворачивается и уходит. На мгновение останавливается, наклоняется и подбирает что-то в снегу. Блеск бриллиантов на свету. Браслет Вики. Тот, который купил для нее Алекс. Алекс. Старший брат. Она скучает по Алексу. Любит его, всегда любила. Как жаль, что она столько раз подводила его. Что не смогла стать такой, какой он ее видел. Как бы хотелось сказать ему это.

Вики слишком потрясена, слишком замерзла, чтобы звать на помощь.

Если Ниам оставит ее здесь, она умрет.

Ниам идет дальше. Не оглядывается. Ее силуэт все удаляется.

Голову Вики наполняют мысли об Алексе, маме и папе.

Людях, которых она может никогда больше не увидеть.

Да нет же, это невозможно, это еще не конец.

Ее спасут. Кто-нибудь придет. Она слишком молода, чтобы умереть.

Когда Вики ускользает под воду, глаза ее все еще открыты.

Холод делает забавные вещи с ее головой.

Здесь спокойно. И боль ушла.

Свет становится все тусклее и тусклее.

Вики устала. Надо поспать. А проснувшись, она снова будет на льду. Кататься на лыжах, коньках или снегоходе. И не будет одна.

Да вот же, прямо сейчас кто-то уже идет к ней на помощь. Как и она, женщина плывет-парит в воде, волосы развеваются вокруг лица, раскинутые руки тянутся к поверхности.

Прежде чем закрыть глаза, Вики протягивает ей руку.

Коппе, середина декабря 2019 года

Скоро Рождество.

Агата сидит у Бекки в столовой. Стол уже ломится от еды и напитков, но подруга все носит и носит новые из кухни от Хенни, каждый раз касаясь плеча Агаты, просто чтобы ее успокоить.

Алекс лежит на полу, скрестив ноги, и играет на приставке с Олави и Онни. Эмилия за столом с юным американцем смотрят ролики на телефоне. Агата абсолютно уверена, что до окончания праздника эти двое непременно поцелуются. Случится коротенький подростковый роман, которым оба, разъехавшись, будут дорожить. И Агата этому рада. Она счастлива, что у Эмилии есть чем отвлечься хотя бы на мгновение.

Дети довольно спокойно отреагировали на новости о Луке. Они пока переваривают их, но они ведь еще дети. С Лукой виделись редко, и эти встречи не доставляли им положительных эмоций. Матерью всегда считали Агату, а Луки только боялись. Но Агата видит, что даже они начинают потихоньку по-иному оценивать Луку после того, как та умерла, и вот с этой новой точки зрения горе их все-таки настигнет. Впоследствии.

Сейчас же они куда больше потрясены и удручены смертью Патрика.

Правду о Патрике Агата им не рассказала. Пока. Это тоже, наверное, придет потом.

Но сейчас говорить об этом она не в силах. Слишком мучительно ощущение предательства.

Это больнее, чем смерть родителей.

И все же ей хочется оправдать Патрика. И совсем не хочется, чтобы люди знали о его проступке.

Йонас положил руку ей на плечо, когда она показала ему альбом Кайи.

– Патрик пытался загладить свою вину, помогая тебе, – заметил он. Да, правда, но и Агата, и Йонас знают, что это ничего не меняет. Ведь эгоизм Патрика стал причиной стольких бед. И тот же эгоизм помешал ему честно взглянуть в глаза последствиям.

Агата хотела спасти его. Заставить жить, чтобы он мог искупить свою вину.

А еще она скучает по нему. И ничего не может с собой поделать.

Как же все сложно. Агата не уверена, что когда-нибудь смирится со всем этим.

Алекс над чем-то смеется, затем встает, разминая затекшие колени, и подходит к Агате.

Берет бутылку пива и чокается с ней.

Завтра он улетает домой.

Агата не знает, увидятся ли они еще. Вроде бы надеется, что так и будет, но не чувствует, что Алекс хочет вернуться сюда, несмотря на все заверения, что теперь вполне проникся лапландским безумием.

У нее пищит телефон, и она берет трубку. Это Яник, который по собственной инициативе работает сверхурочно, прислал сообщение, подтверждающее то, что Агата и так уже подозревала.

– Бывший жених Мэри Розенберг, – поясняет она Алексу. – По-видимому, за последние пару лет еще одна бывшая девушка подала на него заявление, обвиняя, что он стремился тотально ее контролировать, пока они были в отношениях, и продолжал преследовать уже после того, как они расстались. Храни Господь бедняжку, на которой он женится.

– Значит, ты считаешь, Мэри собиралась просто сбежать от него? – спрашивает Алекс. – Как только поняла, что беременна?

– Надеюсь, – говорит Агата.

– Так, может, она и живет себе где-то в безопасности, – задумчиво произносит Алекс.

Агата кивает. Дай-то бог, чтоб это было так.

Вчера арестовали Ласси. При обыске у него в особняке было обнаружено несколько вещей Вики из ее домика. Остальное он, должно быть, скинул в озеро, но этого они никогда не узнают, потому что он ни в чем не признался. И вообще, похоже, был уверен, будто избавился от всех вещей Вики, если судить по его потрясенному лицу. А еще весьма похоже, что вещи эти остались в доме не без участия жены, если верить ее взгляду.

Нет ничего страшнее мести женщины, которой пренебрегли, а уж пренебрежения жена Ласси наелась досыта.

На его банковских счетах также нашлось немало интересного.

Например, солидный перевод от канадской горнодобывающей компании – аванс за землю, принадлежащую Ласси, остальное же должно было поступить после того, как он получит разрешение на изменение зонирования.

Фигурировали там и суммы поменьше, которые он регулярно снимал и, как полагает Агата, отдавал Вики Эванс, оплачивая ее молчание.

Теперь Алекс знает всю правду о Вики. Как видела Агата, это его расстроило, но сестру он не осуждал. Вики чуть не потеряла работу только потому, что не захотела ложиться в постель с боссом. Ни Алекс, ни Агата не могут порицать ее за то, что она решила немного подоить ушлепка. Он получил лишь то, что заслужил.

Ниам сидит в камере предварительного заключения в ожидании первого судебного заседания. Родственники добиваются ее экстрадиции. Агата не уверена, что девушка сказала всю правду. Ласси, без всяких сомнений, манипулировал ею, но, по мнению Агаты, слишком уж она строит из себя жертву. Агата чувствует, что за слезами и внешним раскаянием Ниам на самом деле просто жалеет себя и по-прежнему злится на Вики, что та ее во все это втянула.

Тот факт, что она сохранила браслет… Агату это беспокоит. Он действительно лежал в домике Вики? Или Ниам тем трагическим утром сняла его с запястья подруги?

Они могут никогда не узнать.

– Во сколько у тебя завтра самолет? – спрашивает Агата.

– В полдень, – отвечает Алекс.

Они наблюдают за детьми.

– Как там твои родители, оправились? Теперь, когда узнали, что произошло.

Алекс пожимает плечами.

– Да, насколько это возможно. Мама оказалась сильнее, чем даже сама полагала. Папа… Знаешь, такое чувство, что прежний огонь, который в последнее время и без того еле теплился, теперь угас окончательно. Раньше меня бесила его задиристость. Хотел бы я, чтобы хоть искорка того огня сверкнула в нем сейчас.

– Со временем станет легче, – философски замечает Агата. – Не лучше, а легче.

– Просто в голове никак не укладывается, – с горечью рассуждает Алекс, – что она погибла в дурацкой драке из-за чего-то, в чем даже не была виновата. Будь дело в Ласси, Миике или даже в том янки Брайсе, это имело бы смысл. Но Гарри ей был совсем не интересен. И сам это знал.

Тут Алекс поворачивается и смотрит на Агату.

– Знаешь, а я не спал с Ниам, – говорит он вдруг. – В то утро, когда ты пришла. Она подкатывала, но я отказался. Мы долго разговаривали, напились, и потом помню только, что я проснулся, а она все еще не ушла, одетая в одну из моих футболок. Сейчас я припоминаю, было в ее поведении и словах что-то такое… не совсем здоровое. Тогда я многое приписывал ее горю, но теперь-то понимаю.

Агата не отвечает, хотя втайне рада.

– Отец сказал, что любит меня, – сообщает вдруг Алекс с удивлением в голосе.

– А почему нет? – недоумевает Агата.

– Не знаю. Просто это… было так классно. Очень бы хотелось, чтоб так было и впредь.

– То, что ты возвращаешься на работу в Лондон, еще не значит…

– Я не возвращаюсь, – говорит Алекс.

– Не возвращаешься куда?

– К себе в компанию. Не могу больше этим заниматься. Это меня убивает. Сколько бы ни платили, этого мало. Правда, я почти уверен, что, уйдя, через полгода пожалею, но, черт возьми, когда еще и менять сферу деятельности, если не после таких событий?

– Ну, ты молодец, – улыбается Агата. – Уже представляешь, чем займешься?

– Еще нет. Как думаешь, в профессиональные конькобежцы податься не поздно?

– Никогда ни для чего не бывает поздно, – откликается Агата.

– Именно так ответил и мой приятель Чарли, когда я ему сказал. А потом предложил открыть на паях стрип-клуб в Лондоне, но черт бы меня побрал, если я проведу остаток жизни, смазывая шесты и следя, те ли стринги надевают девушки.

Агата улыбается, но Алекс замолкает.

Как бы Агате хотелось поведать ему свои мысли.

Например: «Ты мне симпатичен. Мне нравится твое общество. Мы оба через многое прошли, и это странным образом нас объединило, хотя вряд ли окружающие поймут. Жизнь преподносит мне немало сложностей, но вряд ли это все, что она для меня приготовила. Уже не думаю. Может, я еще и встречу подходящего человека. Пусть даже при странных обстоятельствах и с профессиональной точки зрения, возможно, неподобающих».

Но она молчит и вместо этого делает еще глоток пива. И тут Алекс вдруг спрашивает:

– Ребята, а когда вы здесь празднуете Рождество?

Агата ставит пиво на стол.

– Начинаем в сочельник, – объясняет она. – Тогда Йоулупукки ходит по домам и дарит детям подарки. Мы поем рождественские гимны, навещаем могилы близких и устраиваем пир. А что? Ты решил перенять некоторые наши традиции, когда вернешься домой? Знаешь, тогда тебе стоит купить родителям гномиков. Их и в аэропорту много, но в Коппе дешевле.

– Ну, – раздумывает Алекс, не глядя на нее. – Я, признаться, подумывал, что неплохо бы встретить Рождество здесь. Но нужно несколько дней, чтобы уладить дела с перевозкой Вики. Я не уверен, что стоит везти ее домой до Рождества.

– А родители?

Агата затаила дыхание. И боится даже искоса глянуть на него, разрушить чары.

– Мама все еще в больнице, но они поймут. И не захотят, чтобы Вики осталась здесь в одиночестве, а хоронить ее за день или два до Рождества очень уж хлопотно.

– Понимаю, – говорит Агата.

– А ты не против, если я еще побуду здесь? – улыбается Алекс.

Агата едва сдерживает улыбку, которая абсолютно не подходит к тому скептическому выражению лица, которое она пытается сохранить.

– Пожалуй, не против, – притворно насупливается она. – В Леви как раз есть ледяной отель. Вот он точно поразит тебя до глубины души. Сходишь в галерею с ледяными скульптурами. Потом поужинаешь в ледяном банкетном зале, а потом тебя отведут в ледяной номер, и ты переночуешь в ледяной кровати…

– Бр-р-р, на мой взгляд – сущий ад, – Алекса аж передергивает. – Что ж вы так ополчились против тепла?

– Ну, тогда в очередной раз кататься на снегоходе. Или на коньках. А на беговых лыжах ты уже пробовал? На них легче, чем на горных.

Алекс пристально на нее смотрит. Агата чувствует, что краснеет, но это нормально, потому что он тоже краснеет.

Они просто двое взрослых, краснеющих ни с того ни с сего.

– Пожалуй, надо срезать этикетки с тех дорогущих штучек, которых мне накупил приятель Чарли, – говорит Алекс. – Термобелье я так заносил, что оно уже начинает жить собственной жизнью.

Он произносит это невозмутимо, но только когда улыбается, Агата начинает смеяться. Дело не в том, что Алекс такой уж забавный, но у него прекрасная улыбка. Теплая, дружелюбная и радостная. А ей просто необходимо посмеяться. И ему, очевидно, тоже, потому что он присоединяется. Так они освобождаются от всего, через что прошли, а также от странной неловкости, которая закралась между ними.

Может, все это ни к чему не приведет, думает Агата. Может, в новом году он уедет домой, и все.

Но до тех пор они могут наслаждаться обществом друг друга. Она может позволить себе наслаждаться.

Дети поднимают глаза, недоумевая, почему двое этих странных взрослых так громко смеются.

Мимо опять проходит Бекки, тоже удивленная.

Агата и Алекс не замечают, что все на них смотрят. Они видят только друг друга.

Благодарности

Спасибо замечательным командам из Quercus и Hachette Ireland, как за их всегдашнюю самоотверженность, так и работу над этой и любой другой книгой. В частности, спасибо Стеф и Николе за преданность и энтузиазм.

Моя искренняя благодарность вам, Мартин, Изобель, Лиам, София и Доминик, за то, что дали мне возможность писать все это не отлипая от компьютера, в том числе в отпуске в том доме с привидениями в Донегале. Мартин, знаю, тебе не терпится искупаться в проруби: обещаю, после этого тебя будет ждать пиво. Люблю тебя.

Спасибо всем моим первым читателям, в первую очередь литературному редактору Соне, чей бешеный характер заставил меня вернуться к уже законченному роману и добавить в него новые сюжетные линии, а также Дейву, моему блестящему соавтору по телесценариям, который не только неизменно поддерживает меня, но и мастер выискивать дыры в сюжете, причем всегда, черт побери, оказывается прав.

И, конечно же, огромное спасибо тебе, мой читатель, за то, что находишь мои книги, покупаешь их и позволяешь делиться с тобой частичкой моего воображения. Эта книга посвящена памяти одного из моих лучших друзей, Томми, который умер во время пандемии ковида. Томми, если там, где ты сейчас, имеются двери, я уверена, ты в них уже стучишься. Нам же тебя будет не хватать вечно.

Примечания

1

Певчая птичка размером с воробья. В XVIII веке был придуман рецепт изысканного блюда из нее. Птичку сначала держат несколько недель в темной коробке с зерном или в клетке, но выколов глаза. Оказавшись в темноте, овсянка начинает есть без остановки, думая, что ночи становятся длиннее, значит, скоро зима, и готовится к долгому перелету на юг. В результате она буквально заплывает жиром. Но на этом экзекуция не заканчивается: бедную слепую птичку живьем топят в арманьяке – так она «маринуется», затем ощипывают и жарят. Едят птицу целиком, оставляя только клювик. В 1990‐х это блюдо было объявлено во Франции вне закона, но его возвращения в меню ресторанов неоднократно добивались шеф-повара с мировыми именами. – Здесь и далее прим. пер.

2

Каберне-совиньон, изготовленное на калифорнийской винодельне Скримин-Игл. Самое дорогое – урожая 1992 года, стоит полмиллиона долларов за бутылку.

3

Один из наиболее известных колледжей Оксфорда.

4

Главный герой телесериала Эй-эм-си «Безумцы», креативный директор вымышленной манхэттенской фирмы «Стерлинг, Купер энд Партнерс». Делал деньги на продаже людям совершенства.

5

Вымышленный персонаж ситкома Би-би-си «Только дураки и лошади» (1981). Стремится из низов Ист-Энда пробиться наверх.

6

Британский бизнес-магнат, медийная личность и политический советник, барон. Вышел из низов Ист-Энда.

7

Квартал на севере Вестминстера, один из самых престижных в Лондоне.

8

Булочки с корицей (фин.).

9

Так финны называют северное сияние.

10

Один из оленей Санты.

11

Клуб по американскому футболу из Бостона, Массачусетс.

12

Скандинавский глинтвейн.

13

Коктейль из виски, горькой настойки и сахара, подается со спиралью лимонной кожуры.

14

«СладкаяВики@танцы на шесте. com».

15

Холодная рыбная закуска. Рулетики из красной рыбы особого посола с пряностями на черном хлебе или калитке.

16

По-английски mettle (стойкость) похоже на metal (металл).

17

Национальный парк Йоркшир-Дейлс.

Content

Джо Спейн
Она исчезла последней

Пролог Коппе, Финляндия, 1 ноября 2019 года

Лондон, Англия, середина декабря 2019 года

Коппе, Финляндия

Лидс, Англия

Рованиеми, Финляндия

Коппе, Финляндия, зима 1998 года

Хельсинки, Финляндия, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1998 год

Коппе, 2019 год

Коппе, 1 ноября 2019 года

Коппе, середина декабря 2019 года

Благодарности

Примечания