Петр Третий. Наследник двух Корон

Часть первая

Бегущий попаданец. Пролог. Двести восемьдесят восемь лет тому вперед

СЕРИЯ «ПЁТР ТРЕТИЙ»

КНИГА ПЕРВАЯ

«ПЕТР ТРЕТИЙ. НАСЛЕДНИК ДВУХ КОРОН»

Владимир Марков-Бабкин.

Виталий Сергеев.

АННОТАЦИЯ:

В Европе бушует война за австрийское наследство, великие державы сходятся в больших и малых сражениях, а судьба юного герцога — это большой Приз для очень многих Игроков. Удастся ли юному профессору и инженеру спастись из кровавой Бездны, которая именуется державной политикой?

Главный герой прожил очень долгую, увлекательную и полную свершений жизнь. Казалось, что всё у него уже позади — ему 87 лет, дети, внуки, правнуки. Уважаемый профессор Екатеринбургского Горного университета, доктор наук, член-корреспондент, почётный гражданин города Екатеринбурга, вдруг воскресает в юном теле Карла Петера Ульриха, герцога Гольштейн-Готторпского, будущего несчастного русского Императора Петра Третьего, которого гвардейские офицеры позже придушат гвардейским же шарфом по приказу собственной жены — Екатерины Великой. Так себе перспективы на жизнь. Да и на смерть тоже. А спрыгнуть с вращающегося колеса Истории всё труднее и труднее, ведь от малолетнего старика-попаданца мало что зависит, а Герцог Гольштинии еще первый Наследник русского и шведского престолов. А в случае России фактически единственный.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕГУЩИЙ ПОПАДАНЕЦ

ПРОЛОГ. ДВЕСТИ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ЛЕТ ТОМУ ВПЕРЁД

РОССИЯ. ЕКАТЕРИНБУРГ. ГОРОДСКОЙ ШАХМАТНЫЙ КЛУБ. 19 июня 2027 года.

— И где он ходит? Кузьмича только за смертью посылать.

Старик-профессор, как полководец, хмуро обозрел место будущей баталии. Квадратное поле сражения было разделено на черные и белые клетки, войска уже выстроились в чёткие порядки, пехота, конница, артиллерия, боевые слоны, и, конечно же, король и королева.

Только вот главнокомандующий армии противника опаздывал к началу битвы. Не командовать же профессору обеими армиями сразу!

Ну, делать нечего, придётся ждать.

На улице льёт ливень. Возможно с этим связаны перебои со связью. Так что позвонить не получается пока.

На столе валялась какая-то брошюра. С оскаленной мордой собаки. «Социальное поведение собак в стае».

«…Во главе большой стаи нередко стоит пара: кобель регулирует мужскую часть стаи, сука наводит порядки в женской. В такой стае щенки чаще появляются у главной суки, а остальные помогают ухаживать за ее потомством…»

Скучно. Вот ещё про собак и их порядки он здесь не читал.

Оглядевшись по сторонам, Виктор Андреевич приметил книгу на соседнем шахматном столике, за которым никого не было. Не сочтя зазорным на время позаимствовать бесхозную книжку, профессор с разочарованием оглядел обложку. Но, книга имела одно преимущество — в ней был хороший и довольно крупный шрифт, что редкость по нынешним временам.

Что ж, аннотация. Читать всё равно нечего.

'Историю пишут победители. Старая истина, которую люди так часто забывают, давая оценку историческим персонам, на основании вымыслов, слухов и явных подтасовок. Ни реальный Петр Третий, ни реальный Павел Первый, ни другие значимые личности истории Руси/России и иных великих держав мира не были такими, как их описывает ставшая официальной история.

Множество важнейших для судьбы государства реформ остались неосуществлёнными или лишь начатыми императорами Петром Третьим и Павлом Первым, и были прерваны самым трагическим образом, как и Конституция Александра Второго не была принята после его убийства'.

Профессор скептически поморщился.

— То же мне «бином Ньютона», будто в науке не так. Не погибни Рихман от удара током, то уже при том же Павле в русских домах электролампочки бы светили.

'Соперничество старшей и младшей ветвей Дома Романовых в борьбе за корону долго сотрясало наше Отечество. Многие, к сожалению, забывают, что у Петра I Великого были старшие брат Иван, сестра Софья и брат Царь Фёдор Алексеевич. После смерти Царя Фёдора, не оставившего детей и завещания, остро возник вопрос прав на корону.

Традиция престолонаследия не была твёрдым законом и многократно нарушалась ранее. Нарышкины провозгласили Царём Петра, Милославские и стрельцы Ивана. Зрела гражданская война и новая Смута. Как компромисс Иван был провозглашен Старшим Царём, а Пётр — Младшим. Иван II умер в 1696 году, но Старшая ветвь Романовых не прервалась вместе с ним, а сестра Софья и её стрельцы попытались устроить переворот и отстранить от власти Петра. Им это не удалось и будущий Император Петр Великий лично рубил головы мятежным стрельцам на Красной площади при полном стечении народа. Но беды России на этом не кончились'.

— Будто они могут кончиться? Тут руби не руби если не чужие обманут, то свои растащат. Всегда так было. И везде.

«Пётр Великий отменил Традицию Престолонаследия и собирался назначить Наследника сам из самых способных к управлению Державой, но злой Рок и тут был против нашего Отечества. Император так же умер, не оставив преемника. Началась новая кровавая чехарда борьбы за власть в России, которая продлится до конца XVIII века.»

Задумчивое сопение старика.

— Да. Во всём велик был, но с этим начудил Петруша. Хотя, даже распиши он кто за кем его бы соратнички всё равно бы по-своему дело обернули.

«Наша история начинается 17 (28) октября 1740 года, когда Императором Всероссийским был провозглашен младенец Иван III Антонович…»

— Здравствуй, Андреич.

Старик с кряхтением присел на стул напротив.

Андреич оторвал взгляд от страниц книги.

— А, Кузьмич. Явился не запылился. Сколько можно ждать. Костлявую что ли искал?

— Так это тебя сын на машине привозит, а я по-простому, пешочком. Но, там ливень. Пришлось стоять под навесом супермаркета. Что читаешь?

Седовласый очень пожилой профессор (глубокий старик, но он терпеть не может, когда его называют стариком) пожал плечами и, повернув книгу, посмотрел на обложку:

— Не знаю. Ересь какая-то. «Жизнь и невероятные приключения Императора Петра Третьего». Жанр: альтернативная история. Автор некий Аврелий Чемоданов-Шуйский. Псевдоним наверняка. Я ж говорю — ересь.

— Тогда зачем читаешь?

Держащий книгу «очень пожилой мужчина» сделал неопределённый жест.

— Тебя вот ждал, а она на столике там лежала. Видимо забыл кто-то.

Ухмылка.

— Что-то занятное?

— Не знаю пока, Кузьмич. Успел прочитать только аннотацию и оглавление. А тут ты явился-не запылился. Насколько я понял, некий приключенческий роман с претензией на псевдоисторию. Мол, что было бы, если бы Пётр Третий не был бы таким дураком.

— А он не был?

— В том-то и дело, что не был. Реформы Петра Третьего и Павла были очень нужны, но эти цари не рассчитали свои силы. Слишком многим наступили на пятки. К слову, Закон «О Престолонаследии» Павла Первого действительно действовал сто с лишним лет. Самого Павла потом, после убийства, объявили сумасшедшим, но Слово его исполнялось самым железным образом. Никаких исключений. Николай Второй не смог этот закон преодолеть даже в критической для трона и России ситуации. Так что, дураками они не были. Тот же Кодекс Наполеона Бонапарта действует во Франции по сей день. С поправками, конечно.

Кузьмич лишь ухмыльнулся, подловив старого друга и получив возможность шуточно поязвить:

— Посмотрите люди добрые, университетский профессор кафедры теплотехники, доктор технических наук и всё прочее, читает белиберду! Наш знаток истории докатился до края! Альтернативная история! Подумать только! А ведь казался приличным учёным!

Профессор буркнул, явно не будучи рад, что развил тему и дал повод для насмешек:

— Да я и не читаю такое, мне бы свои записки по промышленной истории Урала разобрать пока, — профессор положил книгу обратно на соседний столик, — вот и тот, кто её забыл получается этой галиматьи не читает.

— Верно Андреич! Уже всю историю просклоняли. А что эти алтернативноодарённые могут придумать ещё? Что золота на Земле вдруг больше, чем железа или что железа вообще нет? Вот что было бы, а, профессор?

Виктор Андреевич пожал плечами.

— Люди такие сволочи, что найдут выход из любой ситуации. Полно золота? Отлично. Масса дешёвой бижутерии и отличный металл для промышленности. Вместо золота будет серебро, платина и иридий. Вместо железа какая-нибудь высокотехнологическая бронза, титан и алюминий. Вместо двигателей внутреннего сгорания — паровые машины. Это я тебе как теплотехник говорю. Всё решаемо.

— Ага. А в космос тоже на паровых машинах?

— В космос не знаю. Придумали бы что-то. В конце концов в космос не на «Жигулях» летают. Да и зачем во времена той же Елизаветы космос? А вот паровые машины были бы очень к месту.

— Скажешь тоже. До паровых машин тогда было лет сто!

Покачивание головой в ответ.

— Во-первых, не «лет сто», во-вторых, ну и что? Как в том выражении: «Вы просто не умеете их готовить».

— Допустим. Допустим, что ты у нас умный и попал в то время. Сумел бы построить паровую машину?

— Конечно. Там нет ничего эдакого. Первые паровые машины были построены в начале XVIII века, ужасно неэффективные правда, но сам факт — могли и создали. Даже Древние греки могли построить и римляне. Герон уже почти сделал даже. Просто незачем было. Дорогая занятная игрушка, не более. Рабы дешевле и хлопот меньше.

— Да ты у нас философ-экономист.

Вновь кивок.

— Есть такое. Играть будем или ты чего припёрся сквозь дождь?

Кряхтенье.

— Да, давай уж…

— Е2 — Е4. Оригинально, мой друг, оригинально. А я вот так…

— Как вчера отгуляли твой День рожденья? Родня съехалась, торт, свечи, горячие танцовщицы?

Виктор Андреевич потёр лоб.

— Да как… Радость великая — восемьдесят семь лет, прости Господи. Танцовщицы — да… Я… Что-то мне… Воды…

Профессор безвольно уронил голову на шахматный столик. От удара фигуры посыпались на пол…

* * *

ГЕРЦОГСТВО ГОЛЬШТЕЙН. ОКРУГ СТОРМАН. РЕЗИДЕНЦИЯ РОЛЬФСХАФЕН. ПОКОИ ГЕРЦОГА. 18 июня 1739 года.

— Карл!

Невысокое тело щуплого мальчика почти неслышно упало на пол.

— Vad fan! Мамки хреновы, кто этого хлюпика сейчас сюда притащил?

— Господин Фридрих, так это, с отцом же попрощаться мальчику…

— Румберт, Herregud! В Кирхе простится! Унеси герцога, сейчас епископ придет!

— Слушаюсь господи фон Брюммер!

— Дышит хоть?

— Дышит.

— Живуч, бестия. До вечера за ним пригляди, А то помрёт ещё…

— Слушаюсь…

— Что встали клуши? Кто за вас в порядок будет приводить покойного?

Фридрих фон Брюммер уже потерял интерес к мальчику передав заботу о нем лакею. Карл Петер Ульрих, конечно, уже несколько минут как герцог Готторпский, но по его малолетству ему до властного скипетра надо дожить. И уже из этого сироты не выйдет ни его двоюродный дед Карл, ни его дед Петер. Так что фон Брюммер не видел причин отвлекаться на мелочь.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЦАРИЦЫН ЛУГ. ДВОРЕЦ ЦЕСАРЕВНЫ ЕЛИСАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ. НОЧЬ НА 25 ноября (6 декабря) 1741 года.

Ночь. Редкие огни за окном. Спит столица.

Шувалов склонил голову:

— Государыня, нам пора.

Цесаревна кивнула. Да, она ещё не Государыня. Может вместо трона попасть «на приём» к Ушакову, но выбора нет, тут или всё или ничего. Где «ничего» — это пыточная Ушакова и казнь через колесование. Даже помилование в виде лишения титулов, имущества и вырванного языка ей не будет полагаться. Леопольдовна не пощадит её. Разве что смерть после «приёма» у Ушакова покажется избавлением.

— Да, любезный мой Александр Иванович. Едем.

Шувалов помог ей с шубой поверх сверкающей при неуверенном свете свечей кавалерийской кирасы.

Лестница.

Возок.

Ночь.

— Господа, я благодарна вам за всё.

Воронцов и Шувалов склонили головы.

— Госпожа, мы с вами до конца.

Всё или ничего.

— Едем, господа.

Ночной Петербург. Ночные зимние улицы и застывшие льдом каналы. Редко из каких окон брызжет свет свечей. Город словно затих. Словно замер. Лишь глухой топот копыт.

Возок стремится вперёд.

Цесаревна изображала решительность и твёрдость намерений, но, в реальности, на душе было тоскливо и страшно. Очень страшно. До дрожи.

Позавчерашний разговор с правительницей России Анной Леопольдовной показал, что жизнь Цесаревны висит на волоске. Фактическое обвинение в государственной измене и подготовке государственного переворота. А это смертная казнь. Никаких вариантов. Никакого помилования. Таких, как Цесаревна в живых не оставляют.

Конечно, Елисавета Петровна уверяла правительницу России, что это всё неправда, слухи, наветы врагов России и Цесаревны, что она Богом клянётся, что никогда не измышляла никакой измены, что верна присяге. Даже слезу пустила.

Разумеется, правительница ей не поверила. Лишь отложила своё решение. Но, в глазах у Анны Леопольдовны был триумф и предвкушение.

Ждать дальше было невозможно. Или она, Елисавета Петровна, дочь Петра Великого, становится русской Императрицей или её голова полетит с плахи на потеху публике, после долгих «разговоров» с ужасным Ушаковым — цепным псом власти, главой Тайной канцелярии.

Елисавет отбросила сомнения.

Всё или ничего.

Племянница сглупила. Нельзя выдвигать такие обвинения и отпускать. Поверила французам, что Лиза слишком «гладкая», чтобы устраивать перевороты?

Посмотрим.

Вот и казармы Лейб-Гвардии Преображенского полка. Её уже ждали.

— Государыня!!!

— Кума, кума приехала…

Шелест разговоров по толпе встречающих.

— Приветствую, братцы! Приветствую вас, родные! Здравы будьте, кумовья!

Толпа солдат взвыла от восторга.

Её многие тут называли кумой и это была правда. Елисавет охотно соглашалась стать крёстной матерью детей гвардейцев и после крестин одаривала крестника или крестницу серебрянным рублем.

Она долго шла к этому дню. Любовь гвардии — это не только про любовь к дочери Петра Великого. Это про деньги. Очень большие деньги. А денег и не было. Из местных крупных дворян никто не хотел неприятностей в случае провала переворота. А это было вполне реально. Оставались только иностранцы. Швеция и Франция. И не из любви к России, а точно наоборот. А это государственная измена. А после сообщения Анны Леопольдовны о том, что личного хирурга Елисаветы Петровны мсье Лестока вызовут на дознание к Ушакову, Лизе всё стало ясно. Лесток — не трус, но только при виде дыбы любой расскажет всё, что знает и чего не знает.

Поэтому она здесь.

Шувалов только что шепнул расклад. Всё плохо. Уверения о том, что на её стороне гвардейские полки оказались пустой болтовней, которая стоила ей больших денег на подкупы гвардейцев. В решающий час выступить готовы лишь три сотни преображенцев, причем дворян из них лишь четверть. Остальные — вчерашние крестьяне без особой подготовки. Дворяне старых родов «объявили нейтралитет» и отказались покидать казармы.

Ключевые министры сделали вид, что не происходит ничего. Вообще ничего. Ночь. Утром будет видно кто, где и с кем.

Всё пошло не так. Наверняка Анну Леопольдовну уже уведомили. Ещё четверть часа и объявившие «нейтралитет» преображенцы возьмут её под стражу и сдадут на расправу правительнице. Нет ни одного лишнего мгновения!

— Кумовья! Вы со мной!

Рёв трёх сотен глоток кумовьев:

— Да!!!!!!!!!!!!!!!

…

Зимний дворец времён Анны Иоанновны (Императора Ивана Третьего)

Гарнизон Зимнего дворца неожиданно легко сложил оружие и объявил «нейтралитет». Никакой стрельбы. Просто топот.

Быстрее.

Быстрее.

— Шувалов!

— Слушаюсь, моя Госпожа!

Часть отряда побежала за ним.

— Воронцов! Лесток! Идите со мной!

Оставшуюся часть гвардейцев она повела за собой. Вот она, спальня Императрицы. Пикет у входа. Стоявшие на посту у дверей гвардейцы поглядели на толпу вооруженных коллег и не стали слишком артачиться, дав себя разоружить и отвести в сторону.

Двери распахнуты. Большая спальня. Пышная кровать с балдахином.

Елисавет насмешливо окликнула спящую Императрицу:

— Доброе утро, сестрица! Пора вставать!

Та резко села в постели, оглядев присутствующих. Она уже всё поняла, в отличие от испуганной графини Менгден, в ужасе забившейся в углу постели Императрицы.

— Елисавет, пощади мою семью. Детей пощади. Христом Богом прошу. Я всё подпишу.

Елисавета Петровна кивнула.

— Лесток! Бумаги и перо!

Личный медик Цесаревны положил на прикроватный столик искомое и протянул Императрице перо. Та молча поставила свои подписи в местах, на которые указывал Лесток.

Анна Леопольдовна подняла глаза на тётушку.

— Я прошу оставить мою фрейлину графиню Менгден при мне.

Императрица Елисавета Петровна благосклонно кивнула.

— Да ради Бога. Забирай с собой, если она не против. Мне всё равно.

— Спасибо.

Их увели.

Что ж, пора и в Тронный зал.

— Взять под охрану все входы в зал. Отряд личной охраны со мной.

Трон.

Елисавет села на него. Коленки дрожали. Господи-Боже… Неужели всё так просто? Или это какая-то ловушка?

Четверть часа не поступало вообще никаких известий. Наконец появился Шувалов.

— Ваше Императорское Величество! Антон Ульрих взят под стражу прямо из постели.

— Благодарю, граф. Я этого не забуду. Что дети?

Тот поклонился Императрице в некотором смущении.

— Ваше Императорское Величество…

— Что?

— Как вы и повелели, мы не стали пугать маленького Ивана и ждали, когда он проснётся. Он открыл глаза и закричал, увидев нас. Его успокоили. Он под охраной. А при аресте Екатерины Антоновны один из наших уронил сестру Ивана. Головой об пол. Она жива, но, я не знаю…

Императрица Елисавета Первая потёрла переносицу.

— Иван жив?

— Цел и невредим, Государыня. Напуган только.

За окном вставал зимний рассвет.

Утро новой эпохи.

Императрица Елисавета Петровна

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ВЫБОРГСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ТЕРИОКИ.16 (27) декабря 1741 года.

Маркиз уже давно не разделял мнения что женщины менее умны. Ему случалось даже проигрывать в интригах дамам. Женский ум практичнее и изворотливее мужского. Только чувственность знакомых Жаку дам не оставляла им шанса перед его опытом и холодной самоуверенностью. И это обстоятельство не могло исправить ни богатство, ни корона!

Да. Даже корона.

«Ах, какая непростительная минутная слабость! Всего несколько строк, которые могут изменить всю европейскую политику!» — думал де ла Шетарди самодовольно прохаживаясь у таверны. Его прямо пекло жаром письмо, лежащее сейчас во внутреннем кармане на его груди. Точнее, та записка, которая внутри опечатанного им конверта. Строптивица, получившая из его рук корону, не понимает ещё с кем связалась. Она думает, что может играть с ним, с его Королем, отказавшись от обещанного и оговоренного? Наивное дитя, на поле взрослых игр.

Ничего. Ничего!

Жак-Жоакен Тротти, носивший титул маркиза де ла Шетарди, знал, что и кто сильнее всего держит любую женщину в узде. Но, это дело королевское, и не маркизу его решать. Но, помочь решить Величеству в его власти.

То, что лежало в конверте должно как можно скорее попасть в Париж. И, ни в коем случае, не должно оказаться у Бестужева. Иначе… Потому маркиз и летел сюда, загоняя лошадей упреждая ехавшего из Выборга через Санкт-Петербург соотечественника.

Бумаги из Тайника привезли поздно. Брилли уже отправился в свой вояж в Париж.

Но, маркиз не мог доверить такую драгоценность ни своему личному курьеру, ни дипломатической почте. И знать о предстоящей встрече не следовало в Петербурге никому, особенно людям Ушакова или Бестужева. За маркизом следят. Но, уезжая на север, он официально «едет к войскам», едет мирить русских и шведов. И, пока он в пути, он может не бояться соглядатаев.

Серж был «коммерческим курьером». Весьма ценным. К нему обращались многие. Негоцианты, ведущие дела в России, отправляли с ним сообщения на родину. А русские чиновники высокого ранга, бывало, доверяли доставку вложений на свои счета в Гаагских банках.

Весьма важный путешественник.

Потому де Брилли имел полный иммунитет от любых досмотров. Честность и шпага Сержа были лучше гарантией для отправителей. Война и зима отрезали ему обычный путь морем, так что, забрав корреспонденцию в Выборге, он едет через Петербург. Маркизу повезло в этом.

Погода была скверная. Как и всегда зимой в мерзкой России. Голова Шетарди в парике и треуголке отчаянно мёрзла. Он бы с удовольствием натянул мужичий треух, но пышный плюмаж из страусовых перьев сразу определял его статус, да и Сержу его ещё на подходе узнать надобно. Вот, кажется и ожидаемая «карета».

Почтовый возок остановился у ямской станции. Лошади устали. Холодно, да ещё сырой ветер с залива намораживает снег на полозья. Лошадям трудно. Меняют сейчас их часто.

Де Брилли, лихо выскочив из кареты, осторожно посеменил по ведущей «в трактир» тропинке к ожидавшему его на крыльце де ла Шетарди. Оба кивнули, придерживая треуголки, этим приветствие и ограничилось.Они давно знали друг друга и их деловым отношениям были чужды условности.

Жак, встав против ветра, достал хранимое у сердца письмо. Внешне не опечатанный конверт плотной бумаги перешел из рук в руки плотно стоящих друг к другу мужчин.

— Он настолько ценен, что ты не мог отдать мне его в Петербурге? — спросил Серж де Брилли.

— Ценнее обоих наших голов, шевалье! — Жак-Жоакен Тротти изобразил на коченеющем лице крайнюю степень суровости.

— Маркиз, любая моя корреспонденция — это в лучшем случае плаха, — парировал Серж.

Что-то промелькнуло в глазах де ла Шетарди и собеседник не стал дальше набивать себе цену.

— Кому его передать?

— Там стоит номер. Ты знаешь кому это, — ответил Жак, — адресат на конверте условный, пояснения тоже.

Де Брилли кивнул, в его ремесле читать чужие письма и разгадывать коды было весьма опасным занятием.

— И, шевалье, не надо вносить его в список хранящего в твое волшебной шкатулке, — чуть улыбнувшись уточнил Жак.

Серж снова кивнул. У него этого и в мыслях не было. Он даже положит этот конверт не с другими, а в особое место. В его шкатулке уже есть пара таких непримечательных «частных» писем. Это похоже к ним под второе дно не влезет. Осталось одно дело. Но его уже пробрало до костей. В возке хоть греются углями, а здесь ветер с залива загоняет холод под одежду.

— А вот этот червонец племянника нынешней императрицы, mon ami, вот его можешь в свои списки и записать, — де Шетарди протянул курьеру увесистый кругляш золота.

— Мерси, Ж… our passe, пора, с тобой всегда приятно иметь дело, — сверкнув глазами заметил Серж, убирая монету в карман сюрте куда уже спрятал письмо. Зарубка на гурте «Петра Второго», говорила, что в Париже он ещё получит луидор, хотя червонец, и так, оплата за клочок бумаги щедрая.

Попрощавшись поклоном головы, они, не мешкая, поспешили в доставившим их на встречу транспортным средствам. Дело было кончено.

Точнее всё только начиналось.

* * *

Читайте также серию «Миры Нового Михаила» — роман о попаданце в тело брата Царя Николая Второго — Михаила — https://author.today/work/1

Глава 1

Лета 1742 от Р.Х. января первое

* * *

ГЕРЦОГСТВО ГОЛЬШТЕЙН. КИЛЬ. КИЛЬСКИЙ ЗАМОК. ПЛОЩАДЬ. 1 января 1742 года.

Часы на башне замка пробили полночь.

С Новым 1742 годом, Виктор Андреевич. Подарки под ёлкой. Если слуги не успели ещё вытащить оттуда мертвецки пьяных гостей празднества. К утру они там точно околеют. Тут это запросто.

Замок, как-никак.

— Ваше Королевское Высочество! Подорожные бумаги на имя графа Дюкера братом выправлены. — Русский спецпосланник Императрицы Елизаветы Петровны майор барон Николай фон Корф, отхлебнул из бутылки. — С Новым годом, кстати. Хотите?

Он протянул мне бутылку. Мне, кстати, тут скоро четырнадцать лет если что.

— Не сегодня. Барон, вы не слишком налегайте, нам утром отправляться.

— Не сомневайтесь. Буду как штык!

Я с сомнением оглядел его. В принципе, с него станется. Равно как с него станется утром находиться в состоянии дров под столом. Никогда не знаешь, чего ждать в плане пьянки от офицеров Лейб-Гвардии ЕЁ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИЗАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ. Да они и сами не знают. Тут как пойдёт. Премьер-майор телом крепок вот и отрывается. Самый скользкий и опасный момент моего плана побега.

Чем заняты порядочные люди в новогоднюю ночь? Празднуют. Радостно, глупо, счастливо, полные надежд и желания беззаботно гулять несколько дней подряд. Или вы думаете, что здешние порядки города Киль 1742 года принципиально отличаются от аналогичных порядков моего родного Екатеринбурга 2027 года? Да, как бы не так. Тут ещё хуже. Тут всё как положено — фейерверк, весёлые и пьяные что-то кричат, глядя в ночные небеса, пьют, стреляют в воздух, обнимаются, кто-то уединяется, кто-то потом шумной гурьбой отправится продолжать, прерванное на куранты и небесные огни, веселье. А ведь публика только-только от Рождества отошла.

Говорят, что в России крепко пьют. Да, есть такое. За свои восемьдесят семь лет, полных всяких поездок и экспедиций, я повидал всякого, но и в этом времени в Германии пьют так, что просто теряют разум и облик. Безо всякой меры. Уж я тут за два с половиной года тоже повидал немало. Здешняя моя матушка, отмечая фейерверком моё рождение, так переохладилась на радостях, что простудилась и умерла вскоре после моего рождения в этом мире. Батюшка мой, Правящий Герцог Гольштейна, тоже не рассчитал свои силы и помер примерно так же, только летом. Хотя, казалось бы, приличные люди. Правители целого герцогства.

В общем, ночь предстоит веселая. Оно и к лучшему. Лишь бы мои подельники не перепились. С них станется. Вот тогда будет конфуз. И не приведи Господь, вопреки известной мне истории, в эту ночь простудится и помрёт мой дядюшка епископ Адольф Эйтинский, тогда я точно никуда не поеду, ни в какую Россию. Придётся куковать в этой дыре до старости. Это конечно вряд ли. Я же ещё у шведов первый наследник. Но уехать если дядя преставится мне сейчас не дадут и Стокгольм может быстрее Санкт-Петербурга подсуетится. Им ближе. А когда там кто из них помрёт я не помню. Вот и не хочу рисковать.

Помаячив для вида и показавшись (издалека) дядюшке епископу и русскому послу, такому же, как мой «собутыльник», фон Корфу, я удалился в замок, в свои покои, если так пафосно можно назвать комнату, совмещавшую в себе спальню, кабинет, библиотеку, столовую и даже уборную. Такая вот роскошная (сильно относительно) одиночная камера. Первые полгода только на прогулку во двор этой замковой тюрьмы я мог выходить более-менее свободно. Впрочем, мои здешние учителя гольштинский обер-гофмаршал фон Брюммер, обер-камергер фон Берхгольц, ректор Кильской латинской школы Юль и прочие «товарищи», делали всё, чтобы у меня не было свободного времени, и чтоб я сидел за глупейшими учебниками этого времени. Впрочем, даже этим скудным знаниям меня почти не учили. Если бы не мои академические знания XX-XXI веков, то вырос бы я таким же балбесом, как реальный будущий Петр Третий. Из полезных знаний «на дому» были только шведский с русским и военное дело, поскольку здешние наречия сильно от моего отличаются, а фортификации и построения вовсе были не тем, чем я увлекался в своём далёком будущем. Еле через фон Берхгольца, выросшего в России, и Юля, впечатлённого моими успехами, выбил у дяди право учиться в нашем Кильском университете, вырываясь четырежды в неделю в Бордесхольм. Вот не зря здешний универ назвали «Хилонией»! Полезного и в нём ничего нет. Выбрал медицину, местное богословие с юриспруденцией и гуманитарными искусствами меня не прельщали. Лекари здесь не лучше, но там хоть учили химии. Собственно, в декабре я эту богадельню ускоренно и окончил. Могу если надо и микстуру сварить, и зуб вырвать, и кровь пустить. Ещё латынь и французский местный теперь знаю прилично. Это к шведскому, итальянскому, английскому, разному немецкому и русскому. За последний всегда с самыми честными глазами благодарю фон Брехгольца. Фридрих Вильгельмович доволен, а мне его расположение пригодится.

Вообще, систему образования нужно менять самым коренным образом. Тут дремучий хаос и абсурд в образовании. Но здесь, в Киле, это потом. В России же и менять то нечего. И в Санкт-Петербурге, и в Москве. Старший фон Корф, Иоганн Альбрехт, в Петербурге академиками и заведовал. Не густо там ученость намазана. Даже университет приживается при Академии. В Первопрестольной и этого нет. Я бы ещё добрался до родного Екатеринбурга, ведь такой богатый и перспективный край. Там тоже нужен университет. Горный.

Ну, вот я и пришёл. Моя комната — моя крепость. Почти.

— Ваше — Ваше Королевское Высочество!, какие будут приказания?

Это Марта. Моя горничная. Ну, как, моя. Гофмаршал Брюммер приставил её ко мне.

— Да, сделай чаю.

— Сладости к чаю?

— Нет, просто чай.

Горничная изобразила реверанс и исчезла за дверью.

Холодно тут. Зима на улице. А замок — это априори не самое тёплое место на Земле. Первую зиму я вообще мёрз под одеялами, а в комнату гретые чаны да камни ставили. С боем голландку для своей комнаты у дядюшки пробил, и камин вот до ума довел. Не зря же занесло сюда теплотехника?

Дрова в недра камина уже сложены и мне остаётся лишь разжечь огонь. Языки пламени весело заплясали, отгоняя тоску и тревогу.

Появилась Марта с чаем. Кивнул, благодаря.

— Можешь идти спать к себе. Я посижу ещё.

Она покосилась выразительно на мою постель, но я лишь покачал головой. Мне сейчас не до всяких легкомысленных интрижек с горничными. Хотя, гормоны молодого тела уже дают о себе знать. Но, дело — прежде всего. Нет, в первую зиму Марта грела меня собой в постели, но тогда я совсем мелкий был, так что «ничего не было». Да и жену свою, Ирину Маратовну я так и не смог забыть. Лечит наверно ангелам крылья моя ветеринарочка на Небесах где-то. До неё мне теперь целая жизнь. Так что, Марта иди к себе.

За окном продолжала шуметь людская феерия. Практически карнавал. Вот даже могу чай себе позволить, а не вино или кофе. Праздник сегодня.

Усаживаюсь в кресло к чаю поближе. И к бумагам. Три свечи в подсвечнике весело подрагивают на сквозняке. Замок, ничего тут не попишешь — сквозняк обычное здесь дело.

Горячий чай приятно грел душу. Дорог он мне, а бюджету герцогства так вообще очень дорог. В России с ним полегче.

Осторожный стук в дверь.

— Да!

Румберг, мой лакей, тихо (как всегда) вошёл.

— Господин, я всё проверил. К утру всё будет готово. В котором часу прикажете закладывать карету?

— Карл, что там со снегом? Может лучше возок?

— Ваше Королевское Высочество, на лесных дорогах точно снег, а вот в городах по пути всяко может быть. Возок по мостовой не проедет. Да и на катания ваш дядюшка подать завтра прикажет…

— Хм… возок быстрее по снегу. Ладно закладывай кареты, а в Рольфсхагене поменяем.

— Это так, мой Господин. К которому часу закладывать экипажи?

— К десяти утра.

— Слушаюсь, мой Господин.

Карл вышел, а я вернулся к чаю и бумагам.

Как я докатился до такой жизни? Очень просто — пришёл в 2027 году в столь привычный шахматный клуб в Екатеринбурге, планируя сыграть пару-тройку партий со старым другом Кузьмичом. На игру пришли тогда трое — я, Кузьмич и мой инсульт. Мы даже успели с Кузьмичом привычно поязвить друг другу перед началом партии на околонаучные темы. Впрочем, не его же медицинские шутки при всех шутить? А мы «могем», не один пирожок в его анатомке на прозекторском столе съели. А потом я умер. И воскрес.

Уже здесь. В этом теле пацана. Было непросто, но, я, вроде бы, справился. Во всяком случае в местную дурку меня не отправили, а то, что я странно себя вёл, так я тут всегда слыл чудным. По-любому, за два с половиной года я как-то освоился и приспособился.

Когда я тут по плану должен стать Царём-Императором России? Через двадцать лет? А двадцать лет — это немало. Практически целое образованное поколение сменится в столицах. Сотни так-сяк специалистов каждый год. А нужно не «так-сяк» и побольше. Хотя бы чтобы нормально могли следующих научить.

Двадцать лет. Мало. Но, и раньше никак. Не успеем. И войны тут идут одна за другой. Да и с царственной тётушкой, насколько я помню из истории, отношения будут так себе. Романовы очень подозрительно относились к тем, кто может представлять угрозу Престолу. Особенно, если это Наследник. В традиции у нас перевороты. Елизавета Петровна сама так пришла к власти буквально на днях. Будучи Цесаревной — Наследницей Престола Всероссийского

На штыках гвардейских. Так что и на меня будет косо смотреть в этом плане, опасаясь дать мне слишком много. Всего много — власти, денег, влияния, популярности в армии и на флоте. Всего. А без этого твёрдо на трон не сядешь. Даже через двадцать лет.

Так что, вряд ли предстоящие два десятка лет у меня будет большая свобода манёвра. Меня даже жениться заставят на той, которая меня и убьет через двадцать лет, если я не предприму определённые меры буквально в ближайший год. Такие дела не откладывают.

Самодержавие в России ограничено удавкою. Да, это так. Помнить об этом я должен всегда.

Поднялся из кресла. Не работалось. Подошёл к окну и глядя на толпу под окнами неожиданно сам для себя напел на французском незабвенную Эдит Пиаф:

— Non, rien de rien

Non, je ne regrette rien

Ni le bien, qu’on m’a fait

Ni le mal, tout ça m’est bien égal!

Плясал огонь камина, бросая неверные мечущиеся отблески божественного пламени на окружающую меня действительность.

Нет, ничего из ничего

Нет, я ни о чем не жалею

Это оплачено, сметено, забыто

Мне плевать на прошлое!

Великая песня великой женщины. Песня, посвященная Иностранному легиону, ставшая полковой песней 1-го иностранного парашютно-десантного полка. Полк был расформирован после неудачного мятежа против решения президента де Голля о предоставлении Алжиру независимости. Они проиграли. Но, не сломлены были. Навсегда покидая свои казармы в Зеральде, легионеры пели «Я ни о чём не жалею».

Жалею ли я сам о чем-нибудь? Нет. Только о моих детях, внуках и правнуках, которые остались там, в далёком теперь будущем. Об ушедшей тремя годами раньше меня супруге. Может так случиться, что из-за моих действий в этом времени они не родятся в будущем? Вряд ли. Всё же я учёный, а не фантазёр. Если бы было так, то и я бы не родился. Парадокс. А значит, это противоречит тому, что я наблюдаю. В общем, этот научный опыт имеет право на существование. Посмотрим на результаты эксперимента.

А невеста, у меня, Петра Третьего, точно должна быть другая. Да. И я работаю над этим.

Напеваю, глядя в огонь:

С моими воспоминаниями

Я зажег огонь

Мои печали, мои радости

Je me fous du passé!

Чай уже остыл. Что-то я замечтался. Эх, Иринушка, солнце моё, плохо мне без тебя…

Смахиваю предательски выкатившуюся слезу.

Нет, я ни о чем не жалею. Только о ком.

А пока пора спать.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИСАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ. Вечер 20 (31) декабря 1741 года.

Идеализированный парадный портрет Императрицы Елизаветы Петровны

кисти Шарля ван Лоо

— Ваше Императорское Величество.

Граф Бестужев склонил голову перед Императрицей. Елисавета Петровна благосклонно кивнула.

— Рада вас видеть, Алексей Петрович. Чем порадуете?

Вице-Канцлер Российской Империи вновь склонил голову, а затем начал доклад.

— Государыня, ситуация в столице ныне благополучна, каких-либо волнений не наблюдается. Принятие верноподданнической присяги гарнизоном города и войсками гарнизона Санкт-Петербурга завершена. Принесение присяги в Москве, судя по докладам, ещё продолжается. Впрочем, вести идут долго. Курьерская почта из Первопрестольной идёт восемь дней. Из других мест соразмерно расстоянию от столицы.

— Не отмечено ли волнений в провинции или в гарнизонах войск в губернских городах?

— Пока таких сведений не поступало, Государыня.

— Что войска в Финляндии?

— Отводим на зимние квартиры, Ваше Величество.

— Будут ли шведы соблюдать перемирие?

Граф позволил себе неопределённый жест.

Портрет графа А. П. Бестужева-Рюмина.

— Ситуация там напряжённая. Они считают Россию ослабленной сейчас. Большое разочарование царит по поводу вашего отказа отдать русским войскам приказ о прекращении сопротивления, а также по поводу отказа от уступки утраченных Швецией земель обратно шведской короне. Ваше воцарение в Стокгольме было поначалу принято с воодушевлением. По этой причине смею полагать, что тем сильнее при шведском дворе стал голос тех, кто выступает за скорейшее разрешение русского вопроса. На выборах там победила партия войны и они настроены решительно.

— Маркиз де ла Шетарди уверил меня второго дня, что последние столкновения были случайны и случились исключительно из-за сложности передачи приказов в войсках.

Вновь склонённая смиренно голова опытного интригана.

— Ваше Императорское Величество, без сомнения, окружает себя мудрейшими советниками.

Императрица кивнула. Двор-Двор. Змеиный клубок. Шетарди интригует против Бестужева, тот наоборот, Шетарди услужливо улыбается и делает комплименты, но после её воцарения получил слишком много влияния и на назначения, и на политику в целом. Маркиз хочет показать, что он друг России и добрый советник новой Императрицы, но, во главе его интересов, конечно, его родная Франция и все его советы России (и Швеции) продиктованы лишь французскими интересами.

Граф Бестужев тоже отнюдь не образчик верного служаки. Хитрый, коварный, человек, у которого за маской добродушия прячется хищник. У него тоже свои иностранные «предпочтения» — Англия и Австрия. Их интересы и деньги соответственно влияют на политику и советы вице-канцлера.

Да, в Стокгольме очень надеялись на неё. Даже предлагали двинуть войска в помощь под мотивом защиты её прав на русский престол. И двинули. И денег дали. Но, она взошла на трон без помощи шведских войск, опираясь на Гвардию и собственную решимость. Письменных обязательств Елисавета Петровна не подписывала, а от устных обещаний Швеции она просто отказалась. Конечно, шведы были разочарованы в такой ситуации. И продолжение войны неизбежно.

— Граф, что в Европе?

Бестужев вновь почтительно кивнул.

— Как известно Вашему Величеству, курфюрст Баварии Карл Альбрехт заявляет о своих притязаниях на наследование короны Священной Римской империи. С французско-баварским войском Карл вошел в Верхнюю Австрию, занял Линц, принял титул эрцгерцога австрийского, а затем взял и Прагу, потребовав от всех признания его прав на Богемский трон и присяги. Всё идёт к тому, что он вскоре провозгласит себя императором Священной Римской империи Карлом VII. Австрийцы, однако, полны решимости вернуть себе Верхнюю Австрию и Чехию.

— Это возможно сейчас?

— Возможно, Ваше Величество. Австрия не намерена уступать и терять свои земли. У них неплохая армия, так что баварцам может не поздоровиться.

Пройдоха Алексей Петрович, ой пройдоха. Фон Бракель написал, что французы с баварцами Фридриха Прусского обхаживают и тот думает разорвать перемирие в Веной. Но об этом вице-канцлер молчит. Ну, зато он хоть русский. А то больно много немцев осталось при Дворе от прошлого царства. Тем и полезен.

Елисавета Петровна глядела на Дворцовую площадь, полную гуляющих и празднующих подданных. Третий день столица отмечала День рождения новой Императрицы. Она любила пышные праздники, но пока не слишком дела располагают к празднествам. Её положение зыбко, власть нужно укреплять. И празднествами, и балансом окружающих фигур. И надеждой на устроение престолонаследия.

В глубокой тайне один из свойственников и самых доверенных людей Императрицы барон Николай фон Корф был отправлены в опасную и важную миссию — доставить в Санкт-Петербург наследника Престола Всероссийского — юного герцога Карла Петера Ульриха, да так, чтобы не хватились ни в Стокгольме, ни в Берлине, ни в Париже, ни в Лондоне, ни в самом Киле. Ему в помощь и посла в Дании тайно отрядили, умнейшего Иоганна Альбрехта фон Корфа. Родственники. И дело родственное. Даст Бог справятся.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ВЫБОРГСКАЯ ДОРОГА. 20 (31) декабрь 1741 года.

Русская зима холодна и сыра. Во всяком случае возле столицы. Под Азовом и в Лимерике, наверно, и снега ещё нет. А тут сугробы под трубы избёнок упираются. Конвой, охраняющий командующего хоть и накинул тулупы, но явно ребятушки уже мёрзнут. Но ничего. Тройка тянет ходко. Уже Парголово и в ближайший час они будут в теплых казармах, а генерал-фельдмаршал Ласси у себя дома. Марта с утра должна была получить письмо, верно уже и баньку по её наставлению нагрели.

Тяжёлый выдался год. Для старого вояки, впрочем, любой год был тяжёлый. С самой юности, еще якобитом в родной Ирландии, Петр Петрович, тогда ещё Пирс Эдмонд, не выпускал из рук шпаги. Теперь вот вместо неё маршальский жезл. Но эта ноша нисколько не легче. Мутят вот французы с идущей войной. Объявленное перемирие выгодно только битым им, Ласси, с прошлого лета шведам. Вот послала Государыня отводить войска на зимние квартиры. Мол устали и поносом мучаются. Оно конечно служивым не просто. Так ведь и шведы тоже измождены.

Эх, да что уж там. Де Шетарди с Лестоком вот верховную власть месяц как поменяли. Пётру Петровичу хватило ума не влезть в заговор, но среди первых прийти присягнуть новой Императрице. А вот тот же Миних, стеснявший его движения под Азовом? Зачем Бурхард стремился к самым вершинам власти? Ему его инженерного мастерства было мало? Хотел быть вторым после Матери-Императрицы? Ну и где они теперь с Остерманом? Крыс в Петропавловке кормят?

Вот и Сампсониевский собор. Ласси перекрестился. И храму, и старым друзьям. Вот почто лежащим по его стенам Волынскому, Хрущёву и Еропкину не терпелось. Последний бы строил себе Петербург и строил, а Волынский — свояк же Петров. Не люб им был Бирон, о лучшем помечтать хотелось. И где эти мечты? Монархия требует абсолютной верности. И в мечтах тоже. Знай своё место и дело, хорошо веди его и не лезь поперёк рескриптов и артикулов. Нужно, что поменять — делай что можешь сам, а остальной пусть решают высшие инстанции.

Артемия Петрович Волынский — герой. Не сдал на дыбе нынешнюю Государыню. А то бы лежала Елисавета Петровна сейчас в Петропавловском соборе рядом с батюшкой, и куковал бы Ласси с армией под Борго. А Финляндия скудна чтобы прокормить и обогреть солдатушек. Впрочем, по весне снова начнём. Государыня твёрдо уверила, что планы генерал-фельдмаршала верные и французов она пошлёт как крепче на Трон сядет.

* * *

Читайте также серию «Миры Нового Михаила» — роман о попаданце в тело брата Царя Николая Второго — Михаила — https://author.today/work/1

Глава 2

Побег

* * *

ГЕРЦОГСТВО ГОЛЬШТЕЙН. КИЛЬ. КИЛЬСКИЙ ЗАМОК. ПЛОЩАДЬ. 1 января 1742 года.

Нужно ли говорить, что все таки перепились? Такое ощущение, что даже лошади подшофе. Майора Корфа я нашел на конюшне, в стогу сена, в обнимку с какой-то полуголой девицей. Несколько бутылок валялось рядом.

— Баро-он, просыпайтесь.

Ноль реакции. Девица приоткрыла один глаз, вздохнула и попыталась исчезнуть в Царстве Морфея. Разморило прелестницу. Кони здесь элитные и натоплено лучше, чем в моей «одиночке».

— Барон, подъем, труба зовёт!

Тот, кряхтя, сел в куче сена, огляделся, спросил у девицы:

— Ты кто? А, ладно, молчи, какая разница… О, Петер, у вас нет селёдки или пивка? Башка раскалывается.

Отстегиваю от пояса флягу.

— Вы Николай Андреевич, ещё бы рассол запросили. В вашем случае, барон, подобное лечится подобным. Шнапс. Сделайте три глотка.

Фон Корф с сомнением посмотрел на флягу.

— Шнапс?

Киваю. Не знаю уж что тут немца, пусть и уже русского, удивило.

Сделал он глотков пять, но я промолчал. Встряхнув головой и помолчав, майор спросил:

— Который час?

— Без четверти девять. Ищите и поднимайте всех остальных. К десяти все должны быть готовы. Возниц и лакеев я уже распорядился растолкать, вашего дядюшку поднял. Брюммера с Берхгольцем — вам будить. Драчливы больно. А то нам пора уезжать отсюда. И чем быстрее, тем лучше. Вы меня слышите, барон?

Кивок.

— Да, вся ясно и даже понятно… Шнапс дадите?

Подозрительно смотрю на него.

— Это ещё зачем?

Хмыканье:

— А остальных я как поднимать буду, ну, сами посудите.

— Ладно, одна початая фляга на всех. В кареты сядем — там и будет вам селёдка с пивом.

— Славно. Вы, Петер, просто наш спаситель.

Барон одобрительно кивнул, и зевая вышел из конюшни.

Девица спешно одевалась, но она меня не интересовала, и я вышел вслед за Корфом.

…

Понятно, что в десять мы не выехали. И в одиннадцать не выехали. Лишь в четверть первого дня наши две кареты выехали за ворота замка. Нас никто не остановил. Нашего отъезда никто даже не заметил.

Вот и славно. Хоть здесь без накладок.

Невольно оглядываюсь назад. Кильский замок. Я в нём провёл последние два с половиной года. И я собираюсь когда-нибудь сюда вернуться или я не профессор Завзятый! Я что, зря прожил 87 лет в прежней жизни и два с половиной года в этой? Да, мне вот-вот девяносто лет стукнет!

Так, успокойся, воитель. Помни, что тебе тут только четырнадцать почти. Не петушись. Всему своё время и место. У тебя вся жизнь впереди.

Ещё одна жизнь.

Впереди нас ждала долгая и опасная дорога.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИСАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ. Вечер 22 декабря 1741 года (2 января 1742 года).

Генерал-лейтенант сенатор Ушаков учтиво приветствовал Императрицу.

— Ваше Императорское Величество. Моя душа радуется, видя вас добром здравии и настроении.

Елисавета Петровна улыбнулась.

— Андрей Иванович, вы, как всегда умеете располагать к себе людей. И на балах, и светских раутах. И не только…

Она не стала добавлять про «умение располагать к себе» в дознавальных и пыточных Канцелярии тайных розыскных дел. О личной жестокости в высшем обществе ходили настоящие легенды, как и об умении быть неизменно полезным любой власти. Шутка сказать, но Ушаков возглавлял государственный сыск при пяти Императорах!

Впрочем, злые языки клевещут. Насколько знала Елисавета Петровна, Ушаков не был извергом или чем-то в таком роде. Он просто делал свою работу максимально хорошо и результат был почти всегда. Ему было всё равно кого допрашивать — сегодня одних, по приказу других, а потом и других по приказу третьих. Ещё месяц назад он, по приказу Анны Леопольдовны, мог беспристрастно допрашивать её саму, а теперь по приказу Елисавет точно так же беспристрастно допрашивает бывшую Императрицу, ее мужа и окружение. Пока без дыбы, но если новая Императрица повелит, то будет и дыба. Ничего личного. Максимально жестоко и максимально полезно для следствия. Никаких душевных переживаний или удовольствий от процесса. Служба такая. Палачу тоже всё равно кого как зовут. И топору его тоже безразлично. Оба делают свою работу.

Боялись не его лично (хотя и это само собой), а боялись его должности и самой тайной службы. В обществе же Андрей Иванович был весьма обходительным, начитанным и даже приятным в общении, хорошо разбирался в литературе и музыке, и, если бы не его мрачный шлейф, мог бы стать просто душой любой компании.

Однако, глава Тайной канцелярии отказался поддержать переворот и отговаривал других от этой попытки. Конечно, нынешняя Императрица ему этого не забыла. Но он был полезен для государства и знал очень много, в том числе о грязном белье почти всех при Дворе и о многих иностранцах. И конечно, знал очень многое об Анне Леопольдовне и её муже. В общем, дай Бог Леопольдовне здоровья и выносливости, они ей пригодятся даже без дыбы. Это власть. Тут нет места слабым.

Елисавет распорядилась содержать пока бывшее Августейшее семейство прямо здесь, в Зимнем дворце, под строжайшей охраной Лейб-компанейцев — тех гвардейцев, которые привели её к власти почти месяц назад. Новая Императрица в благодарность даровала всем трём сотням гвардейцев потомственное дворянство. Ненавидимые всеми они тут же стали верными псами Елисаветы Петровны. Без неё их просто загрызут. Елисавет не питала иллюзий. Да, она пока (особенно сейчас и особенно пока) популярна в Гвардии. Много времени много денег понадобилось на то, чтобы старые гвардейцы, помнящие ещё её Великого отца Петра Первого, всякий раз вспоминали его и часто находящуюся рядом с родителем дочь Лизу самыми добрыми словами, а гвардейская молодежь слушала эти героические байки открыв рты. Но, даже в такой ситуации, за ней пошли лишь три сотни человек.

И, да, Елисавет повелела отделить от бывший царственных родителей их сына Ивана. Они сына не увидят больше никогда, хотя он тоже здесь, во дворце. А пока с ними поработает «Главный Инквизитор». Пока он на службе.

Елисавета Петровна не собиралась допускать ситуацию, чтобы сенатор Ушаков служил и при шестом Императоре. Тем более что возраст Ушакова был весьма почтенным и скоро ему уже пора на покой.

А новостей об экспедиции Бергов нет. Из Берлина сообщают о том, что король Фридрих весьма заинтересован в том, чтобы юный гольшинский герцог стал королем Швеции. Поэтому экспедиция Берга была организована в такой спешке. А это всегда чревато оплошностями и случайностями, коих в этом деле решительно нельзя было допускать!

— Что по делу Остермана и Миниха?

Глава Тайной канцелярии спокойно доложил:

— Ваше Императорское Величество, следствие идёт к своему завершению. Обвинения доказаны по всем статьям. По тому же Остерману «Измена присяге Екатерине Первой», «После смерти Петра Второго устранение от Престола Вашего Императорского Величества, вопреки установленному Престолонаследию», «Сочинение манифеста о назначении наследником престола принца Иоанна Брауншвейгского», «Советовал Анне Леопольдовне выдать вас, моя Государыня, замуж за иностранного „убогого“ принца», «Раздача привилегий, государственных мест, должностей и чинов иностранцам, ущемление русских», «Разные оскорбления в адрес Вашего Величества» — вот лишь неполный перечень обвинений, которые были доказаны в ходе следствия. У Миниха примерно такой же набор обвинений и доказательств его изменнической деятельности.

— Ваши выводы?

— Государыня, они, безусловно виновны перед государством и Короной. Конечно, смертная казнь через колесование при полном стечении народа на площадь. Но, ежели Ваше Императорское Величество пожелает проявить милосердие, то представляется возможным смягчение приговора для всех участников заговора против Вашего Величества. Заменить смертную казнь через колесование, простой ссылкой в дальние дали, языки заговорщикам вырвать, семьи разлучить, выслав в разные места, запретив встречи и письма, имущество конфисковать в пользу казны, лишить чинов, наград и титулов.

Елисавета Петровна усмехнулась внутренне. Да, Ушаков, как всегда, богат на фантазию. Примерно так он с Меньшиковым расправлялся с противниками всемогущего Меньшикова, а потом, когда пришло время, точно так же поступил в отношении самого Меньшикова и его семьи. Вчера Ушаков был против Елисаветы Петровны на троне, а сегодня он уничтожает врагов новой Императрицы. Он служит России, а не тому, кто на Престоле. Он служит не Ей, потому не может Её и предать.

* * *

ГЕРЦОГСТВО ГОЛЬШТЕЙН. ОКРУГ СТОРМАН. РЕЗИДЕНЦИЯ РОЛЬФСХАГЕН. ПОКОИ ГЕРЦОГА. 2 января 1742 года.

Вот здесь всё началось больше двух с половиной лет назад… Жил-был мальчик. Рос без мамы, но под заботой отца. Тот внушал ему вернуть все земли Гольштейна… А потом помер. А мальчик, увидев покойника, упал без чувств. Нормально это в неполные двенадцать лет. На следующее утро проснулся мальчик другим человеком… Правящим герцогом и бесправным сиротой. А ещё… Но это я пока оставлю при себе. Пока же достаю из кожаного походного чемодана небольшой фолиант. В моё время его бы назвали ежедневником, впрочем, кто мне мешает это сделать сейчас? Да я так и называю. Уже два с лишним годом веду. Но этот новый — дорожный.

Вдыхаю запах обложки. Да, это не уже(!) пропахшая морозной пылью и дорогой кожа чемодана. Нет, запах был удивительный, настоящий, он так и манил открыть книжечку и что-нибудь написать эдакое. Возвышенное. Что-то вроде «Хоббит. Нежданное путешествие». Внуки показывали фильм, в рамках семейного просмотра, когда собрались все поколения под одной крышей. Занятный фильм Сказка, конечно. Но, сейчас вспомнилась почему-то. Но путешествие у меня долгожданное. Да и фильм по книге Джона Толкина «Хоббит. Туда и обратно» снят. У меня в библиотеке, как оказалось потом, эта книга 1976 года издания есть. Была? Будет? Какая теперь разница. Главное название своевременное.

Открываю обложку и пишу на первой странице по-немецки.

«Reise. Hin und zurück»

Долго думал над первым словом. Я мог бы написать что-то более возвышенное и поэтическое, но я не чувствовал никакой особой романтики в предстоящем нам путешествии. Длинный, полный опасностей и очень пониженного сервиса, путь. Радищев когда-то написал своё творение: «Путешествие из Петербурга в Москву», где описал весь ужас дороги и бедственное положение русских крестьян, которые встретились ему на его пути. Мне предстоит нечто подобное в ближайшие полтора месяца, ведь путь из Киля в Санкт-Петербург совсем не близкий. Но путешествую я инкогнито и никому кроме едущих со мной и императрице Елизаветы Петровны пока не надо знать кто, откуда и куда.

Потому, останавливаю руку уже намеревавшуюся написать:

«Путевые заметки Карла Петера Ульриха герцога Гольштейн-Готторпского».

Я сейчас не я и для посторонних пока в Лейпцигский университет еду. Учиться. Там и сейчас есть чему. Но не судьба.

Потому и по-русски « Дорога. Туда и обратно» я не написал.

Добавляю «пропустив строчку» ниже.

«Reisenotizen des Winters von 1742 G. D.»

На русском «Путевые заметки зимы 1742 года» со своим подлинным титулом и перевод «названия» я в Риге добавлю. А пока я G. D. — граф Дюнкер. И в дневнике придется шифроваться, но свои сокращения я за 90-лет выучил. Восстановлю потом коли понадобится, да и думаю перейти дня с шестого при записи на смесь известных мне языков и наречий. Если кто дальше третьей странице полезет — переводить замучается.

Морем было бы можно так не шифроваться, да может и быстрее, но нечего было и думать о таком вояже — с лета идет война между Швецией и Россией. Война, в том числе, и на море. Ну и погода — «чаще шторм». Впрочем, и на суше был отнюдь не райский сад. Война за австрийское наследство шла полным ходом. Армии сторон двигались туда-сюда, устраивали баталии, перемирия рушились, полководцы не ждали тепла, покидая «зимние квартиры». Январь на улице. Не май месяц. Пусть здесь и не Россия, но зимой тоже холодно. И сыро.

Война за австрийское наследство шла уже второй год. И продлится ещё семь, если мне не изменяет память. Европу и её колонии трясли события и политические потрясения. Франция, Пруссия и Испания против Австрии, Англии и Голландии. Два года назад на трон Пруссии взошёл Фридрих, который ещё не Великий и начал больно кусать соседей. На опустевший трон Австрии взошла Мария Терезия, но указанные выше Франция, Пруссия и Испания имели на сей счёт особое мнение, которое требовали внести в протокол Истории. А была ещё Османская империя, которая тоже поглядывала на земли Австрии. И Российская, готовая поддержать Австрию против Пруссии. Но, Россия, стараниями Франции, была занята Швецией…

Швеция, подстрекаемая и подталкиваемая из Европы, объявила в прошлом июле войну России. Повод нашли. Вроде наши отказались поставлять Стокгольму хлеб. Да и Выборг вернуть шведы хотели. Царствовал в Санкт-Петербурге младенец Иоанн III Отодвинув его родителей, царедворцы делили власть. В общем, шведы сочли момент удобным. По осени они ради «защиты прав на корону, интересов Елизаветы Петровны и меня любимого, как Наследника Престола» дали тётушке моей денег. Французских. Хотели помочь и пушками. Но младшая дочь Петра Великого обошлась без шведских штыков и устроила в Санкт-Петербурге государственный переворот при помощи гвардии (как без неё) и в благодарность Стокгольму пошла на перемирие. Где сейчас мой венценосный троюродный племянник Иван Антонович, с родителями, мне неизвестно. В любом случае, по сравнению с его судьбой, моя ещё ничего! Помеха он и тётке и мне, но вмешиваться в это дело надо ли? Царица сама разберется.

В общем, в интересные времена я ныне живу.

Сижу в отцовском кресле. Подушку всё же не только для тепла подложил, но и для роста. Конечно, прохладно, хоть специально для меня комнату протопили. В дороге писать не удобно. Зима, конечно, дороги ровнее, но расплескать чернильницу — как нечего делать. Да и холодно. Чернила расслаиваются. Я, когда в прошлую зиму в университет катался, проверил. Буду в дороге думать, а писать на остановках. Они как зимние ночи длинные. Надеюсь на свечах не разоримся. Пишу первые заметки по-немецки. Вспоминаю прошедший день.

'1 января 1742 года. Выехали с задержкой. Чуть проследовали на север проводить старшего Корфа и повернули к Университету, огибая просыпающийся Киль. Едва успел заехать в Бордесхольм попрощаться с могилой отца. Когда ещё выдастся. В прошлый раз не получилось. Университет начал оживать после новогодней попойки, и мы быстро уехали. Брюммер опять ворчал. Мол попусту время тратим. Сам же вчера нажрался скотина. Пришлось фон Корфам его на пару грузить в карету. А вот к Бордесхольму отошел. Отто рад, конечно, что ему не руководить в ближайшие дни праздниками, но солдафон из гофмаршала Брюммера так и прёт. Я и не надеюсь, что дорога это вытрясет.

Из-за утренней задержки переночевать хотели в Бад-Зегеберге в местной гостинице на Рыночной площади. Дать отдохнуть нашим лошадям. Сколько таких ночёвок ещё предстоит. Но город датский и майор фон Корф настоял продолжить путь. Фон Берхгольц и Крамер не возражали хоть и промёрзли. Брюммер же удачно заснул перед Бан-Зегебергом. Слуг и не спрашивали. Местные может и обращали внимание на две кареты из Киля простучавших по Рыночной площади. Но для них это не в диковинку. Бад-Зегеберг город небольшой, но курортный и достаточно ухоженный. Жители, конечно, им гордятся. А так… Рынок, магистрат, кирха, гостиница и пару постоялых дворов для путешественников попроще. Всё, пожалуй.

Въехали по темноте, но кильские лошади и возницы хорошо знают дорогу в готторпский Рольфсхаген. Господские спальни здесь давно не топили, так что пришлось побегать подданным. Зато все постельные клопы помёрзли, а то они уже мне здесь порядком надоели.

В Бордесхольме передал пастору Хосманну несколько писем. Завтра депешами уйдут в Лондон, Милан и Буксвиллер. Ничего личного. Только научная переписка. Почти.

С утра переложимся в возки. Помоюсь с утра нормально, пока мои попутчики отоспятся. Для местных я просто решил отдохнуть без взрослых. Так что вроде у меня и не побег вовсе. Выдвинемся опять, наверно, к полудню. Но на возках быстрее. По белому снегу, мимо белого замка Аренсбурга на горизонте… Очень рассчитываю, что за светло доберёмся до ганноверского Лауэнбург, Лоонборга на гольштинском. Впрочем, там мы уже окончательно покинем мои родные земли, и я начну забывать это наречие'.

* * *

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО-ЕПИСКОПСТВО ЛЮБЕК. ЭЙТИНСКИЙ ЗАМОК. 4 января 1742 года.

Адольф Фридрих любил свою резиденцию на Эйтинском озере. В отличии от Кильского здешний замок отделялся от города парком и рвом, что давало ощущение уединённости. Любекский городок Эйтин, или по-местному Ойтин, не нёс на себе шумной суеты портового Киля. Да и был Адольф здесь полновластным хозяином, а не Регентом при малолетнем двоюродном племяннике как в Готторпе. Отдав, в ночь на первого января должное празднованию в Киле, Адольф Фридрих, проснувшись после полудня и перекусив, не мешкая, укатил в Любек. Всё же он ещё властвовал здесь как суверенный князь-епископ. Тем более что русский посол фон Корф со своим братом с самого утра отбыли в Данию. А любекцы тоже хотели увидеть своего правителя на фейерверках.

Так что весть о том, что куда-то делся опекаемый им юный герцог Голштейн-Готторпский Карл Петер Ульрих, заботливый дядюшка узнал только вчера. К вечеру ему сначала привезли разные сплетни. Одни видели двоюродного племянника Адольфа уезжающим утром с русским послом. Другие говорили, что он был днем на могиле отца в Бордесхольме. А кто-то видел его непутевого племянника с русскими на следующий день в Рольфсхагене. Общее было одно, везде Карл Петер был с русскими. Теми русскими, которые когда-то чуть не погубили их Гольштейн, и уехав к которым старший брат кильского князя-епископа Карл Август умер накануне своей свадьбы с цесаревной Елизаветой Петровной. Впрочем, уже императрицей. И Адольф Фридрих более чем догадывался куда делся его подопечный, которого прежняя русская императрица Анна Иоанновна называла «чёртушкой».

Собственно, что русские приехали забрать своего наследника, Адольф Фредерик Эйтинскией понял уже в момент появления посла России в Дании барона Иоганна Альбрехта фон Корфа с родственником майором женатым на кузине Елизаветы Петровны… Гольштинского регента такой расклад устраивал — ему самому русская корона не светила. А вот шведская… Если бы малолетний герцог умер или иначе как-то освободил путь, то Адольф Фредерик стал бы первым кандидатом на трон Швеции. Но именно в силу этого он не мог помогать Карлу Петеру Ульриху в побеге. Шведы, обидевшись могли предложить корону и Фридриху Августу — младшему брату князя-епископа. Да и милая сердцу прусского короля сестра Иоганна могла обидеться. Она уже примеряла свою дочь в королевы шведские или российские императрицы. Сестрица даже прикатила после смерти отца Карла Петера сюда с перспективным женихом дочку познакомить. Дети мило пообщались и даже переписывались потом немного. Впрочем, последний год племянник вёл обширную переписку, в том числе с разными дамами и незамужними принцессами.

В общем, Адольф Фредерик соблюдал приличия. В готторпские владения поехали гонцы, вдруг герцог просто решил объехать их с инспекций? Но секретарю уже приказано подготовить письма по родственникам, уведомив тех, что Карл Петер Ульрих путешествует без его Опекуна и Регента разрешения. И если сей негодник у них появится, то его следует препроводить в Киль, ну или прислать ответ что видели его до получения этого известия. Если до воскресения новые известия не придут, то письма будут подписаны и уйдут имперской почтой. Она не самая быстрая, зато надёжная. Племянник хоть и баламут, но правящий герцог и родственник. В таком деле нельзя паниковать и выносить сор из избы. Надо делать всё основательно, по-родственному.

* * *

Читайте также серию «Миры Нового Михаила» — роман о попаданце в тело брата Царя Николая Второго — Михаила — https://author.today/work/1

Глава 3

Сквозь плачи вьюг

* * *

БРАНДЕНБУРГ. ВИТТЕНБЕРГЕ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 4 января 1742 года.

У вас нет в кармане пакетика чая? Обыкновенного чая. Полцарства за пакетик чая. Нету у меня ни чая, ни царства, чтобы половину его отдать за пакетик. Медики в моё время утверждали, что чай и кофе — это подвид всякой наркоты. Вызывает привыкание и всё такое. Не знаю. Возможно. Я специалист в иной области. Но, то, что чай тут стоит дороже чем наркота в моё время — это точно. Не зря чайные клиперы стремительно бороздят океаны и каждый такой корабль стоит целого состояния.

Мы на ночлеге. Если сие можно назвать полноценным ночлегом.

Нам пришлось ехать по всяким дебрям. По моим прикидкам, и фон Корф вполне согласен со мной в этом вопросе, в дядюшка уже должен был окончательно протрезветь и обнаружить пропажу любимого племянника. И вряд ли его обманули распущенные мной слухи о цели поездки. Меня уже ищут с собаками. Нам приходится соблюдать определённую осторожность при выборе маршрута.

Так что постоялый двор, сосиски, пиво (воду тут лучше не пить вообще) и радушные на приём клопы. Всё, как всегда. Впрочем, я наговариваю на этот прекрасный постоялый двор — сосиски были почти приличными, пиво не напоминало ослиную мочу, а клопы… Насколько я читал с клопами борются и Версале, и в Зимнем дворце в Петербурге. Безуспешно, кстати. Те ещё твари. Как от них избавиться? Выморозить помещение до такой степени, чтобы штукатурка отваливалось от холода. Но это мало что дает. Не пройдёт и пары-тройки недель, и клопы набегут снова.

Ядов против клопов в этом времени не знали, а от тех что знали, человеку нужно было держаться подальше. Да о чём я вообще? Если верить тому, что я читал, крысы бегали прямо по Тронным залам королевских и царских дворцов, расходясь по своим щелям только во время громких людных мероприятий. Не знаю. Приеду — проверю.

Также читал, что наличие в доме тараканов считалось признаком достатка. Если тараканам есть что жрать, то и люди не голодают. А если тараканы падают с потолка в суп гостю — то это вообще к деньгам. А вот если в доме чисто и тараканов нет, то это повод соседям задуматься, а всё ли хорошо с деньгами у их, внешне приличного, соседа. Ну, судя по шуршанию тараканов в моей комнате, с деньгами у владельцев сего заведения был полный порядок. Бегают даже по моей постели, конкурируя с клопами за теплое место под светом свечи.

Да, у меня тут почти королевские апартаменты. Настоящая отдельная комната с проходящей с кухни печной трубой и даже собственная свеча. Барон Корф спит в общей комнате на всю нашу делегацию. И свечей у них нет, только масляные лампы. Свечи очень дорогое удовольствие, поэтому у меня свеча только одна и ждёт своей очереди масляная коптилка. Её зажигать нет никакого желания. Я тут задохнусь, комната маленькая, и так жарко, вентиляции нет, а окно не открывается. Да и январь на улице.

Почитать не получится. Глаза сломаешь. Они мне нужны, а офтальмологов здесь нет. (Непорядок!) Так что пытаюсь писать свой Дневник. Хоть какое-то дело, кроме чесания всего тела от укусов клопов и статистического учёта численности тараканов.

«4 января 1742 года. Бранденбург. Виттенберге. Постоялый двор. Жизнь прекрасна и удивительна! Каждый день узнаю что-то новое! Виттенберге пказался меньше Ляхова, где мы с тамошними же клопами ночевали прошлой ночью, но побольше ганноверского ещё Гартова где мы обедали в полдень ещё на левом берегу Эльбы. Городок разбросан, но это не захолустная деревня. Здесь есть и старинные каменные ворота — Штайнтор, и ратуша и кирха. Этим с нами уже гордо поделился разговорчивый хозяин этих 'Трёх пескарей». В моё время (зачеркнуто трижды). Когда-то здесь будут и завод швейных машины, скажем «Зингер», и паровозное депо… Сейчас (да и потом) это граница Бранденбурга. Но даже местные делятся что звалось место когда-то Bjola Gora. Впрочем, с самого Луэнбурга (Полабенбора в девичестве) мы ехали по Венедланду — старым славянским землям. Тихую славянскую речь я даже в Ляхове слышал. В Бранденбурге же в ожидающих нас Нитцве, Ринове, Потсдаме, Берлине, Мальхове… кроме названий ничего славянского уже нет. Не ценят пока здесь догерманской истории. Может надо будет помочь? Хотя бы язык их записать, пока они все «венеды» не забыли.

Я жутко чешусь. Клопы. Приходится шнапсом прижигать места укусов. То ещё счастье. Впрочем, так дальше пойдёт, и я всерьез задумаюсь насчёт рекомендации местных о том, что лучшее средство от клопов — намазаться крысиным дерьмом. Бред, конечно. Впрочем, медицина сейчас и здесь ничем не лучше народных «рецептов». Надеюсь, у тётушки найдётся постельный шёлк. Да и бельё из него против этих тварей не помешало.

Местные прижимисто-радушные. Уважаемому графу даже личную свечу выдали. Одну. У них тут странные представления о статусе. Корфу свечи купить не удалось. Рылом не вышел. Подумаешь — барон. Ездят тут всякие… А вдруг завтра КОРОЛЬ пожалует, а свечей и нет?

Признаться, я посмеялся. Моя «королевская комната» вмещала узкую койку, таз для умывания, ведро с водой сомнительного качества, кувшин на подоконнике с местным вариантом пива и ночную вазу для естественных отходов под койкой. Даже столика не предусматривалось. Да он и не поместился бы в этом клоповнике. Тут уместились только я, узкая кровать, труба и клопы с тараканами.

Порывался написать письмо Лине. Ей, как естествоиспытательнице, полезно будет узнать мои озарения о влиянии шелка на клопов и опасности тараканов. Но после прошлого письма о таком писать пока не стоит. Не буду портить ей, надеюсь, романтическое послевкусие.Можно, конечно, Карлу Линнею написать, но сейчас не хочется писать в Швецию. Да и жуткие каракули в темноте и без столика выходят. Стыдно отправлять. Завтра напишу ещё, даст Бог свет. Вот никак не отвыкну от желания постоянно общаться. Хорошо, что я имею опыт ожидания и понимаю, что письма бывает и месяцами ходят. А не «клик-клик»… Держу себя до финиша, чтобы ничего не отправлять. Пока сочиняю в уме что-то хорошее.

Лину никогда не видел лично. Только маленький портрет. Но, в нынешние времена это уже очень много. Плюс информация, которую я собирал. Не только о ней. В конце концов, что я теряю, кроме гвардейского шарфа на шее?

А она славная. Мы обмениваемся письмами. Я не только из нужды пишу ей. Нравится с ней. Очень разносторонняя очаровательная барышня. Умна не по годам. Хороший слог. Образно пишет. Ярко. Может стране повезёт. И мне заодно.

Фике, кстати, я видел вживую. Она мне троюродной сестрой приходится. У дяди в его замке видел. На сороковинах батюшки. Мне тогда было одиннадцать, а ей десять. Все умилялись нам. «Будущая императрица» (не дай Бог) всячески старалась мне понравиться. Она мила, и чувствуется, что Бог пошутил над ней одев в юбку. Но то ли я был в шоке, то ли говорить с ней было не о чем. Не задалась беседа у нас. Беспокойный ребёнок. Пара писем за год не изменили моего мнения. Ко всему прочему я тогда подслушал как её маман говорила доченьке: «Присмотрись лучше к герцогу. Он — наследник шведской короны. В крайнем случае, он наследник Московии. Страна дикая, но большая». Может и срослось бы у нас что-то, если бы не наставление это. Да и душно как-то шее моей.

Свеча догорает. Пора заканчивать моё эпическое повествование. Не буду портить воздух ещё и удушающим дымом сгоревшего масла. Всё только начинается. Спокойной ночи, Мир. Жизнь — я люблю тебя'.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. БРАНДЕНБУРГ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 6 января 1742 года.

Мы въезжали в Потсдам, когда только-только село за горизонт солнце. Бесполезно я торопил моих попутчиков на обеде в Ретцове. На мои уговоры поспешить никто не повёлся. Все уже изрядно устали от тесных и холодных возков и дорожили каждой минутой относительного тепла и уюта. Да и начавшееся ещё первого числа «поправление здоровья» после праздника требовало поддержания высокого градуса в крови. Только я, да слуги мои, не налегали в проезжих корчмах на пиво. Но и нам пришлось пить хоть немного этого пойла, ибо «кохвию», и, тем более, чаю, нигде в пути нам как-то не подавали, а здешнюю воду пили только нищие и самоубийцы. А я ещё пожить хочу, раз уж сюда сослали.

Смотрю по сторонам.

Потсдам. Город моего детства.

Многое не так. Немецкие города мало меняются, разве что очередная война разрушит город до основания. Но, пример того же Дрездена и других показывает, что немцы упорно восстанавливают всё то же самое. Ну, плюс-минус. Потсдам просто ещё не построили. Пока не зажглись звёзды, успел отметить, что никаких памятных мне дворцов или русских изб в Александровке моего времени, нет и в помине. Фридрих Великий ещё не создал свой город.

Давно я здесь не был. Если, конечно, слово «давно» можно употребить относительно далёкого будущего.

Родился я в Свердловске, за год до Войны, но в шесть лет мы с мамой уехали сюда, в Потсдам, где отец служил в гарнизоне Крампниц в комендатуре. У отца была «бронь» и на войну не мобилизовали. Мобилизовался он сам. Добровольцем. Еле пробил свою «бронь», чтоб отпустили его на фронт. В 1943-м он-таки добился своего. Вернувшись из очередной экспедиции, батя с мамой, фельдшерившей вместе со своими однокурсниками в эвакогоспиталях, сделали мне за неделю брата. И ушел батя на фронт вместе с 10-й гвардейским Уральским добровольческим танковый корпусом. С ним прошел всю войну, с ним и остался в Крампнице, приехав только в 45-м в месячный отпуск. В сорок шестом и семью перевёз к месту службы. Уже в Германии я в школу пошел. Даже успел выездке и скрипке поучиться здесь. Немецкий я освоил легко. Мама была из уральских немцев и шведов, да по отцу и бабушка моя восходила к славному роду Балк. Так что мы с Петей те ещё русские…

В меркнущем закате тянулись типично немецкие улочки с каркасными домами — фахверками. Каменными были даже не все нижние этажи. Только в «голландском квартале» вдоль дороги стояли уже красные кирпичные двухэтажки с мансардами. Сегодня новолуние и я ничего, собственно, не успел рассмотреть, а другого уличного освещения, кроме лунного света тут не предусмотрено. Так что к постоялому двору мы подъехали уже ориентируясь по факелам перед воротами, да звукам людского гомона в таверне внутри и ржанию лошадей в конюшне.

* * *

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО ГАНАУ-ЛИХТЕНБУРГ. АМТ БУКСВИЛЛЕР. 5 января 1742 года.

— О, Лиззи, вот ты где! А я думаю кто это здесь музицирует.

— Доброго дня, Герти, — принцесса Гессен-Дармштадтская оторвалась от клавикорда, — Я вас разбудила?

Невестка была на два года старше Луизы, но они прекрасно сошлись. Даже звали друг друга по второму имени. Всё же первое у них было общее и теперь в княжеском доме надо было различать двух Каролин.

— Нет, что ты. Георг с утра уже умчался «по княжеским делам», а я, проснувшись скучала за книгой.

— Вольтера?

— Не с утра. Я всё «Графа де Варвика» мадам д’Онуа никак с разъездами не дочитаю.

В новогодние праздники брату с невесткой выпало съездить и к отцу в Дармштадт и к тестю в Пфальц. Брат всё рвется повоевать за Пруссию, но родители в связи с отсутствием наследника его придерживают.

— Так что же ты играла?

— «В полях», герцог Готторпский прислал свои ноты мне под Новый год.

— Разносторонний юноша.

Принцесса Гессен-Дармштадская (Лина).

Принцесса Гессен-Дармштадтская печально кивнула. Они находились в переписке с юным Карлом Петером Ульрихом уже второй год. Она, как и младшая сестра Августа, ответила на его поздравление с Рождеством. Потом было ещё письмо на день рождения. У сестры переписка на официальной и остановилась. А вот с Каролиной Елизаветой у герцога Готторпского письма шли уже чуть ли не каждую неделю одно за одним. Нет, ничего амурного. Даже намёков. Просто герцог учился в Кильском университете на медика и им с принцессой нашлось что обсудить. Начали вроде с ботаники, а потом принц оказался весьма сведущ в химии, в математике, в философии… Даже вот на прошедшее Рождество прислал ей собственноручно составленный самоучитель по русскому. Чудной. Но зимняя роза между листами того самоучителя была приятна. И та что пришла сегодня тоже.

— Да, — ответила Лиззи после минутной паузы, — он сегодня вот и стихи прислал…

— Стихи? Можно почитать?

Принцесса протянула листок невестке.

— Читай.

Генриетта побежала глазами по листу:

' Mein Herz. Lini.

In den Feldern, wo die Bö geheul

inmitten Schnee, dass Blut kühlen

für dich bin ich mein letzter Mantel

bereit zu geben, bereit zu geben;…'

Каролина Генриетта Пфальц-Цвейбрюккенская как будто окунулась в эти строки. «MeinHerz Lini». — «Моему Сердцу Лине», как жалко, что это не ей! Она перечитала снова:

'В полях, где шквал ревет,

Среди снегов, студящих кровь

Тебе я свой последний плащ

Отдать готов, отдать готов…

Und wenn die Trübsal voraus ist

sowohl harte Arbeit als auch harte Arbeit,

du wirst es auf finden meiner Brust

zu sich selbst Asyl, zu sich selbst Schutzhütte.'

Глаза немного запнулись на последней строчке:

«…свою защиту, свой приют…»

У стихотворения был свой ритм, и она его где-то слышала. Только что!

— Лизи! Наиграй-ка то, что ты только что играла.

Исполняя просьбу принцессы Пфальц-Цвейбрюккенской, её золовка пробежалась по клавишам клавикорда.

— Это песня!

— Я тоже так подумала, но там есть перепад ритма.

— Не о том думаешь, Лиззи, не о том!

Вот же заучка! Ей прислали признание в любви, а она слоги считает!

— Давай играй, а я спою. Даже лютню возьму на два инструмента лучше звучать будет.

Слова легко легли в память. И они быстр спели в унисон:

'Wenn du mit mir in einem tauben Land bist,

wo gibt keine Sonne, wo völlig Nacht,

ich wäre glücklich wie im Paradies,

mit dir, mein Licht, mit dir, mein Licht;'

Каролина Дармштадтская с каждым повтором всё более краснела, пытаясь представить описанное в строчках:

'Была б ты со мной в краю,

Где только ночь, где солнца нет,

Я был бы счастлив как в Раю

С тобой мой свет, с тобой мой свет.'

Каролине Луиза почему-то захотелось плакать. И что в этих словах такого?

— Знаешь, подруга. Это лучшее признание в любви на немецком которое я читала.

— Признание в любви, Герти? — принцесса Гессен-Дармштадтская всё-таки тихо заплакала.

— Ну, ну, девочка! Зачем же ты ревёшь? — Каролина обняла голову золовке, а та уткнулась ей в корсет.

— Маленький он. Я на шесть лет старше! Понимаешь? Старше!

Принцесса Пфальц-Цвейбрюккенская улыбнулась, похоже чувство герцога не безответно.

— Ну и что? Я вот тоже твоего брата старше.

Всхлип.

— Ты всего на год.

— Там много кто и на больше. Вспомни тётушек своих. Или королев. Счастье годы не считает.

Каролина Луиза откровенно заревела. Невестке надо было срочно выручать мужнину сестру.

— Ну, плачь, плачь. А что он тебе ещё прислал?

— Там… Ну… Розы в гербарий… Самоучитель…

Вот же одержимые. Впрочем, может так и нашел этот Карл Петер Ульрих к девичьему сердцу дорожку?

— Стоп, Лиззи. Какой самоучитель.

— Русского.

— Русского? А что у нас там в последнем куплете?

Лиззи продекламировала:

— Gott würde zu mir sagen: Dein Erbteil

— der König der Erde, der Ganzen Erde…

— Погоди, Лиззи, погоди. Ему, стало быть, назначат «лён Царя земли, ВСЕЯ ЗЕМЛИ»

— Так написано, Герти.

— А чьим он наследником приходится?

— Шведским. Ну и…русским, ещё.

Генриетта продекламировала: 'ich würde den Thron mit dir teilen.

meine Liebe, meine Liebe, Лиззи, Dein Peter'.

— «Я б разделил с тобою трон, Моя любовь, моей любви. Твой Петер», ПЕТЕР! — повторив за невесткой слова Луиза снова заплакала.

— Герти, и что мне делать?

— Радуйся подруга, радуйся. И учи русский. Отправь ему перевод его признания: он поймёт.

Каролина Луиза принцесса Гессен-Дармштадтская покачала головой, не отрываясь от корсета невестки и не переставая плакать. Она не верила ещё, но очень желала, чтобы так и было и чтоб слёзы её текли от радости.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. БРАНДЕНБУРГ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 6 января 1742 года.

На этот раз для нас нашелся Постоялый двор и получше. По здешним меркам можно сказать четырёхзвёздочный отель. Впрочем, нам его рекомендовали и даже «забронировали». Им регулярно пользуется русская миссия и посол фон Бракель заранее снял для нас шесть комнат. Так что только Румберт с Бастианом делили одну спальню. И свечи тут не экономят как в Виттенберге. Впрочем, мы здесь планируем передохнуть денька два, отоспаться помыться, снестись с посольством. Бумаги подорожные справить и деньгами пополниться.

А то, запаршивели мы в дороге совсем. Что те бомжи моего времени. Свечи — роскошь, ванная с горячей водой — роскошь, да и чистая питьевая вода — вообще роскошь. Беда времени — реки в районе крупных городов закономерно превращаются в сточные клоаки. В рассадники антисанитарии и эпидемий.

Моё седалище за эти дни наверно стало плоским. Лавки зимних возков — прямая дорога к геморрою и простатиту. Это я вам как потомственный врач говорю! Здешнею медицинский курс университета я — технарь, осилил не по Википедии.

В целом — разместились как-то. Чувствуется, что столица Пруссии уже рядом. Потсдам, пусть ещё не тот, но уже не такая дыра, как Виттенберг. Вполне себе ничего. Цивилизация.

Надо, кстати у хозяина шахматы спросить. Должны быть. Вроде заведение приличное. Ладно, приступим к записям. Последний раз сегодня пишу без кода.

«6 января 1742 года. Мы в Потсдаме. Приехали без приключений. Рассчитываем отдохнуть два дня и посмотреть на местные и берлинские развлечения. Старшие навестят старых знакомых, я же просто хочу расслабится и погулять, а то до лета мне придется внимать чужой мудрости и корпеть над бумагами. В голове много прожектов и надежд. Хочется поделиться с Линой. Но пока это пустое, надо добраться до пункта назначения. Нет смысла писать, когда адресат обратного адреса не знает. Так что, приведу пока в порядок пришедшее в голову улучшение машин Виберста и Папена. А то пока похожи они скорее на скороварку…»

Паровая машина Папена

Как же мне надоело это иносказание, но надо рядом с Берлином наиболее велика вероятность нарваться на неприятности. Дядюшка уже в любом случае меня ищет, а здесь немало тех, кто мог видеть меня в Киле год или два назад. Будь я постарше, усы бы отрастил или приклеил. А так и бородой никого не обманешь.

Надеюсь, Николай Андреевич с Бергхолцем завтра быстро обернутся у русского посла. А то Отто фон Брюммер без них вовсе не сдержан. Два года назад чуть «не убил» его, когда он хотел поставить меня на горох. Вовремя понял, что в этом теле мне не хватит роста и массы что бы свалить «борова Отто». Да и не тренировался я в этой жизни, да и лет до того сорок в той. Пришлось уворачиваться и бежать к дядюшке. Еле тогда уговорил ограничится армейскими экзерцициями. Два часа под ружьем простоял на плацу. Потом пришлось быть хитрее: расспрашивать фон Брюммера про «любимого дедушку Карла ХII» у которого Отто служил по молодости флигель-адъютантом. Нельзя сказать, что его рассказы были бесполезны… В общем выкрутился. Последний год Брюммер меня, кроме шведского с командным и рубки на эспадронах, ничему и не учил. Рубака он отменный. А вот учитель никакой. Терпения нет, он сразу норовит поразить противника. Спасибо Бастиану, который помимо скрипочки, мне и на шпагу руку поставил. Но, пока, не дай мне Бог попасть под клинок Отто фон Брюммеру.

Да и не моё это — петушиться на всяких дуэлях. Дел и так полно.

* * *

Глава 4

Понедельник. Тяжелый день

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 7 января 1742 года.

— Canalia! Jour merde!

Больше ничего в тираде француза я не разобрал. Её заглушил пьяный смех Брюммера.

— Играем, шевалье?

Тот чертыхнулся, но из-за стола не встал. Играли в кости. Что за француз, я не знал и не интересовался. Как и он нами. Каждый ехал по своим делам, пил вино, шнапс или пиво, кушал местных курочек, и не только кушал, если вы понимаете о чём я. Это ж постоялый двор, тут кто угодно и куда угодно. Поесть, отдохнуть с дороги и перед дорогой. Если повезёт, то можно где-то комнату снять, но скорее койку в общих комнатах. Это если повезёт. А так, особенно к ночи, было немало тех, кто спал прямо в зале таверны, кто на лавке, кто, пьяно опустив голову на стол, а кто, завернувшись в какое-то своё одеяло, прямо на полу. Некоторые договаривались о месте на конюшне рядом с лошадьми, но это не очень приветствовалось, лошади — люди нервные, им тоже отдых нужен. А пьяные соседи, шатающиеся по конюшне, могли быть укушены или даже получить копытом. Ладно, мы-то устроились нормально.

Чая с кофе здесь, понятно, нет. И соки не водятся. Отхлёбываю пиво. Моча, конечно, но где тут возьмешь лучше? Где хвалёное немецкое пиво? Эх…

Но, жизнь течёт своим чередом.

Сидим. Поздний вечер.

Встали поздно. Пока Корф с Берхгольцем колесили по Берлину, я предавался воспоминаниям и приводил записки в порядок. Крамер с Румбергом и Бастианом готовились к завтрашнему отъезду. С Бастионом мы даже партийку в шахматы успели сыграть.

Николай Андреевич с Фридрихом Вильгельмовичем отбыли в Берлин к русскому послу фон Бракелю за требуемыми в дороге бумагами, и ещё более требуемыми деньгами. Дорога прожорлива. Текли деньги нещадно из кармана главы нашей экспедиции барона фон Корфа, но таяли и гольштинские деньги «хранимые» фон Брюммером. Вчера вырвал у этого жмота Отто целый мариенгрош и два пфеннига на вечер и мелкие расходы, дабы я не попал в скандал или конфуз. Личных денег из Киля у меня было крайне мало. Мне вообще мало давали денег в Киле. Подозреваю, что и любимая тётушка в Санкт-Петербурге тоже не будет щедрой. Нет, какие-то казённые деньги мне полагаться, наверняка, будут. Балы там какие официальные, по протоколу положенные, или экипаж на выезд. Ведь я тоже лицо Государыни в России и вовне. Но, деньги под строжайшим контролем ЕЁ или ЕЁ генерал-инспектора. И не дай Бог я придумаю потратить на всякое, с её точки зрения, непотребство, финансирование мне тут же обрежут и поставят в угол на горох голыми коленями. Шутка. Почти.

Где-то я читал в своём будущем, что уже жена Петруши Екатерина (Фике) даже запрашивала деньги для «игрушек» мужа из Лондона и Парижа. Или Берлина? Не помню. И не суть. Может в их разладе и не она виновата.В общем, денег нет и мне их будут давать точно так, как Брюммер — по жмене медяков на вечер. Корф вот мне и вовсе денег на руки не даёт, оплачивая необходимое сам.

Корф. Да, Корф. Барон и фон. Тридцать два года на благородном аристократическом лице. Личный слуга Её Величества. Умный. Хитрый. Коварный. Настоящий рубаха-парень. Прекрасный артист и лицедей. У него сто личин и никогда не знаешь, что у него на уме. Очень опасный человек. И очень располагающий к себе. Ему поручена моя охрана и доставка в Санкт-Петербург. И, уж, не знаю, меня ли он охраняет от окружающих, или охраняет, чтобы я не сбежал. Вернее всего — то и другое. Ему ОНА повелела доставить меня пред ЕЁ ясны очи. Причём не тушкой или чучелом. Если что со мной в дороге случится, то я Николаю Андреевичу не завидую. Другого наследника у Елисаветы Петровны нет. Дети, как ходят слухи, у неё водятся, но она же «девка», кто же их при живом Иване Третьем их признает? Без меня власть тётушки быстро кончится. Потому премьер-майор фон Корф убьет половину Польши и всех вокруг меня, сам погибнет, но меня в Санкт-Петербург доставит. Приказ есть приказ.

Умеет Елизавета находить и приближать хороших людей. И мне такие тоже нужны. Но, получить их мне будет очень непросто. Императрица мне не даст создать вокруг себя ядро возможного заговора против неё. Придётся исхитряться как-то. Осторожно.

А в целом день прошёл в сборах и спокойном ожидании. Возможно, лучший день за всё наше путешествие.

От грустных и благостных мыслей меня отвлёк очередной гневный крик француза. Шевалье решительно не везло в игре. Он там-что кричал, что Брюммер ведет нечестную игру и всё такое. Тот посмеивался, сгребая денежки со стола. Дело хорошее, нам пригодятся.

В общем, они что-то там повздорили, обменялись оскорблениями, и, пьяно пошатываясь выбрались из-за стола. Пошли во двор. Подозреваю что не проветриться.

Всем вокруг было всё равно. И мне тоже было всё равно. Эка невидаль. Здесь часто такое. При мне уже и Берхгольц «за честь» фехтовал, и Корф, и Брюммер. Я в дуэли не лез — не моего уровня фехтования забавы, да и мелкий ещё. А взрослые дяди пусть сами разбираются.

За Брюммера я не волновался. Фехтует он хорошо даже пьяный. Ну, а если и убьют, то туда ему и дорога — я его никогда не любил. Оставим здесь, пусть похоронят на местном кладбище, да и поедем себе дальше.

Пью пиво. Со двора слышен звон шпаг, взаимные оскорбления, улюлюканье и советы из собравшейся пьяной толпы. Я смотреть не пошёл. Мне и тут хорошо.

Послышались крики, хохот, там явно что-то происходило.

Забежал Бастиан:

— Граф, там Брюммер весь в крови!!!

Спокойно отпиваю пиво из кружки и вяло интересуюсь:

— Весь-весь?

— Хлещет!

Вот не было мне забот. Не было печали — черти накачали.

— Принеси быстро мой медицинский мешочек. И шнапс!

Бастиан убежал, а я отправился на место событий. Ну, что, у Брюммера неприятная сквозная рана левого плеча, крови много, но смертельного ничего. Шевалье проколол трицепс, сантиметров на десять правее и попал бы в сердце. Повезло. Даже крупные сосуды не задеты. Залатаю. Будет знать, как бухой лезть в поединок.

Оглядываюсь в поисках Бастиана. В поле зрения попадает шатающийся француз, которой держится за бок, опираясь на шпагу в ножнах. Я его не осматривал, но визуально крови не вижу. Жив, ну и черт с ним. Мне он не родственник. Идет себе в таверну и идет. Зеваки ржут. Разбираю что пересказывают как французу «отвесила пощёчину» лошадь. Да, такой подвиг случается здесь увидеть реже лужи крови.

Тут я получил искомое медицинское и мне стало вообще не до шевалье.

Промываю рану шнапсом. Лучше бы спиртом или перекисью водорода, но где ж взять. Можно и прижечь, но трицепс проткнут, а не рассечён и нет у меня нужного инструмента. Брюммер морщится и шипит:

— Карл… Шнапсу…

Киваю. Хорошо хоть герцогом не назвал.

Анестезия понадобится. Антибиотиков и местного наркоза у меня нет всё равно. Тот булькает флягой, а я начинаю накладывать швы. Стерильность, конечно, аллес, но я хотя бы знаю, что делаю, в отличие от медикусов (прости Господи) этого времени. Без курсов полевой медицины меня бы никто не выпустил ни в одну экспедицию, да и жена была ветеринаром. А Кузьмич вообще прозектором в институтском морге, часто меня приглашал вместе выпить водочки, а заодно «повышал мою квалификацию в полевой медицине» путем импровизированного анатомического театра. Да и в Киле в университете резать трупы и шить раны приходилось, как без этого. Так что, где, как и каким образом, я себе вполне представляю, и крови не боюсь. Может всё же прижечь? А умрет — мне только радость.

В общем, закончил я латать Брюммера и двое слуг утащили потерпевшего на его койку.

Пока мыл руки шнапсом, Бастиан, посмеиваясь, рассказывал:

— Сошлись они. Француз слишком пьян и горяч. Брюммер лениво отбивается. Ну, звяк-звяк, публика радуется. Зрелище какое-никакое. Хотя такое тут почти каждый Божий день, но всё не сидеть, глядя в кружку. Брюммер заводит его: «Бейтесь, Серж!». Тот ругается. Но собрался как-то и бросился на нашего. Отто даже на правое колено от неожиданности упал. Тут руку то француз ему и проткнул. Брюммер опытен и ушел в падение с поворотом, пытаясь под рёбра Сержа достать. Но не успевает. Шевалье летит вслед за своей шпагой. Крутится, спотыкается спьяну и падает прямо на задницу чьей-то лошади. И под общий хохот целует её прямо под хвост. А кобыла, как водится, возьми и лягни. Французишка на ноге то почти весь лежал, так что вроде просто откинула и не зашибла. Только отлетел он прямо в припорошенную кучу навоза. Ударился о мерзлые «конские орехи» болезный. Тут такое началось!..

Повезло французу если так, а то могла и пяткой приложить, и копытом рёбра сломать или наследства лишить. Но сам бы о тогда не встал. А ещё орал что «jour merde», вот и получил «день дерьмовый». Все же, войдя в таверну, я спросил у замеченного мной на улице подавальщика:

— Любезный, а где шевалье?

Местный официант, сообщил, сдерживая улыбку, что поцелованный лошадью француз отправился к себе в комнату и потребовал шнапса. Что-то больно официант смел, видно хозяин и управляющий спят или в отъезде.

Ну, значит, медик французу пока без надобности. Если что — разбудят хозяина. Его забота. Пора и мне спать. Наши, вот что-то ещё не приехали. Ладно, договаривались с Корфом, что они Брюммером завтра без меня дозакупятся и будем выезжать. Похоже до полудня я буду свободен, можно выспаться.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 8 января 1742 года.

Я сладко спал, ибо ничего не предвещало…

— Высочество!

— Корф, иди куда шёл, то есть в задницу. Я сплю.

— Петер, просыпайся. Отечество зовёт!

— Какое из Отечеств на сей раз?

— Россия-матушка!

— Два немца. Барон фон Корф и герцог Готторп-Гольштейн. Россия — матушка. Я сплю. Меня нет. Я в домике.

Корф терпеливо меня пытался разбудить. Пока безуспешно. Я не вёлся на его провокации.

— Пете-ер. Ты и так проспал всё, что только мог.

— Вечера мне хватило. Дай спать.

— Петер!

Даже не пытаюсь открыть глаза.

— Что на сей раз…

— Наше прибытие с Берхольцем.

— Тоже мне, Николай Андреевич, событие. Который вообще час?

— Часа два до рассвета.

— Ого, и чего же в такую рань будить? Мы в полночь только уняли Брюммера…

Я осекся, холодный пот вырвал меня из уз Морфея…

— Что случилось, барон? Вы почему так поздно вернулись?

— Вот, Ваше С… Высочество, правильный вопрос! Барон фон Браккель три часа как умер.

Чёрт! Как некстати!

Подкузьмил нам Казимир Христофорыч. У него были инструкции по нашему дальнейшему пути в Россию, да может и средства. Но, что уж тут сделаешь?

— Это печально, но не повод тревожить мой сон.

— Петер, ты не понимаешь. Смерть русского посла в Берлине может вызвать у местных властей вопросы ко мне с Берхгольцем. Мы можем тут и на неделю застрять.

— Ну, тогда барон просите закладывать коней. Я только соберусь и умоюсь.

— Да всё уже готово, граф. Только Брюммер упорствует — уезжать не хочет.

Отто — свинорыл старый! Нализался вчера, скотина, а теперь бузит. Дуэль эта потешная на мою голову…

— Вчера что ли не разобрались? Французик Брюммеру даже руку порезал, я сам зашивал. Вот послал же Бог попутчика!

Корф покачал головой.

— Брюммер говорит, что вопрос чести, и надо закончить.

— Рад за них. Желаю победы обеим сторонам. Я Брюммера никогда не любил.

С этими словами ложусь обратно и отворачиваюсь на другой бок.

— Петер, в нашей ситуации новая дуэль — лишняя. Нужно убедить Брюммера срочно уезжать. Но он упёрся. Хотя и не помнит из-за чего дуэль возникла. Однако честь и всё прочее.

— Я при каких тут делах? Сам с ним и говори. Ты у нас глава экспедиции.

— Петер.

В сердцах вновь сажусь на койке.

— Ну?

— Поговори с ним. Ты — свой и ты герцог. Я для него чужак. Нас ждут в Санкт-Петербурге.

Тру глаза.

— И где он?

— Сидит в зале и пьет пиво после вчерашнего.

Киваю.

— Отличная тема перед дуэлью. Руки трястись не будут с перепоя. И что я ему скажу? Он взрослый мальчик.

— Что надо срочно уезжать. Долг чести он потом оплатит. При случае. Что, как честный человек, он признает долг, но обстоятельства вынуждают к отъезду. Но, он принимает вызов и готов дать удовлетворение в любом месте и в любое время. Найди подход к его уязвлённому самолюбию. Ты его хорошо знаешь.

— Да, уж. Знаю — это не то слово. Очень хорошо знаю. Когда его убьют, я спляшу на его могилке. Ладно, дай хоть умыться этой мутью, что зовут тут водой.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 28 декабря 1741 года (8 января 1742 года).

Ушаков присел в кресло, предоставив Императрице возможность вести партию. Миних пожелал говорить с Государыней. Смешно. Но, Елисавет пожелала прибыть. Странная причуда, но что Ушакову до того? Миних никуда не денется.

Елисавета Петровна властно сидела в специально принесённом для неё кресле.

— Итак?

Миних сглотнул.

— Государыня. Я верный служака Отечества. Я мог ошибаться. Но присяге своей я не изменил.

Императрица холодно заметила:

— Граф, вы уже достаточно сказали, чтобы быть колесованным. Зачем вы хотели говорить со мной?

— Ваше Императорское Величество. Я старый солдат и не боюсь смерти. Моя жизнь в ваших руках. Да, я служил Императрицам и Императорам до вас. Но, всякая власть от Бога. Я присягал им в верности.

— И мне бы присягнули?

Кивок.

— Всякая власть от Бога. Но, я связан присягой сейчас. Император Иван Третий жив. Я не знаю где он и что с ним, но известия о его смерти до меня не доходили. Не прошу пощады. Я проиграл, и я это понимаю. Да, я не могу присягнуть вам, Матушка, но я присягал России. И я могу быть полезен нашему Отечеству.

Поднятая бровь.

— Вот как? И чем же? Было бы глупо оставить под вашим началом хоть одного солдата моей армии.

— Я не только военный. Я хороший инженер. Фортификатор. Снабжение войск и обеспечение территорий при мне работали с точностью часов. Я строил дороги весьма густые и протяжённые, я имею опыт освоения и заселения русскими диких территорий. Россия огромна, Матушка, и становится всё шире. Могущество Империи — это не только солдаты, но и люди на новых землях, шахты, заводы, дороги. Ваш Царственный батюшка, Петр Великий, столкнулся с проблемами во время Северной войны. Не хватало буквально всего — от обученных войск нового строя, до пушек и металла для них. Пришлось его волей снимать колокола с колоколен церквей, настолько не хватало металла на пушки. И дорог. Реки не решают всех проблем передвижения войск и их снабжения. Петр Великий повелел осваивать Урал. Это заняло много времени. Северная война растянулась на двадцать один год. Сейчас снова идёт война со Швецией. Это не последняя война. России нужны ресурсы. Нужны пушки и ружья. Порох и обмундирование для солдат. В нашем Отечестве всего много, но опытных людей для этого слишком мало. Вы можете повелеть меня колесовать. Вы в своём праве, Ваше Императорское Величество. Но, мои отрубленные голова, руки и ноги, ни в чём не смогут быть полезны России. Дайте мне дело. Самое трудное. И я приложу все силы во славу Отечества и Вашего Величества.

Усмешка.

— И при этом присягать мне вы отказываетесь?

— Пока жив Иван Третий, я не могу присягнуть вам. Но, я могу дать присягу на Библии, не злоумышлять ничего против Вашего Императорского Величества, против вас и ваших интересов, не участвовать в заговорах против Вашего Величества до самой своей смерти.

— А ещё чего вы хотите?

— Семью мою пощадите, Матушка. Это всё, о чём я прошу. Они ни в чём не виноваты и ничего не знали.

Елисавет покачала головой.

— Это дорогого стоит. Ваша забота о семье похвальна и вызывает некое сочувствие. Но, у меня нет права и возможности предаваться чувствам. Меня мало интересуют высокопарные слова. Только факты и по существу. У вас был конфликт с Остерманом.

— Да, моя Госпожа.

— В чём суть?

Кривая усмешка.

— Мои реформы армии были оклеветаны. Смешно. Немец Остерман обвинил немца Миниха в онемечивании армии. Русская армия нуждалась и нуждается в осовременнивании подходов в организации и применении войск. Мы отстаём, Ваше Величество. Пруссия и Швеция вырвались вперёд. Мы ведём войны, но военное дело в Европе не стоит на месте. Ваш Августейший родитель понимал это. России пришлось догонять. С кровью и потом, с проигранными сражениями.

Кивок.

— Допустим. Но вы злонамерили против меня.

Ушаков даже усмехнулся. На месте Миниха сейчас может оказаться любой. Даже сам Ушаков. Власть меняется и то, что вчера было верностью, сегодня вполне может быть изменой. Кому изменой? А это монарху решать.

Миних выдохнул:

— Да простит меня Ваше Величество за резкие слова, но вы были опасны для Короны. У меня долг. Я не прошу простить меня и мои действия. Мне не за что просить прощения. Власть поменялась. Но, не считаю себя виновным в чём-либо. Я верный слуга русской Короны.

Елисавет заметила:

— Анна Леопольдовна подписала отречение Ивана Третьего от Престола. Вы свободны от присяги ему.

— Да простит меня Ваше Величество, но Анна Леопольдовна не могла отречься за сына. Это не ей решать. Он — Помазанник Божий. Вырастет — может сам отречься. Тогда я стану свободным от присяги ему.

Императрица покачала головой:

— С ним может что-то случиться и до совершеннолетия. Не дай Бог, конечно. Но, всякое бывает в этой жизни.

Смиренный кивок.

— На всё воля Всевышнего. Но, пока Иван жив, я верен своей присяге.

— А вы смелый человек, граф.

— И глупый. Другой бы уже присягнул вам.

Ушаков многообещающе усмехнулся, приняв сказанное на свой счёт. Царица не стала развивать тему, а просто сказала:

— Перед вами дыба и лишение семьи всего на свете. Против вас много всего. Очень много. Вы с Остерманом заигрались. Моя племянница была слишком добра к вам. Да, армия нуждается в реформировании, но уже без вас. Слишком много немцев стало у нас. Подданным это не нравится. Про семью… Я подумаю. Но, это зависит и от вашей откровенности во время следствия. И чтоб вы понимали — приговор о вашем колесовании я подпишу сегодня же вечером. А пока — хорошего дня в обществе генерала Ушакова. Прощайте.

Кивок.

— Прощайте, Ваше Величество. Да благословит вас Бог.

Сделав знак Ушакову, она вышла «из кельи».

— Слушаю, моя Госпожа.

Императрица задумчиво распорядилась:

— Поработайте с ним. Не усердствуйте слишком. Без членовредительства. Просто чтоб помнил на будущее. Костей на дыбе не ломать. Так, слегка поработать. Если я пожелаю ещё раз с ним говорить, мне не нужен дрожащий обмочившийся от страха слизняк. Это ясно?

— Да, моя Госпожа. Всё сделаю.

— Ступайте.

Ушаков вернулся к своему «собеседнику» Елисавет услышала мягкий и вкрадчивый голос Ушакова:

— Ну, что, Миних? Как насчёт дыбы на прощание? Признаться, давно мечтал тебя подвесить. Надоел ты мне, Христофор Антонович. Много вы с Остерманом брали на себя. Теперь пришёл и ваш час.

Усмешка Императрицы. Да, скучно тут не будет. Бурхард Христофор фон Миних попал в опытные руки. А насчёт семьи Миниха… Елисавет не была кровожадной, но и мягкотелой дурочкой, как Леопольдовна она тоже не была.

Что касается предложения Миниха… Надо подумать. На плаху, конечно, надобно. Толпа на площади, крики из толпы, барабанная дробь… Чтоб всё красиво. Народ это любит, да и аристократам наука.

Из «кельи» донёсся мучительный стон Миниха.

Вот и славно.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ШТЕТТИН. КНЯЖЕСКИЙ ЗАМОК. 8 января 1742 года.

Сегодня госпожа Кардель читала вслух. Софии Фредерике нравилось её чтение. Бабетт читала «Лекаря поневоле» мелодично, с выражением, и пальцы её ученицы работали иголкой в такт этому чтению. Сегодня была арифметика, и София прекрасно справилась со всеми примерами, а потом ещё читала сама без запинки.

Шалости выходных ей простились. Всё же была Эпифания — Богоявление. Фике весело ходила с дворцовыми детьми по соседним с замком домам. Фрёкен Елизавета Кардель вела вчера их компанию «Певцов звезды». Обыватели были щедры и на многих дверях Фике собственноручно вывела «СМВ» от латинского «Christus mansionem benedicat» («Да благословит Христос этот дом»). В этот день волхвы Caspar, Melchior и Balthasar известили родителей Иисуса кто у них родился. Что славно и широко отмечали вчера в Штеттине, да и всей Германии. Отец одарил Софию подарками, мама же была менее строга, но не позволила покататься на санках. Эх, если бы не кривая спина, стянутая в корсет, София бы ещё и на коньках прокатилась, но она вынуждена вести себе «прилично и умерено».

Всё что могла вчера позволить себе княжна Ангальт-Цербстская так это поиграть в снежки. За что снова получила мамино наставление:

— Фикхен, ты уже большая девочка, хватит ребячиться, тебе уже на женихов смотреть подобает!

А ничего ещё не подобает! Подруги рассказывали после чего становятся девушками. Впрочем, София знала перед кем играть какую роль. Она не будет гневить матушку, она в этой части весьма сведуща. Два года назад познакомила с принцем Гольштейн-Готторопским. Совсем мальчик. Испуганный какой-то. Тогда у него папа умер и стал он сиротой, так что София отстранённость «его величества» оправдывала. Говорят, он на скрипочке играет и в науках преуспел, но вот по что Карл Питер Ульрих военные упражнения забросил она не понимает. Фридрих II Прусский вот тоже музицирует, но свои армии в бой ведёт.

Мама даже говорила тогда ей, что юный герцог — наследник шведский и русский, но похоже, что и ей он не понравился. Нежелание Фике самостоятельно отвечать на письма Кала Питера Ульриха мама поддержала. Да и как отвечать, если он не ей, а родителям её писал, а у Софии были сплошные ошибки? Спасибо Бабетте, в последний год и на немецком, и на французском дела у княжны Ангальт-Цербстской правописание исправилось. Но, мама теперь чаще о своем младшем брате Георге Людвиге рассказывает. Мол тоже хорошая партия.

Дядя, безусловно, это хорошо, но с семи лет на себя Софья Фредерика настоящую корону примеряет. Помнится, тогда папин советник Больхаген, читал в её комнате вслух газету с заметкой о свадьбе принцессы Августы Саксен-Готской, троюродной сестры Софии, вышедшей замуж за принца Уэльского. Закончив, он пошутил что, если эта хуже воспитанная, страшненькая Августа станет, английской королевой, то кем же тогда суждено стать очаровательной Софии? В этот день Фике поняла, что рано, или поздно ей тоже предстоит взойти на престол. Лучше бы не на шведский или российский. В Пруссии вот много достойных принцев. И не принцев. У двоюродного дяди Фридриха Прусского брак вот уже девять лет бездетен. А он всего на семь лет старше того же дядюшки Георга Людвига. Надо у мамы спросить. Благовоспитанная Бабетта точно в этом Софии не советчица.

— Ой, укололась!

— Фике, что-то ты замечталась, — фрёкен Кардель, отложила книгу, — крови нет?

— Нет — София Фредерика осмотрела только что прижатый ко рту палец.

— На сегодня тогда хватит, рукоделия, — Елизавета посмотрела на показываемую ей ученицей ранку, — просто посиди и послушай, признайся с какой сцены ты повествование господина Мольера пропустила?

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 8 января 1742 года.

Убедить Брюммера мне не удалось. Скорее наоборот. Он был по-своему прав. Вчерашняя стычка не могла считаться дуэлью поскольку произошла без секундантов. Отто убедил меня быть его секундантом и договорится от его имени с французом о продолжении дуэли.

Портрет графа Отто Фридриха фон Брюммера (1690–1752).

Работа Георга Кристофа Гроота, создана в 1742 году.

Мы ничего не теряли. При любом раскладе всё кончится быстро. Если мне удастся убедить француза скрестить шпаги с фон Брюммером позже, и в другом месте, то мы уедем в течении получаса. Да и будет повод куда спровадить Брюммера. Ну а если всё же француз решит драться сейчас, так это тоже нас сильно не задержит. Шевалье вчера был «неплох», но я не верю, что он победит барона. Да и если победит, то мы просто оставим на местных похороны.

С такими вдохновляющими мыслями я поднимался с Бастианом в номер парижского гостя. Один я всё же идти опасался.

Мне пришлось несколько раз стучать в дверь. Там было тихо. Бастиан чуть прислонился плечом и дверь приоткрылась. Как оказалось, было не заперто. Но что-то подпирало её с той стороны, не давая полностью раскрыться. Я осторожно просунулся в образовавшуюся щель.

На полу с поджатыми коленями лежал постоялец номера. Ключ от номера валялся у двери. Рядом с рукой я заметил ещё какой-то маленький ключ. Потрогал лоб, и сонную артерию. Раскрыл веко… Труп. Шевалье, видимо, попытался открыть дверь и его скрутило…

Переворачивать покойного я не стал, но левый бок, к которому он прижимал руку, пропальпировал через одежду. Похоже, что вчерашняя лошадь не была рада поцелую француза ей под хвост и, перед броском, смогла дать ему пяткой под дых. А может и копыто достало на излёте.

Я инстинктивно поднял ключик. Надо было уходить, но хотелось бы оценить глубину наших неприятностей. На краю стола я заметил шкатулку. Ключ явно от неё. Ну хоть узнаем кем был покойный.

Открыв крышку, я увидел стопку писем и незакрытый патент. На русском!

«Рескрипт. Господину Сержу-Бенжамену-Луи-Жермену-Симону де Брилли препятствий не чинить, досмотров не проводить. Вице-канцлер Остерман».

Мама дорогая! Остерман! Стоп. Де Брилли⁈ Где-то я и это имя слышал. Взглянул на первый конверт. На французском. « От Маркиза де-ла-Шетарди…» Явно непростая почта. Я закрыл шкатулку и забрал себе ключ.

— Что, там…? — не дождавшийся меня Брюммер, оттеснил Бастиана и просунул в щель голову.

— Преставился ваш обидчик, Отто.

Брюммер сглотнул и перекрестился.

— Барон, позовите хозяина. А вы, Бастиан, помогите мне.

Брюммер неровно поспешил по лестнице к управляющему гостиницы. Тот наверно с поднятой нами суетой уже и не спал. А мой егерь попытался просунутся в зазор между дверью и косяком.

— Не надо двигать тело Бастиан, — остановил я его, — лучше отнесите эту шкатулку мне в сундук.

Бастиан не задавая вопросов исчез со шкатулкой за дверью.

— Что там, господа? — управляющий через минуту после ухода моего слуги поднялся, но тоже кроме головы ничего не мог просунуть в комнату.

— Герр, Хайнц, похоже умер ваш жилец.

Хайнц, побледнел.

— По внешним признакам — вторичный разрыв селезёнки.

У немца кровь стала отливать с лица.

— Вы медикус? — с надеждой произнёс он.

— Да, окончил университет в Киле, — ответил я на автомате.

— Gottlob, господин. — воздал управляющий славу мне и Богу.

— Вызовите местного врача и пришли того, кто может просунуться в дверь, мы отодвинем тело, — продолжил я распоряжаться, вжившись в роль лекаря.

— Хорошо, господин.

Хайнц побежал звать то ли сына, то ли служку. Пришли даже два моего возраста юноши. С ними мы, не меняя его позы, оттащили шевалье от двери. На удивление быстро прибежал и медик. Он подтвердил мой диагноз. Мы сошлись что покойный вчера получил в левый бок удар от лошади, но будучи пьян не почувствовал боли, а ночью кровяной пузырь в селезенке порвался, он смог встать, но сил позвать на помощь у шевалье уже не хватило.

Вся эта суета отняла последний предрассветный час, так что из Потсдама мы выехали только с первыми лучами солнца. Брюммер протрезвел и, кажется, был готов бежать впереди лошади.

* * *

Читайте также серию «Миры Нового Михаила» — роман о попаданце в тело брата Царя Николая Второго — Михаила — https://author.today/work/1

Глава 5

Волчьи бега

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДОРОГА. ВОСТОЧНЕЕ БЕРЛИНА. 8 января 1742 года.

Утром рысцой ехали по окраинам Берлина — не впечатляющая уже «экзотика» вокруг меня. Повидал.

Отобедали в Мальхове, у озера.

Вновь скучна дорога.

Размеренно.

Своим чередом.

Ну, и слава Богу. Бранденбургская столица осталась позади. Бешенной погони вроде нет. Даст Бог — вырвемся.

Едем на восток.

Лениво.

Поездка в возке удовольствие ещё то, но я уже привык. Хорошо хоть снега намело в ночь, а то бы мы намучались на берлинских мостовых. Скептически посматриваю на стонущего Брюммера. Уж, кто бы жаловался. Если бы не я, то помер бы он тут давно. Утренний энтузиазм его угас, клюёт носом. Похоже жар начинается. Плохо, что я забыл осмотреть его повязку в Потсдаме. Суетно было с утра, не до этого. А в дороге осмотреть его негде. Вот пересел к нему в возок, а то представится ещё до ночёвки.

Я делаю, что могу. А, что я могу?

Плохо тут с медициной. Совсем плохо. Практически обхохочешься. Не так давно тут доктора во время чумы с клювами ходили. Такими. Мощными. С полметра длиной. Почти шучу. Травами клювы набивали. Ароматическими. Чтоб гекатомбы гниющих тел во время эпидемий не так портили чувствительные рецепторы медикусов. Впрочем, в середине восемнадцатого века ситуация немногим лучше. Я окончил Кильский университет по части медицины, я знаю. Не буду живописать, но, поверьте мне на слово.

Никогда не подозревал, что я великий медик. Теперь главное, чтобы остальные об этом не заподозрили. Могут возникнуть вопросы.

На самом деле с медициной плохо даже в Европе, в России же, вряд ли за пару-тройку тысяч лет что-то принципиально изменилось. Народная медицина, ворожба, поверья, примочки, заговоры. Что-то работало, что-то нет. Впрочем, я тут грешу на родное Отечество. Дипломированные иноземные медики и у нас наличествуют. В столицах. Тот же Лесток. А в Европах, в глубинке их, ничем не лучше Руси-матушки, новомодные медикусы, большей частью коновалы и шарлатаны. Генделя с Бахом вот здешние офтальмолУХи уморили или уморят скоро. Медикусов здесь больше, чем в России, и доступны они не только аристократии или очень богатым хворящим. Но, для простого люда они дорого выходят, простолюдин больше к знахарям да цирюльникам ходит. Цирюльникам разрешено кровь спускать, а тут половину болячек этим лечат. Поэтому, хочу заметить, народные травницы и костоправы, и даже ворожеи с заговорами, эффективнее медикусов.

В целом же, народ помирает массово. И аристократия, и местный вариант будущих буржуа, и крестьяне с горожанами. Огромна детская смертность. Просто чудовищна. Когда вам кто-то говорит «в таком-то веке средняя продолжительность жизни составляла всего…» плюньте ему в морду. Прямо с носака плюньте. Это неправда. Даже при плохой медицине люди вполне живут сейчас до семидесяти и дольше лет. Если, конечно, выживают в первые пять-десять годков своей Богом отпущенной жизни. А с этим как раз проблема. Даже в России крепостная девочка девяти лет от роду, как ликвидный товар, стоит целых шесть рублей, а полугодовалая всего пятьдесят копеек. Утка стоит три копейки. Это для сравнения. Вот и считайте ценность человеческой жизни в середине XVIII века. Особенно сызмальства.

Антропологи утверждают, что естественный отбор и всё такое — это хорошо. Мол, в третьем тысячелетии люди разучились выживать, а медицина научилась спасать кого надо, и тех, кого, с точки зрения естественного отбора, и не следовало бы. Нужна выбраковка популяции. Не знаю. Я не в этой области специалист. Знаю только одно — в России самым катастрофическим образом сейчас не хватает людей. Это просто катастрофа.

Где-то я читал, что в середине XVIII века численность населения Земли всего-то была на уровне 600 миллионов человек. А население России — 16 миллионов. Меньше Москвы моего времени. Правда или нет — я не знаю. И никто не знает. Бескрайние территории. И даже в центральной части никого нет.

Мимо проносились заснеженные поля. Пруссия. Противник, сосед и друг России на века. Как тут обернётся — я не знаю. Могут ли Россия и Германия дружить или, хотя бы, понимать друг друга? Да, могут. Германия — она разная. Знаю это и по этой жизни, и по той. Может удастся к лучшему и её историю повернуть.

Посмотрим.

Насколько я помню, Россия едва не оттяпала в ходе войны с Пруссией себе Восточную Пруссию. И лишь воцарение моей тушки спасло будущую Германию от потери целого огромного края. Ну, я постараюсь таких подарков Фридриху не делать.

Самим пригодится.

А, с медициной, да. Вот, Брюммер пример. Повезло ему. И я рядом оказался, и рана не слишком серьезная, да, и, вообще. А на войнах смертность жуткая. Большей частью санитарные потери от ран и дизентерии.

И это при том, что людей остро не хватает. Никаким перенаселением пока не пахнет. Особенно в России. Горстка людей пытается освоить гигантские просторы. И защитить их вдруг что. А ведь у тётки в державе ни Кавказа, ни Новороссии, ни Крыма и Кубани, не говоря уже о Приморье, нет! Для их завоевания и освоения живые люди нужны, много, а у нас и половины нет! Можно ли поднять уровень медицины и снизить смертность, включая детскую? Можно. Не вдруг. И не за двадцать лет. Но, можно.

Грядёт, так или иначе, Великая Французская революция и прочие наполеоновские войны. Огромные потери и разорения. Крымская война ещё. Но, там не столько и не только медицина, но и транспорт. Дороги нужны… Железные… И связь. Без неё железке никак… Негоже лошадьми-то…

С этими мыслями, я задремал. И снился мне летящий сквозь зиму паровоз…

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. БРАНДЕНБУРГ. ПОТСДАМ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 8 января 1742 года.

Капитан шведской гвардии Бартель уже третий час пил пиво. Неплохое, как и само заведение, в котором он сидел. Он бы должен был приехать ещё с утра, но смерть русского посла задержала его до полудня в Берлине. Густав Бартель был уверен, что Серж будет недоволен, и первый час здесь даже думал, что тот просто не спешит выйти, мстя за такое некоролевское опоздание. Но этот час затянулся. Капитан ломал голову в догадках. Беда что ему нельзя было самому заявится к де Брилли или послать за ним. Встретится за столом они должны были как-бы случайно.

И вот полчаса как он услышал о чём шепчутся служки:

— И что хозяин будет делать с французом? — спросил молодой.

— Да пока в чулан снёс, что б не портился, — ответил высокий.

— Кого ждёт? Родственников или падре?

— Да послал Курта в Берлин во французское посольство, их человек был — пусть они и разбираются.

Какой-то француз похоже здесь преставился. Если это де Брилли, то пора переходить с пива на горилку или польскую водку.

— Эй, любезный, — позвал «швед» подавальщика

— Долить пива, герр капитан или окорока подать? — материализовался рядом долговязый служка.

— Лучше шнапса плесни, — Густав поднял градус.

— Будет исполнено, чего-нибудь ещё? — служка старался угодить щедрому гостю.

— И горячего. Я вот думаю остановиться на ночь. Номера у Вас есть? — непринуждённо спросил Бартель.

Служка замялся.

— Даже не знаю, господин капитан, как и сказать.

— Ну так у управляющего, дурень, спроси, — изобразил нетерпение Густав.

— Господин капитан, у нас номер только один, но там вещи покойника, — затараторил служка

— Хм, удивил, — Густав Бартель сделал «покровительствующее лицо» — я не из брезгливых.

— Так номер проплачен и из посольства приехать должны, боимся пропадёт что, — слушка сомлел. — Никак невозможно.

— Соберите вещи усопшего в мешок, опечатайте, если хотите я даже подтвержу, что вы ничего, когда складывали не взяли. Мне номер нужен, — «начал заводиться» Бартель.

— Так там не топлено, — сдался трактирный

— Пока будете убирать — протопите, — отрезал «швед», — что там с французом случилось то?

— Так, это, дуэль была.

— Убили значит, — по мнению казачьего сына Григория Орлика, служившего лично французскому королю, Серж де Брилли всегда был для его ремесла не сдержан, вот и поплатился. Швед Густав Бартель, кем Григорий Филиппович был согласно имеющимся документам, считал так же.

— Нет, сам помер! — служка стал приходить в себя.

— Ну, упокой Господь его душу. Неси горячее, хлеб и шнапса. Окорок ещё.

«Шведский капитан» «потерял интерес» к покойному.

— И сам мигом ко мне, дам тебе гутергрош — расскажешь, что было. И как. А то скучно у вас.

— Три! — воспрянул подавальщик.

— Не наглей, я за три тебя самого продам. — Орлик знал цену информации.

— Так история интересная, да, и, Мартину пока он за меня будет работать заплатить надо, — упорствовал служка.

— ДВА мариенгроша, а там посмотрим, что расскажешь, — отрубил «швед».

Немец кивнул и побежал за заказом.

Еда была дрянь, а вот рассказ интересный. «Бартель» узнал и несчастном Серже, поцеловавшим лошадь в репицу, и о раненом самим Сержем фон Брюммере, и юном враче из Киля. Узнал даже и то, что слуга этих господ вынес какую-то шкатулку от покойного, за что, сообщившего об этом хозяину уже после отъезда кильцев, «в Дрезден кажется», Мартина побил хозяин. И где теперь их искать? Проскочившая фамилия «фон Корф» особенно напрягла Орлика. Такую же фамилию слышал он в числе последних видевших вчера русского посланника. Говорили, что он доверенный человек при новой русской императрице.

По итогу Григорий Филиппович отдал запрошенную подавальщиком цену. Вернувшийся хозяин, извиняясь, отказал «господину капитану гвардии» в комнате. Но это скорее радовало. Теперь у сотрудника Secret du roi («Секрета короля») голова болела только о трёх вещах: кому досталась пропавшая шкатулка, можно ли её найти, и стоит ли сообщать в Санкт-Петербург или только в Париж о пропавшей шкатулке. Ему казалось, что что-то он ещё упустил. Он решил подумать об этом позже — дорога в Берлин длинная.

Убираясь с видимой обидой «за сорванный постой» Григорий Филиппович, всё же решил, что о гибели курьера и причастности к этому фон Корфа и некого фон Брюммера из Киля маркизу де Шетарди в Санкт-Петербурге знать надобно. У Орлика были старые семейные счёты с проклятой Россией.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ПЕНКУН. 09 января 1742 года.

Мы танцевали вальс. Я и моя Ирина. Молодые и красивые. Боже мой, как мне хотелось крикнуть: «Остановись мгновение!». Нет, не это!!! Не останавливайся никогда!!!

Мы кружили в вальсе. Вокруг нас возникали образы, сады, дворцы, рощи, розовые кусты, прекрасные люди, райские облака в божественном небе

Я старался сказать Ирине: «Я тебя люблю». Кричать, целовать, нести её на руках, но губы не слушались, а руки и ноги просто двигались в такт мелодии.

Вот мы почему-то на каком-то перроне. Любимая целует меня в губы и шепчет: «Будь счастлив».

Гудок паровоза и она остаётся на вокзале, а мой путь куда-то. Мы никогда больше не увидимся…

— Граф, хорош дрыхнуть. Дел полно. Приехали.

Хмуро смотрю на разбудившего.

— Корф, ты — скотина. Такой сон…

Кивок.

— Прости, мне не было видно отсюда. Ваша шпага, сударь!

Ловлю на лету шпагу. Видимо я барона так достал, что он решил меня научить полезному в нынешнее время делу поединка и фехтования в целом. Нет, Брюммер меня тоже учил. И он хороший мастер. Но, учил без души, по принципу «отвяжись». Бастиан как учитель лучше, но его стезя — это скрипка и штуцер, так что в фехтовании я пока усвоит только основы. Корф же взялся за дело вполне всерьез. Так что звон шпаг сопровождал каждую нашу остановку в пути после Эберсвальде. Беглый осмотр Отто и «к барьеру!». Через час — по пять минут, ноги размять и согреться. Сейчас вот на фоне местного мини-замка вытанцовываем, пока Крамер пошёл выяснять, где в этой глуши остановиться.

Финт — туше, выпад — парирование… Я новичок, но не отступлю.

Барон замечает:

— Если бы я не знал, что ты — внук Петра, я мог бы догадаться.

— Похож?

Звон металла.

— Внешне? Не так чтобы слишком.

— Тогда что?

Звон. Вольт, рипост…

— Туше!

Я его достал! Продолжим.

— Ангард!

Блеск металла в свете заходящего солнца.

— Взгляд. У деда твоего взгляд был примерно таким же. Яростным… Но… У тебя он более… глубокий… страшный… а у Великого он часто… был на грани яростного безумия… Он не видел препятствий… Не получилось сразу? Попробуем ещё десять раз… Ты… Не знаю… Может жизнь в Киле наложила отпечаток… Петер… не верь никому… И мне не верь. Будь собой… Всё у тебя получится… Туше!

Острие его шпаги у моего горла.

— Петер, не верь никому. И мне не верь. Я тебе не друг. Лишь шпаге своей верь. Ангард!

Солнце почти зашло, но, мы вновь сошлись в сверкающем поединке.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. 10 января 1742 года.

— И где же волки?

— В лесу, Ваше Императорское Величество. Не извольте беспокоиться. Охота — всегда в распоряжении Вашего Величества. Леса дикие. Тут всякой живности полно. А изволить соизволите, так и на Дворцовую площадь доставим к вашему удовольствию, Государыня.

Князь Куракин демонстрировал полное почтение и глубочайшую лояльность. Ещё бы, с его-то чередой пожалований, следствий, помилований, и, вновь, следствий. Уж, точно он предпочитает роль самого радушного подданного, который досточтимо принимает свою Властительницу, чем беседы в «келье» графа Ушакова.

Он служил разным Государям и Государыням. Жаловали и владеньями, и поместьями, и опалой, и каторгами.

Он служил всем. И обоим Петрам. И Анне Иоанновне. И малолетнему Ивану Третьему. И теперь вот служит Елисавете Петровне, которая пожаловала ему должность сенатора. Хотя, казалось бы, он не был другом новой Императрице. Но, она сочла полезным приблизить его к себе. И даже почтила благосклонностью его приглашение устроить охоту на пожалованных ему землях.

И, она, Высочайше соизволила.

— Волков на Дворцовую площадь не надобно. Нам тут и своих некуда девать. А к вам, что ж, извольте! После Новогодия и Приеду!

Приезд в дикую Гатчину — то ещё испытание. Ужасная зимняя дорога сквозь лес. Целая вереница саней, каких-то кибиток, навьюченных лошадей, солдат и офицеров гвардии, слуг, конюхов и прочих. И, конечно же, огромное количество тех, кто не мог не принять участие в охоте. Государыня пожелали, значит, так тому и быть. И озаботится всем нужно заранее.

Князь спешил, снаряжая в Гатчину целые вереницы распорядителей, егерей, обслуги, припасов, зарядов для фейерверков, еды, питья, прочего веселья. Что есть Гатчина? Деревня в лесу на дороге. Господский дом. Постройки. Трактир.

Скоро в эту дремучую благодать ворвутся тысячи шумных людей, лошадей, подвод, живности, солдат, кутерьмы, свирелей, храпа коней, звона металла, глухого топанья копыт и ног, хохота и женского смеющегося визга, бравых уханий, парадных команд, бульканья, звуков тех, кто едва успел (или не успел) отбежать от основной колонны, перекличек, смеха, капризов, невозможности или желания — всего того, что наполняет роскошь Императорской Охоты.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ДАММ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 10 января 1742 года.

Мы пили пиво. Просто и без затей. Барон выглядел очень озабоченным:

— Ну, что скажешь, злодей?

— А чего это я злодей?

Корф криво усмехнулся:

— Всю дорогу ты твердил, что спляшешь на могилке Брюммера. Вот и сглазил.

Я лишь скривился.

— Говорил. И спляшу. Когда-нибудь. Но, тащить его дальше с собой — ему верная смерть. Рана вскрывается в дороге. Отто много крови потерял, пока я не прижег и не перешил. Теперь ему нужен покой, уход и хорошее питание, а не дорога, сквозняки и морозы. Доктор Шмидт со мной согласен. Больному нужна хотя бы неделя отдыха.

Но, офицер по особым поручениям Её Величества лишь недовольно покачал головой.

— Это очень некстати, Петер. Очень. Мы не можем задерживаться. По условиям игры, мы находимся во вражеском стане. Нас ищут. Денег у нас немного. Да и Брюммер в хорошем госпитале сразу наведёт на нас.

— Местные госпиталя — дрянь. Но, везти его с собой тоже невозможно.

Кивок.

— Согласен. Это не выход. Как вариант — дать твоему этому местному эскулапу денег, чтобы он его придержал у себя частным образом хотя бы пару-тройку дней. А потом уж госпиталь. Мы будем уже далеко отсюда.

— Николай Андреевич, — перешел я на русский, — всё так, но Русские своих не бросают!

— Хм, — фон Корф чуть задумался, но быстро ожил, — и ты думаешь, что Отто — свой?

— Да, хоть и гад, но свой, — твёрдо ответил я.

— И что прикажете, Ваше Королевское Высочество, нам делать в связи с этим?

— Есть у меня одна идея…

…

Вы спросите, как мы дошли до жизни такой? Поторопились мы в Потсдаме, повязку я с утра у Брюммера не осмотрел. Да и бодрый он был тогда, даже чрезмерно. Слишком даже. В дороге стало ему хуже, начал мёрзнуть и носом клевать. Только встав на ночлег в Эберсвальде увидели, что рана вскрылась. Я планировал вначале осмотреть этот «город первого прусского паровоза». До него ещё далеко, но мастеровые могут отсюда понадобиться. Да и хотелось посмотреть, где будет в девяностых жить мой старший сын, уехав, когда у меня были проблемы с рейдерами. Но, как и с Потсдамом, — не судьба! И всё «спасибо» фон Брюммеру!

Как приехали, разместились, я Брюммера осмотрел и поднял суету. Местный врач был где-то за городом, так что чистить, прижигать и шить рану Отто мне пришлось вместе с Бастианом. Даже убедил Корфа заплатить хозяйке за куриный бульон и шницели. Фарш нынче рубят — мясорубок в корчмах нет, так что «котлетки» дороги. А потерю железа Брюммеру восполнять надо. Еле убедил его выпить смешанную с молоком куриную кровь. Раньше он меня никогда не слушал, делал только то, что ему надо. Комнату пришлось брать на всех. Зато её хорошо протопили. Так что Отто как казалось к утру оклемался и на следующей ночевке в Петкуне даже начал шутить. Да, и, здешний кровяной флёц уплетал «на всю мою зарплату». Но, вот как мы въехали в припортовый Дамм, рана его снова открылась. Он стал «гореть» и забываться. Кетгута у меня осталось мало, вот пришлось приглашать местного эскулапа. С ним вроде привели Отто в чувства, но он очень плох. Доктор Шульц даже сказал, что у меня талант и я делал всё как надо. Ещё бы он не сказал за полтора гульдена, крохобор. Пришлось платить мне из кильских денег. Пользуясь случаем, я их у больного фон Брюммера изъял. Но с такими тратами завязывать надо.

— И чего же ты придумал, Высочество? — с лёгкой иронией и мне показалось надеждой сказал Корф.

— Надо передать его на попечение моим родственникам, в Шттетине.

— И тем рассекретить себя? — Корф был немного насмешлив.

— И да, и нет, — продолжил я излагать заинтересованному слушателю. — Отто дня два не говорун, а отвезёт его Крамер, он человек надёжный и расскажет только то, что мы ему разрешим.

— Муж твоей тётушки троюродной — губернатор, ты думаешь он за нами погоню не пошлёт? — продолжал сопротивляться фон Корф.

— Не пошлёт, Крамер скажет, что мы уже второго дня как свернули в Польшу, да и не особо оно князю Ангальт-Цербстскому надо. Мы, так или иначе, его провинцию завтра покинем.

Корф покачал головой.

— Ну, не знаю, мы потеряли Отто, теперь ты ещё отошлёшь и Густава. А нам, если что, ещё полторы тысячи вёрст по чужим краям ехать. И тебя беречь.

— Всё будет хорошо, господин премьер-майор! — подбодрил я его, — Крамер у нас оборотистый, он Отто сдаст и к нам вернётся.

Корф всё ещё думал.

— К тому же Николай Андреевич, что похороны, что госпиталь обойдутся нам дорого, а родственникам сразу платить не надо, — выложил я последний козырь.

— Ну, пока твой — лучший из вариантов, — согласился наконец барон. — Не будем откладывать. Утром уже дальше ехать надо.

* * *

* * *

Пока пишется продолжение, Сергей Васильев предлагает путешествие в Севастополь 1916. Британская, немецкая и турецкая разведки, революционеры, контрабандисты и наши современники, закинутые в этот замес прямо со съемочной площадки 2023 года. https://author.today/work/450563

Глава 6

Шкатулка с неприятностями

* * *

Зимний дворец. Санкт-Петербург

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДВОРЦОВАЯ ПЛОЩАДЬ. 11 января 1742 года.

— ЗДРА-ВИ-Я-ЖЕ-ЛА-ЕМ-ВА-ШЕ-ИМ-ПЕ-РА-ТОР-СКОЕ-ВЕ-ЛИ-ЧЕС-ТВО!

Иван Анучин стоял в ряду самых верных. Тех, кто месяц назад пошёл за Государыней. Кто не убоялся. Кто был с Елисаветой Петровной до самого конца.

Государыня была щедра. Новые чины. Дворянские титулы. Всеобщая зависть и ненависть. Ненависть тех, кто не решился. Кто не пошёл тогда за ней.

А кто пошёл? Да, те, кто из народа. Вот сам Иван, из простых, из солдатских детей. А то, что в Лейб-Гвардии, так здоров больно, крепок и ростом вышел. Подковы гнуть не обучен, но от удара могучего кулака кони приседают.

Лейб-Гвардия. Лучшие войска Государыни. А они — Лейб-Компания. Самые верные.

Триста луженых глоток раскатисто выдохнули:

— Виват, Государынееееееееее!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДВОРЦОВАЯ ПЛОЩАДЬ. 11 января 1742 года.

Императрица гарцевала на белой кобыле перед строем Лейб-Компанейцев.

Триста. Её Триста. Она была щедра к ним. Никого не забыла и никого не обидела. Смелость берёт города. Так говорят. Но, они взяли не город — они взяли Зимний дворец. Они взяли всю Российскую Империю.

— Спасибо вам, братцы! Будьте верны, и я вас никогда не забуду! Я вас никогда не обижу! Клянусь в том перед Ликом Господа нашего!!!

— Урррррррррааааааааааааааааа!!!

Их триста. Но, она сделает всё, чтобы они стали ядром её Империи, но не стали «тремястами спартанцами» — последними, кто стоит на пути её врагов.

Врагов много. Очень много. И внутри её Царства и вне пределов его. У неё сегодня был на аудиенции Шетарди. Вежливо, жестко напоминал о том, что залогом её воцарения и признания правительницей России цивилизованными державами были определённые обязательства, которые она согласилась принять. Пусть не письменно, но слово монарха нерушимо, не так ли?

Шетарди прекрасно понимает, что она не наивная дурочка из лифляндского хутора. Пустые слова не понуждают её к ущербу Державе. Но, и руки у неё связаны.

Чего хочет посланник Парижа? Ничего. И всё. Территориальных уступок Швеции в виде возврата «законных земель», утерянных ими в ходе Северной войны. Назначений, которые одобрены Францией. Финансовых и прочих обязательств. Уступок вообще.

А тут ещё и бумаги эти…

Шетарди настойчив. Но на французах мир клином не сошёлся. Фон Корф пишет, что уже почти сговорился с англичанами. Да и второй фон Корф наследника Ей, а не шведскому Фредрику везёт…

— Урррррррррааааааааааааааааа!!!

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ДАММ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. 11 января 1742 года.

Сегодня в России 31 декабря 1741 года. Впереди новогодний Сочельник и сам Новый год. Интересно, как там сейчас в Санкт-Петербурге? Лизавета наверняка устроит пышные торжества, она это дело любит, насколько я помню из истории.

Сладко потягиваюсь. Как я устал в этой дороге, кто бы знал. Вроде молодой организм сил, а сил почти уже и нет смотреть на окружающую меня действительность. Привык, конечно, за эти годы, но порой так выбешивает, что хоть вой, хоть плачь. Так и лезут в голову печальные каламбуры: «Пообщался с Петербургом по телеге. Теперь жду, когда телега туда доедет и обратно вернётся с ответом». Ужас, на самом деле. Без шуток и иронии. Самый быстрый способ связи — гонец на лошади или корабль. Телеграфа нет, электричества нет и взять его негде. Всё электричество сейчас — это молнии в небесах и искры на шерстяном одеяле. Даже исследований электричества толком нет ещё. Да и с паром проблема. Нет даже приблизительного понимания, зачем он нужен. Лошадь и люди намного дешевле. Бурлаки на Волге будут ещё долго тащить на себе купеческие баржи против течения реки. Бурлаки дешевле, чем пароход, которого ещё не придумали.

А так — вода, ветер, лошадь, да парус правят этой эпохой.

И я пока ничего не могу с этим всем сделать. Даже воды чистой испить не могу. Её просто нет. В крупных городах, вроде Берлина, в аптеках продают «чистую горную воду» в кувшинах. Якобы с самых склонов Альп. Очень дорого. Намного дороже вина, не говоря о пойле, которое именуется здесь похабным оскорблением на само понятие «пиво».

Ладно, делать нечего. Все разъехались и разошлись. Встали рано. Крамер с рассветом повёз Брюммера к моей родне на лечение, Корф и прочие заняты подготовкой к продолжению нашей экспедиции. Смерть русского посла очень многое сломала в наших планах, да так, что приходилось отчаянно импровизировать.

Меня оставили «на хозяйстве» — присмотреть за вещами. И, вообще, «кто-то же должен быть в Лавке».

А денег не то, что б нет, но впритык. Это к вопросу о лавке. В долг нам тут даже пива не нальют. Думаю, что я именно тем, что родичи за выхаживание Брюммера плату возьмут потом с моего дядюшки-Регента, а не с нас, я вчера немца фон Корфа «рискнуть» отвезти болезного в Шттетин и убедил. Тут верст двадцать туда и обратно. Так что думаю Крамер скоро вернётся.

Кстати, о деньгах. От де Брилли осталась письма в шкатулке. Я не имел возможности её детально изучить. Может там пара-тройка золотых медяков и найдётся. Господин был не из бедных, а шкатулка дорогая. А нам даже медяк сейчас к месту и ко времени.

Что ж, раз все в разъездах и делах, то почему бы и не посмотреть загадочную шкатулку?

Шкатулка. Ключ. Щёлк-щёлк. Крышка откинута. Ну, примерно это я уже видел. Подорожные документы за подписью Остермана. Некое подобие «маршрутного листа», с указанием ночлегов и маршрута. От Санкт-Петербурга и до самого Парижа. Некоторые названия зашифрованы. Но есть и читаемые пометки про то, что и где оплачено, что с кем оговорено, кого спросить, на кого сослаться и всё прочее, что облегчает жизнь путнику. Судя по всему, это ремарки самого де Брилли и у него, было своё мнение по ряду пунктов, что указывало на то, что ехал он не в первый раз. В любом случае, шевалье был не рядовым путешественником, это было ясно со всей, извините, ясностью.

Кто он был? Дипломатический курьер? Вряд ли. Диппочту так не возят. Тут что-то тоньше, что-то, чего нельзя доверить даже дипломатической почте.

Без особых эмоций и удивлений констатирую, что шкатулка явно намного толще, чем предстаёт после открытия. Пара «хм» и двойное дно открылось моему взору. Занятная шкатулка. Нет, ничего эдакого. Не сундук графа Монте Кристо. Отнюдь. Шесть золотых и серебряных монет, рекомендательные письма к разным дворянам, векселя (на предъявителя и персональные), какие-то зашифрованные списки, не менее зашифрованные письма. Несколько перстней из тех, что дарят дворянам за услуги высокого свойства.

Шведские риксдалеры можно выдать в качестве моих денег из Киля, жалко, что из всего два. Золотой луидор 1718-го года и двойной червонец дедушки порадовали конечно. Как и червонцы Петра II. Кузен на них прямо Пушкин! Вот только где мне эту красоту менять? Тут монетами грамм двадцать золота и пятьдесят серебра! О! Вот ещё пара су! Вроде обычные. Ну, теперь нельзя сказать, что я «Être sans le sou» — «без су в кармане». Интересно, что эта мелочь тут делала?

А, вот ещё два потайных отделения нашлось. Мешочки приятно тяжелили ладонь. Монеты? Нет. Камешки. Блестящие. Разных цветов, карат и чистоты. Не так чтобы много, но и не так мало. Сколько могла стоить эта вся музыка я не имел представления. Пока были ясны две вещи. Первая — шкатулку нужно везти в Петербург. А там видно будет. Вторая — не считая пары монет, и, возможно, перстней, я не получу в дороге ничего в виде дополнительных звонких деньжат.

Ладно. Графа Монте Кристо из меня не получилось. Придётся с этим жить дальше. Монеты и перстни в карманы, шкатулку под замок и подальше в мой мешок.

Монеты не изменяли принципиально мою жизнь никак. Я не мог их тратить, не привлекая к себе внимания попутчиков. Только вот шведское серебро может удастся в расходах из забранной у Брюммера «кильской кассы» спрятать. Поэтому золотые для меня не деньги вовсе, а так, приятная тяжесть в карманах.

Не более того.

Так кто-то идет. Крамер! Вернулся. Скоро в значит в путь. Осмотр сворачиваем.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ГОРОД КЁСЛИН. ПОЧТОВАЯ СТАНЦИЯ. 13 января 1742 года.

В Кёслин, к нашему приятному удивлению, мы въехали часа за полтора до заката. Раньше мы подъезжали к будущему ночлегу с первой звездой. Но то ли дни стали длиннее, то ли сменные лошади, усилившие наши упряжки на Бельгарде были резвы, но на почтовую станцию Кёслина мы ввалились ещё при ярком солнце.

Это радовало, пока Корф пристраивал лошадей, а Берхгольц, отжавший-таки у меня половину «гольштинской кассы», искал нам ночлег, я мог спокойно почитать при свете дня. Я так привык к бесконечному потоку информации в той моей жизни, что меня уже просто разрывает от невозможности посмотреть новости, послушать в любой момент музыку или пообщаться с интересным мне человеком. Последний раз радость товарищеского общения я смог себе позволить в Петкуне. Там как раз остановился ехавший в Бранденбургский университет родственник хозяев — Фридрих Вильгельм фон дер Остен. Он был на восемь лет меня старше, и уже успел поучиться в Кёнигсберге, а теперь постигающий философию во Франкфурте-на-Одере. Мы быстро сошлись на почве интереса к наукам. Мне стоило большого труда не перебивать Фридриха, смущая его своими познаниями. Но, мои умения, как медика, он оценил. То, что Брюммер ожил после моих процедур произвело на Фридриха впечатление, и он даже расспросил меня про Университет в Киле. Я интересовался Кёнигсбергским университетом. Остен горел тягой к знаниям, а я разделял его устремления. Мы расстались почти друзьями, во всяком случае, я обещал написать ему во Франкфурт, «как только окажусь в Киле». Думаю, из Петербурга я тоже успею это сделать.

Всегда приятно видеть человека, думающего о прогрессе и о пользе. Да, сейчас верны не странам, а коронам. Но мне же это даже на руку! Жаль, что из-за Брюммера я таких перспективных молодых людей в дороге больше не встретил. Сижу вот в припочтовом кабаке и слышу, что люди думают совсем не о смысле Бытия. Впрочем, это я ворчу по-стариковски. Не то время и место. Не до возвышенного тут. Это — Дорога.

Вот я, например, о чем мечтаю? Вот прямо сейчас? Отнюдь, не о славе, не о величии, не о России, и вообще ни о чем. Я мечтаю просто доехать в конце концов. Собравшиеся здесь тоже пока всеми мыслями и стремлениями в своей дороге — ехать, устроиться на ночь, перекусить, выпить пару кружек местного пива. Даже на местных доступных девиц сил хватает не у всех и не всегда.

Просто дорога. Просто почтовая станция. Просто таверна. Просто…

Жизнь наша проста и неприхотлива. Так похожа на Дорогу.

День за днём.

Книги здесь тяжелы, но есть брошюрки и печатные листки, которые здесь вместо привычных мне журналов и газет. Ну, хоть что-то.

Газет Священной Римской Империи сейчас немало, и они пока вещают свободно, но, при этом, привычных мне по XXI-му веку политических скандалов я в них не заметил. Журналисты критикуют власть, но всегда осторожны с «оскорблением величеств». Даже чужих. Можно сказать, что соседний государь дурак, а что, если свой обидится? Может же и голову снести. За что? Найдёт! Как там в булгаковском «Иване Васильевиче»? «Не позволю про царя такие песни петь! Распустились тут без меня!» Так и здесь примерно.

Стою у почтовой стойки, перебираю выложенные издания. Я здесь не в Гольштинии — на дом мне газеты не приносят. Но на каждой почтовой станции есть такой вот «журнальный киоск». Немецкие газеты наполняли местечковые новости, запоздалые вести с идущей в Силезии и Богемии войны. Полюбившейся мне лейпцигской «Neue Zeitung von gelehrten Sachen» («Новой газеты о научных предметах») в раскладе нет. Зато нашлась, невесть каким ветром занесённая, «The Scots Magazine» от 4 января. И меня заинтересовала эта газета. Шотландцы писали о России!

Краткое изложение государственных дел в начале 1742 года у островитян выглядело так:

«Итальянский автор, рассуждая о причинах революций в королевствах, причисляет к ним также отклонения в линиях наследования престола: „Тогда в особенности стоит ожидать волнений и беспокойств, когда наследник происходит из враждебной нации, или, когда министры нового принца корыстолюбивы и заносчивы, или есть еще в государстве те, кто обладает явным правом на престол“. Описанное очень похоже на ситуацию в России, где линия наследования прервалась, а принц, его родители и министры по происхождению либо по прямому рождению — немцы. Главные люди в правительстве — иностранцы, и слишком многое зиждется на алчности и гордыне. Это стало причиной первых волнений и изменений в правительстве, а затем проложило путь к трону тому, кто имел бесспорные права на престол».

В целом итальянец прав, но куда мы сейчас без немцев? На всю страну половина университета! Да и та, смех и горе, а не университет.

«Князь Гессен-Гомбургский…»

Что это ещё за высокородный хлыщ? Даже не слышал о таком. Впрочем, я мало кого помню из этого века. Уж точно не имена немецких князей на русской службе.

«Гренадеры, общим числом 141, которые поспособствовали восхождению принцессы Елизаветы Петровны на российский престол, были назначены сопровождать ее всюду и число их увеличилось до 300. Рядовые теперь имеют ранг лейтенантов, капралы — капитанов, сержанты — майоров, а те шестеро, что первыми откликнулись на ее призыв, — подполковников. Прапорщик произведён в бригадные генералы, два подпоручика — в генерал-майоров, а лейтенант в генерал-лейтенанта. Князь Гессенский назначен капитан-лейтенантом, и ее величество сама получит ранг капитана, для чего она уже приказала подготовить себе гренадерскую фуражку и соответствующий наряд».

Кажется, эти «триста спартанцев» назывались Лейб-Компания. А может я путаю.

Читаю. Шепчу проклятия.

Блин, ну, что за язык! Вроде и по английский написано, а столько нахожу новых неправильных глаголов! Шотландцы — что с них взять!

Интересно, насколько изложенное хоть приблизительно соответствует реальности? Откровенно сомневаюсь. «Репортёр» вряд ли имел доступ к реальным раскладам, скорее опирался на слухи, щедро сдобрив их своими домыслами.

«Императрица в первый раз направилась в Сенат 26 декабря и в своей изысканной речи объявила, что „коли правление Петра Великого было эпохой процветания и славы Российской империи, она намерена возродить и то, и другое, через неизменное соблюдение принципов и правил этого монарха“. Произошла смена постов в военном министерстве, возглавил которое князь Долгоруков, также его членами стали герцог Гессен-Гомбургский, маршал Ласси и генерал Кейт.»

Так, всё же надо этих немцев запоминать. В Петербурге мимо них мне не пройти. Поначалу лучше с ними хотя бы не ссориться.

«Суд сейчас готовится к допросу графов Остермана и Миниха. Их обвиняют „в сподвижничестве княгине Мекленбургской на ее пути к российскому трону; и не только в том, что они исключили ее императорское величество из числа наследников, но также и заперли ее в монастыре под предлогом того, что её присутствие угрожает покою государства“. Граф Остерман также обвиняется в сокрытии завещания императрицы Екатерины… Граф Миних, которого к этому времени уже несколько раз допрашивали, также перекладывает всю вину на Остермана.»

Чушь, наверняка. Можно подумать, что этот «журнашлюх» присутствовал на допросах в Тайной канцелярии. Но, написано довольно бойко. Видно, что писавший, возможно даже лично, знаком с местными узилищами.

Остерман мне не интересен, хотя в честь чего он, «завещавшему» мне бумаги де Брилли выписал охранную грамоту, узнать хочется. А вот Миних… Он же инженер. Помню я его из истории. Потом будет у нас в ссылке на Урале. Его бы к делу пристроить. Но как? Елизавета на него зла, а мне сейчас с ней не резон ссориться…

«А сейчас между Россией и Швецией перемирие, заключенное на три месяца. Также проходят предварительные переговоры об условиях мира между двумя странами. Шведы требуют возврата Карелии, областей Выборга и Кексгольма, а также части Ливонии, либо оплаты в денежном эквиваленте для возмещения военных убытков.»

Ливонию?

Оплатить?

Дед её на штык взял, а потом уже оплатил из щедрости.

Губа не дура, но не обломится шведам.

Это я помню.

Так что хоть и христолюбивы мы, но вернуть дедовы денежки мне не помешало бы. Как и неоплаченное матушкино приданное. Подготовка индустриализации тоже денег требует. Да, и, вообще.

А вот уже о Швеции:

«Смерть королевы и преклонный возраст его величества делают вопрос о наследовании престола крайне серьезным и важным. Если наследника так и не определят, кто знает, быть может, Франция пошлет еще одного достойного представителя от своей монархии, даруя Швеции короля, как она уже дала Германии императора? И это довольно вероятное развитие событий, потому что, как только новости о смерти королевы достигли Версаля, были проведены совещания по вопросам того, как обезопасить наследование шведской короны, передав ее впоследствии герцогу Гольштейнскому, а к французскому посланнику в Стокгольме были отправлены гонцы с приказом поддержать интересы этого князя».

Вот оно как!

Французы оказывается обо мне заботятся!

Это я вовремя из Киля исчез.

Мне шведская Упсала не нужна, вместе со Стокгольмом.

А Людовик затейник ещё тот, может мне нежданные приключения организовать. Надо всё же посмотреть, что там в шкатулке, может и про мою душу что в тех бумагах сказано.

— Молодой человек, — обратился ко мне почтмейстер, отрывая от чтения, — вы уже долго не заглавия смотрите, а листаете, оплачивать положено.

О чёрт! Опустошит меня моя любознательность! Надо мариенгроши доставать или су. После этого Берхгольц точно всю кассу у меня отберёт.

Внезапно:

— Ваше Высочество⁈ — тихо выдаёт почтарь на выдохе.

Я удивлённо смотрю на старика.

* * *

Штеттинский замок. Реконструкция ИИ.

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ПЕРЕДНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ШТЕТТИН. КНЯЖЕСКИЙ ЗАМОК. 13 января 1742 года.

Часы на башне Штеттинского замка пробили полдень. Была суббота и Кристиан Август губернатор передней Померании, и суверенный князь Ангальт-Цербстский сегодня мог себе позволить обедать с семьёй. Супруга привела детей. Всех. Кроме старшей Софии Фредерики, сидевшей у постели свалившегося два дня назад как снег на голову раненого гольштинского гофмаршала. Расселись. Дети вертелись, но боялись шалить. Перед подачей блюд было ещё несколько минут для беседы.

— Иоганна, дорогая, как там наш больной?

— Он ещё плох, дорогой, Фике и с Бабеттой сменяют друг друга у его постели.

— Для мадмуазель Кардель Отто был хорошей партией, — благодушно проговорил Кристиан, — ты уже сообщила о нём брату?

— Собиралась сегодня, да вот только с утра Адольф сам прислал письмо! — оживилась княгиня.

— И что пишет Гольштинский Регент, — поинтересовался хозяин замка, — праздничная скукота?

— Ты знаешь, юный герцог сбежал! — продолжила супруга.

— Не удивительно! — съязвил князь Ангальт-Цербстский, — ему там и поговорить не с кем.

Родители Фике (в реальной истории Императрицы Екатерины Великой).

Вдруг князь переменился.

— Стоп. Куда? Когда?

— Да на Новый год, с русскими, — начала почуяв интерес мужа Иоганна Елизавета Гольштейн-Готторопская.

— С русскими? — с лёгким возмущением выпалил Кристиан Август.

— Ну, да, наверно везут его в Петербург, — чуть опешила жена, — он же теперь там наследник.

— Иоганна! Ты же знаешь, что наш король и французы заинтересованы посадить Карла Питера Ульриха на шведский трон, — князь негодующе смотрел на супругу.

Иоганна сглотнула и кивнула в ответ. Французы — пустое, но расстроить Фридриха Прусского она бы не хотела. Сильно не хотела.

— Что вчера сказал тот, кто привёз больного?

— Что они ехали по делам, а Отто затеял дуэль, дорогой.

— И куда они направлялись, дорогая?

— Кремер сказал, что назад уже, в Киль, — почти шептала княгиня, — а фон Брюммер в забытьи был.

— А о Карле Петре Ульрихе? — продолжил допрос Кристиан.

— Ничего, — уже увереннее продолжила Иоганна, — сказал только, что в Гольштинии всё хорошо.

— Лгун! — отрезал князь, — русские с твоим племянником где-то недалеко!

Метрдотели начали заносить первое. Кристиан Август встал. Дети сидели тихо.

— Начинайте без меня, сударыня, — с ноткой желчи произнёс он. — Мне надо задать пару вопросов Отто, и сделать срочные распоряжения!

Губернатор Передней Померании спешно удалился.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ГОРОД КЁСЛИН. ПОЧТОВАЯ СТАНЦИЯ. 13 января 1742 года.

— Вы меня не помните, — продолжил почтмейстер радостно. — Я — Ганс Падт, служил раньше при вашем батюшке.

— Простите герр Падт, я не знаю Вас, — ответил любезно, но уклончиво.

— Понимаю, Вы были тогда ещё малы, и я бы вас не узнал, если бы не отцовские черты и Бергхольц, заходивший давеча — продолжил радоваться почтмейстер.

Мы говорили тихо. Но уже стали собирать заинтересованные взгляды. Надо было что-то делать.

— Герр Герцог, у нас же тут в полку служит пара наших Готторпских, им приятно было бы Вас всех поведать, я пошлю сына.

Я уже не знал, что делать. Вот служащих в прусской армии земляков мне сейчас видеть совершенно не хотелось.

Меня выручил возникший фон Корф.

— Граф, нам пора.

— Граф? — удивился Падт,

— Вы обознались, любезный, а нам ещё гостиницу подыскать надобно, — твёрдо сказал Николай Андреевич, оттеснив меня от памятливого почтмейстера.

— Да, как же…

— Нам пора, герр Падт, утром мы придем за лошадьми.

Барон повернулся, кивнул мне, и мы нарочито неспешно вышли из Почтовой станции.

— Что это было, Петер? — тихо спросил Корф.

— Случайность.

— Случайность? Я слышал концовку разговора. Нам срочно уезжать надо.

— Но… лошади устали… — неуверенно начал я.

— Решим. Если уж вы, кильцы, подставились, то потрясем немного вашу кассу.

Деньги жалко, но ещё час в Кёслине, и мой побег на русский Престол здесь и закончится.

— Ничего. В Польше всё дёшево, — ободрил меня фон Корф, — держи свои мешки и шевели копытами, нам ещё лошадей запрягать надобно.

Лишь бы что-то сказать, спрашиваю:

— В Польше правда дёшево?

Корф щедро усмехнулся:

— Уж точно, дешевле, чем твоя жизнь, Петер. И моя заодно.

* * *

* * *

Пока пишется продолжение, Сергей Васильев предлагает путешествие в Севастополь 1916. Британская, немецкая и турецкая разведки, революционеры, контрабандисты и наши современники, закинутые в этот замес прямо со съемочной площадки 2023 года. https://author.today/work/450563

Глава 7

Охота по-Царски

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. АМТ КЁСЛИН. БУБЛИЦ. ЛЕСНАЯ ДОРОГА. 13 января 1742 года.

Анжей остановил своего коня и прислушался к лесу. Где-то там, довольно далеко, раздавался волчий вой.

— Панство, я пас. Я довёл вас до опушки, но, увольте, дальше я не поеду ночью ни за какие деньги! У меня семья, жена и четверо детей, на кого я их оставлю? Нет-нет, увольте!

— Любезный…

«Любезный» проводник решительно замотал головой.

— Даже не уговаривайте! Ехать ночью ТУДА? Матка Боска! Да вы просто сумасшедшие! Я не знаю, что вы натворили, от кого бежите или кого догоняете. И знать не хочу, правду сказать. Но, Христом прошу, вернёмся в постоялый двор! Утром поедете. Ей Богу, вы не знаете мест здешних. Дурная слава об этой дороге. Никто не ездит тут в одиночку даже днём! Гиблое место!

Корф хмуро глядел в чащу.

— И что там? Разбойники?

Местный поляк замотал головой.

— Нет. Они там есть, но, ночью, когда приличные люди спят, они тоже спят в своих лагерях в лесу. Какой смысл караулить дорогу, на которой ночью нет никого? Они ловят тех, кто вечером припозднился или с рассветом спешит пересечь лес от греха подальше. Нет, ночью там не надо бояться разбойников. И, при определённой доле удачи, если не сломать лошади ногу и не свернуть шею себе, то, вполне можно и проскочить.

— Тогда что?

— Господа, я вас предупреждал ещё в Бублице. Волки. Спасу нет от волков!

— Но, любезный, ты подрядился доставить нас до польской границы.

— Днём! Не ночью! Матка Боска, как вы не понимаете⁈ Это верная смерть! Я верну деньги, но я не поеду ночью! Я говорил — нельзя ночью!

Барон поморщился. Ну, говорил, провожатый. Говорил. А какой выбор у них?

Интересуюсь у местного «любезного»:

— А как же разбойники и волки уживаются в одном лесу? Ночью, по твоим словам, в лесу волки хозяева.

Тот кивнул.

— Истинно так, мой пан. Но, волки выходят к их жилищам только когда жрать совсем нечего. Опасаются. Немало голов из их стай перебили разбойнички-то. Да, и дымом крепко пахнет. И не высовываются лиходеи из землянок своих по ночам. Нужду можно и в бадью справить, а вынести уже утром. Прошу простить за мужицкие речи. Волки запоминают опасные места и не ходят туда лишний раз. А вот дорога — это их царство. Дичь в лесу нужно ещё выследить и загнать. А на дороге для них так настоящие охотничьи угодья!

Киваю, оглядываясь по сторонам. Место ночью выглядело даже не жутковато, а откровенно страшно! Чёрный лес. Половинка луны выглядывает иногда между тучами. Всего нашего освещения — факелы, коих может и не хватить. Сколько их там с собой возьмёшь⁇! Вот то-то и оно! Да, и мешают факелы в темноте, ибо не видишь ничего, кроме колышущегося неясного пятна света под ногами лошади. Зато огонь виден в лесу издалека! Тем более волкам, с их-то ночным зрением!

Верно говорили в моё время — плохая примета ехать ночью. В лес. В багажнике. Со связанными за спиной руками. И с заклеенным скотчем ртом. Когда рядом с тобой чёрный пластиковый мешок и пахнущая землей лопата. А из салона автомобиля доносятся азартные голоса тех, кто уже делит между собой твоё добро.

Но, Корф был непреклонен. Нас тут целое отделение. Ну, почти. Зато, у нас есть оружие и факелы. Верно сказано — разбойники промышляют на Большой дороге в сумерках или уже на рассвете. А волки… Шум, крики и выстрелы должны их отпугнуть. Факелы опять же.

На это проводник лишь покачал головой.

— Пан, дорога пользуется дурной славой не ради красного словца. Если волки оголодали, то их не остановит ничего. И если вы твёрдо решили вскоре предстать перед Святым Петром, отвечая за свои прижизненные грехи, то послушайте совет — не подпускайте волков к лошадям упряжки. Особенно к ведущей лошади. Если она упадёт, то конец всем. Разорвут.

Корф подумал и кивнул.

— Хорошо, любезный. Что ещё нам надо знать?

Тот пожал плечами.

— Не знаю, как и сказать, пан. Я не шибко учёный словами говорить. Только вот, если самый матёрый волк, то это не всегда вожак. А вам нужен именно он. А часто вожак стоит позади молодых и смотрит, как-то давая команды. Как — я не знаю, но волки его слушаются. Найдите такого и убейте его. Первым. Там ещё будет волчица. Вот она и ведёт стаю. Без неё и без вожака стая перестанет на вас прыгать. Не всегда так бывает, но, говорят, верный шанс. Сам не знаю. Говорят, так. Уж прошу простить если что не так.

Барон почесал нос. Сунул руку в карман.

— Вот тебе монета сверх оговоренного. Не болтай лишнего в Бублице. Если что — уехали ночью в лес. Ты — отговаривал. Вернулся. А мы поехали к волкам. Понятно?

Проводник даже перекрестился.

— Типун вам на язык, пан! Нельзя так шутить. Тем более ночью, тем более здесь!

— Езжай.

— Тихой и ясной дороги вам, панове. Храни вас Бог. Свечу в храме поставлю. За здравие и спасение ваших душ.

— Спасибо, любезный. Хорошей дороги и тебе.

Мы стояли на дороге и смотрели вслед «любезному». Факел он не зажигал, полагаясь больше, на память лошади, своё чутье дикого человека и призрачный свет луны меж тучами.

— Ну, что, едем?

Корф посмотрел на меня. Как будто от меня тут что-то зависело.

Возможно, это были пустые опасения, но барон считал, что возвращаться нельзя. Нас могли кинуться. Кто угодно мог. От Фридриха до всяких местных лиходеев. Войсковому разъезду из Кёслина до Бублица скакать ночью часа три. Не заночуешь. А уж, если слух о «бесхозном молодом герцоге» пойдёт по округе, то, минимум, что нас (меня) ждёт — ожидание выкупа где-нибудь в амбаре, ведь денег у нас собой почти и не осталось.

Такие вот у нас дела.

Оружия у нас мало. И это не многозарядный дробовик и даже не автомат Калашникова. А шпаги не сильно помогут, если на тебя бросаются сразу с нескольких сторон.

Нет, шанс был. И шанс не столь призрачный, как может показаться. Ехать тут не так далеко. Часа за два должны управиться. А там уже и Польша.

Да. Выбора нет.

— Едем!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. 2 (13) января 1742 года.

Большая поляна в лесу наполнилась шумной жизнью. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы маленькая деревня приняла такое огромное количество высокородной и блестящей публики. Это был не первый выезд Двора, так что всё было более-менее привычно. Разжигались костры, ставились большие и малые шатры, чинно ходили вельможи, улыбаясь и ненавидя, бегали и дурачились скоморохи и паяцы, разносили горячее, холодное и горячительное служки, готовились охотничьи команды, лесничие и местные готовились к большой охоте.

На вечер Императрице обещали представление и большой фейерверк.

На глаза появился глава Тайной канцелярии и Лисавета не удержалась от весёлого вопроса:

— И где же волки?

У Царицы было прекрасное настроение. Ушаков поклонился.

— Всему своё время, Ваше Императорское Величество. Зверей сначала нужно загнать, не так ли, Государыня?

Она благосклонно улыбнулась.

— А вы ценитель, Андрей Иванович. И почему вас все не любят?

Вновь куртуазный поклон:

— Лишь бы я их любил, Ваше Императорское Величество. Стоит вам только пожелать.

— Ох, Андрей Иванович! Улыбнитесь хотя бы!

— Как будет угодно, Вашему Императорскому Величеству.

Ушаков улыбнулся. Императрице.

А она ему.

Следствие шло своим чередом. Плаха ждёт своих посетителей. Да, постояльцев там не бывает. Всё там ненадолго совсем. К радости толпы, которая так любит, когда казнят тех, кто ещё вчера был Хозяином Жизни.

Сегодня охота на волков. Факелы. Флажки красные. Охотники на номерах. Загонщики пошли.

Большая Императорская Охота началась.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. АМТ КЁСЛИН. БУБЛИЦ. ЛЕСНАЯ ДОРОГА. 13 января 1742 года.

Ночь. Лесная дорога. Чуть стонет ветер в ветвях, да полумесяц светит. И волки воют. Может на луну. А может по нашу душу устроили совет. Идея ехать в ночь нравилась мне всё меньше. И, судя по мрачному выражению Корфа, ему тоже. Но, тут уж ничего не попишешь. Как говорится, назвался… кем я там назвался? Впрочем, какая разница. Волкам даже для меню моё имя не нужно. Читать они всё равно не умеют.

И, честно сказать, наш арсенал вызывал у меня определённые сомнения. По всем позициям. Во-первых, нас было просто мало. Во-вторых, пусть мы по местным хронологическим меркам и обвешены оружием, как Рождественская ёлка, но огнестрельное оружие суть одноразовое. Что толку от того, что я могу выстрелить из ружья, а потом из пистолета? Толку ноль. Даже если я попаду в кого надо и куда надо (что совсем непросто), то, и что дальше? Перезарядить «пушки» я всё равно не успею — никто не даст мне минуты, чтоб возиться с зарядами, порохом и прочими пулями. И полминуты мне не дадут. Что дальше? А ничего. Шпага. Дага. И то ли тесак, то ли бебут. У меня даже пистолета нет. Корф сказал, что мне он без надобности, а ему пригодится.

Меня запихнули в закрытый возок, и барон строго-настрого запретил мне казать нос наружу. Остальным же предписано было меня охранять любой ценой, даже если волков или разбойников придётся загрызать зубами.

Диспозиция у нас такая. Корф верхом на ведущей коняке моего возка. На козлах Крамер и Бастиан. Впереди ещё один возок. Там Йенс и Бергхольц на козлах и Румберг на коренной. Возница немец не сбежал, как лях. Говорит, что ездил пару раз здесь в Польшу. Потому первым возком и правит. Бастиан же с Бергхолцем у нас охотники, потому при огнестреле. Факелы горят только у Корфа и Румберга. Первый со шпагой и пистолетом, у Густава же только шашка какая-то. Возницы вообще при кнуте да кинжале. В возках груда незажжённых факелов, но сейчас это просто палки. В первом возке никого нет, я во втором я в заточении. Как принцесса какая, прости Господи.

Семеро. «Смелых». На всю голову ушибленных. Вот и всё, собственно. Вот и все. Твёрдые орешки из нас так себе. Не получится у нас, как у джентльменов Дикого Запада, лихо и смеясь, палить из винчестеров из окна вагона поезда по бегущей по прерии живности. Пока у нас веселье так себе. Вой всё ближе. Да и поезда у нас нет. Нигде в мире нет сейчас поездов, что уж тут говорить об этих диких краях. Впрочем, и со мной на Царстве железная дорога в этих землях появится очень нескоро. Не нужна мне здесь «железка». Совсем.

Больно щипаю себя за руку. Ау, мечтатель!

А, нервы у мечтателя ни к чёрту. Уже бизоны и поезда в голове.

Из возка плохо видно. Возок, вроде крепкий, но, кто его знает. Пулю стенки точно не выдержат, про волков ничего не скажу. В окна может и прошибут. Знаю, что они больше собачек. Видеть в живой природе приходилось. Неприятные были встречи. Но я тогда был не один, да и огневых средств у нас было побольше.

Выстрел. Второй.

Альфред Веруш-Ковальский (1849–1915)

Кто стрелял и куда — мне не видно. Крик Корфа. Мат. Визг, ругань, рычание. Вновь визг, возок сотрясается. Внезапно распахивается правая дверка и внутрь суется огромная волчья голова с яростными светящимися в свете факелов глазами. Ищу руками свой холодняк.

Бебут.

Рис. «Бебут» крайний справа.

Дверь отворяется шире. Волк прыгает на ходу, открывая мне левый бок. Колю, как получилось. Вроде не в ребро. Визг. Кровь. Бульканье. Вжимаюсь в левую стенку. Бью бебутом с плеча. Места для размаха мало. Шпагой или саблей точно бы не справился. Но у меня клинок короткий, хоть и со шпажной гардой. Возок снова подкидывает. Зверь выпадает.

Вижу, что, перескочив через моего подранка (хотя какой подранок с дыркой у сердца), ко мне готовиться запрыгнуть второй. И этот волк явно крупнее первого.

Кричу «КОРФ!» и отчаянно пытаюсь закрыть дверь.

Полностью не успеваю. Но перед самым влётом в створ что-то сбивает серого в полёте. Он врезается в бок возка. До меня доносится гром, и я закрываю-таки злополучную дверь своей кибитки. Острая боль. Стон. Что-то жжет руку. Кровь. Моя кровь. Возок подкидывает на очередной кочке или на волке. Я, держа дверь, ударяюсь о крышу башкой. Искры из глаз, темнота…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. ГОСПОДСКИЙ ДОМ. 2 (13) января 1742 года.

Елисавета смотрела в огонь камина. Вести из столицы глубоко беспокоили её.

Итак, бумаги не найдены.

Ни вообще, ни ГЛАВНАЯ.

Ситуация. Плохая ситуация. К этому делу нельзя подключать Ушакова и Тайную канцелярию. Её письма — это обоюдоострое оружие. Кто знает ЕЁ ТАЙНУ — становится слишком могущественным человеком. И потом, единственное спасение — убить всех, кто знает о Тайне. Убить, пока они не убили тебя.

Собственной службы, навроде Тайной канцелярии, у Елисаветы нет. Возможности ограничены. Очень бы помог молодой Корф в этой ситуации, но его нет, он занят не менее важным делом — сопровождением Наследника Русского Престола.

Ситуация. Если не приедет Наследник, то её власть сильно пошатнётся. Но, если Наследник приедет, а письма всплывут, то Наследник очень быстро станет именно Императором. Или итого хуже: вернут Ивана III Антоновича. Анна Леопольдовна её точно не пощадит, да и Петра не помилует. Изведёт род петров. Этого нельзя допустить. Никак нельзя!

Где письма, чёрт бы их побрал!

Минутная слабость. Письмо Алексею. Всего записка. «Душа моя, Алёшенька!» И прочее. Она так счастлива была тогда, да и не думала ни о чём. Ведь кто она была? Никто.

Алексей тоже сглупил и не сжёг записку, которая сейчас хуже горящей бомбы.

Императрица собственноручно подбросила дрова в огонь.

Камин слегка притух, приспосабливаясь к новой порции топлива. Минута. И вновь пламя разгорелось, бросая свои языки к каменному жаркому своду.

Сожгла бы она сама сейчас эти письма? Нет. Не сожгла бы ни за что!

Несмотря на всю опасность для её правления, и всю опасность для неё самой. Не сожгла бы.

Эх, Корф, где ты там сейчас? Ты тут так нужен!

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Ку-ку-ры-ку, КУ-КУ-РЫ-КУ!

Звук был тихий, но я проснулся словно от вспышки. В голове гремели громы и сверкали молнии.

Правая рука стала искать смартфон с надоедливым картавым будильником. Левая зудит.

Мобильника не было. Что-то кольнуло ладонь, и я разлепил один глаз.

Матерь Божья! Где это я?

Потягиваюсь, тру глаза. Темень страшная.

Та-ак. Больше на ощупь обозреваю что вокруг меня сеновал, накрыт я какими-то овчинами. А рядом со мной что-то холодное. РУКО — ЯТЬ! Бебут это мой! Я же им вчера рубанул волка. Как жив только остался, не понимаю.

Потом гонка через ночь и лес. Прочь! Быстрее! Прочь отсюда!

Лишь когда оторвались от волков, уже в Польше, Корф добрался до меня, явившись демоном в моё тогдашнее полузабытье.

Тройка. Нападение волчьей стаи. Альфред Веруш-Ковальский, 1885 г.

…

— Очнулся? Живой?

— Не дождётесь! — с отбитыми щеками хмуро отвечаю «реаниматору».

— Ну, шутишь, значит, жив, дурака кусок. Зачем дверь открыл?

Мотаю головой.

— Это не я… Сама она…

— Угу. Трогай!

Это он уже возницам кричит. Волки отстали, но могут и передумать. Возок дёрнулся и начал набирать ход.

— Что это у тебя, Петер?

Он поднимает какой-то ошмёток с меня.

— Ухо! Волчье. Хм. Откуда?

Огрызаюсь:

— Бежало мимо.

— И чем?

— Бебутом,- отвечаю

— Чем-чем?

— Ну, тем клинком что мне оставили, — уже злюсь я, — вон валяется в крови.

Полусабля русская пехотная 18 век (1762).

— Полусаблей? Да, дела. Хм. Как он только прорвался, не понимаю. Я ж его ещё на подлёте картечью сбил. Вроде.

Киваю. Спасибо Корфу, а достал бы меня второй. Но, отпуская, страх, как тот автор «жжёт».

— Вот именно, что «вроде». А они живее всех живых, что тот Ленин.

Вопросительный взгляд:

— Лени́н? При чём здесь монастырь?

Киваю, злясь на свой язык. Хорошо хоть под Потсдамом действительно есть этот Лени́н.

— Да закрыть его никак не могут, — отшучиваюсь и перевожу тему, — Николай Андреевич, у меня рука горит. Сильно.

— Прости, Бебут, тебе тоже прилетело дробью. Вскользь. Я не видел тебя в возке. У тебя там ссадины только, я их уже порохом прижег. Ничего страшного. До свадьбы заживёт. Вот если бы он тебе голову откусил, то было бы некрасиво. А так — ерунда. Шрамы украшают мужчину. Спи. Силы понадобятся…

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Лежу. Всё болит. Даже приятно. Жив, курилка.

Вчера как отбились от стаи и пересекли границу Польши — влетели сюда. Фон Корф сразу в лучший дом постучал. Войт (староста местный) господ (нас) увидел и в дом позвал. Я тоже зашел. Хоть воды колодезной выпил и себя перевязал чем нашлось. Товарищей осмотрел и к лошадям. Видно, здесь меня и отрубило на сеновале.

Ощупываю «одеяло»: тулуп. Добротный. Кто-то меня укрыл. Да и сопит рядом на сеновале кто-то. Или это лошади сопят? Вряд ли. Явно человек.

Поднимаю корпус. Осматриваюсь.

— Пан’е, для чьего нье спишь? Може чьего потребуешь?

Девичий, почти детский шёпот, вернул меня в мир.

Тушка выражает готовность «потребовать». Интересуюсь:

— Як твое имя, паночка?

— Пан, кашуб? — говорит ночь справа удивлённо.

— По бабушке, — почти не вру я, — так кто ты, эхо?

Легкий смешок.

— Грася, отрочека Войта.

ОТРОЧЕЦА! Дочка значит. Какое хорошее слово. Запомнить надо.

— Как ты тут оказалась?

Лёгкая заминка. Переводит вопрос.

— Вьец отец нас деци на сено послал до лёжка, а тут вы…

Значит мы не одни. Ну может и хорошо, хоть и жаль.

— А шкурой меня кто прикрыл? Ты?

— Не. Отче! — уже с зевком ответила отроковица.

Ну, спи-спи, дитя. Меня тоже клонит спать. В погоне натерпелся…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 3 (14) января 1742 года.

Власть всесильна, но она никому не даёт о своей бренности забыть. Особенно властителю.

Ушаков склонился в почтительном поклоне.

Императрица была раздражена.

— Это точные сведения?

Глава Тайной канцелярии позволил себе неопределённость.

— В этой жизни можно быть уверенным только во власти Вашего Величества.

Лисавета прикрыла глаза.

Вот что он сейчас хотел сказать? Намекнул, что власть её слаба? Или это скрытая ирония?

Опять заговор. В этот раз против неё самой. Господь искушает её, на верность данного Ему обещания. Трон позволяет быть милостивой, но, когда вокруг волки, то не спасают увещевания.

* * *

Вельц Иван. Зимний пейзаж (1895)

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Первый луч солнца пробравшись через какую-то щель снова меня разбудил. Я посмотрел по сторонам. Ни юной девушки, ни её братишек или сестричек (или кто там был послан спать на сеновал) не было. В селе с утра много дел.

Подошел к лошадям. Сказал спасибо ночным спасительницам. Надо будет хорошо накормить, и морковь дать если у местных найдётся. Вчерашнее пиво и страхи просились на волю. Ну, в деревне и в моё время с этим было проще. После и снегом лицо растёр. Сразу стало бодрее.

Красота. Мороз и солнце. День — чудесный!

' Под голубыми небесами

Великолепными коврами

Блестя на солнце, снег лежит…'

Жив. ЖИВ!

Благодать то какая! Свежесть, ширь… Душа радуется.

Пушкин вот ещё не родился, но дело его живёт! Так и хочется начертать на снегу: «ПУШКИН ЖИВ!». Жил, и будет жить! Я уж постараюсь.

Шутка. Почти.

Ах, как пахнет Родиной! Польский Бялы Бур ещё не она. Но, изменилось что-то в воздухе. Россия уже недалеко. Пусть между нами, сотни верст снегов. Но Я — ЖИВ! И теперь ничто не сможет меня остановить!

* * *

* * *

Пока пишется продолжение, Сергей Васильев предлагает путешествие в Севастополь 1916. Британская, немецкая и турецкая разведки, революционеры, контрабандисты и наши современники, закинутые в этот замес прямо со съемочной площадки 2023 года. https://author.today/work/450563

Глава 8

Возвращение блудного деда

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОДЛЯШСКОЕ. БЕЛЬСКИЙ ПОВЯТ. МЕСТЕЧКО БЕЛОСТОК. 22 января 1742 года.

Дорога через Польшу была довольно пресной. Ни тебе погонь, ни дуэлей, ни глупой пьяной бравады Брюммера, даже волки позорные (шутка) нам как-то больше не попадались.

Мы не особо прятались, хотя и не выпячивались лишний раз.

Нет, я не то чтобы жалуюсь, всё вошло в русло обычного для этого времени вояжа, со всеми его мелкими перипетиями и текущими неприятностями, но после бурных дней в Пруссии, моё ухо виртуально дёргалось на каждый лишний чих или звук. Ну, как у того кота, когда он спит, но уши всё равно шевелятся, оценивая обстановку и возможные угрозы. Или вкусности.

Восемь дней мы летели по Польше. Вислу мы переехали в Хелмно. Там стояли день — сильно мело. Я даже в тамошнюю Кульмскую иезуитскую коллегию успел сходить. Николай Андреевич перестал бояться того, что нас догонят, и меня с Крамером милостиво отпустил гулять. Что сказать — дыра дырой. У нас в советском ПТУ лучше учили. Потом, крупных городов по пути не было. Снега, леса, деревеньки под соломенной крышей. Костёлы, чаще деревянные, да панские усадьбы чуть побогаче.

В Цехануве встретили полнолуние и целые городок евреев, с десятком аптекарей и врачей. Пополнил сильно опустевшие после лечения Брюммера свои запасы. Как он там? Умер? Или жив и Фике развлекает… Лучше бы уж тогда почил. Ну и Бог с ним.

В Ломже иезуитскую школу даже смотреть не стал. Устал сильно, да и не чего время тратить. Они в эти времена все одинаковы. С утра въехали в Белосток. Уже за речкой простирается Литва, хотя, по сути, та же Польша. Речь Посполитая.

На полноценный город, по-здешнему — место, Белосток пока не тянет. Внешне — большая деревня, но уже не село, а местечко, живущее по магдебургскому праву. Католическая базилика, церковь православная, синагога. Нам, лютеранам, идти тут некуда.

Дворец Браницких уже стоит. Ворот правда знаменитых нет, да и половины парка. И зданий. Наверно, как Фридрих в Потсдаме «Прусский Версаль», так и очередной князь Браницкий здесь свой «Подляшский Версаль» ещё не достроили. Ну, Бог весть. Всё одно на окружающем фоне красиво.

Возок, чинённый в Хелмно, снова разладился. Бергхольц нехотя оплачивает ремонты из своей части «Кильской кассы». Я со своей «доли» попутчиков кормлю. Вроде до Риги нам точно денег хватит, пусть и очень-очень скромно. А у фон Корфа на лошадок точно ещё есть.

Гуляем по городку с Бастианом. У каждого по шпаге. У егеря моего заряженный пистоль под пальто стволом вверх. А со мной мой уже верный бебут. Он, конечно, просто тесак армейский или, по-уставному, полусабля, но название уже прижилось в нашей экспедиции. Меня тоже за глаза попутчики «наш Бебут голштинский» зовут или просто «Бебут». «Партийный псевдоним», так сказать. Ну не ухорезом, и на том спасибо. Отрубленное мной волчье ухо у меня через шею на верёвочке скрыто весит. Талисман мой, на пару с бебутом.

Проходим у церкви. Какой-то местный скрипач играет что-то жалостливо. Его узкая дорожная скрипочка-пошетта ладно звучит. Но особого прибытка в его шляпе от того нет.

Достаю мариенгрош. Кидаю в шляпу. Скрипач не преставая играть поклоном благодарит.

— Любезный, — обращаюсь на немецком, потому как вижу по всем чертам что играющий — еврей, а идиш тот же немецкий и есть.

— Слушаю, пана, — остановив игру местечковый талант заинтересовано обращается ко мне.

— Мы с моим наставником тоже играем на скрипке, и уже соскучились по ней в дороге, — начинаю я, — не позволили бы вы нам поиграть.

— Всегда рад встретить маэстро, но простите великодушно, служба скоро закончится, а мне семью кормить, — со всем видимым радушием отвечает скрипач, опасаясь видно больше не за свой заработок, а за скрипку.

— Новые мелодии, любезный, привлекут зрителей, и вы много что будете с того иметь, — продолжаю торг, отмечая, как на мой порядок слов удивлённо поднимается бровь скрипача, — в накладе не останетесь, слово дворянина.

В Польше много дворян из евреев, в Подолии так наверно из них каждый второй шляхтич. Свой я или нет — местный паганини не знает, но уже не может, не оскорбив меня отказать. Он протягивает инструмент.

Беру скрипочку. Нежно. Худа она боками. Но сработана добро. Встаю рядом с музыкантом, открывая подход прихожан к моему мариенгрошу, сиротливому лежащему в поставленной на снег шляпе. С чего начать?

«Аве Мария…»

Вижу интерес у выбравшихся первыми из церкви прихожан. Чувствуют, что мелодия духовная. В шляпу полетел первый медяк.

Так, теперь Бах. Который Иоганн Себастьян. Может «Менуэт». Учил в третьем классе музыкальной школы. Не знаю написал ли уже Бах его, если нет, то не сможет претендовать на авторские. К тому же я сильно импровизирую. Народ собирается. Для здешних мест это удивительная музыка. Даже на пошетте и в моём исполнении. Впрочем, на фоне хозяина инструмента я весьма неплох.

Добавим жару? «Мясковский 'Мазурка» — произношу я про себя, ибо Мясковский ещё даже не родился, но, уверен, живущие здесь мазуры узнают свою мелодию.

Народ оживился. Кто-то в толпе пританцовывает на месте.

Вижу у оградки женщину. То ли попадью, толи монашку. Смотрит сразу и восхищённо, и неодобрительно. Ну так не всё же горевать! На ограду храма садится голубка. Я весь в музыке. Давно так не накрывало. Голубка. Внутри всё как обмерло. Она дирижирует крыльями. Иринушка? Ну, нет, это музыка просто…

«Ланфрен-ланфра, ланта-ти-та…»

Играю и смотрю на голубку. На последних тактах она вспархивает делает надо мной круг, встречает вторую голубку, почти белую.

Птицы вместе снова садятся на ограду и как музыка затихает сизая голубица улетает. У меня течет слеза. Я опускаю руки. Передаю инструмент хозяину. Меня выводят из ступора редкие аплодисменты.

— Спасибо, любезный, — говорю я скрипачу.

— Нет. Вы, вы, — прерывисты выдает он.

Я машу рукой.

— Панич, у меня полная шляпа, — отмирает еврей, — заберите, это ваши деньги.

— Нет, они твои и божьи — уже спокойно говорю я, — по десятой части отдай своим в шул и этой церкви, а я возьму только одну монету.

Крещусь на храм по православному. Нашло что-то. Народ повторяет за мной и меня крестит.

Еврей кивает. Вытаскивает из шляпы наугад один тымпф и отдаёт мне. Я смотрю на зеленоватый кругляш.

На аверсе монеты написано «DAT PRETIVM SERVATA SALVS POTIORQ METALLO EST». С латинского: «Желание спасения Отечества превышает цену металла». Хорошее напутствие. Да и вложения, если считать в серебре, отбились как один к четырём по итогу. Будем жить!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. 18 (29) января 1742 года.

Как всегда в таких случаях, весть о предстоящей казни разнеслась по столице со скоростью лесного пожара в сухую ветреную погоду. Толпы начали стекаться на площадь задолго до самого действа. Ходили слухи, что даже сама Государыня решила лично присутствовать на колесовании своих врагов. В этом вопросе (как всегда под страхом смертной казни и принудительной прогулки в Тайную канцелярию) мнения разделились. Одни говорили, что этого быть никак не может. Другие же ссылались на то, что она дочь Петра Великого и в неё его кровь. Рубить головы и руки с ногами, она, конечно, не будет, но лично поприсутствовать вполне может пожелать.

Под страхом ещё более лютой казни обсуждали и грехи приговорённых. Нет, собственно сама смертная казнь никого не удивила. Времена обычные. Времена суровые. Сама нынешняя Императрица Елисавета Петровна (Спаси Господи и Сохрани благословенную Помазанницу Твою!) могла при других раскладах оказаться в монастыре, в ссылке или, даже, на плахе. И многие были уверены ещё совсем недавно, что и именно так всё и закончится. Да, о перевороте знала почти каждая бродячая собака, но мало кто верил, что у Цесаревны Елисаветы хватит духу, а за ней вообще кто-то пойдёт против избранного Богом Императора Иоанна Третьего.

О судьбе малолетнего Государя шепталась вся столица и не только она. По крайней мере в тех частях, до куда уже доскакали гонцы или доехали сани. Зима. Реки в эту пору — это просто гладкие дороги. Никаких лодок или судов. До дальних пределов России новость о новой Императрице может идти чуть ли не год. И новость о любом сообщении оттуда будет в столицу добираться ещё столько же.

А пока — Санкт-Петербург. Васильевский остров. Площадь перед зданием Двенадцати Коллегий.

Эшафот.

Толпа.

Каре солдат.

Барабанная дробь.

Толпа замерла.

Кто-то шепнул:

— Государыня не приехала…

На шепнувшего шикнули сразу несколько человек, обеспокоенно поглядывая друг на друга. А вдруг из Тайной канцелярии? Или просто донесёт? Одно успокаивало — правило: «Доносчику первый кнут» по факту никто и не отменял. Могли спросить за ложный донос. Точно так же. На дыбе родимой.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.

Холодно и сыро. Ветер с Невы и с далёкого залива. Иван Анучин стоял в оцеплении между Зимним и Адмиралтейством. Зачем стоял? А затем, что приказали и поставили. Цепь их оцепления была довольно жидкой, большая часть Лейб-Компанейцев несла стражу внутри дворца или просто там грелась, в ожидании своей смены, ведь стоящих на морозе меняли каждые три четверти часа.

О том, что их выставят на караул вокруг дворца разговоры в их казарме ходили с самого вечера. Конечно, под угрозой смертной казни, как и всё, что связано с Двором, всем, что вокруг него, и самой Государыней. Оскорбление Величества — один из самых страшных законов. Кара и проклятие на поколения вперёд. Поэтому все болтали «по большому секрету».

Да и были перед глазами примеры, как опала сменялась милостью и наоборот. Казнимые сегодня на площади перед Двенадцатью коллегиями тоже были всесильными, пока сам Анчин и его товарищи не вознесли Государыню Елисавету Петровну на Престол Всероссийский.

О том, зачем их ставят вокруг Зимнего, мнения в казарме были разные. Чтоб враги Матушки убоялись. Чтоб разгорячённая казнью толпа не слишком стремилась выразить верноподданнические чувства. Были даже разговоры, что некие пособники казнимых злодеев попробуют отбить приговорённых, а потом пойти прямо на Зимний дворец. Другой сказ был о том, что сначала попробуют свергнуть Государыню, а уж потом идти отбивать Миниха, Остермана и прочих. Были и мнения, что во дворце, или в Адмиралтействе, или в Петропавловской крепости, или ещё где, прячут Ивана Третьего. И заговорщики хотят вернуть ему трон.

Так это или нет, конечно, никто не знал. По крайней мере из тех, кто стоял в оцеплении вокруг Зимнего дворца и Адмиралтейства. Петропавловскую крепость тоже усилили, но там ещё и пушки, а тут просто они стоят.

Холодно и ветер. Скоро ли смена?

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.

Императрица смотрела в окно на Васильевский остров. Смотрела на лёд Невы. Как ей и положено в сие время года, река радовала город. Пусть нет судоходства, но замёрзшая Нева и каналы Санкт-Петербурга стали отличными мостами между частями столицы. Сани, гружённые чем угодно, сновали туда-сюда по ледяной глади. Конечно, река не была ровной, были и торосы, и наледи на пристанях, и обледеневшие суда, и лодки. Были и трещины, и полыньи. В темноте совершенно не стоило ходить по реке. Но, днем, с рассвета и до глубоких сумерек, река жила суетой, гомоном, запахом рыбы, товаров, тухлятины, дров, навоза, в общем, всего.

Временный деревянный мост от Дворцовой набережной до Васильевского острова, опирающийся на большие лодки, возводили с началом каждого сезона, в конце же сезона мост разбирали, или внезапно проснувшаяся ото спячки Зимы река вдруг ломала ледоходом всё, что понастроили люди, и потом снова, после окончания ледохода, возобновлялась переправа лодками и прочими судами, ходили по Неве военные корабли, радуя монарха.

Пока Елисавету не радовало ничего. Вестей от Корфа нет. Дела в Финляндии непростые. Ласси не спешит с известиями. Когда возобновится война? Войска ушли на зимние квартиры. Но, воюют и зимой. Весной начнётся распутица. Армии и лошади будут тонуть в грязи.

Сколько у неё времени?

Может месяц. А может четыре. Пути Господни неисповедимы.

Интересно, что сказал или посоветовал бы Миних? Но, у него уже не спросишь.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД ДВЕННАДЦАТЬЮ КОЛЛЕГИЯМИ. 18 (29) января 1742 года.

Барабанная дробь.

Появилась вереница закрытых чёрных возков в сопровождении всадников.

Приговорённые.

Толпа зашелестела:

— Всё-таки казнят.

— Типун тебе на язык. Языки вырвут и всё.

— Колесуют, верно говорю. Я слышал от знающих людей.

— Господи, не говори ерунды.

— Сам — дурак.

— Да я тебя щас…

— Православные, рты закройте, не мешайте смотреть…

А смотреть было на что. Казнимых выводили из кибиток и, в сопровождении охраны, двигали в сторону эшафота. Там уже все требуемые лица. И Обер-прокурор, и священник, и протоколист. И, собственно, палач.

Ну, и сама плаха. Есть куда голову приложить. Или колесо. Тоже свободно пока.

Тут, как Государыня пожелает.

Первым шёл Миних. Он был почти весел. Бодр, так уж точно. Свежевыбрит (Государыня повелела разрешить ему бритву, ведь он ей дал Слово дворянина, что не убьет себя до казни), одет в чистый, с иголочки, военный мундир, со всеми орденами. Фельдмаршал шёл спокойно, что-то обсуждая с сопровождающим его на казнь офицером.

— Глянь, Тимофей, Миних-то с орденами!

— Ага. Щас с него их начнут срывать!

— Дурак ты, нашёл чему радоваться. Ему же их не просто так вручали. За дело.

— Это ты — дурак. Болтай меньше.

Оба любопытствующих оглянулись по сторонам и замолчали.

За Минихом вели Остермана. Почти несли. Небрит. Грязен. Безумный взгляд.

— Господи, что с ним сделали…

Никто не рискнул ответить на риторическую фразу.

За Остерманом шли остальные. Не сильно лучше.

Барабанная дробь.

Первого кабинет-министра подвели к плахе. Поставили на ноги.

Обер-прокурор огласил:

— Именем Её Императорского Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны…

Дальше шло перечисление «гостей плахи».

… Остерман приговаривается к смертной казни через колесование!

Пауза.

— Однако, будучи милостивой православной христианкой, Императрица Елисавета Петровна повелела смягчить приговор и заменила колесование «отрублением головы».

Толпа зашумела. Кто-то радовался, предвкушая зрелище, кто-то гневался, но стараясь не показать себя перед людьми Тайной канцелярии или «доброжелателями», коих столько всегда было вокруг полно, кто-то просто обсуждал происходящее.

Остерман покорно дал снять с себя парик, шубу, освободил шею и положил голову на плаху.

Обер-прокурор дал толпе пошуметь и перешёл ко второй части представления.

— Однако, будучи милостивой православной христианкой, Государыня-Матушка повелела смягчить приговор и заменить смертную казнь пожизненной ссылкой, с конфискацией всего имущества, лишением титулов, чинов и званий.

Та же царская милость была оглашена и приговорённому к четвертованию Миниху, и остальным осуждённым. Местом ссылки определить Остерману — Березов, Миниху — Пелым, Левенвольде — Соликамск, Гловкину — Германг.

Народ был изумлён. Ожидаемой кровавой драмы не было. Толпа замерла, прочувствовав глубину представления другого свойства. Женщины молились. Мужчины тоже. Никто не посмел осудить императрицу.

Остерман холодно принял перемену участи, натянув парик и шубу, затем попросил отнести его в сани. Остальные приговорённые и толпа, казалось, не верили такому счастливому итогу.

Когда с Миниха срывали ордена по его щеке текла слеза и он шептал:

— Спасибо, Матушка. Даже языка не лишила. Урал-не глушь. Послужу я ещё России…

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. ГЕРЦОГСТВО КУРЛЯНДСКОЕ. У РУССКОЙ ГРАНИЦЫ. 4 февраля 1742 года.

Ну, мы почти приехали. Фон Корф предъявляет подорожные местному офицеру, тот придирчиво их осматривает, сверяется со своими списками, и кивает солдату. Служивый поднимает шлагбаум.

Офицер кивает:

— Счастливой дороги.

Корф касается края треуголки.

— И вам хорошего дня.

— Благодарю.

Мы тронулись. Мы — тронулись. Мы, таки, тронулись! Господи Боже, прости меня грешного и неверующего, но, мы почти уже дома.

Дома!

Мост — и Россия.

Нас уже ждут.

Но, мы ещё не дома. Мы — в безвременье. Полоса между двумя постами. Речь Посполитая позади. Российская Империя впереди.

Как тяжело не гнать лошадей.

Оглядываюсь. Пропустивший нас офицер с кем-то говорит. Тот смотрит нам вслед.

Мы ещё ничьи. Нейтральная полоса.

Корф тоже оглядывается и делает знак встречающим.

Нас ждут. Рискнут ли курляндцы нас задержать? Или это у меня уже нервы?

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ОЛАЙНЕ. ГРАНИЦА С РЕЧЬЮ ПОСПОЛИТОЙ. ШЛАГБАУМ. 24 января (4 февраля) 1742 года.

— Господа, ваши подорожные бумаги.

Корф протянул русскому офицеру требуемое. Потом обычный опрос — кто из нас, кто. Фотографий в документах как-то нет. Не придумали ещё. Пока пограничник любовался бумагами, барон кивнул мне на стоящую поодаль вереницу возков и офицеров одвуконь. Явно по нашу душу. Прилично так. Не эскадрон, но полтора десятка всадников наберётся.

Рядом с погранцом стоял другой офицер. Явно не из местных служилых, судя по виду. И точно он тут главный.

Главный кивнул и старший по пограничному наряду вернул бумаги.

— Всё в порядке. Можете проезжать.

Корф принял назад документы.

— Хорошего дня, подпоручик.

Кивок.

— И вам не хворать.

Меня он не удостоил даже взглядом. Возможно у него были определённые инструкции на сей счёт. Любопытство губит кота, как говорят англичане.

Мы тронулись. Недалеко. Вот как раз до встречающих.

Старший прикоснулся к треуголке.

— Граф. Барон. Поручик Бенкендорф. Имею предписание относительно сопровождения вашей экспедиции в Ригу. Есть ли в чём необходимость?

Корф покачал головой.

— Нет, поручик. Вверяем себя вам и вашим заботам.

Я промолчал. Тут барону и карты в руки. Тут как раз я чужак. Пока.

В общем, добро пожаловать в Россию, будущий Император.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. НА ПУТИ В РИГУ . 24 января (4 февраля) 1742 года.

Ну, что? Мы ещё не приехали, но, мы уже приехали. Мы уже не сами. Встретивший нас гвардии поручик Иоганн Бенкендорф имел все средства и полномочия, и когда я говорю «средства» — я имею ввиду не только деньги. Мост над пограничной речушкой Миссой оставил в Курляндии все наши страхи и дорожные стеснения.

Пред нами если не растилась ковровая дорожка, то, уж точно, мы больше не зависели и от прихоти случая.

Главное — мы уже в России.

Закончившееся путешествие по Литве было уже привычно нудным. Местные достопримечательности не радовали, да и пролетали в основном как-то мимо нас.

После Белостока меня стало знобить. Думал простыл, когда играл на скрипке. Но нет, на второй день, в Гродно, покраснения на правой руке дали «угорьков» сыпь — папулы, а уже в Ковно — гнойные везикулы. Оспа. Стало страшно. У меня много в семье кто от неё помер, тот же двоюродный дядя Карл Август-жених Елисаветы Петровны… Но в нашей упряжке и лошадка начала одна хворать. Осмотрел. Узелковые высыпания на слизистой ротовой полости. На фазе розеол как раз особо знобит. По себе знаю. Похоже подхвати ли мы с ней где-то, скорее всего в Бялы-Буре. Там одного коника с такими же оспинами над зубами видел. Успокоил себя, что это лошадиная оспа. Лошадку мы, с доплатой, поменяли. Пришлось в складчину мне трофейный шведский даллер пожертвовать. Но, новый конь — добрый. Сразу прибавили в скорости и реже стали почтовых на усиление в упряжку брать.

Экономили.

Я больше к лошадям не подходил. Ссылаясь на простуду, старался с попутчиками меньше общаться. Хорошо, что хоть рука пострадала левая. Не «рукопожатная». Она и была ранена, через ранку на пальце я видно в себя заразу и запустил. Николай Андреевич волновался, но я держался бодрячком после Гродно, озноб прошел. А мои надежды, слава Богу, оправдались. Уже в Шавли (Шауляе) все струпы у меня отпали, да и не было их дальше запястья…. Так можно сказать, что я иммунизированный. На руках оспины не страшны. Зато не будет к меня морда как в той истории щербатой.

Никто из попутчиков не заболел. Из лошадей больше тоже. Повезло. Спасибо Иринушка: рассказала мне что первые прививки из лошадиных, а не коровьих оспин были. Не зря значит ты на до мной крыльями в Белостоке махала. Надо о том и Лине написать. Будем жить!

А пока, мы едем. Впереди у нас Рига. Говорят, что нас там ждёт какая-то торжественная встреча.

Ну, хоть посплю в местном каком замке. Так надоели эти постоялые дворы…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИГА. 24 января (4 февраля) 1742 года.

В Ригу въехали споро. Уже под вечер, за полчаса до захода солнца. Дни с нашего отъезда стали заметно длиннее. А вот город встретил меня кучей сюрпризов.

В Рижский замок меня не повезли. Я удивился, но, пока ещё не граф, Бенкендорф ничего не объяснил. Пришлось напрягать память. Она с большим сомнение подсказало что там Брауншвейгское семейство, то есть император Иван III с отцом и матерью. Видится нам точно тётка не позволит. Надо будет как-то её смягчить и иначе решить эту проблему. Надеюсь, что в этом мире не будет у меня рядом Катьки, но тогда по восшествии и выращенного идиотом бывшего Императора придушить придется уже мне… А у меня нет к душегубству никакого желания. Родственники — они не волки. Хотя иногда — хуже волков.

Может и придётся придушить.

Посмотрим.

Меня, того, никто не пожалел.

Размести ли нас в особняке бывшего губернатора Лифляндии — Людольфа Августа фон Бисмарка. Примечательная фамилия! Нежданная. Хозяина правда нет, он в Сибири пока, осужден той же сидящей теперь поблизости от меня Анной Леопольдовной. Родственником он приходился Бирону, которого она самоуверенно свергла два года назад с Регентства. А потом её с сыном свергла уже моя тётка. Такая вот у нас сейчас чехарда у Трона. И это при том, что нас потомков последних царей Романовых всего четверо. Трое сейчас в Риге. Как-то по уму нам бы меж собой жить надо.

Не договоримся.

Никто никому не верит.

Может и правильно.

Но главный сюрприз ждал нас на пороге особняка. Широко разведя руки нас встречал сияющий фон Брюммер. Без серебряной пули видно такое не убиваемо.

— Петер, Фридрих, Николай Андреевич, как же я рад вас видеть!

А уж мы как рады.

Смотрю на Бенкендорфа, тот пожимает плечами, говорит по-русски:

— Представил документы что ваш гофмаршал, у нас в списках был.

Смотрю на фон Корфа, тот на поручика.

— А что не ваш? Впускать было не надобно? — с досадой продолжает Бенкендорф.

Взгляды идут в обратном направлении. Брюммер застыл.

Улыбаюсь.

Перехожу на голштинское наречие, хотя прибалтийским немцам Бенкендорфу и Корфу оно тоже понятно.

— Наш, наш, потеряха, — говорю и иду к Отто.

Снимаю перчатки и радушно обнимаю. Жму обеими руками его руку. Все должны видеть кто тут главный, да и прививку от оспы на ком-то ещё проверить не помешает.

— Как самочувствие, барон? — интересуюсь строго.

— Спасибо, вашими и вашей сестры и тётушки стараниями, почти здоров, — отмирая говорит Брюммер.

— Мне надо будет осмотреть ваши раны, — говорю твёрдо.

— Конечно, конечно! — частит Отто, — княжна Софья Фредерика вам привет передавали.

Вот же напасть цербсткая! Точно теперь мой гофмаршал будет за неё ратовать. Но это мы ещё посмотрим.

— Что, барон, наши апартаменты готовы? — спрашиваю уверенно.

— Конечно, конечно, прошу в дом, — уверяет Отто и чуть отстранившись освобождает проход.

Киваю головой спутникам и вхожу в дверь, открытую лакеем.

Слышу за спиной полушепот Корфа:

— Во Бебут даёт.

Даю. Даю. Я здесь Цесаревич. Ну, почти.

Скоро.

Привыкайте к будущему Императору.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. МЫЗА РОПША. 1 (12) февраля 1742 года.

Ропша. Я аж вздрогнул, когда услышал, где нас перед въездом в столицу собираются разместить. Фон Корфу всё равно — мыза как мыза. Месяц как казённая. Господский дом свободен, прежней владелец отбыл с семьёй в ссылку как сторонник прежнего царствования. Уфф. Страшное место.

Ропша. Здесь по приказу супруги моей Екатерины ставший от этого Великой придушит меня её полюбовники Орловы струной от моей же скрипки, или гвардейским шарфом. Не суть. Горло сейчас прямо сдавило. Ещё и Брюммер поёт по эту будущую Катеньку, про Софию Августу Ангальт-Цербскую то есть. Придушил бы. Оспа конская его не взяла. Метод придушить значит более надёжный.

Но, сама мыза хороша. Регулярный парк. Каменный дом. Ещё не дворец. Видно, потом построят. Впрочем, я и в свою время не видел дворца. Дед мой эту Ропшу в 1944-ом освобождал, командиром в морской пехоте. Так потом с Войны и не восстановили. Здесь если и построят, то стоять и будет. Я всё сделаю чтобы освобождать было не надо. Россия от Юкона до Вислы! И буферные Померания с Лужицой и Куявие! Что-то я размечтался.Брежу. Видно сильно жить хочется.

Но, в целом, — дом справный. В порядок себя привел, в баньке попарился. Финской. Здесь население одни савакоты, финны значит. Примерил наряды, присланные Елисаветой Петровной. В Риге меня измерили всего и вперёд курьера послали. У портняжек дворцовых дня четыре всего было, но успели. Справные мне кафтаны с камзолами и кюлотами справили. Даже исподнее пошили. Теплое, и из шёлка! Любит тётка меня значит.

Возможно.

Но, пока не доверяет. И опасается.

Завтра нельзя напортачить. Надо тётку чем-то радовать. Шкатулкой для начала. Деньги то из неё все выну. А письма же ещё расшифровать надо. Да и под сургучом они. Но перед отдачей осмотреть её ещё раз надо. Маршрут хоть доставшуюся от де Брилли переписать. Вдруг сгодятся чужие явки? Да и кажется мне что и сама шкатулка не дообследована. С неё и начнём.

Солнца, конечно, здесь мало. Но, всё же, всего часа два до полудня. Закрываю дверь. Достаю трофей. Подхожу к окну. Осматриваю внимательно шкатулку не открывая. Вот! Спасибо глаза молодые, а не подслеповатые! В паре миллиметров ото дна две выемки такой же высоты. Чем бы их открыть? О! Так вот зачем в шкатулке два су лежали.

Нахожу их. Вставляю в пазы. Жму. Дно выпадает. Датские ассигнации! Пересчитал. Сорок купюр по сто ригсдаллеров. Сколько это по курсу? Минимум пятьдесят кило серебра, а то и сто. Неплохо. Теперь можно жить! На широкую ногу. Пока не укоротили. Шучу. Их ещё поменять суметь надо.

Поднимаю шкатулку осматриваю дно. Письмо! Значит особо ценное. Пытаюсь достать. Поддаётся. Лежало плотно.

Так. Печати нет. Номер «109». Какой-то «Ma Chère Isabelle», «Моей дорогой Изабелле» значит' Может личное? Ну тогда что я теряю? После ригсдаллеров азарт так и прёт.

Вожу по месту приклеивания пальцем смоченным водой. Жду. С некоторыми заминками открываю. Замечаю волосок. Значит всё же был внутри с секретиком. Разворачиваю. На самом конверте ничего. Но внутри листок. На нём….

«Душа моя, Алёшенька! Всё вокруг бурлит. Кольцо сжимается. Сил моих от всей этой кутерьмы нет. Наградили меня бременем Наследницы. Но, изведут. От судьбы не уйдёшь. Как же я люблю тебя. Сбежала бы с тобой хоть за океан. Нет мне здесь без тебя, и Мишеньки нашего, счастья. Береги его. Бог милостив, может хоть ребёнка спасёт. Что делать, на худой случай, ты знаешь. Письмо сожги. Храни вас Господь!»

Подчерк кажется знакомым. Тёткин! Я его на приветственном письме ко мне в Риге видел! Вот же не было печали.

Запаковать? Не отдать? Нет. Не могу я так. Тётка извелась наверно вся. Ценное же для шантажистов письмо. Дело семейное. Отдам завтра. Сниму с неё печали.

Но, как бы с меня потом голову не сняли или в Сибирь не сослали. Много я здесь сделаю без короны то? Остаётся надеется, что у тётки больше нет в наследники никого. Её ребёнок — бастард. Его не признают.

Шум у двери. Стук.

Прячу всё.

— Да!

Кричу по-русски.

Дверь открылась, и Корф усмехнулся.

— Дома, стало быть?

Киваю.

— Дома.

— Отлично. Высочество, нам выдвигаться пора. Санкт-Петербург ждёт. Матушка ждёт.

Что ж, вот я и у финала пути в Россию.

Санкт-Петербург ждёт. Императрица ждёт.

А, уж, как по России блудный дед соскучился. Не передать…

* * *

* * *

Пока пишется продолжение, Сергей Васильев предлагает путешествие в Севастополь 1916. Британская, немецкая и турецкая разведки, революционеры, контрабандисты и наши современники, закинутые в этот замес прямо со съемочной площадки 2023 года. https://author.today/work/450563

Часть вторая

Цесаревич Империи. Глава 9. Пред теткины очи и на златом коне

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ОКРЕСТНОСТИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА. 1 (12) февраля 1742 года.

Мы ехали в столицу. Ехали со всем шиком. Премьер-майор Николай фон Корф возглавлял процессию на белом коне. Солдаты Копорского пехотного полка охраняли мою тушку, кто на облучках, кто на конях. Кавалеристы Кирасирского Моего Королевского Высочества Герцога Гольштейн-Готторпского полка в сверкающих позолоченной «чешуёй» кирасах осуществляли почётный эскорт.

Было в меру помпезно и местами даже красиво.

Утро началось с обычного, но, необычного. Вновь в дорогу. Но, всё совсем не так, всё совсем иначе. Не просто очередной день бесконечного пути — последний день вояжа. Я постучал по дереву (благо его тут намного больше чем стекла и пластика) — не последний день. Крайний день. Я приеду пред ясны очи, но, впереди меня ждёт вся жизнь, полная таких вот вояжей и прочих поездок. А поезда у меня тут появятся совсем не так скоро, как мне того хотелось бы.

Сборы были недолги… Как голова Корфа исчезла за дверью, я спрятал письмо в один внутренний карман, а датские ассигнации во второй. Шкатулку с письмами закрыл и отправил в свой личный носимый сундучок. Я его от себя не отпускаю теперь даже во сне. Там самое ценное: мои записки, письма, походная касса… И шкатулка вот эта, набитая дорогими письмами и двумя су.

Если кто думает, что в преддверии Санкт-Петербурга у нас были ковровые дорожки, оркестры и цыгане, то тот ошибается. Ждут нас к полудню, а значит и фейерверка не будет.

Крыльцо. Накинул подаренную тёткой соболью шубку. Снег, солнце, люди, кони… Охранявшие меня копорцы тоже при конях, полк пехотный, а эти, стало быть, — драгуны. А вот и шесть кирасиров моего имени полка латами блестят…

Справа от крыльца, переливаясь огнём на солнце, стоит конь. Не так чтоб высокий — в холке на полголовы выше меня. Но, статный с широкой спиной, и… Огненно-соловый! Почти изабелловый. Только хвост и грива темней.

Хороший конь. Вот, реально, хороший. Даже в чём-то завидно мне его хозяину. Конь — не автомобиль. Он живой. У него характер. Своя ярость и своя верность.

— Чей это красавец, Густав? — кивая на коня головой, спрашиваю вышедшего за мной Крамера.

— Ваш.

Нормально так!

— О, как! Тётушка подарила?

— Нет, — удивлённо отвечает мой камер-интендант, — вы же этого Орлика сами в Гродно купили.

Вот те на! Вроде бы пьян не валялся, а не помню такого! Я, правда, тогда болел, был совсем не в себе, но…

— Мой, говоришь? Занятно-занятно. Но, Густав, откуда такая масть?

Крамер удивляется, а потом весело замечает:

— Так копорцы вчера его с золой отмыли.

Антиресна девки пляшут. По четыре штуки в ряд.

— Это он от золы так позолотел?

— Нет, Ваше Высочество, видно его конская жмудинская бабушка с проезжим липицианом согрешила.

Густав полон почтения, но в глазах смеются чертенята.

Понятно, хороша бабушка. А может она и с андалусцем или ахалтекинцем замутила. Крылатые гусары, бывало, заводили южных лошадей.

— Жаль, что он не под седло.

— Ну почему, же, и под седло. Вчера проверяли, — отзывается Крамер.

Ещё интереснее. У каких цыган мои интенданты его купили?

Подходит фон Корф.

— Ваше Королевское Высочество, возки готовы. Через четверть часа можем выезжать.

— Николай Андреевич, а прикажите мне этого коника седлать, — говорю я, — быстрее доедем.

Идея барону крайне не понравилась.

— Петер, никак нельзя. У меня Высочайший приказ доставить в целости и сохранности. Мало ли что. Конь чужой и необъезжен толком. Приедем, передам Ваше Высочество Государыне, катайтесь хоть на Луне с её Высочайшего Дозволения. А так, прошу простить, но — нет.

Чужой значит? Хмурюсь:

— Николай, меня в пути могли сожрать и убить много раз. И вдруг вы меня ограничиваете в моём праве въехать в столицу не мальчиком, но мужем. Вы хотите, чтобы внук Петра Великого въехал в город Святого Петра в закрытом возке словно «красна девица»? Что подумают обо мне? Да, и Государыне вряд ли будет приятен такой визит. Я — суверенный герцог Гольштинии и имею право на достойный моего титула и звания церемониал.

Тот машет головой.

— Петер. Другого коня. Это блажь с твоей стороны. Ты на нём не выезжал даже из конюшни. Так нельзя.

— Проверим?

— Нет.

— Да. Седлайте коня.

Барон скривился и лишь буркнул:

— Упрям, как все Романовы. Седлайте коня!

И уже мне (тихо):

— Выезд тут. Никаких скачек и препятствий. Просто почувствовать коня и ему дать почувствовать всадника. Не более того. Потом до Петербурга в возке. Конь сам у возка под седлом. И когда уже будем въезжать — тогда в седло. Но, Христом Богом прошу — без чудачеств. Приехали. Приветствовали. Матушку Государыню увидели — спешились. Дальше по церемониалу.

Киваю. За два века правила не сильно изменились. В детстве меня так же тренер-немец в Потсдаме учил. Да и в Киле тоже. Справлюсь.

— Хорошо, барон. Командуйте.

Корф подносит руку к своей гренадерке. Поворачивается:

— Поручик Мюнхгаузен, корнет Романус! — крикнул он во всё горло.

Подскакали два кирасира. Значит им тут фон Корф тоже начальник.

Но не мне.

Офицеры отдали честь.

— Снарядите этого коня для шефа вашего полка — приказал барон, — и поторопитесь, Карл Георгиевич, Государыня ждёт.

Известный рассказчик самых правдивых историй в мире кивнул и приказал выведшему моего огненного «буцефала» финну-конюху следовать за ними. Под бароном Мюнхгаузеном каурый гольштинец, золоченые заклёпки и чешуя крепящих чёрную кирасу ремней начищены. Справный малый. Корнет на втором моём «земляке» тоже сияет. Надо и его запомнить.

Через полчаса мы убыли в Петербург. Орлик под кирасирским седлом бодро рысил за моим возком.

Красота.

Едем.

Едущие впереди кирасиры отгоняли прохожих и других конных. Те сторонились на обочины и, увидев царский возок, крестились, потом что-то радостно выкрикивая. Очевидно, здравицы, но Корф запретил даже делать намёк на остановку. Во-первых, нас ждала Императрица, а, во-вторых, мало ли что. Я Корфа вполне понимал. Совершенно дикая экспедиция подходила к концу. Зачем ему приключения на его… ещё не седую (пока) голову? Да ещё и мои выпобрыки с конём.

Уверен, что он (Корф) крыл меня последними словами. Но, я тоже никак не мог дать заднюю. Как говорится, как вы корабль назовёте, так он и поплывёт. Марку нужно держать.

Мне не нравилось в возке. Казалось бы, проехал до России в более тесном возке сотни и сотни вёрст, и, вдруг, не нравится⁈ Да, не нравится. Всю дорогу мне смотреть было реально и не на что. А тут пригороды самого Санкт-Петербурга! Любопытно. Да, и, вообще…

Что видели машущие руками мне было не совсем понятно. Вам приходилось ездить зимой в советском автобусе, или, к примеру, в трамвае? Когда изморозь на стекле в несколько миллиметров (а то и в сантиметр) толщиной? Когда пассажиры не видят ничего, кроме белого матового слоя льда и снега? Счастливчики у стекла дышали на монеты и прикладывали их ко льду окон. И радовались, что в ледяном мареве образовалась дырочка размером с пятак, через которую можно что-то разглядеть. Дырочка во внешний мир. Кружок, с отпечатком монеты на льду стекла, который быстро покрывается инеем прямо на глазах. Хочешь посмотреть? Дыши и прикладывай монету.

Дыши и прикладывай.

Раз за разом.

Моя поездка мало чем отличалась от советского трамвая. Разве что тем, что я был не в трамвае. Да, и у нас тут было чуть теплее. Было какое-то подобие печки для согрева ног, были грелки под мягкое место, нас, в конце концов, встречали, а не просто мы скакали через половину Европы. Но, толком рассмотреть что-либо за окном было непросто.

Я тут вообще странный персонаж.

Вот, кто я?

Внук Петра Великого? Да, но это не титул, не чин и не должность.

Наследник Престола Всероссийского? В теории — может быть, скорее да, чем нет, но, в реальности ничего подобного. Официально я тут лишь гость Елизаветы Петровны. Даже, в чём-то, её Августейший Собрат. Монарх суверенного герцогства. Практически такой же государь, как и любой другой коронованный властитель.

Особый Гость.

Очень важный Гость.

Возможно, имеющий прав на Престол Всероссийский больше, чем сама Елизавета Петровна (тут как посмотреть), точно нужный тётушке, как легитимизация её власти и прав на Корону. Но, в реальности, повязанный с ней точно так же, как и она со мной. Иван Третий — всё ещё Император Всероссийский. Можно с этим спорить, но власть Елизаветы Петровны опирается сугубо на силу, а не на право.

Император (пусть и малолетний) Иван Третий в своём праве. А мы с Елизаветой тут так, подышать вышли.

Насколько я знаю, Елизавета так и не решилась его придушить. В моей истории это прикажет сделать только Екатерина Великая — моя (не дай Бог) жена.

Иван Третий. Двадцать с лишним лет страшной жизни в заточении. Русский вариант «Человека в железной маске» Александра Дюма.

Почему Лиза его не убила? Я не знаю. Может хотела иметь запасные варианты, чтоб род Романовых не прервался. А, может, действительно не захотела брать грех на душу. Версия так себе, но тоже имеет право на существование.

В общем, сие мне неведомо.

В общем, то-сё, но Санкт-Петербург уже близко. Как говорится, прыг-скок, вот вам и возок.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 1 (12) февраля 1742 года.

У вас есть деньги?

У меня нет.

Как-то забыли меня предупредить, что нищим нужно давать монеты. А у меня их нет вовсе. Я не Понтий Пилат на въезде в Иерусалим, но… Я гордо проскакал на рыжем мимо, нищих, но это плохо. Неужели нельзя было сказать? Хорош Корф.

Ему может и всё равно, лишь бы сдать мою тушку, но, мне-то тут жить ещё не одно десятилетие…

Мне вспомнят.

Переврут сто раз, но вспомнят.

И никакое «Оскорбление Величеств» тут не поможет.

Будут тут мчать паровозы, ходить по рекам пароходы, летать воздушные шары, но будут вспоминать, что будущий Царь-батюшка не дал три копейки при въезде в столицу. Сто слоёв ещё добавят. Правды и смысла.

Плохо.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 1 (12) февраля 1742 года.

Ближе к центру столицы встреча пошла веселее. Толпились толпы. Звучали звуки. Командовались команды.

Торжество торжественное.

Очень важный Гость.

Внук Петра.

Петер.

Пётр.

Я взмахом руки приветствовал встречающих. Они вторили мне приветствиями и прочими возгласами.

Кто я для них? Уверен, что они и сами не знают. Возможно, что будущий Царь. А, может, и нет. Времена неясные, а перевороты и смены монархов случались так часто, что обыватель, пожалуй, и не упомнит имена всех, кто носил или примерял Корону.

Смутное время, начавшееся со времен смерти Ивана Грозного, в России так и не закончилось, и я в этой Смуте лишь эпизод. Да, у меня есть шанс.

Или иллюзия оного.

Но, удалось же Павлу хотя бы упорядочить эту чехарду на Троне. Возможно, я смогу сделать это и раньше. По существу, чехарда прекратилась (почти) ещё во времена Екатерины Великой. Временной период примерно тот же, что, если даст Бог, предстоит и мне. Но, уже без неё.

— Виват, славный город Петра!

Толпа вновь взрывается оживлением (переходящим в овацию — шутка).

Зря я это сказал. Зря. Прозвучало очень неоднозначно. Я ведь тоже тут Пётр. Конечно, Елизавете донесут тут же.

Ладно, слово не воробей, будем вырубать топором. Почти шутка.

Пока мне топор и плаха не грозят, но язык нужно придержать, чтоб лишний раз не возникало у Императрицы желания его слегка так укоротить. Елизавета будет (если ничего не случится) править ещё двадцать лет.

И вот и Дворцовая площадь и сам Зимний. На площади в каре простроены войска. Лейб-Гвардия и Лейб-Компанейцы.

Со стороны Петропавловской крепости доносится выстрел пушки.

Полдень.

Моё Королевское Высочество Владетельный Герцог Шлезвиг-Гольшинский прибыли в столицу Российской Империи с дружественным визитом.

Пока именно так.

Ура.

— Ура! — кричат войска на Дворцовой площади.

Сама Елизавета Петровна на балконе Зимнего приветственно машет мне рукой.

Ура.

Я приехал.

Даже ковровая дорожка. Всё в лучших традициях.

Навстречу на коне выезжает командующий сим действом.

Воинское приветствие.

Взаимное.

— Ваше Королевское Высочество! Полки российской императорской гвардии для торжественной встречи построены! Капитан-поручик Лейб-Компании генерал-фельдцейхмейстер принц Людвиг Вильгельм Гессен-Гомбургский!

Киваю.

— Приветствую, принц. Это Честь для меня.

О нём я, кажется, читал в той шотландской газетке в Кёслине? «Гессен-Гомбургский» значит он Лине какой-то родственник… Gut! Große gut!

Думаю как говорю, а говорили на немецком. Непорядок.

Разворачиваю огненного коня к войскам и кричу по-русски:

— Здорово, братцы!

Ответное бодро-радостное:

— ЗДРА-ВИЯ-ЖЕ-ЛА-ЕМ-ВА-ШЕ-КО-РО-ЛЕВС-КОЕ-ВЫ-СО-ЧЕСТ-ВО!!!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года.

Императрица смотрела на происходящее с балкона дворца.

Петер приехал. Это хорошо и плохо.

Хорошо, потому что её собственные позиции укрепляются. Плохо, потому что он явно не тот испуганный забитый мальчик, о котором она получала столько донесений. Молодой, красивый, статный, уверенный в себе. По такому барышни будут рыдать и вздыхать ночами.

Доклад командующего.

Петер разворачивает своего огненного коня и громогласно приветствует:

— Здорово, братцы!

Ответное бодро-радостное:

— ЗДРА-ВИЯ-ЖЕ-ЛА-ЕМ-ВА-ШЕ-КО-РО-ЛЕВС-КОЕ-ВЫ-СО-ЧЕСТ-ВО!!!

А вот это плохо. Конечно, ей доносили, что молодой герцог усиленно учил русский и шведский. Но, слишком хорошо он говорит по-русски. Сказано мало слов, но уже ясно, что языком будущий Наследник владеет вполне пристойно.

Ещё хуже, что он может найти отклик в сердцах Гвардии.

Вон как уверенно и красиво объезжает на своём золотом коне, приветствуя построенные полки.

Он им явно нравится.

Нельзя его подпускать к армии.

Никак нельзя.

Меж тем, церемония на площади окончена и Петер, спешившись, идёт по ковровой дорожке к дворцу.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года.

Шетарди стоял в числе прочих почётных гостей в Тронном зале в ожидании герцога Карла Петера Ульриха.

А вот и он.

Свита, всё, как полагается.

Торжественная встреча.

За герцогом несут подарки Императрице.

Скользящий скучающий взгляд. И вдруг…

ТАКАЯ ЗНАКОМАЯ ШКАТУЛКА!!! ШКАТУЛКА ДЕ БРИЛЛИ!!!!!!!!

Ах ты ж…

Шетарди чуть не выругался вслух…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 1 (12) февраля 1742 года.

— Ваше Императорское Величество, благодарю вас за приглашение посетить Россию. Это Честь для меня.

Склоняю голову.

Царица кивает в ответ.

— Герцог, рада вас приветствовать в России. «Хорошо ли доехали?» — говорит Она на немецком.

Вновь моя голова склоняется в приветствии.

— О, благодарю вас, Ваше Императорское Величество. Всё благополучно. Россия — прекрасная и удивительная страна, — отвечаю ей на русском.

Дипломатический политес. Но я не мог не отметить, что Императрица с удивлением слушает мою русскую речь.

Тётушка развела руки, мы, как принято, троекратно обнялись. Не перегибаю ли я палку?

Всё может быть. Всё может быть…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МАЛАЯ ГОСТИННАЯ. 1 (12) февраля 1742 года.

Что ж, официальный приветственный обед позади. Мы посидели часик, что называется, «на камеру», в узком кругу, поговорили «о погоде». На «аглицкий манер» всего две перемены блюд. От принимающей стороны была Елисавета Петровна и известный молчун канцлер Правительствующего Сената Алексей Черкасский, так что допущенному со мной к высочайшему столу Берхгольцу и поговорить было не с кем. Зато разговор шел на русском. Выросший в России Фридрих Вильгельмович знал его хорошо и был представлен моим учителем. Чин его был выше, чем у фон Брюммера, к тому же тот с дури показал на днях фон Корфу оспины, за что и был оставлен пока в Ропше на карантине. К нашей радости и его неудовольствию. Ничего, пусть знает своё место. Крамера и Бастиана стороживших мои подарки в столовую не пустили. Я успел перекусить рябчиком с «икрой заморской» и поданными к Токайскому вину профитролями. Ерунда, в общем. Я этим «голубем» и пироженками с грибами и печёночным паштетом не наелся. Не особо стесняясь, я попросил чаю, на что тётушка что-то сказала лакею, заметив, что чай ждёт меня позже. Пришлось пригубить Токайского «за компанию» под внимательным взглядом родственницы.

Понятно, что в центре внимания и комплиментов были Ея Императорское Величество, но, и на меня косились тоже, что очевидно. И тётушка, кажется внимавшая каждому моему жесту и слову.

Ничего. Отулыбался по полной.

Присутствующие возрадовались.

Наконец Императрицы меня плавно похитила, и мы, оставив наших сотрапезников, перешли в другую гостиную. Какую? Бог весть. Я не знаток Эрмитажа, да и Зимний дворец, каким я его знаю, даже не в проекте. Комната велика, но не зала. Там нас уже ждёт столик, на котором чайники, разные чаи, и всякие вкусности к чаю. Вижу, на чае в Зимнем дворце не экономили. Чай не придорожная таверна.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. СВЕТЛЫЙ КАБИНЕТ. 1 (12) февраля 1742 года.

— Петер или лучше Пётр?

Лью хозяйке и себе из молочника сливки, наливаю заварку и кипяток. Киваю. Ожидаю встречного кивка.

Отпиваю чай.

— Если на то будет воля Вашего Величества, то я бы предпочёл именоваться Петром. Мы в России, да и Честь для меня носить имя моего великого деда.

Кивок.

— Похвально. Вы хорошо говорите по-русски.

— Я стараюсь, Ваше Величество.

— У кого учились?

— У Фридриха Вильгельмовича Бергхольца в основном, — отвечаю.

— Фридрих, конечно, вырос в России и говорит изрядно, но у него явно немецкий акцент, — констатирует Императрица.

Беру кремовый кусочек сахара. Тростниковый. Другого пока нет. Мочу его. Прикусываю. Запиваю.

— А, Вы о манере? Так к нам, бывало, купцы в Киль заходили. Удавалось пару раз беседовать.

Тётка кивает.

— Ну, манеры у тебя точно смесь аглицких с нижегородскими, — говорит Она размерено и повторяет манипуляцию с сахаром вслед за мной.

Киваю. Удобная для меня версия. Но вижу не всё объясняет.

— К нам и с Севера купцы заходили, и малороссы были, — мучу воду я, — пришлось даже себе словарик и грамматику самому составлять.

— Русскую грамматику? Не её ли ты хочешь мне презентовать? — интересуется Елизавета с улыбкой.

— Не её, тётушка. Вижу, что говорят здесь по-иному, — ставя чашку на стол, — но подарки более приятные велите подавать?

— Велю! — говорит Императрица, отставляет фарфоровую чашку и звонит в колокольчик.

Появляется арап высочайшего двора, и хозяйка даёт повеление.

Поклон.

Бастиан вносит шкатулку. В ней только письма, два су и самый маленький перстень из там бывших.

— О какая прелесть! — восклицает Елисавета Петровна.

Беру у Бастиана ларец, благодарю и приказываю уходить, глядя на тётушку. Та кивком подтверждает. Двери закрываются.

Снимаю с шеи ключик, отдаю его Императрице.

Та с интересом открывает подарок. Видит письма. Что-то тёмное пробегает по лицу Императрицы. По капелькам пота вижу, что кровь прилила к лицу. Под румянами изменение цвета не уловить.

Но, кровь. Кровь…

Вопросительно смотрит на меня.

— Письма одного француза, встреченного нами в Берлине, — объясняю я, — упокой Господь его душу.

Императрица перебирает письма. Но они все там под сургучом. Видит перстенёк. Примеряет. Большеват. Улыбается натянуто. Она всё одно не будет такой носить. Но, что-то её заботит.

— Поставьте на стол шкатулку, Матушка, — говорю я спокойно и благожелательно.

Она в смятении, закрывает, инстинктивно подчиняясь.

— Это письма, судя по подорожной, секретные и их нужно сведующим людям посмотреть, — начинаю я.

— Матушка? Ты назвал меня Матушкой, — выпадет из своих мыслей Императрица.

— Так ближе Вас у меня же никого и нет, — отвечаю с грустью.

Она порывисто встает.

— Петя…

В порыве Императрица обнимает меня. Чувствую, что она плачет. У меня тоже глаза на мокром месте. Досталось мне тело подростка, отрока. По всем естественным реакциям я ещё ребёнок. Даю тётушке чуть отстраниться и шепчу на ухо:

— Но ТОГО письма в этой шкатулке нет.

Она удивлённо делает шаг назад.

Достаю письмо из-за пазухи. Протягиваю Ей.

Она берёт. Руки чуть дрожат. Раскрывает. Я его снова не заклеивал. Не успел, но что уж теперь. Двум смертям не бывать. Вижу радость на лице и обращённые на меня радостно тревожные глаза.

— Извини, Матушка, печати не было, я и вскрыл, — развожу, выдыхая, руками.

Она молчит.

— Спасибо, что не один я на этой земле, — говорю я смиренно и неопределённо.

Пауза.

Тётушка стремительно обнимает меня.

Будем жить!

Знать бы ещё сколько.

* * *

* * *

Пока пишется продолжение, Сергей Васильев предлагает путешествие в Севастополь 1916. Британская, немецкая и турецкая разведки, революционеры, контрабандисты и наши современники, закинутые в этот замес прямо со съемочной площадки 2023 года. https://author.today/work/450563

Глава 10

За Короной

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 15 (26) февраля 1742 года.

Я проснулся.

Сладко потянулся.

Лепота!

Вчерашний день был полон суеты. То-сё-колбасё. Мой невнятный статус не избавлял меня от желаний тётушки всячески меня продемонстрировать. Прям сын-родной. Ну, почти. Во всяком случае Царица-Матушка и впрямь вела себя именно так. Насколько я помнил из моей истории, она действительно к будущему Петру Третьему поначалу относилась довольно тепло, а тут ещё и моя выходка с возвращением заблудшей записки весьма интересного содержания. Ну, ладно.

Посмотрим.

День за днём.

Мне пока отвели покои в Зимнем дворце. Но, это временный вариант. Я скоро отсюда съеду. А пока любопытствовал, бродя по залам и коридорам.

Скоро ничего этого не будет. Нигде, кроме моей памяти.

У меня нет фотоаппарата. Даже художников призвать я не могу.

Это словно, ну, я не знаю, оказаться в Спарте времён Царя Леонида. Триста спартанцев и всё такое. Всё, наверняка, было совсем не так, как нам рассказывают историки, но что есть, то и есть. Вот Леонид, вот его триста (триста, тридцать или три тысячи?) доблестных воинов.

Я бы мог удивляться. Но, не смог бы никак запечатлеть никак, кроме как в картинах на стене. Ровным счетом не изменилось ничего и в восемнадцатом веке от Рождества Христова.

Я бывал в Зимнем дворце много раз. Эрмитаж и вообще. Не посетить в Питере Эрмитаж, ну, как-то моветон для образованного человека моего времени. Но, здесь я никогда не был и быть не мог, ведь этот вариант Зимнего скоро снесут и начнут строить новый, знакомый мне. Случится всякий пожар и прочее. Будет грустно. Жаль утраченного наследия. Так что пытаюсь ловить момент. Тем более что скоро вновь дорога.

Москва.

Коронация.

Не меня, разумеется. Тётушки.

Хотя и мне там найдётся работёнка.

Так что опять прыг-скок. Дорога. Правда в этот раз со всеми прелестями и почестями (и трудностями) Императорского выезда. Всё всерьез. Никаких там нищих изб и постоялых дворов. Весь размах, соответствующий рангу и статусу. Даже возки Царские тут реально царские.

Разумеется, до вагонов СВ моего времени далеко, но, тем не менее. В общем, придётся потерпеть гримасы царизма.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 16 (27) февраля 1742 года.

Сегодня радостный день. Вырвался из кутерьмы обедов и балов в мою честь, с прочими фейерверками. Плюс моё здешнее тело на днях родиться угораздило. Четырнадцать лет! Если с прожитым в той жизни так я уже сотку разменял. Гуляли точно, как на столетний юбилей. Сломали два органа. Баянов то ещё нет. Шучу. Но и без того повеселились изрядно. Я как на смотринах. Холодно блин. Хорошо, что тётка в шубе на фейерверки с шутихами смотреть разрешила. И на оркестр вслушиваться. Сам играть не стал. Простыну ещё. А вот у трубачей думаю, что губы к мундштукам примёрзли.

Порадовал Ломоносов: «Оду на прибытие из Голстинии и на день рождения 1742 года Р. Х. февраля 10 дня» меня любимого прислал.

' …Увидев времена златыя

Среди градов своих и сел,

Гласит спасенная Россия

К защитнице своих предел:

'Тебе я подданных питаю

И храбру кровь их ободряю,

Чтоб тую за тебя пролить.

Ах, чтобы к удивленью света

Изволил вышний утвердить

Престол Петров чрез вечны лета'

Умеет прогнуться Михаил Васильевич. Да и то верно, что я и Царица в глазах поморского рыбака ему не чета. Но, и мне тут без него тоже не просто было бы. Сам я всего не потяну, да и не готов пока. Имеющаяся «европейская ученость» меня выбешивает, а уж как моя будет бесит окружающих! Все у них «эфиры», «эманации», прости Господи.

Наука, в нынешнем виде не слишком продвинулась со времён Аристотеля. Земля не плоская и то хорошо. В остальном же…

Как бы я не готовился в Киле, но много чего ещё мне здесь заново учить придётся. Другая теория, другая терминология, другие знания. Мусор, в основном. Помноженный на просвещённое колдовство. В этом времени не то, что сопромата — ещё половины химических элементов нет! Да какой-такой половины? Их всего открыто шестнадцать! Шестнадцать химических элементов, Карл! Шестнадцать! Из ста двадцати элементов моего времени!

У вас в жизни был преподаватель сопромата? У меня вот был. Приходил в бешенство от слова «сломается». Не «сломается!», а «разрушится!». А в армии подполковник орал: «Проткну наскрозь!» Гений был по сравнению со здешними хроноаборигенами.

Ничего. Выжил я там, в родном будущем. И тут, даст Бог, выживу.

Тут всё же проще.

Приехал вот в местную Академию. Наук и художества. Старший Корф уже успел мне многое в Киле обсказать. Квартируют здесь студиозы и ученые в бывшем дворце царицы Прасковьи Федоровны, по нему меня, по просьбе Императрицы, сам конференц-секретарь академии профессор Гольдбах водил.

Что сказать? Грустное зрелище. Даже у нас в Киле получше будет. Или не хуже. Но, где Киль и где Санкт-Петербург? Захолустное герцогство и Империя? Плохо всё здесь в части и наук и художеств. Надо будет решать. Без ученых мы в эпоху пара не скоро рванём.

Но, я физиономий не корчил, искренне интересовался и не умничал. Даже восхищался. Люди здесь честно стараются, и нечего им знать, что я почти со всем готовым из двадцать первого века к ним припёрся. Засмеют. И заклюют. Университетская среда во все века одинакова. Самонадеянных умников рвёт и исторгает. И эту косность и кастовость даже Берия не продавил. А я не он.

Потому.

Добро пожаловать в академическую среду.

Угадайте, на каком языке мы общались? Верно. На немецком. Русский тут не в чести.

С Гольдбахом тоже надо ухо держать востро. Он ещё второго Петра учил. Так что я старался много не разглагольствовать. Часа через полтора попросил свести меня с Ломоносовым. Христиан удивился, но я напомнил, что Михайло мне Оду написал. Профессор улыбнулся. Пока видно здесь от этой молоди не в восторге, но стишки им прощают, сами по-русски толком не умеют писать. Но, это мы исправим. С тётушкиной и Божьей помощью.

Адъюнкта Ломоносова мы нашли в физическом классе, он что-то писал на столе с расставленными приборами для демонстрации опытов.

Гольдбах представил нас друг другу на немецком и, сочтя видно беседу о русской поэтике неинтересной, по академическим делам удалился, пообещав прийти за мной вскоре.

— Eure Königliche Hoheit, — начал после ухода Христиана чуть склонившийся Ломоносов.

— Ай, бросьте Михайло Васильевич, — остановил его я, — немец ушел, потому без Высочеств, и будем по-русски говорить, мне практиковаться надо.

Возвышайся на треть меня надо мной детина удивился.

— Зовите мене, Петром, — увидев продолжающееся замешательство я протянул руку и «поправился» — Петром Фёдоровичем, отец же у меня Карл Фридрих.

Ломоносов наконец отмер, и принял мою ладонь в свою богатырскую лапищу.

— Правду говорили, что вы на русском изрядно говорите, но что б так. Чудно, но свободно! — уважительно сказал Михаил.

— Старался я. Учил. Вот грамматику составил, не посмотрите? — воспользовался моментом я, протянув третий экземпляр своей подробной шпаргалки.

Ломоносов принял. Быстро пролистал. Хмыкнул.

— Не торопитесь, Михайло Васильевич, я тетрадку оставлю, прочтёте. При следующей встрече обстоятельно и обсудим, — остановил я его порыв, — может присядем, а то как-то мне не удобно снизу-вверх говорить.

— О, извините, Ваш… Пётр Фёдорович, давайте присядем, у меня прям как для такого случая меньший табурет есть.

Мы расселись, я немного расспросил его о здешнем житье бытье, и его самого и академии.

Поблагодарил за оду. Посетовав, что много не понять без пояснения.

— Так Пётр Фёдорович, это же высокий штиль, там нельзя по-простому, — парировал Ломоносов.

— А вот не соглашусь, Михайло Васильевич, даже о самых высоких вещах поэт может просто и красиво говорить!

— Не просто это, ой не просто. Вот вы, простите мою дерзость, могли бы о науке, скажем так, сочинить? — адъюнкта задело.

— Дайте минутку подумать? — спросил я.

Ломоносов кивнул. И я стал лихорадочно перебирать, что мы там на капустниках наговорили у себя во времени на тему. Но, ничего на ум толкового не шло. То заумно. То не ко времени. Или не к месту. Придется у Пушкина украсть. Сейчас, публиковать я это всё равно не планирую.

' О сколько нам открытий чудных,

Готовит просвещенья дух,

И Опыт, сын ошибок трудных,

И Гений, парадоксов друг,

И Случай, Бог изобретатель…'

Выдал я «экспромт».

Ломоносов замер.

Пушкин — наше всё. Но, он ещё не родился. Так что могу немного побыть местным гением.

— Да вы пиит, Петр Фёдорович! — восхищённо произнёс единственный слушатель.

— Есть немного, — поскромничал я, — но я поэт. И я строго за то, чтобы писать по-русски и просто.

Ломоносов понимающе кивнул.

— И русским науку русскую делать, Вы Михайло Васильевич со мной? — свернул я разговор услышав шаги в стихшем после ухода Гольдбаха коридоре.

— С Вами, Пётр Фёдорович, — сказал, принимая протянутую руку Ломоносов.

Ещё бы он был против.

Одни немцы вокруг.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЫЕЗД. 23 февраля (6 марта) 1742 года.

Ладно. Сегодня 23 февраля. День Красной Армии. Нет тут ещё Красной Армии и 23 февраля день ни о чём, но сам себя не поздравишь, так никто и не поздравит по незнанию своему. Нарисую себе на компьютере героическую открытку при помощи искусственного интеллекта.

Шутка. А жаль.

Почти месяц я в столице Российской Империи.

Ни о чём.

Господи Боже, как тут тяжело. Не в России конкретно, не в Санкт-Петербурге, а вообще. В этом времени. Всё так медленно. Если Императрица Елизавета тратила на дела хотя бы час в сутки, это было просто чудесно. Обеды, приёмы, парады, фейерверки.

Я не знаю, как местные с этим жили, но меня это категорически угнетало. Я считал себя старым ретроградом, глядя на своих внуков и на то, с какой скоростью они хватают информацию, но здесь я чувствовал себя машинистом паровоза, который мчит мимо стоящего в поле зевающего крестьянина. Впрочем, о чём это я? Паровозов тоже ещё нет.

Какое тихое и размеренное время. Боже ж ты мой.

Нет, я понимаю почему. Если информация движется со скоростью всадника или корабля, то ты можешь ждать месяц или год, прежде чем принять какое-то решение, а пока можно и поразвлечься, делать-то всё равно нечего, а подданных надо как-то развлекать, но…

Вот я в Санкт-Петербурге. Место моего обитания так и не определено. Полтора месяца я сюда ехал. Вопрос о моей экспедиции был в повестке ещё раньше. Три недели я в столице Российской Империи. До сих пор не обозначен вопрос — а где же живёт будущий Цесаревич?

Они изволят думать.

Елизавета не хочет меня отпускать далеко, поэтому своего дворца у меня так и нет. Будет ли? Будет. Но, вот, когда?

Ладно, сегодня мы выезжаем в Москву.

Святое дело. Коронация.

Хрюшки поданы.

Даже боюсь представить себе «древнюю Москву без санкции соответствующих органов», как говаривал булгаковский Иван Васильевич. Там ведь реально полный разгром и пожар. Почти ничего известного мне по прежним будущим временам не существует. Кремль сгорел. Большая часть дворцов не построена. Унылый колхоз. Проходной двор за стенами и внутри Кремля. Что там из того, что я знаю? Ну, Успенский собор. Грановитая палата. «На Златом Крыльце сидели царь-царевич-король-королевич». И всё, по большому счёту.

Ну, вроде ещё Сенатский дворец, но, вроде не тот, что при мне. Или не он вообще. Или не построили. Не помню дат строительства.

Так это ещё не сгоревшая Москва года 1812-го.

Стабильный и унылый кошмар.

Душно.

Тесно мне тут и сейчас.

Разумеется, я не ехал с тётушкой в одной карете. Это в кино барышни едут в одной карете с молодыми людьми месяцами. Если что, то встали и в разные стороны «до ветра». Конечно, так было тоже, но не в случае с Царственной Особой. Женское путешествие имеет свою специфику, и мужчинам при сём действе делать нечего. Да и вымораживать тёплый возок каждый час — не дело. Холодно.

А возок, да, роскошен. Сам, как вагон, и лошадей вереница с поезд. Матушка-Царица знала толк в приятностях.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ — МОСКВА. 28 февраля (11 марта) 1742 года.

Тверь мы проехали.

Красиво. Чинно. Благородно.

Зима. Дорога накатана. С нами десятки возков и сотни всадников.

Квартирмейстерская служба на высоте. Теперь я понимаю, почему поездки Высочайшей Особы между столицами занимает меньше недели. Я из Киля до Потсдама «налегке» ехал дольше. А расстояние почти то же. Тётка гнала. Не тратила впустую время на всякого рода «лучших людей города». Кто смел тот на остановках показаться царице успел. Но особо к нам никого и не пускали. Выматывает дорога-то. Кости бы размять, поесть и выспаться. Не до того, чтобы поулыбаться, марафет навести да поторговать лицом. Местные понимали: царица устала, а тут они здрасьте, тут вам пожалуйте, тут то, тут сё, гори оно всё огнём. Ещё и голову дурню настырному снесёт. Тётка мила и отходчива, но попадать её под горячую руку не следует! Видел пару случаев в дороге. Все люди живы. Лошадей правда загнали немеряно. Хорошо, что я полку оставил своего Орлика.

Слава Богу я тут пока не Царь. Всё понимают кто я, но все не понимают, как официально ко мне относиться.

Я, вроде, и свой. Но, пока не свой, это точно.

Императрица держит меня при себе, но, именно что «держит».

Я рядом. Я пока не с ней.

Она улыбается мне.

Я улыбаюсь ей.

После парада тётушка меня и в полк-то всего пару раз отпускала. Пристроить Орлика, да посмотреть перед отъездом как он устроился. Ни в офицерское собрание, ни в Военную коллегию, ни в Адмиралтейство. Чувствую, что Императрица от чего-то меня оберегает, или не допускает. Я, собственно, в компании этих мужланов и не стремлюсь. Устал от таких же в Киле. Но, с другой стороны, если совсем не иметь опору на гвардию, то мои шансы уцелеть в этой игре весьма и весьма призрачны.

С одной стороны, мне торопиться и некуда. Двадцать лет царствования Елизаветы впереди. А, с другой, чёрт его знает. Я не знаю. Ни в коем случае я не должен…

Тру пальцами переносицу.

Кузьмич, где ты… Я с таким удовольствием выпил бы сейчас с тобой водки, протягивая свою стопку через очередного, препарированного тобой, покойника.

Устал. Серьёзно так устал.

Скоро Москва.

Ну, почти скоро.

Впереди всего-то двадцать лет царствования тётушки.

А потом… Я не знаю, что потом. Просто не знаю. Задушить себя гвардейским шарфом я, пожалуй, не дам, а там, как сложится. А пока я просто устал.

Всехсвятское. Завтра въезжаем в Москву.

Не хочу ничего.

Третий месяц бесконечной гонки.

Три года почти.

Я столько лет был в командировках и экспедициях. Порой очень странных и весьма нервных. Но, вот так, я не уставал никогда.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПЕТЕРГОФСКАЯ ДОРОГА. «КРАСНЫЙ КАБАЧОК». 28 февраля (11 марта) 1742 года.

Отто неспешно поглощал поданный ему брюквенный айнтопф, точнее русскую импровизацию на тему этого супа. Он бы заказал и второе, но денег было мало, а эта густая похлёбка «из всего что было», да ещё и со свининой, была тем что надо. Четыре недели, проведённые им Ропше в карантине, сильно его укрепили, но он не успел застать в Санкт-Петербурге русскую Императрицу и своего герцога, будь ему неладно! Бросил его мальчишка со считанными грошами. Хорошо ещё на дорогу в Москву оставил для него у Корфа деньги. Если на «сидеке» ехать, то хватит, но ведь ему быстрее надо. Да и есть не эту вот бурду хочется. В кости бы кого обыграть. Но, боязно. Здесь Карла Петера Ульриха нет, не защитит и не откачает никто. А рука ещё болит. А если его обыграют? Пешком в Москву идти? В марте? Без шубы? Даже не смешно.

— Любезный, — какой-то щёголь оторвал Брюммера от грустных мыслей, — можно разделить с вами стол и мою трапезу?

Можно. Кто же против поесть за чужой счёт. А то эта бурда уже в горло не лезет. Но, с чего гость такой добрый? Не к добру это!

— Садись, — кротко ответил Отто.

— Гранд мерси, — поблагодарил гость присев.

Француз? Вот же пронырливое племя. После Потсдама больно вспомнить.

— Любезный, принесите мой заказ, и моему товарищу того же, — обратился он к половому.

Служка исчез так же мгновенно как появился.

— Меня зовут Жак-Жоакен Тротти, шевалье, — представился француз.

— Отто фон Брюммер, — ответил голштинец.

Он уже понял кто подсел к его столику и не очень был этому рад.

А напрасно. Хороший глинтвейн, солонина, рулька по-берлинский с грибами и прочие заливные способны растопить любое недоверие. Если, конечно, правильно с ними зайти и правильно поговорить. А маркиз де Шетарди был мастак в говорении.

Через два часа французский посланник знал всё о случае в Потсдаме. Сержа жаль. Его клинок не подвёл, но темперамент погубил. Фон Брюммер же похоже шкатулки и не видел. Значит она сразу досталась лечившему обоих царевичу. Это плохо, но о том, что было в конверте знал только сам де Шетарди. Серж был честным курьером. Комбинация сорвалась, но партия не проиграна. Опрометчиво герцогу Голштинскому было оставлять своего человека без денег. Теперь за небольшой пансион этот швед будет за своим государем следить, извещая де Шетарди «только о важных встречах и намерениях».

В этом нет умаления дворянской чести. Из рук маркиза брал не только лейб-медик Лесток, брала сама Императрица! А потом надумала по счетам не платить. Опрометчиво ведут себя Романовы, опрометчиво. Но теперь, имея своих людей и при потенциальном наследнике, и при Елисавете, ему легче будет их стравить. Не завтра. Позже, в конце концов именно для этого он в Россию и приехал.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ПРЕДДВЕРИЕ МОСКВЫ. 1 (12) марта 1742 года.

Вот и добрались! Тверская-Ямская слобода, за ней Камер-Коллежский вал и Первопрестольная!

Как же она устала от этой дороги! Пять дней! Целых пять дней! С остановками только на ночлег, да по случайной надобности. Впрочем, чего бурчать? Когда она ездила в столицу из здешнего своего Покровского она зимой бывала и десять дней ехала, и двенадцать. Пространства России огромны и нет силы их быстрее тройки проскочить.

Вчера хорошо отдохнули. Багратион-Грузинские даже в дни её опалы, были к дочери Петра радушны, а сейчас рады гостье изо всех сил. Петр-то вот, племянничек, быстро с сыном владельца Всехсвятского сошёлся, уговорил княжича Александра Бакаровича село показать и грузинскую типографию. Грузинский царевич старше, но было видно, что Петя в их молодежной компании руководил. Порода!

Радует и страшит племянник. Умен не по годам. В дороге пришлось много поговорить с ним. Казалось, временами что с батюшкой своим разговоры. Трудно сироте было — повзрослел, да не вырос ещё.

Надо будет о Пете с Гольдбахом поговорить, как приедет. Письма из шкатулки на расшифровку как уверял Шувалов немец уже получил. Да и задание составить программу научения герцога Гольштинского он получил. Заодно обскажет в подробностях как наследник проявил себя в Академии. С кем и о чём говорил, какое разумение выказал.

Умный он, и в политесе силен. И в русском. Но, надо править его речь, надо. Пусть позанимается у Шелина и Веселовского. Да и православному канону его надо учить… Не торопясь, в этом точно нельзя спешить. Дело святое.

Радует, что Петер не рвётся в армию. Видно, прав был фон Корф, рассказывая, что в Киле герцог экзерциции не любил. Но, на Дворцовой, вон как выступил ладно! Нельзя его далеко отпуска до коронации.

Что ж вот и станция. Остановились. Пора выходить.

Дверь. Офицер подаёт руку. А вот и надежда её идёт.

— Петенька, как тебе дорога?

— О, Матушка, просто отлично! Очень рад, что мы доехали!

Усмешка.

— Вижу, что ты чем-то недоволен.

— Что вы, Матушка! Но, велика Россия. Долго едем.

— Что предлагаешь?

— Матушка, ну откуда мне знать? Думать надо.

— Ну, тогда пошли в мою карету.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКВА. 1 (12) марта 1742 года.

Карета у тётушки шикарная. Убрана богата, велика как Линкольн-Лимузин. Царица. Торжественный въезд. Москва. Первопрестольная.

Ужас.

Даже моё нахождение здесь третий уже год не спасло меня от впечатления от Москвы.

«Москва, как много в этом звуке…»

Плохо пока в этом звуке. Первопрестольная выглядела ужасно. Вечные пожары, стихийные рынки, местами перетекающие в бесконечные базары и торжища. Нищие. Попрошайки. Скоморохи. В самом Кремле толком ничего не было. Я с удивлением осматривал Кремль. Не было почти ничего из того, что я знал и помнил. Успенский собор. Проходной двор. Всё.

Пока всё кисло.

Мы приехали.

Идёт довольно долгая подготовка к коронации. Сие не вдруг.

Я никуда не тороплюсь и никуда не хочу.

Но, кто меня спрашивает…

* * *

* * *

Пока пишется продолжение, Сергей Васильев предлагает путешествие в Севастополь 1916. Британская, немецкая и турецкая разведки, революционеры, контрабандисты и наши современники, закинутые в этот замес прямо со съемочной площадки 2023 года. https://author.today/work/450563

Глава 11

Коронация

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКВА. КРЕМЛЬ. 18 (29) марта 1742 года.

— Алексей Петрович, вы всё-таки уверены, что такой «Манифест к финскому народу» надобен? — Императрица, кажется, уже согласившись, отложила перо, — не будет ли с него больше урона Отечеству нашему нежели пользы?

— Надобен, Матушка, — вице-канцлер не понимал колебаний Императрицы, — это сильно поможет нашим войскам и с фуражом, и с постоем.

Он уже по пятому разу пытался уговорить упрямую Царицу, но каждый раз она, не отвечая, проявляла достойное лучшего применения упорство.

— Ваш племянник очень популярен у финнов, и они, во множестве, готовы присягнуть ему, — Бестужев выложил последний козырь.

Отступать ему было некуда, не зря же он сам мчал с этим текстом из столицы.

Императрица снова углубилась в чтение:

' Мы, Божиею милостию, Елисавета Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем сим всем и каждому, а особенно государственным чинам и жителям Княжества Финляндского.

На каких несправедливых основаниях настоящая война уже в продолжение нескольких лет была замышляема Швециею против России, и наконец объявлена, и начата сею Короною, про то достаточно известно всему свету, и легко поймут даже и все те шведские подданные, которые не совсем отказались от размышления и внемлят голосу здравого смысла….'

Составлено всё верно, она не желала этой войны, да и Швеции она была не нужна, только Людовику и Франции.

«… И как очень естественно, что к числу не желавших войны принадлежат и жители Княжества Финляндского, то они имеют тем больше повода желать скорейшего окончания войны, ибо они сами, их страна и имущество при настоящей войне совершенно невинно первые подвергаются жестоким бедствиям, и всякого рода разорения и потери претерпевать должны…»

Верно писано. Но вот их любовь к герцогу Гольштинскому не очень радует.

— Государыня, да и шведы после смерти королевы Ульрики Элеоноры и по бездетству брата Её, видят в Карле Петере Ульрихе своего наследника, а значит им легче согласится с его царствием в Финляндии будет, чем с нашим, — увидев раздумья Елисаветы попытался додавить Бестужев.

Успокоил так успокоил. Не отдаст она Петра шведам. Но и русскую кровь зазря лить не надо.

'…Мы не имеем ни малейшего желания и намерения присваивать себе даже и шагу чужой земли, охотно дозволим и всячески содействовать будем, чтобы упомянутое Княжество Финляндское могло достичь своей цели, если пожелает освободиться от владычества Швеции, чтобы ему и впредь, как в настоящее время, чрез эгоистические виды нескольких лиц, не подвергаться опасностям губительной войны и первым бедствиям оной, и если оно захочет, как свободное и ни от кого не зависящее государство быть под собственным, избранным самими финляндцами правлением, пользуясь всеми к тому относящимися правами, привилегиями и льготами, которые, для их собственной пользы и твердого основания их независимости, будут ими признаны нужными и полезными, то Мы им, для защиты и охранения таковых их новых учреждений, во всех случаях, и когда только встретится нужда, Нашим войском усердно помогать будем, посылая им его, когда и сколько потребуется; а также и в прочих их просьбах, относящихся до всего могущего содействовать таковым их намерениям, с которыми они найдут нужным обратиться к Нам, обещаем охотно, и с милостивой благосклонностью, помогать и содействовать.

Таким образом, и чрез сие средство Финляндия, когда она вышеупомянутым путем будет иметь собственные законы и свой образ правления, сделается границею и преградою между русскими и шведскими границами, чрез что именно и уничтожатся все беспокойства и опасения, которые Швеции причиняет близкое соседство Русского Государства; почему и сама сия Корона, по справедливости, и если она действительно желает впредь сохранять дружбу и доброе согласие с Россией, не может найти ничего дурного в оном предложении.

Впрочем, Мы, с Нашей стороны, для большего удостоверения государственных чинов Княжества Финляндского в том, что Всемилостивейше данное Нами им обещание свято соблюдено и исполнено будет, готовы заверить его самыми формальными удостоверениями и положительными доказательствами, какие они только сами пожелают. Но, если же, вопреки всем справедливым ожиданиям, сие Наше доброе расположение и благое намерение не будет с готовностью принято Княжеством Финляндским, и жители оного, из неуместного упрямства, станут при настоящей войне враждебно действовать противу Нас и Наших войск, и будут чем бы то ни было помогать шведской армии, то Мы, хотя и противу Нашего желания и склонности, будем вынуждены приказать разорить эту страну огнем и мечом. О чем Мы, для надлежащего сведения и руководства, всех и каждого чрез сей Наш Манифест опубликовать приказали.

Дан в Москве 18-го марта 1742 года.

ЕЛИСАВЕТ'.

Императрица таки решилась и подписала «Манифест».

— Алексей Петрович, я сейчас напишу Ласси что для Финляндии это на шведском и финском напечатать надобно и распространить, — спокойно сказала Елисавета.

Бестужев поклонился.

— Но! До того о сем манифесте на Москве и в Санкт-Петербурге никому даже в иностранной коллегии знать не надобно!

Особенно Петру! Продолжила уже мысленно Императрицы.

Корона Финляндии может сильно вскружить ему голову.

Лишнее сие.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКВА. КРЕМЛЬ. 24 апреля (5 мая) 1742 года.

Вы когда-нибудь присутствовали на коронации? Нет, не по телевизору или через экран монитора, а вот так — лично? Едучи в кортеже карет коронуемой Императрицы?

Я вот никогда. Даже и не мечтал. Ну, не то, чтобы я мечтал, просто даже в мыслях не было. Что ж, коронация тётушки Лизы готовилась с совершеннейшим размахом в своей торжественности.

Полуразваленное скопление строений в Кремле даже слегка подмарафетили, украсили всякими еловыми ветками (ощущение, что половину какого-то леса изничтожили), цветами и прочей мишурой. Играла музыка. Было торжественно-парадно-весело.

Было ли весело мне? Не особо. У меня не отступали нахлынувшие тоска и апатия. Скучно и тоскливо. В Киле я себя утешал: «Ничего, брат, потерпи, Гольштиния — дыра. А в России развернёмся по полной!» И что? И где? Мне тут ничего не дают делать. В первую очередь моя распрекрасная тётушка. Таскает меня за собой повсюду, как собачку кучерявую. Не обед, так праздник. Не праздник, так ужин. Не присутствие в церкви на богослужении, так охота. Визиты, ассамблеи, богомолья всякие… Мне в храме всегда выделают отдельное место, сегодня вот даже оборудовали его. Что б «еретик» не перепутал. «Размоливают» они его что ли?

Если это филиал тоскливого ада, то я как раз в нём. Если с Петербургом считать, то третий уже месяц.

Даже толком поработать над вопросом открытия в будущем Московского университета мне не дали. Не ко времени. Война и всё такое прочее. Ну, я не унываю, прожекты пишу, и об университете, и о всяких доступных сейчас новациях. Под разговоры о «храме науки» вырваться в полезные места хоть удалось. Тоже в основном встречи и приёмы. Но, соратников и меценатов будущего Университета как-то же искать надо? Местные светские львы и львицы, конечно, мне со всем вниманием. Но, пока готовы беседовать со мной только «о погоде». Недели две как понял, что с купечества бы начать надо.

Вот как учиться без продукции бумажной фабрики Андрея фон Амстеля? Он и сам увеличить производство заинтересован. В долю бы войти. Но, тётушка пока не особо щедра. Выдала тысячу рублей на меня Бергхольцу. Остальное сама обеспечивает. После коронации Ей о невыплаченном матушкином приданном напомнить надо. Она добрая будет — может и срастётся.

Пока скромно вошел своим луидором в дело к вдове Авдотье Матвеевне Аникеевой. У неё пороховой заводик на Клязьме. Дал пару дельных советов. России пороха нужны не меньше, чем мне деньги. Так что за свой луидор, добрый совет и Имя, получил десятую долю предприятия! Жаль хозяйка уже стара, а по молодости видно была статная.

На Клязьме и в здешнем Подмосковье много мануфактур. Пороховые, «лосиные», шелкопрядильные, парусные, полотняные, просто ткацкие… Делают уже даже скипидар. На заводе этом я у купца Томилина не был, но само наличие хоть такой химической промышленности радует. У всех у них забота «в приводе», все станки или ручные или на «водной тяге». Оттого по рекам заводы и строят. Но с этим я им подсоблю. Не в убыток себе. А вот денег на Университет пока не собрать. Им философов с юристами и медиками из своей мошны учить «не надобно». Но коммерческую и механические школы думаю потом помогут отрыть.

Пока же «на образование» только заводчиц-пороховщиков и подписал. Ту же Аникееву, да Пороховщикову. Дамы о школах при заводах подумают… В Гостевой же и Суконных сотнях даже разговора такого заводить не стал. Видно, было что не готово к нему купечество московское. Эх уральских заводчиков подключать надо! Без тётки видно не сдвинуть эту ношу никак.

Москве нужен Университет! Уже вчера!

Впрочем, я лукавлю. Нет даже в первом приближении преподавательских кадров для университета, ведь ВУЗ — это не только дворники, сторожа и истопники. Кадров толком и в Санкт-Петербурге нет. Такое всякое. Половина академиков — научное отребье и неудачники, которые не смогли устроиться в европейских университетах (прости Господи) и отправились в далёкую холодную страшную Россию за длинным золотым рублём.

С золотом, кстати, в России сейчас очень плохо. Казна пуста. Война и всякие коронации — это вам не фунт изюму скушать. Очень дорого. Какие уж тут новые университеты… Зато корону и скипетр с державой тётушке новую справили. Мантия Её и платье золотом вышиты, резьба на каретах тоже золотая. На потехи до висюльки с украшательствами всегда здесь золото есть. Ничего! Придет время — поправим сие.

А ведь не нашли ещё в России ещё собственных месторождений золота. Если мне не изменяет память, то на родном мне Урале первое золото найдут случайно и аж в 1745 году. Крестьянин какой-то найдет, не помню его фамилию.

В общем, всё скверно. И в Империи, и у меня лично. Греет сердце только письмо от Лины. Хорошее, тёплое письмо. Всё больше о науке и изысканиях, но письмо было достаточно личным, не только как коллеге по науке. В том числе расспрашивала о моих путевых заметках, впечатления о России, как мне тут, то, сё. Сложилось у меня впечатление, что она уже Россию примеряет на себя. Ну, дай-то Бог, как говорится.

Пока же у меня в части наук только личные «успехи». Сдал я здешний ОГЭ. Прости, Господи! В марте ещё прислала ко мне тётушка Якова Яковлевича Штелина. Этот русский шваб и академик меня по русской и мировой истории аттестовал. Ну, как аттестовал? Имели мы с ним длительную беседу. Был доволен, и я им, и он мной. Только в нумерах Царей Иванов и Василиев я немного сплоховал. Считают они их как-то тут по-другому.

За Штелиным, знакомый мой Христофор Гольдбах меня экзаменовал. По математике и естественным наукам. Очень трудно было не ляпнуть лишнего. Про то что физика здесь заканчивается на биноме Ньютона я знаю, а вот про формулу Виета, про корни многочлена не зря ли я вспомнил? Гольдбах правда не удивился и не восхитился. Прокатило в общем.

Перед Пасхой пришлось мне уже держать ответ перед иеромонахом Симеоном. Замечательный собеседник! Подискутировали немного о вере, объяснил он мне как себя в православном храме вести. Я хоть век разменял, и в Киле по этой части меня учили, но много нового узнал! Век такой, что эти познания и умения будут мне точно полезны. Симеон Фёдорович Теодоровский, до пострига, в Киеве и в Галле учился, меня в латинском и русском проверял. Тут, конечно, я «сдал не на пятёрку». Но в целом мой наставник был доволен. Ходят «их преподобие» со мной на православные службы, иногда языком российским (так уж тут его называют) со мной занимается. Отец Симон уже должен быть в Успенском соборе. Рядом с моим «особым местом», что б я в случае чего не опростоволосился.

Заславословили впереди. Притормозили. Значит императрица Елисавета Петровна на своей золоченой карете и мое Королевское Высочество вместе с ней приехали. Что же, за отсутствие кино будем коронацию посмотреть.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКВА. КРЕМЛЬ. 24 апреля (5 мая) 1742 года.

Барон Отто фон Брюммер ехал в Успенского собора с герцогом Гольштинским. Его место в церемониале тут. Берхгольц вот, к примеру, едет сейчас в карете с гофмаршалом Двора русской Императрицы Шепелевым. А фон Брюммеру же «вводить» своего герцога в Храм. За батюшку в общем.

До Москвы Отто добрался только к середине марта. Одиннадцать дней дороги! Поля, леса, снега, редкие деревеньки. Утомительно и уныло. Но, когда деньги есть, то и потерпеть можно. После Новгорода плата ямщикам втрое от Питерской упала, так что даже на девку хватило за Валдаем в Едрово. С этими дорогами барон уже по женскому телу затосковал.

Карл Петер Ульрих его радушно принял, как в Риге. Обнял, расцеловал. Императрица тоже, видимо из устных рекомендаций своего племянника, отнеслась к фон Брюммеру по-доброму. Разместили с остальной гольштинской свитой. Выдели пятьдесят рублей на обустройство, да и потом Бергхольц по пятьдесят в месяц выдавал. Жмот. Забрал под себя герцогскую кассу. Денег мало, но жаловаться на то грех. У Отто и свои источники имеются.

Приятелю французскому он уже пару раз писал. Без вреда для герцога. Он при тётке обычно, а его отлучки к купцам — дело пустое. Да и не ездил барон с ним к этим простолюдинам. Зачем? Когда в ассамблее и напоят, и накормят и… Он не ходок, конечно, да и возраст, но нельзя же обижать отсутствием внимания молодых благородных вдов? Некоторые из них тоже бывают весьма щедры.

В общем, обычная светская жизнь. Только один раз было интересно. Сопровождал герцога Гольштинского в Навигацкую школу. Приятно было размяться с тамошним фехтмейстером. Ещё приятнее было победить. Левая рука ещё ноет, но уже и с дагой тренироваться можно. Надо и Петера подучить. Всё же не держит тот зла на Отто, да и лечил хорошо. Надо бы добром за то заплатить. Ну не деньгами же, французскими рассчитываться!

Тпрру. Толчок. Приехали значит. Пора выходить.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКВА. КРЕМЛЬ. 24 апреля (5 мая) 1742 года.

Успенский собор. Торжественная процессия. Коронация — это вам не три рубля скушать. Чинно и благородно. Под звон колоколов и пение хора.

Мантию будущей коронованной Императрицы Елизаветы Петровны несут самые удостоенные люди. Например, почти полгода, как генерал-поручик и действительный камергер, Лёшка Разумовский. Интересно, сожгла ли тётушка ту направленную как раз ему злополучную записку? Вряд ли. Перепрятала скорее.

Тяжко быть Императрицей. Сплошные условности и приличия. Туда не ходи, тут не плюй, чисто, как в трамвае, как говорил булгаковский Шариков. Уверен, что Лиза мечтает выйти замуж за Разумовского, но кто ж ей даст? И сын их тайный тоже никакой не Наследник. Пришлось меня вот из Гольштинии выписывать.

Впрочем, чего это я о тётушке? А у меня с будущей тут женитьбой сильно лучше?

Да, тоска. Поехать что ли на Урал и найти золото для Империи? Так кто ж меня отпустит…

Церемония шла полным ходом. Всякие молитвы, песнопения и прочая для моего атеизма белиберда. Стою, крещусь, где надо вместе со всеми. Но, не так, как все. Я ведь пока ещё лютеранин. Это не мешает мне присутствовать на богослужении в православном соборе, но, ведь легенду нужно блюсти. А то в Белостоке уже с крёстным знамением прокололся. Стараюсь вот ошибки не повторить.

Ну, вот корона принята из рук архиепископа Амвросия Елизаветой. Торжественные словеса и песнопения.

Начинается благодарственный молебен. Многая лета и всё такое прочее.

Лиза вся сверкает.

Вот и корона у неё на голове.

Вообще, странная традиция — коронация. Ведь Елизавета Петровна, как и любой другой монарх, стала Императрицей в момент смены власти. Но, в её случае, коронация была политически важна, ведь Император Иван Третий никуда не делся.

Что ж, торжественно Императрица Елизавета Первая опустилась на тронное место. Пришла и моя очередь. Мне отведено место по праву руку от Государыни. Вроде ещё и не Цесаревич-Наследник, но знаки расставлены. Я тут не только, как внук Петра Великого.

Оглашаются пожалования деньгами, чинами, титулами… Разумовский вот, Алексей Григорьевич за один раз стал кавалером ордена Андрея Первозванного, обер-егермейстером, подполковником Лейб-Гвардии Конного полка и капитан-поручиком Лейб-Компании. Императрица ещё ему щедро имения и много тысяч крестьянских душ пожаловала. Может что из конфискованного у Миниха вчерашнему певчему перепала. Но, он хозяин справный и добрый. Да и любит тётушка его. Значит порадуемся и будем дружить. Мужик он умный, скромный, да ладный. По моим временам дядька мой — фактически тёткин муж. К Императрице точно подход имеет.

Пригодится и такой подход.

Хм. А вот и мой гофмаршал Отто Фридрих фон Брюммер орден Андрея Первозванного получил. Сияет как натёртый пятак. Теперь мы с ним ещё и в одном Ордене. Государыня меня им по праву рождения сразу по приезду наградила. Надо бы мне Отто женить. Может остепенится? А то ходит хвостиком, спасу нет.

Меня особо не одарили. Из орденов и титулов, собственно, и нечем уже. Дворец бы с поместьем не помешали, но их что-то тётка упустила. Надо будет напомнить. А то приживаюсь при ней как бомж. А я герцог суверенный, мне тут четырнадцать лет. Но нет мне покой и личной жизни. Шучу. Почти.

Вот не дай Бог при Императрице так пошутить!

Главный бой с тётушкой только ещё предстоит. Выбор невесты для Цесаревича-Наследника Российской Империи крайне серьезный вопрос. Ну, и что с того, что мне только четырнадцать годков? Тут дела делаются неспешно и обстоятельно, а женить меня тётушка твёрдо намерена в шестнадцать, как только я по местным законам стану совершеннолетним. А у меня в этом направлении свои планы, свои проблемы. Да и молод я ещё, надо бы на вольных выпасах походить.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКВА. КРЕМЛЬ. 26 апреля (7 мая) 1742 года.

Императрица устало отложила бумаги. Очередной опус-прожект. В этот раз от племянника. Потому к ней на стол и попал, обычно все такие писульки заворачивают раньше, не беспокоя Высочайшую Особу всякой ерундой. Но, Наследник имел право прямого доклада.

«Соображения о возможности использования больших вощённых шаров с нагретым воздухом для наблюдений в военном деле».

Это был уже второй манускрипт. Первый предлагал запустить такое чудо во время коронации. Называлось «Потешный шар для разбрасывания конфетти во время празднования». Лисавет посмеялась и не разрешила. Мало ли что. Только конфузов на коронации ей не хватает.

Теперь вот новая «научная работа».

Ещё с этой идеей Университета в Москве носится. Записку подал. Со многими достойными людьми говорил. К купцам ездил… Не время для новой Академии ещё. Денег нет. Одну бы вытянуть.

Но понять Петеньку можно. Скучно мальчишке. Лезут в голову всякие непотребства. Девицу ему надо, да такую, чтоб уххх! Чтоб на годик забыл о всяких там чудачествах. Дело молодое. Пусть этим самым молодым делом и займётся чтоб скучно не было. А потом женим и точно будет не до шаров всяких.

Только нужно девицу подобрать правильно. И чтоб горячая-статная была, и чтоб доносила обо всём, что Петр там говорит в постели и не только. И чтоб могла нашептать на ушко ночью.

Подумать надо.

Княжну какую или графиню? А потом возись с ними. Там же за ними семьи и целые рода. Нужно проще кого-то. Барышню, не столь юную чем Петр, но опытную. И которая будет довольствоваться щедрыми по её статусу и представлению подарками.

Да, нужно думать. Странные идеи Наследника не ко Двору. Пока. Да и денег просит. Умный он больно.

Штелин вот программу образования Петра прислал. Куцую. Французский, российский, латынь, риторика… выездка, танцы, фехтование… Гольдбах сказал, что ему вовсе учить Петра нечему. Мол знает юноша много, пусть в Академический университет ходит. Или сразу в Академию. Шутник. Но, приходится пока радоваться усердию Теодорского. А фехтовать пусть его Брюммер учит. Или лучше в навигацкую школу походит. В морском деле племянничек не силен. Дед же его знатным шкипером был.

С подругой душевной для него разберёмся. Вроде он на ассамблеях с Катькой Кантемир беседы ведёт, а с Матрёной Балк, да Настей Ягужинской танцы водит? Девчонки ещё. Пусть танцует. Кантемирова старше, но уж больно родовита. Матушка тётку её еле от батюшки отвела. Не стоит рисковать. Да и слаба она здоровьем оттого и невинна. Петеньке для успокоения норова будет даму искушенную найти. Этому делу тоже надо учить. Наследники нужны. В законном браке, конечно. Но, тут тоже наука…

Мальчишки глупы в этом возрасте. Лишь бы… А, потом возись с проблемой. Впрочем, она тоже сглупила…

* * *

* * *

Попробуйте на зуб книгу про несоблюдение техники безопасности и никогда не шалите с квантовым компьютером и искусственным интеллектом.

Главных героев романа «Переписать сценарий!» (https://author.today/work/450563) коварная машина закинула в 1916 год в Севастополь.

Первая мировая война, канун революции, загадочные смерти русских ученых и изобретателей, взрыв на линкоре «Императрица Мария» и наши современники, попавшие туда прямо со съемочной площадки 2023 года.

Глава 12

Принимай нас, Суоми-Красавица!

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. 22 августа (2 сентября) 1742 года.

Укрепления городка внизу окутывались облачками выстрелов. Глухой гул пушек и тихие хлопки кремневых фузей доходили до меня с запозданием. Дымы от них успевали почти рассеется. Шведы стреляли куда-то в сторону русских позиций, перед которыми барражировала конница. Гусары и казаки. Удальцы.

Дым, разрывы, что-то горит.

В общем, шла осада Гельсингфорса. Вяло шла, надо сказать.

Я стоял на холме и обозревал поле сражения в подзорную трубу. С холма, конечно, видно лучше, чем снизу, но хотя бы пара-тройка воздушных шаров с горячим воздухом тут ох как бы помогла! Наблюдатель, что та Машенька из сказки в кузовке медведя, высоко сидит, далеко глядит. ПВО тут нет, из ружей не достанешь, из пушек можно попытаться картечью, но разве что попытаться. Высоко и далеко висит наблюдатель, в трубу свою посматривает, да донесения вниз сбрасывает, где их подхватывают посыльные и скачут в штаб. Можно было это всё осуществить технически? В теории — да. Правда к этому сражению бы не успели, нужно и шары сделать-испытать, и наблюдателей подобрать толковых и чтоб высоты не боялись, и научить как донесения писать верно, и наблюдать с пониманием. Лучше всего годились штабные офицеры, их хотя бы учат хоть как-то в Академии.

В общем, сделать можно было. Но, Царственная тётка запретила. Пытался пробить и под легендой «Потешный шар на Коронацию» и объяснить практическую пользу сего. Тщетно. Императрица даже военное применение, зарубила сразу же. Чего она боится? Что я сам в этот шар полезу? Так я ж не камикадзе. Впрочем, сюда же полез. Сам себе удивляюсь.

Короче, тётушкин ответ — «НЕТ!!!»

И явно полагая, что меня нужно чем-то отвлечь, начала «невзначай» организовывать мне всяких барышень. На балах всяких и прочих приёмах. Танцы всякие. Флирт. Нет, Лиза это делала не с целю меня женить, тут я местным княжнам и графиням не по титулу, а чисто чтоб я волочился за юбками и не путался у неё под ногами со всякими дурацкими, но весьма опасными для неё прожектами. Удружила в общем тётка. С моими то проблемами. Да и все эти молодые дамы могут вполне оказаться мне прапрапра…бабками. А вот нужно мне такое? Вот из Дармштадта у меня никого в роду не было!

Ели-ели отбился от кокетливых и томных взглядов, и, в конце концов, уговорил Матушку, дозволить мне вернуться в столицу. В Университет.

Подумав, она согласилась, видимо посчитав, что гулянки хмельных студиозусов, дополненные весёлыми барышнями, тоже приемлемый вариант моего времяпрепровождения.

Прибыв в Питер, я не нашёл в Универе никого интересного. Всё-таки август. Занятия здесь ведутся как Бог на душу положит, но с отъездом тётки и с ней руководства Академии половина профессоров взяли себе творческий отпуск. Половина от той трети, которая вообще появлялась в Университете. Бардак! Куда Учебная часть смотрит? Надо будет принять меры! Почти ни с кем и не договорился, даже Ломоносова не было.

Делать нечего — отправился в полк моего имени, к подшефным кирасирам. Коня своего проведать и вообще осмотреться.

С конём не срослось. Устал мой Орлик. Закупщики полка, ему в масть привезли табун, голов двенадцать, выбракованных голштинок. В моей национальной породе с такой мастью лошадок убирают. Всем остальным они не хуже гнедых или буланых. Но не ценится пока изабелловая масть, не ценится. Так что я задал новую моду и полк задёшево разжился «золотым» пополнением. Вот Орлик увеличить поголовье подобных себе и старался. В назидание мне. Покормил его яблоками. И сахарком. Тростниковым. Дорого, но это же королевский конь! Осмотрел его и кобылок из гарема, да пошел на остальное подшефное хозяйство смотреть. Что у нас «в полке»?

Узнал.

Узнал, что из Моего Королевского Высочества Герцога Шлезвиг-Гольшинского Кирасирского полка под Гельсингфорс готовиться отбывать сменная команда. Ротация, так сказать. Хоть кто-то делом занят.

Вечером же привел мне фон Брюммер делегация из Борго к Моему Величеству Королю Финляндии. Я немало удивился, но предъявили «Манифест» за подписью моей тётушки на шведском и финском языке. Финский я не знаю, но шведским владею достаточно сносно, чтобы понять смысл написанного.

Антиресна девки пляшут.

Интересно, кто надоумил Лизу сие подписать? Ситуация пикантная. Это, мягко говоря. Финляндия — часть Шведской Короны. А я — Наследник этой самой Короны. Подписав этот Манифест, тётка заложила мину замедленного действия. Если я принимаю Корону Финляндии, как составной части Швеции, то мои перспективы стать вскоре Королём Швеции существенно возрастают. Если же, согласно Манифеста, Финляндия, по факту, становится независимым буферным государством между Россией и Швецией, то я, извините, независимый монарх. Не зависимый ни от шведов, ни от русских. Нет, я могу присягнуть Елизавете, но…

В общем, я что — ради этого выбрал Россию вместо Швеции?

Пикантность ситуации добавляло утверждение делегации о том, что магистрат и жители города Борго вместе с окрестным уездом будут счастливы с почётом торжественно полным составом принести мне присягу, как своему законному Королю. И что такие настроения не только в Борго. Короче, ждут меня верноподданные. Пышная встреча, торжества, девки с охапками цветов и прочий праздник.

Такая вот петрушка получается. Надо бы пока народный порыв охолонить. Лично. Такого никому, видно, и здесь поручить нельзя.

Снестись с тёткой я не успевал. Телеграфа тут не существует. А выезжать уже надо. И желательно вместе с отрядом войск полка. Послал с вестовым записку в Сенат. Не гоже в чужой стране иностранному правителю о передвижениях местные власти не уведомлять. В общем, двинули мы через Выборг в Борго. Брюммер ворчал, но как мой гофмаршал должен быть всегда при мне.

На удивление, собрать сословное собрание в Борго к моему приезду не успели. Все были только за, но просили дня три подождать. А оно мне надо? Да и кирасиры мои ждут припасов. На обратном пути если что успею. А пока — поехал к войскам.

Своих кирасир встретил уже под Хельсинки. Тьфу — ты! Под Гельсингфорсом! Меньше моего Киля пока эта деревня. Каменная и то не везде. Но, девятнадцать тысяч шведских войск приютила.

— Ваше Королевское Высочество! — гаркнул на ухо вестовой, — генерал-фельдмаршал Ласси на Военный Совет приглашают!

Напугал бестия! Дыхалку себе сбил, когда ко мне спешил, оттого и орёт.

Закрываю трубу. Поворачиваю свою сияющую, как мой Орлик, кобылку.

— Ну, Отто, поехали, — говорю Брюммеру по-немецки.

Он здесь везде со мной. Его солдафонский юмор, как и шпага мне вполне к месту.

Барон поворачивает своего гнедого.

— Но, Бель, пошла, — говорю своей изабелловой Изабелле. Приученная уже к ружейному бою и русской речи лошадь, послушно трогается.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. 22 августа (2 сентября) 1742 года.

Военный совет проходил в большом штабном шатре. Фельдмаршал Ласси, командиры полков или их экспедиций, другие официальные лица, как говорили в моё время. Ну, и ваш покорный слуга собственной персоной.

По заведённому ещё Цезарем правилу, первыми докладывали и высказывались самые младшие по чину. Доклады шли степенно, но по-деловому. По странной карте двигались фигурки, обозначающие разные боевые подразделения, возведённые редуты и артиллерию, обоз, флот на рейде, сам лагерь, лазарет и всё прочее.

Мне слова не дали. Я вообще был в странной ситуации почётного полковника Кирасирского полка. Фельдмаршал Ласси в этом полку числится подполковником и даже раз в месяц присылает мне доклады о состоянии дел в полку имени Меня Любимого. Но, лично я тут ничем не командую, распоряжений отдавать не могу и вообще я тут просто красивый попугай.

А поскольку я только прибыл, то и в происходящем тут не особо разбирался.

Ну, что я пока понял. Соотношение сил сторон равное, но военное преимущество у русской армии. Восемнадцать тысяч наших молодцев заперли в крепости девятнадцати тысяч усталых солдат неприятеля. Шведы с финнами сидят за стенами крепости, в ожидании штурма. Крепость была старой и не особо неприступной, однако была хорошо вписана в рельеф — сложные заливы с весьма сложным рельефом дна, да ещё и Петр Великий, во время Северной войны повелел затопить в проходах в бухту ящики с камнями и шведские корабли, оставляя лишь небольшой подход с Балтики к городу. Холмы и овраги удачно обеспечивали огневое поражение наступающих. Фланговый удар был исключен. Только в лоб, на подготовленные позиции. На позициях же 90 орудий. При штурме потери были бы весьма серьезными. И тогда был бы поставлен вопрос о возможности дальнейшего наступления на Або.

Но, были и слабые места у шведов. До войны в городе проживало тысяча триста местных жителей, было триста пятьдесят дворов с деревянными домами (довольно добротными) была местная деревянная церковь, каменная колокольня, портовые сооружения, склады. Я когда-то в будущем бывал в Хельсинки, и экскурсовод нам с гордостью рассказывал, что старинный Гельсингфорс был лучшим портом Финляндии. Рыболовный и торговый. Но, чудес не бывает. Почти процветающий до этой войны город с тысячи трёмястами душами народонаселения, вдруг получил на постой девятнадцатитысячную армию шведского короля. Припасов на такую ораву не было. А всё, что было, было очень быстро сожрано. Особенно плохо было с фуражом для лошадей. Кормить их было нечем. Пришлось многих пускать под нож и на мясо для солдат. До подхода русской армии местные фуражиры разорили всю округу. Во-первых, чтобы обеспечить себя, а, во-вторых, чтобы русским создать проблемы с продовольствием для солдат и лошадей. Вода в Гельсингфорсе скверная, а пива на 19 тысяч человек гарнизона и местных жителей не хватит. Возможно, пиво уже закончилось. А это значит дизентерия и прочие угрозы эпидемий встают во весь рост. Шведский флот и ушел, опасаясь подхватить эти все радости от осаждённых.

Пока единственным источником продовольствия для города были так называемые «магазины» — транспорты с продовольствием, оставленные ушедшей шведской эскадрой. Но и там было не так много еды и прочих припасов.

Как получилось, что в столь маленьком городе осталось 19 тысяч солдат? А они и не собирались оставаться. Войска отступали в Або, но Ласси перерезал им пути выхода, заперев в городе. Собственно, шведы могли прорваться с потерями, но их командующий Левенгаупт, ожидая подхода крупной армии из самой Швеции, решил переждать и приказал остаться в городе.

Иллюстрация: Пётр Петрович Ласси, генерал-фельдмаршал, граф.

Намерения фельдмаршала Ласси были ясными — запереть и по возможности уничтожить группировку, не давая шведской армии объединиться. Ласси предпочитал выжидать, перейдя к тактике осады. Время работало на Россию, поскольку большой шведской армии на марше к городу не наблюдалось.

Русский флот блокировал крепость с моря, не давая подвозить припасы осаждённым. Наши войска, за счёт подвоза морем, и воду имели более-менее из чистых источников, и пиво, и вино. И с провиантом у нас было куда лучше.

По донесениям лазутчиков настроения в крепости ужасные. Дисциплина упала почти до нуля. Финны воевать отказываются. Даже шведские офицеры нередко не выполняют приказы. Командовавший осаждёнными Левенгаупт часто ставил капитанов выполнять должности подполковников и полковников. Пару раз в крепости почти вспыхивал бунт. Офицеры требовали переговоров с русскими о пропуске в Або.

В общем, Ласси ожидал сдачи крепости в самое ближайшее время.

Когда совет закончился, фельдмаршал вышел со мной из шатра.

— Ваше Королевское Высочество, зря вы сюда приехали. Государыня гневаться будет. В бой я вас не пущу, не имею права рисковать жизнью будущего Цесаревича. Если уж приехали, то смотрите. Но, в Або я вас не возьму. Вернётесь в Санкт-Петербург от греха подальше.

Я кивнул. Ласси вернулся в шатёр, а я остался обозревать окрестности. Ну, что сказать. Это была очень странная война. Причём с обеих сторон.

Шведы рассчитывали на быструю победоносную войну имеющую цель вернуть утраченные во время Северной войны земли. Со стороны русских особого сопротивления не ожидалось. Ну, и что, что у русских армия больше? Так и территории огромны, армия слабо обучена и оснащена, в стране вот-вот произойдет переворот, и взошедшая на Престол новая русская Императрица Елизавета Петровна, в знак благодарности, вернёт Швеции завоёванное Петром Первым. А чтоб переворот в Санкт-Петербурге удался, нужен марш на русскую столицу, чтоб штыками поддержать притязания Елизаветы. Предполагалось, что при таком раскладе я точно выберу стать наследником шведской короны.

И, вообще, Карл XII с 8000 армией разгромил 80 000 армию русских Царя Петра Первого! Вперед, шведы! Во славу Отчизны и Короны! Впереди легкая и славная прогулка в Санкт-Петербург!

Но, как водится, что-то пошло не так. Спешно выдвинутая шведская армия не успела. На Русский Престол Елизавета вошла без их прямой помощи и тут же отказалась выполнять обещанное им на словах. Равно, как приказывать русским войскам не оказывать сопротивление шведской армии она тоже отказалась наотрез. Шведы оказались на марше, идя навстречу разворачивающейся армии России. И всё бы ничего, но на подготовку такого предприятия, как большая война, Швеции требовался ещё год. Толку от того, что шведские солдаты полны решимости разгромить русских и вернуть своё, если склады по дороге оказались пустыми? Ни боевых припасов, ни провианта. Армия была вынуждена экспроприировать требуемое у местных жителей — финнов.

Шведские командующие, видя недостаток, не решались на генеральное сражение, заманивания русских вглубь Финляндии, рассчитывая на растянутость линий снабжение российской армии и на то, что территория перед русскими уже разорена шведской армией при отступлении.

Территория за территорией. Крепость за крепостью брались русскими. Среди шведских солдаты шли разговоры об измене их командиров, тем более что ряд комендантов крепостей действительно быстренько присягнули (вместе со своими солдатами) русской Императрице.

Солдаты и даже офицеры плакали, оставляя свои города. Дисциплина падала. Началось массовое дезертирство.

В общем, перед нами Гельсингфорс во всей красе и со всеми проблемами. Как там: «Карл XII с 8000 армией разгромил 80 000 армию русских?»

Ну-ну.

Впрочем, и в русской армии были свои проблемы. Например, адмирал Мишуков наотрез отказывался вести свою эскадру на блокаду и обстрел Гельсингфорса. Причины всякий раз называл разные, то его корабли нужны будут для блокады Або, то ветер встречный, то попутный, но слишком сильный, то неизвестен фарватер, то то, то сё.

И командование флотом ему указывало, и правительство в Санкт-Петербурге требовало, и даже Императрица подписала Высочайший указ, но слишком сильные и влиятельные были у Мишукова покровители. Они даже организовали новый Высочайший указ Елизаветы Петровны: «журналов не требовать, и что определено было взять у него, то оставить».

По итогу разбирательства Мишуков послал всех по известному адресу, и сославшись на указ Императрицы, отказался предоставлять судовые журналы.

Короче, Мишуков благополучно дослужился до 1762 года, пока новый Император Петр Третий не выгнал его из флота без пенсии и с волчьим билетом. И никакие связи Мишукову не помогли. Эту историю я от деда кавторанга слышал. Вспомнилось вот, к случаю. Добра от этого адмирала не будет. Надо куда-нибудь этого перестраховщика услать. Антарктиду что ли пусть откроет? Думаю, тётка против не будет.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. ЛАГЕРЬ КИРАСИРСКОГО ПОЛКА. 22 августа (2 сентября) 1742 года.

Так пребывая в лёгкой задумчивости, я добрел на своей Изабелле до лагеря Кирасирского Его Королевского Высочества Герцога Гольштейн-Готторпского, то есть меня, полка. Приютили моё Высочество второго дня кирасиры. Выделили своему шефу и его гофмаршалу весьма вместительную палатку.

Я как приехал, был принят с настороженностью. Тем же Ласси, хоть он и командующий и человек по всему хороший. Но, его понять можно. Государыня, случись что со мной, ему голову снесёт, ни на какую освобождённую Финляндию не посмотрит. Для офицеров же, я вообще был невиданный зверь. Целый полковник в теле корнета. Да ещё Высочество. Королевское. Вот как при таком материться? Ну или скабрёзности какие произносить? Но, спасибо старому вояке Брюммеру, на первом вечернем биваке у костра я в коллектив влился. Отто много военных баек знает, не зря же служил ординарцем у воевавшего с моим дедом Карла XII. Пару его шуток мне даже приходилось переводить. У костра сидели через одного немцы, но и они не всегда ловили юмор в нашем гольштейнском выговоре, а Отто в русском ещё не поднаторел. Оттаяли добры молодцы. Стали посмелее. Мне для закрепления пришлось им даже «Коня» любешного спеть. Здесь пока его автора не предвидится. Слушатели моё пение оценили, даже под конец вторить начали. Теперь бы вот ещё какой подвиг совершить — и буду окончательно свой. Волчье ухо мне всего за половину такового зачли. Нужно ещё столько же.

Здесь вообще вечерами весело. Луны нет, но ночи светлые. Потому сидят все у костров греются допоздна. Вот и сейчас гогочут над чем-то. Подхожу к костру. Точно! Самый известный правдивый человек травит байки, а корнет Романус ему для русских переводит. Так что сначала ржут немцы, а потом русские узнавая, как Мюнхгаузен облетал Очаков с разведкой сев на пушечное ядро. Про лошадь на колокольне я уже вчера байку слышал.

Запели. Душевно так с расстановкой. На русском. Но немцы подпевают, и ухмыляются:

'Ох уеэээхал, Ох уехал на маневры.

К себе в роту, К себе в роту кирасир.

Яму дальняя дорога.

он же в роте, он же в роте командир….'

Охальники, тянут слова интересно. Подогреваясь между куплетами шведскими горячительными трофеями.

'Погибать… Погибать нам рановато.

Только с ранами, Только с ранами лежать.

Дырка в жоолтам, Дырка в желтом доломане.

Я б ее… я б ее бы не зашил…'

Весело, но верно поют. Такова она армейская жизнь.

Подсаживаюсь, принимаю кубок. Продолжаю вливаться в компанию. Часа через два доходит черёд и моему Высочеству что-нибудь для общества предложить. Прошу гитару.

Небольшая пятихорная итальянка шествует мне по кругу от подпоручика Нелидова. Десять спаренных струн, лад барочный, но я за три года приспособился уже. Что бы сослуживцам изобразить? «Давным-давно» спеть? Пока я не заслужил такой песни. А вот для них у меня песня есть.

'Кавалериста, век не долог

И потому так сладок он…'

Смешки стихают. Романус шепотом переводит Мюнхаузену и другим нашим немцам. Всё же с одиннадцати лет солдатствует австрияк в России. Думаю и сам стихи уже писать может.

'Не раздобыть надежной славы,

покуда кровь не пролилась…'

Это про меня. Пока я тут уже не чужой. Но и не свой — в деле они меня не видели. Да и увидят ли? Старый лис Ласси мне геройствовать не даст.

'Крест деревянный иль чугунный

назначен нам в грядущей мгле…'

Пока крестов то наградных тут нет, но в одном кругу и бывшие крестьяне, и графы с князьями сидят. Так что кого-то под чугунной плитой с крестом и похоронят, а кого-то просто под деревянной крестовиной, может даже без надписи.

'Не обещайте деве юной

любови вечной на земле!..'

Все молчат. Даже кубки не поднимают. Романус отвернулся. Вытирает глаза. Есть видно, что уже юноше вспомнить. Не то что здешнему мне. Поворачивается молча наливает кубок. Поднимает его. И выпивает залпом. Офицеры отмирают и повторяют за ним. Корнет уходит. Потихоньку и остальные встают. Поздно. И мне пора уходить. Брюммер вот наверно давно уже третий сон видит.

* * *

Портрет: Карл Эмиль Левенгаупт.

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ГЕЛЬСИНГФОРС. ПОКОИ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО. 22 августа (2 сентября) 1742 года.

— Маркиз, вы уверены в предстоящем деле? — Карл Эмиль Левенгаупт потёр виски.

— Граф, я уверен, что это ваш единственный шанс вырваться из мышеловки!

Карл пристально посмотрел на собеседника. Вот жук. Ему при любом исходе всё сойдёт с рук. Самому же Левенгаупт, как командующему, головы не сносить…

— Русские тоже устали, генерал, и если у вас будет их наследник, то Ласси ничего не останется, кроме как вашу армию без капитуляции в Або пропустить, — произнёс де ла Шетарди спокойно.

— Времени мало, посол, вы успеете вернуться до рассвета? — почти смирился с неизбежностью командующий.

— Если ваши люди будут сноровисты, то успеем, — вернув ответственность шведу обнадёжил француз, — я проведу их в русский лагерь в своём эскорте, а при молодом Карле у меня свой человек есть.

Жак-Иоахим Тротти сам не был во всём уверен. Он обратно с лазутчиками не вернётся. Но и в лагерь кирасиров не пойдёт. Не будет там у него и французского офицера чтобы шведскими головорезами руководить. Они вроде люди опытные. Но, мало ли как сложится. Русские его конечно, как посла и посредника сейчас не тронут. Шведов же в случае гибели не жалко. Да и русско-шведского наследника. России это предаст хаоса. А шведы быстро смогут его на следующего в очереди Готторопа заменить. С французской помощью. Но таких крайностей не хотелось бы. Людовик XV смерть юного голштинца маркизу простит, а вот милосердия русской императрицы может в этот раз на Шетарди не хватить.

— Что же, маркиз, тогда не буду вас задерживать, с Богом, — Левенгаупт махнул рукой, давая понять, что и французу пора уходить.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. ЛАГЕРЬ КИРАССИРСКОГО ПОЛКА. 23 августа (3 сентября) 1742 года.

Брюммер храпел в нашей палатке. Вот под такие рулады заснуть? Впрочем, я его видно разбудил. Отто встал и куда-то потопал. Видно, вернуть в природу выпитое пиво. Нацепил шпагу, дагу взял, значит не только пиво на свободу просится. Ну и хорошо, долго значит не будет — смогу уснуть. Только свет факела через стенку палатки проникает. Но часовой бдит. Ему освещение положено.

Располагаюсь, шпага справа, бебут слева. Пистоль не заряжаю. Кремневый же. Отсыреет до утра. Ложусь. На крае сознания слышу какую-то возню за палаткой. Ну мало-ли. И шепот. На шведском!

Прислушиваюсь. Медленно и неслышно встаю. Факел бывший при караульном светит откуда-то с земли. Странно. Одеваю тихо камзол, сапоги. Беру шпагу в левую, а бебут в правую. Мне так сподручнее. Думаю, как лучше поступить.

Откидываю полог и вылетаю из палатки. Сбиваю в темноте кого-то. Может Брюммер возвращался? А я тут…

«Палундра!» — ору отбивая летящую на меня сеть.

Шпага путается в ней, но бебут рубит и даёт отскочить.

Цел. Но с моей полусаблей много не навоюешь.

Вижу идущего на меня шведа. У него тоже что-то короткое. Кортик что ли?

Диверсанты! Со шпагой то в ночи не развернёшься. Моя вон с сетью валяется.

— Живым брать! Живым! — орёт кто-то по-шведски справа.

Ага. Дамся я вам. Кортик против бебута расклад хороший. Делаю замах, бочком ухожу под лежащий факел. Противника должно слепить. Но, он от удара уходит. Опытный, собака. Да и не один он здесь точно. Сеть кидали. Значит точно не хотели убить.

Вторым выпадом достаю всё же. Слышу, как к нашей палатке бегут.

— Rettung! — Рык Брюммера сзади зовет на помощь. Звон шпаг.

Что-то обжигает мне спину. Я спотыкаюсь о лежащего вязкой луже тело часового. Кровь. Вижу, в падении что товарищи уже схватились со шведами. Лечу мордой в грязь. Я весь в липкой солоноватой жиже. Аж тошно. И больно! Как…

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. ЛАГЕРЬ КИРАССИРСКОГО ПОЛКА. 23 августа (3 сентября) 1742 года.

«Idioter! Kronprinsen är död!» — Отто материт уже себя что подписался на это дело. Надо было в Петербурге сидеть с герцогом.Ну и косорукие пошли шведы! Вот кто-то спиной в его сторону летит. Брюммер бьёт летящего, но сам сбитый тем с ног падает прямо на тело Карла Петера.

— Satan! А-а-а — чертыхается барон. Так вот и просирают своё счастье, — Наследника убили!

— Наследника, наследника убили! — разносятся его слова русским эхом по лагерю.

— Бебут, Бебут убит! — летит дальше, будя кирасир…

Реклама

* * *

Попробуйте на зуб книгу про несоблюдение техники безопасности и никогда не шалите с квантовым компьютером и искусственным интеллектом.

Главных героев романа «Переписать сценарий!» (https://author.today/work/450563) коварная машина закинула в 1916 год в Севастополь.

Первая мировая война, канун революции, загадочные смерти русских ученых и изобретателей, взрыв на линкоре «Императрица Мария» и наши современники, попавшие туда прямо со съемочной площадки 2023 года.

Глава 13

Гельсингфоргская виктория

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. ЛАГЕРЬ КИРАССИРСКОГО ПОЛКА. 23 августа (3 сентября) 1742 года.

Последние слова что успеваю разобрать: «Idioter! Kronprinsen är död!»

Какой-то швед орёт о моей гибели и их коллективном идиотизме. Не дождётесь, суки! Порываюсь встать.

На меня чертыхаясь валится какой-то боров.

А-г-ххххх…

Воздух вылетает из груди.

Как же… больно…

Сознание ведёт поволока. Вижу рядом, кажется, лица Брюммера, Ирины, Лины… «Как… же… глупо…» Но, последнее я не успеваю проговорить.

Нечем.

Не вздохнуть мне.

Нет воздуха…

…Как же хочется жить!

…Прости меня, Господи…

Тьма…

Свет небесный…

Господи! Что, опять…

* * *

КОРОЛЕВСТВО ФРАНЦИЯ. ЭЛЬЗАС. СТРАСБУРГ. ДВОРЕЦ РОГАН. 3 сентября 1742 года.

Лину вырвал уз Морфея странный сон. Стоя у окна, вглядываясь в чернеющий напротив силуэт Страсбургского собора, она старалась вспомнить, что её разбудило. Сердце ныло как в мае, когда умерла младшая сестра, и почти так же, когда баварцы и пруссаки вторглись в её родной Дармштадт. Тогда Лина боялась, что отца, выбравшего сторону Австрии, убьют в бою. Слава Богу та война окончилась!

Лина тогда сама напросилась в «почетные заложницы» к французам, потому и смогла вырваться в Страсбургский университет в акушерскую школу профессора Иоганна Якоба Фрида. Окончивший медицинский факультет в Килле Петер Гольштейн-Готторпский заразил её интересом к медицине. И она с увеличением ушла в учёбу. Профессор Фрид был хорошим учителем.

Стоп. Петер! Она же видела во сне Петера! И умершую сестру, и старика. Нет, не отца, с белой бородой. Он держал за руку Петера. И женщину, стоящую за ним, и вторую — впереди него…

Сердце кольнуло. Петер! Что с Петером! Надо срочно писать письмо в эту далёкую Россию! Что-то там опасное с её bien-aimé!

— Maria, Mutter Gottes, спаси и сохрани его!

Глядя на едва различимые кресты Собора, принцесса Гессен-Дармштадская истово крестилась.

— Спаси и сохрани его, Дева Мария. Больше не прошу ни о чём…

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. КРЕПОСТЬ ГЕЛЬСИНГФОРС. ШТАБ КОМАНДУЮЩЕГО. 3 сентября 1742 года.

— Итак, Понтус, — генерал пристально смотрел на юношу, — как же так вышло?

— Мы в секрете сидели, ваше высокопревосходительство, — начал доклад адъютант, — почти ничего не видели, темно было, но, как началась у русских свалка, почти сразу оттуда крикнули, что кронпринц убит.

— Кронпринц? — Левенгаупт решил ещё раз уточнить.

— Совершенно верно, — подтвердил юный лазутчик, — кричали по-шведски, кто именно кричал, я не разобрал, такого раньше голоса не слышал.

Карл Эмиль Левенгаупт уже эту историю слышал. От того же Понтуса Фредрика, только говорил он тогда сбивчиво. Спешный отход сквозь ревущие русские позиции напугал мальчишку и он путался.

— И? — поскольку юный Понтус де ла Гарди замолк, генерал побудил того продолжить говорить о вылазке.

— Больше ничего не знаю. Наши гренадёры взяли меня в охапку и, как было приказано риттмайстером Бьёрком, мы сразу же направились к крепости, — продолжил рассказ де ла Гарди.

— Кто был с вами, фёнрик? — становил Левенгаупт разговорившегося юношу.

— Фёрар Крон и капрал Корхонен, — отрапортовал Понтус.

— Корхонен — финн? — уточнил Карл Эмиль.

— Точно так! Из Борго, — подтвердил фёнрик, — они с Кроном старые вояки, меня практически спасли…

Этого золотого мальчика спасли. А возможного наследника погубили!

— Идите, граф, — жестко сказал Левенгаупт.

Портус поклонился и поспешил уйти.

Командующий всего час назад уже опрашивал этого офранцузившегося шведа. И этого времени хватило что бы эти два старых трепача разнесли весть о гибели Карла Петера Ульриха по всему гарнизону. Гельсингфорс снова бурлит. Шведы, с дуру, радуются, финны же расстроены и озлоблены. Уже были стычки между полками. Пока без пальбы. Но, этого ждать не долго. Офицеры самоустранились. Некому солдат остановить.

Очередной гениальный план де ла Шетарди провалился. Лучше б его прибили в этой стычке! Пустые надежды… Опять выскочит, как чёрт из табакерки. Что ж, Большого Заложника взять не получилось. Торговаться больше нечем. От обещанных из Стокгольма войск ничего не слышно. Хочешь или не хочешь, но явно пора соглашаться на капитуляцию, оставлять артиллерию с припасами и выводить войска в Або. Русские добры, но, если промедлить, они ужесточат требования. И тогда генералу Левенгаупту не сносить дома головы. Да и теперь не просто будет выкрутиться. Что ж, снявши голову по волосам не плачут. Надо сообщить русским, что мы принимаем их условия сдачи Гельсингфорса и отхода к Або.

Пора высылать парламентёров.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. ЛАГЕРЬ КИРАССИРСКОГО ПОЛКА. 23 августа (3 сентября) 1742 года.

" Где спрятать лист? — В лесу.

А труп? — На поле боя'

(Музыка народная).

Шёл дождь. Иногда с громом. Плохо хоронить в такую погоду. И ямы не выкопаешь толком и не захоронишь. Потому пока воздержусь и задержусь на этом свете. Не хочу в грязи лежать. Мокро там.

Я поморщился от прикосновения пальцев присланного Ласси доктора — Ивана Яковлевича (Иоанна Якоба) Лерхе. Что делать, рану надо обработать. Спиртом. Винным. Медицинского ещё не изобрели. От прижигания я категорически отказался. Да и рана поверхностная: кожа и верхний слой мышцы. «Мясо»-то и кровит. Плохо что похоже надлопаточный нерв ушиб. Саднит мерзко.

Я велел доктору оставить в покое все свои мази и примочки, а мазать тем, что я изготовил собственноручно и привёз с собой. Знаю я их рецепты, не дай Бог испытать сие на себе. Проще сдохнуть без мучений.

Доктор сначала упирался, но услышав про моё профильное образование в Кильском университете успокоился, даже нехотя руки с мылом и спиртом помыл. Особенно под ногтями.И теперь, вымытый, развлекал меня сплетнями обо мне.

— Вы в лагере сегодня настоящий герой, Ваше Высочество. Только о вас и говорят. Слухи самые дичайшие, правду сказать. Мол, вы услышали шум отряда противника, проникшего в лагерь, чтобы всех убить. Решительно выскочили со шпагой и этой вашей саблей. Бились с целым десятком противников в одиночку, и пока не подоспела подмога, лично убили пятерых или троих, но троих — это уж точно! Крича, подняли тревогу, когда вам подло нанесли удар в спину. Рана была смертельна, но немало тех, кто утверждает, что лично видел Архистратига Михаила, который спустился с небес и уберег вас от смерти…

Хмыкаю. Да, уж. «Музыка народная».

Накололи народу с обеих сторон немало. Пойди проверь, кто из них от моих рук…

Где найти лишний труп? На поле боя. Вот и нечего их жалеть!

Мазь вмазана. Холстиной, что тот революционный матрос пулемётными летами, обмотан. Даже голова повязана. Там ничего особо страшного: шишка да ссадина. Но Лерхе был неумолим.

Надо!

Ну, и хрен с ним.

До свадьбы заживёт. Столбняка бы только не было.

Как там моя (надеюсь) Лина в своём Страсбурге? Надо хоть весточку послать, мол, жив-здоров, надеюсь на личную встречу. Последнее, впрочем, рано. Да и перлюстрируют, думаю, наши письма.

Доктор осмотрел меня и удовлетворённо кивнул:

— Я вам повязки к вечеру сниму и посмотрю, что там и как. Потом вновь намажу и перебинтую. Но, воля ваша, Ваше Высочество, если ваши мази не будут помогать, я буду мазать своими. Мне из-за вас неприятности не нужны.

— Всё будет нормально, коллега. Ваши рекомендации?

Лерхе деловито собирал своё медицинское барахло и лишь пожал плечами.

— Коллега, вы и сами всё знаете. Спокойствие. Свежий воздух. Спину не напрягайте. Что я ещё могу сказать? Батист постараюсь найти, утюг тоже. Шелка же простите — нет.

Киваю.

— Благодарю вас, коллега. Так и поступлю. Но, там дождь.

— Ничего, сырой воздух дождя полезен. Накидку наденьте.

Доктор осторожно вывел меня из палатки и тут началось…

Было ощущение, что я попал на предвыборный митинг со мной в главной роли.

— Виват! Виват! — со всех сторон.

Кирасиры (и не только) бродили вокруг палатки или кучковались под навесами. Ждали новостей обо мне. А тут я такой красивый. Здрасьте. Да ещё и с перебинтованной головой…

Чуть не раздавивший меня фон Брюммер, кричал «Виват!», кажется, громче всех. Он тоже теперь числился героем. Оттого и пьяный, ибо наливали через одного за моё выздоровление. Но, героической повязки ему не досталось. Так что смотрелся бледно.

И сам был каким-то бледным. И глазки суетливые. Никогда не было таких. Думает, что «не уследил» или жалко, что своих шведов положил? Скорее первое. Взгляд сильно преданный.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. ЛАГЕРЬ КИРАССИРСКОГО ПОЛКА. 23 августа (3 сентября) 1742 года.

— Ваше Высочество, что ж вы так опрометчиво! Зачем же вы вышли из палатки?

Брюммер выражал озабоченность.

Я лежал на боку, стараясь не нагружать рану. Хмыкаю:

— А что мне оставалось делать? Вы меня покинули по каким-то своим делам, а факел часового горит, лёжа на земле, что, согласитесь, выглядит странно. И, потом, вы сами преподавали мне, если предстоит бой на шпагах, то полагайтесь на две основные вещи — на свои ноги и на место вокруг вас. В палатке было тесно.

Нет, никаких обвинений в его адрес напрямую не прозвучало, но…

В общем, настроение у него сразу поникло.

Не знаю, к чему бы пришла наша «дискуссия», но тут в палатку вбежал кирасир:

— Ваше Королевское Высочество! Фельдмаршал граф Ласси приглашает вас принять участие в переговорах о сдаче крепости.

Удивлённо смотрю на офицера.

— А я им там зачем?

— Э-э-э, Ваше Высочество, шведы и финны не верят, что вы живы.

Опять я буду красивый попка-дурак. Или попка-дурка?

— И что они там?

— Торгуются об условиях, Ваше Высочество! Граф Ласси просил вас прибыть для определённых гарантий договоренностям.

Господи, за что мне это всё?

— Что ж, извольте. Но, верхом я не поеду. Доктор запретил.

Кирасир закивал:

— Понимаем. Повозка с тентом уже у палатки!

Киваю.

— Хорошо. Брюммер со мной. И дайте охрану.

— Уже дюжина кирасир ожидает у возка!

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. ПАЛАТКА ГЕНЕРАЛА-ФЕЛЬМАРШАЛА ЛАССИ. 23 августа (3 сентября) 1742 года.

Вот и ещё одна война подходит к решительной точке. Петру Петровичу Ласси трудно было представить иной исход — он не проигрывал ещё ни одной кампании. Кроме первой, на родине, когда он молодым лейтенантом испил горечь поражения со всеми якобитами. Теперь этот напиток заготовлен для генерала Левенгаупта.

Утро было полно волнений. Его подняли сообщением что шведы напали на палатку герцога Гольштейн-Готторпа, и сам юный герцог погиб. Погиб как мужчина — с оружием в руках. Мальчишка! Шведы явно не шли его убивать. Но могли бы Ласси или дед Петера поступить в такой ситуации иначе?

Нет. Не мог!

Фельдмаршал опасался за свою участь после смерти «единственного наследника». Но он уже восхищался этим смелым мальчишкой. Как тот был похож на своего деда!

Впрочем, почему был? Через четверть часа после напугавшего всех сообщения прилетел другой вестовой от кирасир, с известием что жив голштинец. Ранен только. Граф Ласси сразу же послал туда лучшего фельд-хирурга.

Вроде всё обошлось. Но этого явно не знали шведы. Их парламентёры через два часа прискакали сообщить что согласны со всеми его, русского генерал-фельдмаршала Ласси, условиями. Но условия успели измениться. Такую выходку нельзя было прощать. Граф понимал, что жизнь этого венценосного парнишки его маршальской головы стоит.

Потому от шведов сверх вчерашнего потребовали разоружить и фузилеров, а кого-то из генералов оставить в заложниках. Шведы правда сразу не поверили, что Карл Петер Ульрих жив. Но Левенгаупт ещё через час прислал гонца извещая, что, если им предъявят живого Герцога Гольштейн-Готторпского он лично через час подпишет все условия. Пришлось слать за раненым мальчишкой.

Шведы уже прибыли. С генералом Левенгауптом рядом стоит его заместитель фон Будденброк. Волнуется. Его вроде оставят заложником.

На улице шум и оживление.

— Ваше Высокопревосходительство, — шепчет вошедший адъютант, — Герцог Гольштинский прибыли.

— Ликуют? — улыбаясь спрашивает Ласси.

— Так точно-с, и наши и шведы, — отвечают ему уже громче.

Ну пусть радуются.

Карл Эмиль Левенгаупт что-то помрачнел. Видно, перевели ему слова русского адъютанта. Будденброк же приосанился, будто это его победа.

Откидывается полог. Входит владетельные Герцог Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский. Голова перемотана, правая рука на перевязи.

— Здравствуйте, господа, — говорит уверено, но немного натужно.

Говорит по-русски. Пауза. Только по-русски.

Присутствующие приветственно склоняю головы.

— Здравствуйте Ваше Королевское Высочество, — отвечает за всех Ласси.

— Генерал-фельдмаршал, куда мне встать, — уже скорее смущённо спрашивает вошедший, — я ни у кого, Пётр Петрович, не принимал капитуляций.

— Ваше место Герцог рядом со мной, — Ласси улыбнулся понимая как легко только что мальчишка разделил с ним победу.

Ну и Бог с ним. Не впервой. Главное, что шведы теперь подпишут всё, не отвертятся.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ ГЕЛЬСИНГФОРСА. У ПАЛАТКИ ГЕНЕРАЛА-ФЕЛЬМАРШАЛА ЛАССИ. 23 августа (3 сентября) 1742 года.

Ночь и день для французского посла маркиза Жака де ла Шетарди были тревожными.

Тысяча чертей! Безупречная комбинация, придуманная маркизом была загублена шведскими диверсантами. Надо же так оплошать! Всего-то: тихо подойти и захвати в палатке подростка одиночно в ней спящего! Но нет! Они весь лагерь разбудили и свою добычу почти закололи. Косорукие гугеноты! Зла на них нет.

Дело в прочем прошло не так и плохо. Герцог Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский жив. Только поцарапан немного. Русских удалось уговорить не сильно ужесточать согласованные требования. Только вот бедняга генерал фон Будденброк останется в «добровольных» заложниках, «чтобы не было больше посягательств на жизнь потенциального наследника». Ну и финские полки придется шведам раньше отпустить да с оружием, а отправляющейся морем шведской пехоте фузеи русским сдать… Левенгаупт был от последней новости чёрен, но сам виноват. Надо было, на дело более толковых людей посылать!

Барон же Хенрик Магнус фон Будденброк сияет от плена. Надеется отсидится у русских, пока в Стокгольме будут козлов отпущения искать. И найдут из тех, кто рядом. Ну, так плаха казённая — не устанет ждать. Но, надежда умирает последней, вот Магнус, словно полный месяц, и светится. Отражённым светом. От Карла Петера Ульриха исходящем. Тот, как в палатку перевязанный вошел шведы только и смогли что рты раскрывать. Да подписать по-быстрому подготовленные уже русским документы. Почётная капитуляция.

Русские задержались, а шведы, кроме фон Будденброка, поспешили отбыть. Левенгаупт даже злой взгляд на де Шетарди бросил.

Через четверть часа вышел и будущий русский император (в том, что «будущий король Швеции» де ла Шетарди уже сильно сомневался), при нём барон Отто фон Брюммер заботливый словно нянька.

«На меня барон даже не смотрит, ТАРТЮФ! — отметил про себя маркиз, — тьфу на него, но надо засвидетельствовать полнейшее почтение сегодняшнему венценосному герою».

— Ваше Королевское Высочество, восхищаюсь вашей удалью, — французский посол сделал реверанс поклонившись.

— Здравствуйте, маркиз, — наследник двух корон смотрел с улыбкой на Жака-Иохима, — вы хотели сказать безумием и везеньем?

— Что-вы, что-вы, герцог, я говорю о смелости, — де ла Шетарди не понравился акцент. В словах. Выговор, впрочем, у голштинца тоже был не безупречен.

— Смелость, маркиз, это когда без ран да с умом, Я же, как видите, весь в ранах и перемотан, — наследник необъяснимо для Жак держал линию разговора.

'Этот далеко пойдет; если вовремя не остановят, — резанула де ла Шетарди мысль, —

Впрочем, в армии у него авторитет уже есть, так что можно и помочь парню'.

— Петер, вы были один против многим противников, — как можно убедительнее продолжил де Шетарди, — и, поверьте старому поединщику, вы вели бой наилучшим образом.

Светская улыбка.

— Вы мне льстите, маркиз, — ответил Петер, — как говорят очевидцы, если бы Брюммер мне спину не прикрыл, не говорил бы я с вами сегодня.

Барон стоял за своим герцогом, но де Шетарди заметил, как заметались на миг глаза Отто.

— Наслышан, наслышан, — заверил маркиз, — весь лагерь говорит, как барон отбил почти пронзившую вас шпагу и закрыл собой, когда вас опрокинули на земь.

Брюмер сверкнул на Жака глазами. Сразу рассержено и благодарно.

«Старый лис, впрочем, полезный, и его особо не в чем винить, — благодушно подумал де ла Шетарди, — Он желает быть при императоре или короле, а не оплакивать надежды, превращённые в кости».

Карл Петер Ульрих засмеялся. Но, тут же зашелся в кашле. Его гофмаршал сразу поспешил его поддержать и увести.

— Извиняет, ваше сиятельство, — нейтрально проговорил, уходя, Отто, — мой Государь болен и не может сейчас говорить, вернёмся к этому разговору позже.

— Конечно, барон, — выразив понимание озабоченность сказал посол, — в любое удобное время.

Де ла Шетарди усилием стёр секундную косую улыбку. Фон Брюмер ответил такой же.

Кивки головы показывали, что говорившие поняли друг друга и ничего ещё не окончено.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ШВЕЦИЯ. ОКРЕСТНОСТИ БОРГО. 26 августа (6 сентября) 1742 года.

Ну, что, меня довезли. Борго уже рядом. Не самое приятное путешествие в моей жизни. Интересно, как я до Питера доеду-то? Мне дней десять (минимум) реабилитация положена, а не шляться, лежа в карете по озёрам и болотам Финляндии. Нет, не скажу что дорога от столицы Финляндии Або и вдоль побережья Балтийского моря до Выборга была очень плохой. Я ездил и по худшим. И в этом времени, и в грядущем. Но, одно дело, когда ты молодой, красивый, интересный, а другое, когда старый, лысый и больной.

Именно в такие минуты во мне просыпался прежний старик. Ворчащий, брюзжащий, всем недовольный. А тут рана ещё, будь она трижды неладна. Но (стучу по дереву кареты), после того как приедем и вылечимся. Что-то я стал суеверен в последнее время.

Впереди Борго.

Чего я ждал от этого города?

Сложный вопрос. В теории, я должен был оставить там солдат из числа шведской армии, которые заявили, что они финны и хотят домой. В Борго же я должен встретить русский отряд из Санкт-Петербурга. Как говорится, пост сдал — пост принял. Ничего эдакого. Но мне не нравилось желание солдат-финнов чуть ли не внести меня на руках в город.

Благоглупости. Зачем мне это?

Но, солдаты были неумолимы. Мол, вы наш Государь и всё такое.

Бред, конечно, но толпа хочет. А России нужны эти земли.

Нет, я их понимаю. Бог знает, как закончится эта война. Придут шведы и объявят местных изменниками. Или придут русские — тоже Бог знает, как оно и что. Финны, получается, и ни туда, и ни сюда. А тут, вроде как, свой король. «Разве мы могли ослушаться?». Тезис так себе, но другого у них под рукой не было сейчас, а жить как-то надо.

Что ж, город.

Улицы полны ликующих «моих подданных». Барышни кидают мне в повозку цветы. Ах-ах, наш Король ранен в бою, дрался как лев! Прочий бред, приличествующий случаю.

Главная площадь.

Составлены столы у церкви местной. Или собора? В, общем, вы поняли.

Лучшие люди города. Духовенство.

Здрасьте вам.

С трудом высаживаюсь на грешную мостовую. Машу трудящимся рукой. Они взрываются восторгом.

Простираю руки в виртуальных объятьях, но рана саднит, я невольно морщусь и хватаюсь рукой за руку.

Толпа просто сходит с ума. Как мало нужно людям для счастья. Просто герой, который через раны и сквозь бои поведёт их к какому-нибудь светлому будущему.

Повидал я за свою сотню лет всякого.

Снова восторги и визги. Некоторые барышни стремятся обратить моё скромное внимание на свою распрекрасную наружность. А может и не только с целью восхититься-посмотреть. Но, нет, девочки, простите. Во-первых, я устал с дороги и мне не до того. А, во-вторых, э-э-э…

Спас меня доктор Лерхе, обратившись ко мне так, чтобы слышала вся площадь:

— Ваше Величество! Пора делать перевязки!

Площадь взвыла от восторга и каких-то верноподданнических криков, и на том отпустила меня с миром. Но что мне готовит завтра?

Реклама

* * *

Попробуйте на зуб книгу про несоблюдение техники безопасности и никогда не шалите с квантовым компьютером и искусственным интеллектом.

Главных героев романа «Переписать сценарий!» (https://author.today/work/450563) коварная машина закинула в 1916 год в Севастополь.

Первая мировая война, канун революции, загадочные смерти русских ученых и изобретателей, взрыв на линкоре «Императрица Мария» и наши современники, попавшие туда прямо со съемочной площадки 2023 года.

Глава 14

Теткин гнев

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПОКРОВСКОЕ. ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ. 27 августа (7 сентября) 1742 года.

Лисавета шуршала юбками, стремительно передвигаясь по своему обширному кабинету. Она пыталась унять свой гнев и мыслить спокойно. От её беготни по залу ничего не менялось и не изменится. Но, её почти трясло.

Мальчишка!

И она хороша!

Как? Как можно было его отпускать? Даже не озаботившись надёжным сопровождением, которое бы уберегло его от опрометчивых глупостей⁈

Сенатские хороши! Так долго слать депеши! Гнать их там половину нужно взашей! Вообще ничего делать не хотят! Столько дней потеряно на их чиновничьи игры и тщательное заострение перьев! Да так, что новости с фронта и новости об отъезде Петра пришли ей с одной почтой!

Ладно, это после.

Подождёт.

Но, что делать? Мальчишку чуть не убили. Слава Богу, Он уберёг.

Лисавет даже перекрестилась на образа в углу.

Ласси, старый чёрт, об том даже ничего не пишет! Только победная реляция о сдаче ему шведами Гельсингфорса. И о том, что «их Королевское Высочество Герцог Гольштинский» лично присутствовали на капитуляции.

Может, письмо о нападении на Петра подмётное? Но, как? Кто?

Да, нет! Ласси пишет, что «в заложники, во избежание новых эксцессов, передан в наше пленение генерал Будденброк». Новых. Эксцессов. Значит уже были. Какие? Что б целого генерала оставлять… Темнит Ласси. Не пишет в донесении. Надо испросить. Если вечерней почтой письмо о том не придёт.

Кирасиры же, похоже, о том «эксцессе» и пишут. Пафосно, но чётко. Да и зачем им врать?

Мальчишка, что надо признать, молодец. Совсем не тот напуганный рохля, о котором ей докладывали.

События развиваются стремительно. С этим что-то надо делать.

Но, молодец, Петруша, молодец. За ноги нужно держать сорванца, а то улетит в небесную высь и дальние дали. Но, молодец. Тут ничего не скажешь.

Почти лето.

Послал Господь.

Было сыро, хоть и август ещё.

Лисавет подбросила уголь в камин.

Можно было кликнуть прислугу, но, зачем? У неё тоже есть две руки. Не отсохнут.

История с Петрушей нехорошая на самом деле. Ну, самовольно поехал на войну. Достойно порицания и отлучения от сладкого. Но, он там вполне отличился. Она сейчас читала разные версии произошедшего «сражения у палатки», но в каждой из них он был молодцом и героем. Читала и о том, как кирасиры с восторгом приветствовали его утром у палатки. Всего в бинтах и бледного от ранений.

Это дорогого стоит.

Они ждали его выхода из палатки.

Сами.

Солдатскую любовь просто так не купишь.

Не убили — счастье. Плохо и хорошо. За ним явно пойдут. Плохо для устойчивости её власти и хорошо для продолжения. Для будущего. Для России. Но, как избежать угрозы переворота? Люди слушаются его. Не только финны, но и гвардейцы. Они сами пока этого не понимают, и он сам никаких особых приказов не отдаёт. Но, Елисавета чувствует внутреннюю силу мальчишки.

Нужно что-то делать.

Но, вот только, что?

Покушается ли он на её Корону? Пока — нет. Имеет ли он на неё права? Более, чем она сама. Наверняка найдётся тот (или те), кто вложит сию опасную мысль в его голову. Ограждать от чужого влияния, заключив в золотую клетку, глупо. Её саму так пытались заключить. Что это дало? Она теперь на троне. Любое давление будет рождать ответную реакцию. Мальчишка пока может и не думает о Короне, но если сильно давить, то… Нужно мягче… Он увлекается науками всякими? Вот и славно. Дать денег ему. Ну, не так чтобы совсем много. Туда-сюда. Чтобы приходил за ними всякий раз. Чтоб глаза у него горели наукой, а не дворцовыми интригами.

И барышню ему нужно. Опытную и правильную. Скромность которой его поломает и к себе прижмёт. Чтоб держала Цесаревича в ласковых ежовых рукавицах. Можно и молодую и старше, но что б она место своё знала и во всем слушалась её — Императрицу. С Наследником же тоже тянуть не надо. Как Петруша в лета войдёт, женить его надобно. Не мешкая.

Но, это завтра.

А, сейчас…

Императрица позвонила в звонок. Вошел лакей.

— Зови Черкасова, срочно!

Служка спешно исчез за дверью. Кабинет-секретарь Её Императорского Величества не заставил себя ждать.

— Елизавета Петровна, — поклонившись начал он, на правах строго наставника и приятеля.

— Барон, пишите указ, — жёстко и чеканно произнесла Императрица, — Владетельного Герцога Гольштейн-Готторпского Карла Петера Ульриха, вернуть в Москву немедля!

Черкасов снова склонил голову.

— Иван Антонович, — уже теплее произнесла царица, — оформите и в течении часа отправьте в Петербург и Гельсингфорс с курьерами депешей, это не может ждать.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 29 августа (9 сентября) 1742 года.

Вам случалось сдаваться или признавать свою неправоту? Думаю случалось. Ну, если вы не бунтующий подросток или беспечно удачливы. Чёрные полосы бывают у всех. Вот только чтобы их сменяли белые, надо не останавливаться и идти. Ставить нужные паруса и идти поперёк обстоятельствам. У маркиза де ла Шетарди было трое суток чтобы ещё раз проверить это.

Почти сразу, после того, как шведы ушли из Гельсингфорса, Жак поднялся на русский курьерский бриг. Так, что он успел за отбывшим сутками ранее герцогом Гольштейн-Готторпским в Борго, и опередил его по дороге в Санкт-Петербург. Ветер был попутный, дул свежо, редкий дождь, в дополнение к брызгам волн, позволил маркизу остыть и начать думать трезво. Ну, насколько это можно после моря шампанского, выпитого вместе с офицерами команды. Его, маркиза де ла Шетарди, шампанского.

Торжественную встречу Карла Петера Ульриха финнами сам Жак не наблюдал. Но, рассказы очевидцев убедили его, что встречали герцога овацией. Почти триумфом. Как героя. И как своего короля… Герцог, всё же, видно был болен и никаких реляций подписать не смог. (Или не захотел. Мальчишка, видно, не дурень). Но, сам документ, поданный герцогу местным сеймом, грел сейчас грел душу де ла Шетарди. «Благодарственное письмо» в двух экземплярах, надлежаще заверенное магистратом, лежало сейчас в шкатулке посла в двух экземплярах. По сути, это была присяга подданых. Именно так её и следует именовать с сопроводительными реляциями.

Понятно, что сам Жак-Жоакен их русской императрице не пошлёт. Письмо будет от капитана везущего его в русскую столицу корабля. Верноподданическое донесение. Оно уже написано и лежит в пакете пересылаемой из-под Гельсингфорса в Москву государственной почты. Капитана не составило труда подвигнуть на сей опус после выпитого совместно ящика шампанского. Курьера же даже не пришлось так поить. Данная реляция, практически «Слово и дело», не могла быть им не принанята у капитана. Да и что упираться курьеру? Его дело маленькое.

Так что, сходя на берег в Санкт-Петербурге, французский посол был уверен, что и второе его письмо и прочие сообщения о славных событиях под Гельсингфорсом, прочие послания опередит. Понятно, что живописания геройств русского трона наследника тоже писал не он, а воодушевлённые и разгорячённые событиями и французским шипучем вином товарищи герцога кирасиры. Жаку де ла Шетарди совсем немного пришлось постараться что бы слова в том письме были правильные и ушло оно вместе с донесением о капитуляции от самого Ласси. А вот реляция Ласси о попытке нападения на Карла Петера Ульриха, ушла позже. Генерал-фельдмаршалу надо было всё выяснить и всех опросить. Да и не хотел опытный русский царедворец сообщать вперёд хорошей новости новость опасную. Ласси сделал плохой ход, но, лучше у него не было. Тем маркиз графа и победит. А если и не победит, то создаст у Елисаветы Петровны нужное ему первоначальное впечатление.

Женщины импульсивны. И не важно из боязни за свою власть или за жизнь будущего Цесаревича будет Императрица своего гольштинского наследничка от армии оберегать. Появившиеся у Карла Петера Ульриха боевые товарищи это заметят. Искра недоверия пробежит между ними и русской царицей. Ему маркизу де ла Шетарди останется только эту искру беречь и раздувать. И, в нужный момент, как уже было в прошлом ноябре, поменять строптивую правительницу. Главное теперь не спешить и опираться только на надёжных людей, а не на этих северных варваров, навязанных ему в Гельсингфорсе командующим шведами.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ГРЕЧЕСКАЯ СЛОБОДА. КАНЦЕЛЯРИЯ ГЛАВНОЙ АПТЕКИ. 30 августа (10 сентября) 1742 года.

— Ничего страшного Николай Андреевич, рана чистая, вы просто дорогой её герцогу растрясли, крови много ушло, — успокоил принимавший меня директором Медицинской канцелярии Кондоиди.

— Павел Захарович, так что? Мы завтра можем отбыть в Москву? — спросил обрадованный Корф, — Государыня торопит.

— Завтра никак нельзя. Нет. Надо чтоб рана чуть затянулась, — уверено сказал врач, — вечером я ещё раз осмотрю герцога и тогда скажу, когда его можно везти.

Барон фон Корф вздохнул. Приказ Императрицы в части меня был строгим: «Доставить немедля!» Оттого и гнал сам из Петербург до Райволы, а оттуда уже нас обратно. Но, Николай Андреевич понимал, что доставить меня нужно живым и при памяти, а не в виде чучелка или тушки.

— Николай Андреевич, сутки не проблема — нагоним, — решил и я подвигнуть на задержку Корфа, — отошлите уже в Летний дворец кого, пусть покой готовят, а мы с доктором поговорим, как ускорить моё выздоровление.

— Да послал уже, — ответил Корф обречённо, — уже вернуться должны были.

— Ну так проверьте, а то они врачей видно бояться и нас не беспокоят, — попытался я пошутить.

Корф посмотрел на мене с укором, но не стал спорить. Мне не хотелось при нем обо всех своих проблемах говорить. Похоже он что-то такое понял и покинул нас, хмуро, но плотно закрыв за собой дверь.

Днём кортеж Лейб-Компанцев, ведомый Корфом, перехватил нас на полпути из Выборга, почти у современной мне границы Санкт-Петербурга. После Борго меня немного мутило. Ехали не спеша. Но, я старался выглядеть бодрячком.

Корф и дал приказ ускориться. В Санкт-Петербург я въезжал уже в полузабытьи, чувствовалось, что и рана вскрылась. Потому, взглянув на меня на первой городской заставе, он велел не в Зимний, а в Греческую слободу, к врачам меня везти. Лейб-медиков, что остались в столице, надо было ещё искать, а управляющий Медицинской канцелярией допоздна работал.

— Да, собственно, коллега я вам все рекомендации уже дал, — произнёс Кондоиди, когда за Корфом закрылась дверь, — обильное питьё, бережение раны, регулярные растирания выданной МНОЮ мази.

Грек явно намекал что что мои снадобья он пока не одобряет, по должности не положено. Но, вот руки его хотя бы не пришлось заставлять мыть. Видно у турок научился. В Лейденском университете такому не учат.

— Спасибо, Павел Захарович, — изобразил я учтивость, — но, не могли бы мне порекомендовать опытных хирургов в Москве, для раны и для более деликатной проблемы.

Кондоиди посмотрел на меня заинтересовано. Но, не стал настаивать на уточнениях. Я же явно не хотел ничего лишнего говорить.

— Вы, Ваше Королевское Высочество, можете обратиться хоть к самому архиятору Лестоку, — обнадёжил грек, — он специалист изрядный, лучший, пожалуй, во многом.

Да уж, знаю я этого «специалиста». Вот к нему, и даже подчинённым ему лейб-медикам, я точно не хочу подходить. Если не разболтают всем, так невзначай заморят. Или, тупо, убъют. Что скорее.

Видя моё недовольство кандидатурой своего начальника Кондоиди решил подсказать что-то дельное.

— Городским гошпиталем в Москве заведует сейчас господин Блюментрост. Лаврентий Лаврентьевич. Думаю, он будет рад Вам помочь, — заговорщически проговорил грек, — у него там и брат Иван Лаврентьевич рядом. И, в крайней нужде, поможет если вы от тётушки своей будете иметь в деньгах стеснение.

Ага. Я и сам хотел обратится к Лаврентию Лаврентьевичу по делам Академии. Всё же он первый её председатель. А про брата его я и не знал вовсе. Но, если тому так тяжело сейчас, то можно его и на мои методы подписать, да и забрать его вообще личным лекарем! Мне знания их не особо нужны, а вот Имя, для продвижения моих знаний, потребуется.

— И, вот ещё, если будет нужда в хирургической части, — Кондоиди показал, что похоже догадывается где у меня проблема, — то обратитесь к Иоанну Арунцию Аццарити.

Грек, видно, счёл возможным и нужным сразу похлопотать «за своих». Землячество — оно вечно. И это правильно. На этом держится мир.

— Он-то же вызван в Москву, как бывший при Минихе ведущий армейский лекарь, — ещё тише проговорил Кандоиди, — но, в части ампутаций и сшивания различных ран, он получше других на Москве будет.

А эллин догадлив! Ну, хорошо, хоть какого-нибудь «муссу» или «моэля» не предложил. Но, то, что хлопочет о гонимых коллегах, на будущее, отмечу. Как, без этого.

— Спасибо, Павел Захарович, — громко и искренне я поблагодарил врача.

За дверью явно было оживление и не хотелось бы, чтобы вернувшийся Корф услышал эту часть нашей беседы.

Впрочем, его и не было.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПОКРОВСКОЕ. ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ. 31 августа (11 сентября) 1742 года.

Из Петербурга мы выехали утром первого. Мне стало лучше. Кондоиди в паре мест мне ещё кетгутом рану стянул что б заживала быстрее. Но, до Новгорода Великого мы ехали со всем ко мне бережением, наслаждаясь последними днями северного Бабьего лета. Медленно ехали. Три дня. Там видно фон Корф получил ответ на своё известие от Государыни, и мы заметно ускорились. После Твери же практически гнали галопом. Это не очень приятно даже в подрессоренной карете даже на Царской дороге. Начавшиеся осенние дожди и тысячи путешествующих превращали её в череду спрятанных в колдобины и выбоины луж. Меня ещё продуло от этой гонки и сырости. Рана не кровила уже, но слабость и кашель вернулись. Приданному мне Кондоиди в сопровождение гоф-медику Герману Бургав-Каау не удалось Корфа уговорить ехать медленнее. Николай Андреевич видел уже, что не убьёт меня дорогой, а приказы тётушки-моей-Императрицы видно становились всё жёстче и заставляли спешить. Всё это не радовало. Не доезжая до Тверской заставы, мы с Клинского тракта свернули на север, через посады и слободы обогнули Земляной город. Весь разбитый, под раскаты грома, я был доставлен Загородный дворец.

И вот стою я пред тёткой наспех переодетый и умытый. Хорошо хоть бриться ещё не надо. Вот что Она не могла со мной уже с утра поговорить?

— Это что было???!!!

— Матушка…

— Рот закрой!!! Кто тебе дозволил???!!!

«Будущий Цесаревич стоит бледный. С дороги, и вообще, — примечала Императрица, — но вроде крепок, и надо, пока он уставший, его разговорить, и поставить на место».

Императрица явно гневалась.

— КТО. ТЕБЕ. ДОЗВОЛИЛ.

Смиренное молчание.

— ТЫ. ЧТО. СЕБЕ. ВОЗОМНИЛ?

Смиренное молчание. Очи долу.

— ТЫ, ЧТО, НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ ВСЮ ДЕРЖАВУ ПОД УДАР ПОСТАВИЛ?

Императрица давила.

Я мальчишка в её глазах, но я держусь.

И молчу.

— Я тебя отпустила в Петербург в этот твой университет. Так?

Смиренный кивок.

— Так, Матушка.

— Как ты оказался на войне?

— Простите, Матушка, уверен, что все доклады у вас. Это не была моя прихоть. Так получилось. Я действовал в интересах государства.

Лисавета даже усмехнулась, подумав: «Мальчишка далеко пойдёт».

— И?

— Просто ночью меня хотели убить или похитить. Я не дался. Вот и всё, Матушка.

— А присяга в Борго?

Что тут скажешь, пожимаю плечами и морщась, прикладываю руку к груди.

— Так ведь не было никакой присяги, Матушка. Я не принял их присягу, отложив решение до всеобщей присяги Финляндии в Або. Я весь в вашей воле, Матушка. Прикажете принять корону Финляндии, если это нужно Державе нашей, — я приму. Нет, так нет. Мне она не нужна. Финны в Борго обязались принять присягу верности Вашему Императорскому Величеству, вне зависимости от решения собрания сословий в Або. Это всё, что я мог сделать в той ситуации. Прошу простить.

«Да, он далеко пойдёт, тут к бабке не ходи, — пронеслось в голове Императрицы, — умен, но, упрям как батюшка прям».

— Точно? У меня эта клятва имеется! — Елисавета Петровна показала лежащие на столе бумаги.

Кошусь на лежащие на столе письма. Так вот зачем меня сюда вытащили?

— Кем они подписаны, Ваше Императорское Величество? — пытаюсь выяснить подробности.

— Заверены магистратом, — отрезает тётка.

— Значит моей подпись под этими писульками нет? — вопрошаю утвердительно я.

— Нет, но… — машинально отвечает Императрица.

— И не было никогда, — уверено говорю я, — я не своей волей туда ехал и не в моей воле корону над чухонцами принимать.

«Письмо не подметное, проверено, — Императрица пыталась мысленно вернуть утерянный ею диктат над ходом разговора, — и то, что не подписывал юнец ничего, „по причине ранения руки“ тоже».

— А в чьей же воле? — Елисавета Петровна прервала затягивающуюся паузу.

— В вашей, Государыня, — отвечаю твёрдо, — я же не хочу Финляндию под свою руку принимать.

— Тогда зачем ты туда поехал? — удивление тётушки, кажется, было искренним.

— Отказаться, — отрубаю я, — и прошу более без моего согласия такие вопросы не решать.

Тётка остолбенела. Ненадолго.

«Стервец! Будет он мне указывать что и как решать! Надо поставить его дерзость в стойло, — бушевало в голове Императрицы, — но, прав, прав, нельзя было ему о том обещании финнам не сказать».

— Много себе позволяешь, Петер!

Тётка как бы в ярости. Тихой. Но, пусть. Надо ставить точки на i. А то она меня так без меня не только на царство женит. Двум смертям не бывать… Хотя, мой пример опровергает это мнение.

— Из Москвы и поместья своего далее двадцати вёрст без дозволения моего не выезжать! — тётка говорит жёстко.

Подписка о невыезде значит? Потерплю. Да и дела здесь есть. Э-э-э? Ну-ка, ну-ка…

— Из какого поместья?

Усмешка. Оценила.

— Матери твоей приданное я третью часть вскоре тебе дам, — голос Елисаветы всё ещё тверд, — можешь даже с согласия моего использовать их на свои опыты.

Она меня наказывает или поощряет? Чуден гнев Императорский!

Кровь приливает к голове. Меня немного ведёт. Темно в глазах. Это не ускользает от глаз тётки.

— Ты, как себя чувствуешь?

Промаргиваюсь:

— Всё хорошо, Матушка. Просто дорога.

— Мне Кондоиди отписал что у тебя какие-то проблемы по мужской части. Почему ты не сказал раньше?

Молчание.

Нет в этом времени врачебной тайны! Ну, да и Бог с ней.

— И?

Хмурое:

— Я не хотел смущать ваши уши, Матушка. У меня самого уши горят до сих пор. По приезду хотел с Алексеем Григорьевичем посоветоваться. Простите.

Императрица хмыкнула, подумав: «Мальчишка, как и есть. Почему Я сама не повелела провести полный медицинский осмотр по прибытию его из Киля?»

«Да, это проблема. Ясно, почему он избегал девиц всё это время, — накатывались на Елисавету Петровну мысли, — Совсем не смешные шутки. Державе нужно чтобы у Наследника был Наследник. Или Наследница. Тут, уж, как Бог даст. И тянуть с этим не надо. Надобно ему действительно Лёшеньку на разговор направить, раз уж сам Петруша заговорил о Разумовском. Уважительно»…

— Мне Павел Захарович братьев Блюментрост рекомендовал, — воздаю «благодарность» болтливости Кондоиди, — и я бы хотел привлечь Арунция Аццарити, если не возражаете.

Тётушка в задумчивости. Кивает.

«А племянник даже более чем я помышляла умен, — рассуждала Императрица, — не по годам, повзрослел не окончив роста, бедняжка, как же его сироту в Киле жизнь прижимала».

— Себя сейчас, как чувствуешь? Только изволь без всякой храбрости, учтивости и прочего политеса, — голос тётки явно подобрел.

— Нормально, Матушка. Устал только с дороги. Простите, Матушка, спать хочу. Мысли путаются. Тяжёлая была дорога. Поспешил к вам сразу. Прошу простить, что в таком виде. Нарушил этикет.

Кивок.

— Я переживу. Мы не чужие люди. Верно ведь?

Кивок.

— Да, Матушка. Я ваш навсегда.

— Вот и славно. Иди, Петруша, отдыхай. Тебе уже приготовили всё. Завтра поговорим о будущем.

— Спасибо, Матушка.

— Ступай. И БОЛЬШЕ. БЕЗ МОЕГО ВЕДОМА. НИКУДА. НИ НОГОЙ!

Кивок.

— Да, Матушка.

Я устал. Пусть думает, что победила.

Склоняю голову.

Можно сейчас и отступить для вида.

Но сдаваться — НИКОГДА.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПОКРОВСКОЕ. ЗАГОРОДНЫЙ ДВОРЕЦ. 31 августа (11 сентября) 1742 года.

Выдох.

Крыльцо.

Ветер.

Длинные волосы по местной моде. Колышутся.

— Ваше Королевское Высочество. Прошу последовать в Ваши покои, там вас осмотрит гоф-медик…

Киваю.

— После.

— Да, Ваше Королевское Высочество.

Я здесь. На воздухе. Мне нужен воздух. Много воздуха. Озона. С ливнем и ветром. Можно с грозой и градом.

Это был самый важный разговор в этой моей жизни.

Вроде ерунда. Подумаешь.

Но, я его вытащил. Вытащил. Я знаю. Мне сто лет.

Спасибо, матушка Елисавета. Мы поняли друг друга.

Правь. Мне твой трон не нужен. Но, свою дорогу я буду мостить сам.

Только так. Иначе не будет.

Я не уступлю.

АМИНЬ.

* * *

Реклама

* * *

Попробуйте на зуб книгу про несоблюдение техники безопасности и никогда не шалите с квантовым компьютером и искусственным интеллектом.

Главных героев романа «Переписать сценарий!» (https://author.today/work/450563) коварная машина закинула в 1916 год в Севастополь.

Первая мировая война, канун революции, загадочные смерти русских ученых и изобретателей, взрыв на линкоре «Императрица Мария» и наши современники, попавшие туда прямо со съемочной площадки 2023 года.

Эпилог

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 21 декабря 1742 года (1 января 1743 года).

Камин.

Жаркое пламя.

Вновь зима на улице. Я вновь смотрю в языки огня.

Год позади.

Ещё один год моей жизни в этом времени.

Первый год, когда я реально смог что-то сделать и что-то изменить в своей жизни. Да, и в истории вообще.

Год. Много это или мало?

Как знать. Как знать…

В Германии с Данией и в католической Европе на дворе сегодня уже наступил ТЫСЯЧА СЕМЬСОТ СОРОК ТРЕТИЙ год. В России, Швеции, Лотарингии с половиной Швейцарии и Великобританией ещё нет. Мы отстаем? Не знаю. Не сказал бы. Даже по календарю компания хорошая.

Нет у меня ощущения, что мы тут дикари. Совсем нет. Работы впереди очень много. Но, мы победим.

Потрескивают поленья в камине.

У нас тут скоро Рождество.

Мне тут скоро пятнадцать. По местным меркам уже не мальчик. Царственная тётка уже всерьез подбирает мне будущую невесту.

В очередной раз ловлю себя на мысли, что не так часто вспоминаю о своей семье далёкого будущего, как она того достойна. Жена, дети, внуки, правнуки. Я не знаю в чём причина. Возможно, в том, что моя Иринушка, критикуя мою заботу о каждом шаге детей, сказала просто: «Отпусти их. Позволь им любить тебя на расстоянии».

А я после экспедиций не мог нарадоваться на них и старался везде «соломку постелить». Парни как-то незаметно выросли, а я стал реже ездить и выплеснул на внуков свою нерастраченную заботу. Писал, звонил… Старший после того, как у меня были проблемы с рейдерами, остался в Германии, а младший уже по гарнизонам сам колесил. Дочь давно и далеко из гнезда выпорхнула. Так что последние тридцать пять лет куковали мы одни с Иринушкой в большом доме. Дети приезжали конечно с внуками, но всё реже и реже. А мне тамошнему не хватило отцовства! Не меньше, чем здешнему мне не хватало отца.

Хорошо, что у меня были студенты и любимая жена. Её смерть меня тяготила всего больше. Мы были с Иришей в жизни были как два крыла.

Ирина меня только в Белостоке отпустила. А дети… Для них я всё равно умер. Похоронили. Рядом с Иринушкой и нашим младшим. Старший сын с дочкой может цветочки на могилку приносят. Раз в год. А то и два. Как «вырвутся». Нет меня там. Я умер. Всё кончено.

И начато. Надо жить снова. Не повторяя ошибок, свершённых раньше.

Скучаю и люблю, но…

Всё заново.

Новая жизнь.

Я отпил вина из бокала, глядя на портрет Лины на стене. Мы с ней вживую всё ещё не виделись, но, наши письма вряд ли могут кого-то обмануть относительно наших с ней намерений. Перлюстрируют ли наши письма службы Её Императорского Величества? Наверняка. Знает ли тётка о нашей с Линой переписке? Знает. Не раз обмолвлялась или намекала. Даже на свадьбе своей с Разумовским, на которую я заявился, по-семейному, с подарками, спрашивала: не пишу ли я кому «писем сердечных»? Пришлось, «смущаясь», говорить о том, что пишу Лине часто. По научным делам. Она лишь усмехнулась. Тётка знает, что ни помолвки, ни сговора, ни даже признания в любви промеж нас с Линой ещё не было. Конечно, Лисавета не поверила моих хлопающим смущённым глазкам. И не надо. Может она примет очевидное. Партия не самая худшая. Да, Лина старше меня ощутимо, но, это тоже плюс — быстрее пойдут детишки, благо для меня теперь это не проблема.

Да и возраст… Лисавета, как мудрая женщина, понимает, что амбициозная малолетняя вертихвостка в жёнах Цесаревича куда опаснее и непредсказуемее, чем более опытная жена, знающая чего хочет и где находятся пределы этих её желаний. И которая сможет удержать более молодого мужа в рамках разумного. Как не доставшегося самой Елизавете Людовика XV придерживает Мария Лещинская, на пару с маркизой де Помпадур или кто там вместо неё?

Я усмехнулся. Мне официальные фаворитки без надобности.

Это на сколько лет я старше Лины? Впрочем, я вообще ещё не родился. Гримасы Бытия. Се ля ви.

Новый глоток. Бокал на столик. Сладкие потягушки. Разминаю мышцы.

Холодно здесь. Итальянский дворец. Матушки моей Анны Петровны дворец. Года два пустовал. Отапливаются не все комнаты. Ничего. Жил я и хуже. В этом времени и Императрица не живёт сильно теплее. Зато «отчий дом» и отдельная жилплощадь без аренды. Щели-то мы здешние до Рождества законопатим. Печникам что где поправить и поставить завтра покажу. Зря я что ли учился и учил других теплотехнике?

Новый год в Гольштинии сегодня. Ровно год назад я дрожал от возбуждения в своей объемной комнатушке в Киле. Жалкий, несчастный, шпыняемый всеми мальчишка. Теперь я не только бесправный Владетельный Герцог Гольштинии, но и Цесаревич-Наследник Престола Всероссийского. И у меня теперь есть собственный дворец в Подмосковье и целые три деревни с крепостными. Состояние с моими-то расходами очень-очень скромное, но с голоду я не умру. Да и тётка периодически денег подкидывает. На дворцовые ассигнования, ремонты и на прочие мои «изыскания», прости Господи.

Об «изысканиях». «Изобрёл» кульман. Как без «чертёжного механизма» тут обходились мне не понятно. Но, это реальный прорыв в развитии науки и архитектуры. Собираюсь наладить производство и оформить патент.

За годы после Меньшикова мой новый дворец в Ново-Преображенском прилично обветшал, усадьба пришла в полнейшее запустенье. Лисавета устраивала там праздники и прочие фейерверки, но, в ремонт ничуть не вкладывалась. Потом сбросила заботу на меня, явно с глубинной целью, чтоб мне было чем заниматься в ближайшие годы. Хороший дворец. Меньшиков знал толк в утончённых удовольствиях, но, здание стояло слишком долго бесхозным. Местные много растащили, стропила и лаги сгнили через одну… Реально, проще новый дворец построить, чем восстанавливать сие.

Нет, привести дворец в чувство мне хватило и месяца, но, в целом, работы непочатый край, если рачительно подходить к теперь уже МОЕМУ имуществу. Уже поручил проект молодому князю Ухтомскому. Дмитрий Васильевич обещал «все картины и роспись прожекта усадьбы» к весне мне уже привезти.

В конце концов, мне, возможно, уже через год вводить туда свою невесту и жену. Я же не приведу свою принцессу в сарай⁈

Работы много. Тем более, что Матушка категорически потребовала, чтобы я был с ней в Петербурге. Так что, мой подмосковный дворец пока скучает без меня, сугубо на ответственности оставленным мною за управляющего Ивана Лаврентьевича Блюментроста. Старик дело знает, всё же целой Медицинской коллегией руководил. Это здешний аналог Министерства Здравоохранения, на секундочку. При Анне Иоанновне впал в немилость. В Москве ему больше жить и негде. Так что «пустил я его погостить» и присмотреть за хозяйством за 60 рублей в месяц. Немного, но Брюммер узнав чуть не подавился. Пришлось и ему надбавить в месяц 10 рублей. Отто после того такой обходительный стал, что даже фехтованию меня терпеливо учит. Зато Блюментрост мне разрешил в его Куммолово под Копорьем жить беспрепятственно. Не всё же мне в Питере сидеть? Выберусь после Рождества на эту мызу с винокуренным заводиком. Если Матушка позволит. Завтра же нашу с Иваном Лаврентьевичем книжку «О важности соблюдения чистоты при медицинских манипуляциях» в Академию передам. Пусть попробуют не издать и не распространить! Самих на мыло пущу горе-архияторов! Цесаревич я или «хто»? Шутка.

Почти.

Не знаю, как сложится, но, пока мы с Императрицей в Питере. Государыня выделила половинный штат мне на Дворец и охрану из Лейб-Компанцев во главе с сержантом Анучиным. Будут и дом сторожить и всюду за мной ходить, оберегая от разных ненужных (тётушке) встреч и случайностей. Да ради Бога. Мне только лучше — не будет у Императрицы лишних опасений, типа «а не удумал ли чего Петруша?»

Если всё пойдёт так, как я наметил и задумал, то мне Императорская Корона ещё четверть века не слишком нужна. Геморрой один от Короны, а пустым тщеславием я не страдаю.

В целом, Питер, пока, грустный город. Неустроенный и недостроенный. От названия «РОССИЙСКАЯ ИМПЕРСКАЯ СТОЛИЦА» только лишь одно название. Ощущение, что немцев и шведов с финнами тут больше, чем русских.

Не понял я пока столицу. С одной стороны, претензия на европейский город. С другой — не знаю. Какой-то паноптикум с этой самой претензией. Зачем? Бог его знает. Местами не столица, а кунсткамера какая-то. Диковины. Часто жуткие или отталкивающие. Хорошо ли это для России? Я не знаю. Но, есть ощущение бесконечной театральной постановки. Все играют свои роли. Никто не живёт настоящей жизнью.

И я не живу.

Спектакль.

Когда же овации или хотя бы антракт?

Тру переносицу.

Впереди Рождество. В Зимнем снова большой праздник. Как без этого. Лисавета Петровна очень любит праздники. Опять будут балы. Гости. Улыбки, будь они трижды прокляты. Но, нельзя не приехать. И Матушке не понравится, и разговоры пойдут. Так что надо лицом там поторговать.

Я устал за этот год, как не уставал ни в какой экспедиции по Уральским горам. Кто судит об этой эпохе по фильмам, тот ошибается. Всё совсем не так. Разве что фамилии персонажей совпадают в вымысле и в реальности.

Из хорошего — Императрица облагодетельствовала меня суммой. К Рождеству. Такой же, как тогда, когда я перешёл в православие. Спасибо ей. Поиск специалистов, мастеров и учёных с техниками чреват деньгами. В Ново-Преображенском не только уже построили два деревянных флигеля ко дворцу, но и четыре шестистенка для новых спецов. И мастерские. И лаборатории. Ладно, не всё построили, но, строят. Пока, думаю, там механические мастерские, да экспериментальную больничку развернуть. Блюментросту дал задание найти по весне делянки для аптекарского огорода и для прочей агрономии. Оставил ему денег чтобы новый дом на Москве справил, вместо сгоревшего. Рад был как ребёнок. Не могу я смотреть, когда заслуженный старик в обиде. Кузьмича, моего партнёра по шахматам, в Иване Лаврентьевиче вижу. От него мне авторитет и несомненная польза. К Нартову вот обратиться подсказал по паровым машинам. Найти его завтра в Академии надо.

Много всего надо.

И планы у меня большие.

Куда больше, чем были у Меньшикова.

Год прошёл. Сколько их у меня впереди? Я не знаю. Если не свихнусь и Бог даст и Лина не придушит гвардейским шарфом, то может ещё лет сорок пять, или даже шестьдесят. Много это или мало?

Чудовищно мало.

Мой Царственный дед (о, как я заговорил!) Петр Великий подвинул Россию на путь реформ, но и ему за четверть века удалось лишь сдвинуть эту глыбу. Да, и не был дед первым на этом пути. Модернизацию и реформы делали и Иван, который в моей истории именовался Третьим, и Иван Васильевич, по прозванию Грозный. И Борис Годунов делал. Да и Софья не совсем дурой отмороженной была. Все заботились об Отечестве нашем, каждый на своём месте и в меру своих сил. Уверен, что Елизавета Петровна многое ещё сделает для России. Жила бы только подольше.

А я ей помогу.

* * *

Реклама

* * *

Попробуйте на зуб книгу про несоблюдение техники безопасности и никогда не шалите с квантовым компьютером и искусственным интеллектом.

Главных героев романа «Переписать сценарий!» (https://author.today/work/450563) коварная машина закинула в 1916 год в Севастополь.

Первая мировая война, канун революции, загадочные смерти русских ученых и изобретателей, взрыв на линкоре «Императрица Мария» и наши современники, попавшие туда прямо со съемочной площадки 2023 года.

Post scriptum

* * *

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТ. ЦЕРБСТ. КНЯЖЕСКИЙ ЗАМОК. 1 января 1743 (21 декабря 1742) года.

Какой был замечательный год!

В мае папа получил от Фридриха, уже именуемого за глаза Великим чин генерал-фельдмаршала. Чем был несказанно горд. А в ноябре он по наследству получил княжество Ангальт-Цербст и София Августа Фредерика из княжны Ангальт-Дорнбургской стала принцессой Ангальт-Цербсткой. Княжество хоть и не большое, но красивое и суверенной. Цербст по провинциальному мил и спокоен в сравнении со Штеттином, но не большая деревня называемая Дорнбургом.

Пруссия в этом году выиграла войну и приросла от австрийцев Силезией. Фридрих II — великий человек! А кто-бы мог подумать всего пару лет назад? Все считали его пацифистом и любящим только свою флейту полоумным наследником. Ну почти таким же она считала своего троюродного братца Карла Петера Ульриха. Не любящий воинские экзерциции Готторпский — заучка! А глядишь ты! Успел даже лично сабелькой помахать русский и шведский наследник. Она его даже поздравила письмом с победой. Но будучи в разъездах брат пока ей не ответил.

В прошлом январе, когда они с матерью выхаживали Гольштейн-Готторпского гофмаршала барона фон Брюммера, София много узнала о молодом родственничке. Нет Отто Фридрих говорил о своём герцоге только хорошее, но видно было как он им недоволен и ученость мальчишки его тяготит. Но корона есть корона. И мама просила слушать внимательно так как на голову этого мальчика примеряют корону и варварской России и просвещённой Швеции.

София и сама уже эти короны примеряла. И не только эти. Узнав о геройствах братца Карла с волками и под Гельсингфорсом, она уже была не уверена, что откажется быть ему верной опорой и вместе царить. Вот только бы в Швеции!Папе же за такую возможность Фридрих II жезл генерала-фельдмаршала и вручил.

Она уже представляла себя на коне в короне, рядом с мужем- бравым кирасиром, таким как дядя Георг, едущей по шведской столице. И «под ёлочку» она загадала стать царицей при смелом муже, пусть даже русской. Но лучше шведской! Главное, что б королевой!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 22 декабря 1742 года.

Конференц-советник барон Карл Отто Хамильтон возлагал очень большие надежды на этот день. Его ободряла мысль что маркиз де ла Шеттариди обнадёжил их в том, что шансы на выгодный мир с Россией и даже на отстранение вице-канцлера А. П. Бестужева ещё есть. Когда камергер Карл Фредрик Шеффер принёс в Выборге весть о переходе Карла Петера Ульриха в православие барон Хамильтон не счёл это большим препятствием. Вернуть в лютеранство герцога Голштинии ему представлялось делом не сложным. Граф Боде был правда иного мнения, но он вообще был человеком осторожным.

Письмо короля Фредрика I к Елизавете, как ожидалось, не было принято. Письмо владетельному герцогу Гольштейн-Готторпскому русские тоже не приняли, сославший что шведы официально ещё не признали титул «его ИМПЕРАТОРСКОГО высочества», приобретённый «Петром Фёдоровичем» в качестве наследника русского престола. Хамильтон был уверен, что и не признают. Не за тем ехали.

Возврат к границам Ништадтского мира и возвращение Швеции её наследника. Вот непременные условия мира!

Русская императрица сама посулила Карлу Петеру Ульриху корону Финляндии. Стокгольм не против. Вот пусть Россия теперь Швеции Финляндию вместе с наследником и возвращает! А лучше и возместит причинённые убытки.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 23 декабря 1742 года (2 января 1743 года).

Сижу разбираю почту. Многих родственников и знакомых я в Европе в этот раз поздравил. Благо собственный статс-секретарь есть. Разным детям писем не слал. Отвечал через их родителей. На Рождество подарки выслал. И хватит.

— Ваше Императорское Высочество, — ввалился в комнату сержант Анучин.

Чего это он такой отважный и без стука?

— Там, это, шведы прибыли, — окончил мой главный охранник.

— Какие шведы? Чего хотят? — надо-таки строить их тут, снова не по делу и не по форме.

— Послы. Говорят вас на трон тамошний их Риксдах вступить просит, — отрапортовал уже чётче Анучин.

Принесло нелёгкая. Там что Фредрик I внезапно помер? А ведь должен жить. И с чего сержант Анучин знает о цели визита послов? Бардак и у них тоже. Ощущение нарастающей паники.

— Так что, Ваше Императорское Высочество, им сказать? — уточнил сержант, — или выгнать взашей?

Выгнать можно. Даже должно. Но, не мне это решать. Субординацию нужно чтить.

— Так, Иван, — сориентировался я, — послов веди в малую гостевую, пусть помёрзнут.

Лейб-компанец уголками губ улыбнулся.

— И вели Бастиану, только тихо! — заложить возок, крытый, у правой чёрной лестницы.

Иван Анучин, козырнул.

— Гостям скажи, когда рассядутся, что я у тётки в Зимнем. Должен вернуться к вечеру, — закончил я инструктаж, — Свободен. Исполняй.

Сержант вытянулся во фрунт и спешно помчал исполнять поручения.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

МОСКВА-ОРСК.

2025.

Вторая книга цикла «Петр Третий» роман «Петр Третий. Другой путь» — https://author.today/reader/467227

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Петр Третий. Наследник двух Корон

Content

Петр Третий. Наследник двух Корон

Часть первая Бегущий попаданец. Пролог. Двести восемьдесят восемь лет тому вперед

Глава 1 Лета 1742 от Р.Х. января первое

Глава 2 Побег

Глава 3 Сквозь плачи вьюг

Глава 4 Понедельник. Тяжелый день

Глава 5 Волчьи бега

Глава 6 Шкатулка с неприятностями

Глава 7 Охота по-Царски

Глава 8 Возвращение блудного деда

Часть вторая Цесаревич Империи. Глава 9. Пред теткины очи и на златом коне

Глава 10 За Короной

Глава 11 Коронация

Глава 12 Принимай нас, Суоми-Красавица!

Глава 13 Гельсингфоргская виктория

Глава 14 Теткин гнев

Эпилог

Post scriptum

Nota bene