Эрик-Эмманюэль Шмитт

Путь через века

Книга 4 «Свет счастья»

© Е. Н. Березина, перевод, 2025

© М. И. Брусовани, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Часть первая. Розовоперстая Эос

1

Над нами сошлись каменные плиты. Чудовищный грохот умолк, воцарилась тишина. Пирамида вновь замкнулась в своем одиночестве.

– Хочу, чтобы ты был моим, только моим, – шептала Нура.

Многотонный каменный заслон опечатал наше будущее. Мы были погребены заживо, и нам никогда отсюда не выйти. Кричать было бесполезно, колотить в стены тоже, рыть землю без толку, а если бы удалось сдвинуть хоть одну из каменных глыб, своды могли бы рухнуть. Памятник был задуман, чтобы оградить фараона от войн, армий, эпидемий, вторжений, смены сезонов, от всех угроз и даже от хода Времени. Этот архитектурный монстр бросал вызов тысячелетиям. Мумия обрела вечный покой, а мы – вечную тюрьму.

– Моим, только моим…

Нура добилась своего. Она прижалась ко мне, тонкая нить ее голоса царапала тишину.

Непроницаемость сооружения леденила мне кровь. Оконце на волю есть даже в темнице, а этот каменный заслон полностью исключал связь с миром. Переступая определенный порог изоляции, попадаешь в никуда. Что было вокруг гигантского мавзолея? В ту минуту мы еще помнили: утыканный пальмами песчаный участок неподалеку от Нила, на том берегу, где заходит солнце. Но если пейзаж изменится, мы, забаррикадированные плотными стенами, этого не заметим, ибо нет ни амбразуры, что впустила бы скудный проблеск неба, ни продушины, которая открыла бы доступ дыханию природы, – да, мир вокруг будет меняться, а мы о том не узнаем. Как нам понять, что пошатнулось мироздание, ледники севера устремились на юг или вокруг пирамиды разрослись буйные леса, наш клочок земли отчалил в море или улетел в черноту небосвода и скитается там среди звезд и светил? Что может быть страшней, чем потерять все ориентиры и самому сделаться своим единственным ориентиром? Я был ошеломлен разрывом с миром.

– Хочу, чтобы ты был моим, – повторяла она, – только моим.

Я смотрел на Нуру – в свете факела ее черты мерцали. Никогда моя любимая не казалась мне столь чужой. Как она смела позволить себе такое? В одиночку решить нашу судьбу, загнать нас в этот капкан. Учинить подобное мог разве что злейший враг.

– Ты должна была со мной посоветоваться, Нура.

– Нет, ты бы испугался.

– Да, испугался и отказался бы, и мы сейчас развлекались бы не в могиле, а в более веселом месте.

Она стиснула мне руку:

– Не нужно бояться.

– Какое «бояться»? Я в ужасе.

Она взглянула на меня и мягко качнула головой:

– Я помогу тебе пройти это испытание, Ноам.

– Ты не поняла, Нура: я в ужасе от тебя. Кто ты такая? Как ты посмела?

Я отдернул руку, отпрянул в сторону. И, увы, сразу уперся в каменный выступ. Мне суждено не просто томиться в тюрьме, но метаться в тесном застенке. Мне сдавило грудь, я пытался отдышаться. Была ли то игра воображения или реальность, но мне казалось, что под гнетом тяжелых стен в утробе гигантской гробницы застыл даже воздух. Сердце бешено забилось. Я напрягся и мигом вспотел, из подмышек завоняло, как от испуганного зверька.

Нура пыталась меня успокоить:

– Давай я объясню тебе, Ноам. Мы с тобой умрем, как простые смертные, ну или хотя бы испытаем что-то подобное.

– Зачем? – завопил я.

Мой вопль разнесся по узким проходам, отскакивая от гранитных стен, множась и раздергиваясь на нити. На краткий миг меня утешила иллюзия, что вместе со мной возмущалось целое сборище Ноамов. Но я был настороже, чувства обострились; на стенах я замечал детали, поначалу ускользнувшие от моего внимания, а в глубине здания слышал звуки, прежде неощутимые, будто я очутился в трюме судна, сотрясавшегося под напором стихии. Мое тело было начеку, будто изготовилось к бегству.

Нура продолжала:

– Я много наблюдала за смертными. Чувство истекающего времени заставляет их ценить мгновение. Мысль о том, что все однажды кончится, не уменьшает счастье, а усиливает. Как соль подчеркивает вкус пищи, так и сознание своей уязвимости придает смертным остроту ощущений. Смерть подстерегает их, и они любятся нежнее и жарче.

– Неужели я слабо тебя любил? Я ждал тебя, искал. Это ты в Египте решила меня оставить.

– Вспомни, я скрывалась от Дерека. Который мстил нам и нас преследовал. Я оградила нас от этого монстра.

Да, она была права. Мой единокровный брат не выносил нашего с Нурой союза, ревновал и ее, и меня. Неутоленная и неутолимая жажда любви превратила его в ущербного безумца; как и мы, он был наделен вечной молодостью и бессмертием, и нас преследовала его неизбывная ненависть. Однако помеха, которую представлял собой Дерек, казалась пустяком в сравнении с кошмаром, в который повергла меня Нура. Я был в отчаянии, я отвергал все смягчающие обстоятельства, объяснения, резоны и твердил Нуре лишь о ее ошибке.

– Ты меня любишь и потому убиваешь?

– Наша любовь ослабла, Ноам.

– Чудовищно! И ты могла так поступить со мной! – Я обвел рукой нашу роскошную гробницу.

– Наша любовь ослабла, но в том нет нашей вины. Виноваты обстоятельства. Чего нам бояться? Ни бег времени с его разрушительной силой, ни увядание плоти, ни болезни, ни даже смерть не страшны, раз нам предстоит возрождение. Мы устроились с комфортом, вот наша любовь и ослабла. У тебя были свои романы на стороне, у меня свои, и навстречу друг другу было как будто незачем спешить.

– Да, ты права: наша любовь ослабла! И чем дальше, тем она слабее! Я даже не уверен, что все еще тебя люблю.

Не знаю, был ли я в тот миг чистосердечен, или мне хотелось ее ранить, но гнев смешал мне мысли и лишил рассудка, – может, он-то вместо меня и вещал. Увидев, что Нура при этих словах мертвенно побледнела, я расхрабрился и добавил:

– Нет, кое в чем я уверен: я тебя ненавижу.

Она метнулась ко мне и обхватила за шею; на ресницах блеснули слезы. Нура умоляла:

– Нет! Только не это! Через несколько дней мы угаснем от голода и жажды. Не будем тратить время на ссоры, пожалуйста!

– Сожалею, но твои планы меня не прельщают. В оставшееся время я желаю лишь одного: избавиться от тебя.

Будто силы разом ее оставили, Нура опустилась на холодные плиты. Она медленно и беззвучно заплакала. Бывают слезы для привлечения внимания, а бывают такие, что хотят остаться невидимыми; смущенные и стыдливые Нурины слезы не искали участия.

Я отошел от нее, не в силах понять, чего во мне больше, ярости или ужаса. Мне не хотелось видеть Нуриных слез, и я двинулся к погребальной камере.

Там он и лежал, фараон Сузер. Как спесива была эта мумия! Останки покоились под многослойной защитой: умащенное бальзамами и покрытое воском тело было туго спеленато, его форму – большая голова без шеи плавно уходила в покатые плечи – смутно повторяли четыре вложенных один в другой гроба: на первом было высечено имя покойного, на втором красовались указующие путь иероглифы, на третьем читались охранные заклинания, четвертый был богато изукрашен яшмой, сердоликом и лазуритом, оправленными в золото; и наконец, саркофаг, ковчег из покрытого резьбой известняка, был призван послужить фараону ладьей для странствия в загробный мир.

Со всех стен на нас взирали волкоголовые Анубисы с настороженными ушами. Понизу тянулась фреска с изображением препятствий, которые Сузеру надлежало одолеть в царстве теней, а также магические формулы, отмыкающие заветные врата.

Я вздохнул. Была эта усыпальница великолепной или жалкой? Либо она воплощала отправную точку чудесного плавания и оправдывала затраченные усилия и расходы. Либо то была пустая обманка, не от истинных знаний возникшая, а от тщетных упований, безотчетных порывов и жалкой жажды утешения. Собственно, сейчас мне и предстояло это выяснить, ведь я приблизился к усопшему вплотную. Увижу ли я, как от мумии отлетит его Ба, духовная сущность?

Мне на спину робко опустилась рука.

– Я не ожидала, что ты так отреагируешь, Ноам. Думала, что поймешь…

Я в отчаянии обернулся:

– Ах, ты еще и осуждаешь меня? Упрекаешь, что я не прихожу в телячий восторг от твоей гениальной затеи, не нахожу и крупицы ума в твоем блистательном замысле? Я должен был тебя поздравить и поблагодарить за то, что ты заточила нас в этом склепе, даже если нам придется гнить тут многие тысячелетья? Ты слишком много на себя берешь, Нура! Умолкни.

Я направился в боковой коридор и уединился в тесном закутке.

Боялся ли я смерти? Не слишком. Я знал, что мой организм рано или поздно восстановится. Если он напитается влагой, я вернусь к жизни. Я уже не раз проверял эту невероятную регенерацию в процессе своих воскрешений под приглядом Нуры. Это воспоминание меня взволновало. Я грубо оттолкнул ту, которая бдительно и любовно следила за моими возвращениями к жизни. И она заслуживает моей ненависти? А я, неблагодарный, со своими обвинениями… Однако причиной моего смятения была непомерная власть, которую Нура узурпировала. Она решала за нас двоих, то есть решала за меня. Не моргнув глазом она завлекла меня в смертельную западню в блаженной уверенности, что приготовила мне милый сюрприз. Как после этого нам снова быть вместе? Нас разделяла пропасть. И думали, и чувствовали мы по-разному.

Несколько часов, а может и дней, Нура не решалась ко мне приблизиться. Она вняла моему желанию разрыва, перестала плакать, и это сделало ее неизбежное присутствие более сносным, хотя я по-прежнему на нее дулся.

Меня занимало лишь одно: я хотел вести наблюдение в погребальной камере. Замечу ли я, как из гроба выскользнет Ба Сузера? Ему были приготовлены резные стулья, золоченое ложе. Отведает ли он кушаний из амфор? В сундуках его ждали дорогие одежды, в ларцах хранились туалетные принадлежности. Умастит ли он свой призрак душистыми маслами, сложенными у изголовья? Потребует ли он услуг от своей челяди, отныне тоже мумифицированной?

Но ничего не происходило. Двойник Сузера оставался запечатанным в глубине гробницы.

Еще одно разочарование… Сначала Нура, теперь сомнения насчет представлений египтян о загробной жизни. Все лишалось смысла. В недрах погребальной камеры я ожидал постичь таинство, но ничего не случилось. Я был свидетелем лишь гибели надежд. Какая пропасть между этой унылой неподвижностью и религиозным верованием, подвигающим египтян на погребальные хлопоты, заботившие Сузера с самого его рождения, на трату сил для сооружения этой умопомрачительной гробницы, на денежные и человеческие издержки – ведь, как обычно, немало рабочих сгинуло на этой гигантской стройке… Я не уловил никакого выделения эктоплазмы, никакого излучения души. Ни даже блуждающих огоньков. Царил неоспоримый покой.

Я хотел поразмыслить о таинстве смерти, но не сумел: я только и думал что о выходе наружу, о дверце, которой здесь не оказалось. Здание, сооруженное из многотонной каменной массы, его короткие переходы и погребальная камера фараона, эта странная зала, бессмысленно заваленная останками и дорогим хламом, – все источало невыносимую тоску. Когда я обводил взглядом пределы зала, едва освещенного моим факелом, камера казалась кошмаром, полным зловещих теней и неясных форм.

Я цепенел от тоски. Во рту пересохло. Кружилась голова. Сказывалось обезвоживание, и я решился продегустировать жидкости из амфор погребальной камеры.

Я открыл один за другим сосуды, выбрал наименее омерзительную жидкость, отнес ее к выходу в коридор. Сделав несколько глотков, я крикнул что было сил:

– Я оставил здесь питье!

Мой вопль так резко разрушил тишину, что я вздрогнул.

После небольшой паузы Нура отозвалась неуверенным хриплым полушепотом:

– Спасибо.

Я не переоценивал ни приятности пойла, ни смысла отсрочки, которую оно предоставляло, да и вообще, напиток мог оказаться не целебным, а ядовитым… но выбора у меня не было.

Факелов оставалось немного. В закутке, где они были сложены, от дотлевающего я зажигал новый. Скоро мы погрузимся во тьму. Когда осталось только три факела, я перестал злиться и в мое сознание проник образ Нуры в кромешной тьме.

Пошатываясь, я побрел в ее сторону и увидел коленопреклоненный силуэт. Я подошел ближе. Нура подняла голову, и беспокойство на ее лице сменилось облегчением, лишь когда она прочла в моих глазах примирение, а на губах заметила слабую улыбку. Я смущенно прочистил горло, не зная, с чего начать. Она меня опередила:

– Прости меня, Ноам.

Я сел перед ней на корточки – суставы хрустнули. Я вглядывался в ее тонкие черты, изящный нос, красиво очерченный рот, выразительный и живой, несмотря на усталость. Простить? Простить ей, что обрекла меня наблюдать ее угасание, а потом угаснуть самому? Простить ей, что она убивает себя, меня, нашу любовь? Ну нет.

– Я думала, это так прекрасно, – продолжала она виноватым голосом, – прекрасно, как и вся наша история, сильно, остро, решительно. Но идея оказалась дурной, извращенной. Я страдала оттого, что ты с другой женщиной и тебе с ней хорошо.

– У тебя помутился разум.

– Конечно.

– Когда ты обрекла меня на ту же муку с Авраамом, я ее выдержал и не сердился на тебя.

– Зато я на тебя сердилась! Да, я такая, чума, эгоистка, собственница, злопамятная. Я не хочу, чтобы ты приносил мне страдания, которые приношу тебе я. И не пытайся меня урезонить. Я в бешенстве. Я заточила нас еще и потому, что я в ярости и хочу отыграться. И в конце концов, чтобы ты был только моим.

– Только твоим, но не жить вместе, а умереть.

– Мы не умрем. Мы исчезнем на время.

– Согласен. Да, мы не умрем, но и жить не будем.

Она прижалась ко мне:

– Прости меня.

Что я такое? Моему разуму кажется, будто он управляет моей жизнью, но управляет ею моя кожа: мое настроение изменилось, едва мы с Нурой коснулись друг друга. Мой гнев растаял. Я размяк, мне захотелось стиснуть Нуру в объятьях, отвлечь от наших мрачных застенков, где нам предстояло гнить.

– Я тебя прощаю.

Прощение означало, что Нура уже не сводилась только к этой ошибке: я вернул ей всю полноту ее личности. Почему я связал ее образ только с этим странным и жестоким поступком? Ведь в прошлом она проявляла великодушие, преданность, жертвенность, невероятное терпение, бескорыстие… Нура воплощала тысячи разных поступков! Одно лишь ее имя таило неисчерпаемые загадки, было источником проявлений, которые навсегда врезались в мое сердце, – одни меня восхищали, другие ранили, но все изумляли.

– Прощаю тебя от всей души.

Она по-кошачьи замурлыкала и потерлась носом о мою кожу, пройдясь вдоль всего тела.

– От жажды умирают через три дня, Ноам. На третий день для нас что-то изменится. Мы угаснем. И долго останемся мертвыми.

Я склонился к ее лицу и умиротворенно прошептал:

– Обещаю тебе, что мы проживем три лучших дня нашей жизни.

И мы сплелись в объятьях. Нет, это соитие не было похоже на прошлые, в нем не было их свежести, их здоровья, их медовой испарины, но благодаря ему мы открыли новое измерение: нам было безразлично то, что прежде могло бы нас отвратить. Мы не замечали прогорклого с кислинкой душка, шершавости и жесткости камня. Нечистоты, жажда, боль – не важно: эти три дня станут праздником.

Отчаяние и неотвратимость конца принесли нам особую радость, и я никогда ее не забуду. Все озарялось прощальным светом. Каждое объятие казалось первым и последним, каждый миг был бесценным. Мы едва не теряли сознание, наши кишки пересохли, мы корчились от боли, кожа превратилась в пергамент – но в этом мы черпали странную силу. Бешеные ласки, оголенная чувственность, буйные соития – мы выделывали все, на что наши тела еще были способны, чередуя объятия с признаниями, историями и фантазиями. Нура оказалась права: смерть придает жизни остроту.

Потом не осталось ни капли влаги, ни крошки пищи.

Потом не осталось сил.

Потом я пустил в ход последний лоскут и последнюю щепку, которые можно было сжечь. Пламя поглотило последнюю ножку столика и погасло.

Воцарилась тьма. Густая. Тяжелая. Удушающая.

Мы находили друг друга по голосу и на ощупь.

Мы почти не двигались. Мы слабели и высыхали. Тишина и мрак заключили зловещий союз.

В какой-то миг изнуренная Нура последним усилием прильнула ко мне. Она уже не отзывалась, разве что легким шевелением пальцев. Я перестал осознавать происходящее. Мне казалось, я еще угадываю коридоры и проходы; мне хотелось заметить змею, ящерицу, крысу, червяка, любую дрожь, любое трепыхание жизни, но тщетно.

Мои чувства слабели. Сознание гасло. Ни надежды. Ни тревоги. Ни забот.

Думаю, я умер после Нуры.

* * *

На этой стадии моего рассказа я рискую удивить читателя.

В чем бы египтяне ни пытались нас убедить, тайна смерти неведома никому. Кто бы ни стал утверждать, что знает ее суть, будь то небытие, загробный мир, преисподняя, рай, чистилище, мир призраков, подземные края или царство вечности, – шагнет за пределы человеческого знания и окажется самозванцем. На сей предмет нас объединяет лишь одно: неведение. Однако я вынужден свидетельствовать и дать как можно более точный рассказ о том, что следует назвать моей смертью.

Моя смерть не была концом: пусть я каким-то образом угасал, я так или иначе оживал снова.

И вот, когда остатки жизни в моем теле померкли, я покинул свою оболочку и поднялся над ней. Я испытывал своего рода облегчение, разглядывая сцену во всех подробностях, хотя тьма была кромешная. Я видел свое бездыханное тело и приникшее к нему Нурино. Мы недвижно покоились в последнем объятии. Мы были прекрасны. Прекрасны нашей молодостью. Нашей безмятежностью. Нашей любовью. Это финальное объятие означало триумф четы, неразлучной и в жизни, и в смерти.

Я облачком повис над нашими телами, но мог ли я перемещаться внутри пирамиды? Нет. А покинуть ее? Тем более. Однако мои отношения с миром больше не проходили через призму возможностей: я ничего не требовал, я парил. Конечно, я был еще близок к Ноаму, которого покидал, но уже не был к нему привязан физически, я был нематериален, наподобие тени.

Испытала ли Нура схожую метаморфозу? Этот вопрос меня занимает сейчас – тогда он у меня не возникал. Меня ничто не волновало, и потому я был счастлив. Мне не докучали ни нужды, ни заботы, я отдалился от всех желаний, и телесных, и духовных. Я пребывал в блаженной полноте. Внизу я видел Нуру в объятьях Ноама, но не встретил Нуриной души. И фараоновой души не встретил. Обретались ли они в ином измерении, отличном от моего? Несомненно, различные уровни исканий и тревог не позволяли нам воссоединиться. Не встретил я и душ моих предков, ни маминой, ни дядюшки Барака, никого из прежде любимых. Или виной тому пирамида, эта затерянная в песках крепость? Кто мешал им соединиться со мной? Но эти размышления рождаются сейчас под моим пером, тогда же они меня не тревожили. Я не ощущал никакого отсутствия.

Неспешно текли века.

Сколько? Не сосчитать.

Вероятно, египтяне были правы относительно двух вещей: души Ба и вечности. Моя Ба, мой духовный двойник, отлетела от телесной оболочки и сохранилась. Что касается вечности, пирамида даровала мне ее, отрезав от мира, от времен года, от разливов Нила, от смены дня и ночи. Время идет, лишь когда оно размечено вехами, отбито ритмами жизни. Мое время остановилось, застыло. То было время вне времени.

Наверное, вечность…

Вдруг удары.

Меня разбудил шум.

Да, удары. Будто молотом. Толчки.

Сознание вошло в новый режим, встряхнулось, насторожилось.

Тяжелые толчки. Долгий жалобный скрежет, звук разрушения. Победный рев. Вопли с восточной стороны. Люди. Приток свежего воздуха, ощутимая энергия!

Тьму пронзил слабый отсвет. Грохот обрушения каменных глыб, и вот резкий ослепительный сноп лучей пробил себе дорогу. В пирамиду хлынул солнечный свет.

В проходе замелькали силуэты.

Грабители.

Они устремились в погребальную камеру. Стали рыться, ворошить, развинчивать, раздвигать, отбирать. Хватали золотые вещи, удивлялись, что мебель поломана и сожжена. Кто-то предположил, что их опередили другие грабители, на что сообщники возразили, что это невозможно, ведь самое ценное осталось нетронутым. Какой гам! Ликуют они или грызутся, все одно горланят отчаянно. Их обуяла жадность, дикая, буйная, безудержная. Бесцеремонная жажда наживы.

– Гляньте-ка на эту парочку!

Нас с Нурой увидел замызганный мальчишка. Я отметил, насколько наши тела деградировали. Мы сами на себя не похожи. Нуру и вовсе не узнать.

– У них драгоценности, браслеты, кольца.

– Не тронь! – крикнул главарь. – Это не мумии. В них, ясное дело, полно тараканов и скорпионов.

Мальчишка отпрянул. Не иначе, его отпугнули наши неприглядные останки.

Разведчики призвали подкрепление. Снаружи ворвались еще с десяток разбойников и устремились в погребальную камеру. Они вцепились в крышку каменного саркофага и попытались ее сдвинуть. Напряжение мускулов. Скрип зубов. Надсадное пыхтенье.

Уф! Грабителям наконец удалось втиснуть под каменную крышку деревянный рычаг. Запыхтели снова. И вот победа! Вытащили из ковчега роскошно украшенный гроб.

Совещание вполголоса. Обчистить на месте или тащить наружу? Перебранка. Суматоха. Тычки. Главарь постановил: на месте.

Младшие выковыривали драгоценные камни и извлекали золотые украшения, а верзилы тем временем вынимали один гроб из другого, пока их мускулистые руки не добрались до драгоценностей, украшавших спеленатую мумию Сузера. Приказ отступать. Награбили довольно, вытряхнули, разорили, опустошили вазы-канопы и побросали останки и осколки на землю.

Ушли через пролом, гробница осталась открытой. Заваливать лаз не стали: заметать следы незачем, главное – вовремя смыться.

Воцарился покой. Но он был другим. Пирамида накренилась с той стороны, где был пролом, куда проникали воздух, тепло и свет. Вернулись ночи, дни, перепады температуры и смена времен года.

Тишина. Прошли годы? Сколько?

Века сгустились, обросли подробностями – хорек, птицы, мыши, династия скарабеев, – а мы оставались неподвижны.

Но вот через пролом в восточной стене вошла вода.

Сначала робкой струйкой, потом обманным маневром вступила в большую игру, подобно гадюке, когда та завоевывает территорию. Уровень воды поднимался. Вот она заняла коридор. Подошла вплотную к нашим телам. Так нас и вижу: два трупа, вернее, два костяка, обтянутые пергаментной кожей. Вода к нам приблизилась, окружила, накрыла, поднялась выше. Поглотила нас, затопила гробницу.

Но вот поток развернулся, будто гробницу решило опустошить некое божество. Не размыкая объятий, мы отчалили, поплыли, понеслись вперемешку с обломками, наталкиваясь на канопы и статуэтки, влекомые тем же потоком.

Нил, охваченный самым высоким паводком за всю свою историю, увлек нас за собой. Поток выбросил наши останки в узкий пролом, вынес из пирамиды, и мы затерялись в бескрайних водах.

Затем мое сознание отключилось. Что было после, я не помню.

* * *

На меня уставился круглый утиный глаз.

Легкий ветерок ласкал плюмажи зеленого тростника, вокруг расстилались водные просторы. Я лежал в воде.

Меня упорно изучала желтая утиная радужка в оправе рыжих перьев. Ее пристальное внимание прерывалось лишь короткими фырками и оглядками исподтишка – знаками неусыпной бдительности.

Воздух был чист, ясен и ослепительно-прозрачен. Вдали пролетела стая диких гусей, я услышал их нежный печальный крик. Надо мной покачивался пучок лилий, источая пленительный аромат, к нему примешивался запах ила и гнилой листвы. Я лежал в теплом болотистом ложе, будто в коконе.

Утиный клюв уперся мне в лоб. С неумолимостью вопроса.

Я вздрогнул и привел в действие лицевые мышцы, так и сяк гримасничая.

Утка торжествующе захлопала крыльями, будто извещая невидимую аудиторию: «Вот видите, я же говорила: он живой!»

Но едва я приподнялся, птица испуганно отлетела прочь, вспархивая над топью, как брошенный верной рукой плоский камушек, скачущий по водной глади. Она вернулась к своим утятам и к папаше-селезню – но, может, то была еще одна утка, потому что у египетских уток не разберешь, где самка, а где самец: у тех и других одинаковое бежевое оперение. Мигом утратив ко мне всякий интерес, утка вытянула шею, возглавила флотилию и, решительно загребая перепончатой лапой, стала пробивать в тине дорогу своему выводку, оставляя за собой волнистые зеленоватые разводы.

Покачиваясь, я встал на ноги и огляделся. Эта болотистая долина, несомненно, принадлежала к дельте Нила, море было где-то неподалеку. Что натолкнуло меня на эти мысли? Тянувший с севера солоноватый ветерок, поступь пепельно-серой цапли, внимательно изучавшей тину, и справа от меня – компания священных ибисов, голенастых и элегантных в своем черно-белом облачении, неотделимых от египетского пейзажа.

Увязая в жиже по колено, я пробирался болотом в поисках твердой почвы. Как приятны были эти усилия! Я вновь обретал уверенность, гибкость суставов, тонус и подвижность мышц, изголодавшихся по движению, я вновь ощущал восторженную жажду приключений. Кровь бурлила от нетерпения. Я опять возродился, и это меня пьянило.

С юга приближалась стая розовых фламинго; они свернули к западу, накрыв меня тенью, потом исчезли за горизонтом. Я провожал глазами их полет и в этот миг уловил краем глаза какой-то силуэт, поднимавшийся из тростников. Длинные каштановые волосы, тонкий профиль, следивший за движением того же облака птиц.

Нура!

* * *

Нужно ли описывать подробности случившегося? Очевидно, мощный разлив Нила затопил возведенную на берегу пирамиду, а затем воды, отступая, выбросили нас наружу. Отток вод в конце концов донес нас до гнилостных болот. Среда напитала наши останки влагой, необходимой для восстановления.

У меня уже был опыт неоднократного возвращения к жизни, Нура возрождалась лишь однажды, но мы с ней не обсуждали этот процесс, ибо он совершался естественным путем, помимо нашей воли и нашего участия. С точки зрения целительства я отказался от попыток объяснить это явление.

Куда больше нас занимали два вопроса: где и когда?

Где, черт возьми, мы очутились? Я сразу выдвинул предположение насчет дельты Нила, но Нура предположила, что медленные течения могли отнести нас и много дальше. Может, мы долго блуждали по морским просторам, прежде чем нас прибило к берегу… Она напомнила мне о странствиях саркофага, в который меня заточили в давние времена и который она обнаружила у финикийских берегов.

Когда? Сколько минуло лет, веков или даже тысячелетий? Этот вопрос кружил нам голову. Как успел эволюционировать род человеческий? Да и уцелело ли человечество до сих пор?

Последнее опасение поразило меня. Мысль о том, что земля могла избавиться от людей, никогда не приходила мне в голову прежде, во времена моего доисторического детства, когда я жил в небольшом сообществе себе подобных и встречал столько животных, что мы сосуществовали с другими видами на равных. Однако позднее, в Месопотамии и Египте, возникли великие цивилизации, города, мегаполисы; земли покрылись сетью дорог и оросительных каналов, разделились границами, некоторые виды животных были одомашнены и в дикой природе исчезли, другие были вытеснены за пределы освоенных людьми территорий. То есть люди захватили столько места и ресурсов, что, пребывая в постоянных раздорах, ежеминутно рисковали проиграть.

Когда я поделился мыслями с Нурой, она изумилась:

– Ноам, похоже, тебе нравится воображать худшее.

– Именно люди причинили мне много страданий, а не природа.

– Ты хочешь поквитаться. По-моему, люди слишком хитры и порочны, чтобы себя уничтожить. А вот и доказательство…

Нура встала на цыпочки и указала на движение какой-то процессии вдали. По мере ее приближения я, прищурившись, разглядел три повозки, влекомые быками; по сторонам от них шли несколько человек.

– А значит, там проложена дорога и люди еще не вымерли! – воскликнула Нура. – Осталось выяснить, на каком языке они говорят.

– Так пойдем к ним!

Нура всплеснула руками и рассмеялась:

– Ты же в чем мать родила, Ноам.

– И ты.

Как и прежде, пока в нашу жизнь не вторглись чужаки, мы не ощущали наготу как что-то необычное.

– Хочешь, я вымажу тебя илом? – предложил я.

– Предложи что-нибудь получше.

Не теряя ни секунды, я бросился к конвою, всеми силами демонстрируя стыдливость: ссутулился, прикрыл член ладонями, изображая беднягу, которого обобрали до нитки.

Едва я выскочил на дорогу, конвой остановился. Широколицый мужчина в пестром плаще шагнул в мою сторону. В его ушах покачивались подвески, на груди красовалось ожерелье. Он обратился ко мне на незнакомом языке. Видя мою растерянность, он переспросил по-египетски:

– Кто ты? Что тебе нужно?

Я с облегчением описал выдуманную сцену:

– Мы с женой купались. Когда вышли на берег, наши одежды исчезли. Не иначе, воры.

Незнакомец развернулся к товарищам и стал их отчитывать, явно в продолжение прерванного разговора; на шее у него вздулись жилы.

– Вот видите, здесь полно грабителей! До вас дошло наконец, почему я требую, чтобы вы были начеку, свора лентяев! Смотрите в оба! И держите оружие наготове. – Он снова обернулся ко мне. – Чего ты хочешь?

– Продай мне одежду.

Незнакомец просиял:

– Тебе повезло: я как раз торгую одеждой. И не только. Как ты намерен рассчитаться? Небось у тебя и деньги стащили?

Он проследил за моим взглядом: я только что сообразил, что мои запястья все еще украшены золотыми браслетами с отделкой драгоценными камнями. Он заключил:

– Замечательно. Я тебе верю. Мы сумеем договориться.

Глаза его алчно сверкнули, в них читалось уважение к моей персоне; потом они скользнули к тростникам, в которых укрылась Нура, и в глазах вспыхнула похотливая искорка. Я тут же отреагировал:

– Ты, разумеется, понимаешь, что сначала мне нужно выбрать платье для супруги и отнести ей.

Он сразу сник.

– Конечно, конечно, – пробормотал он.

Большая удача, что нам встретились Харакс и его спутники. Мы оделись и примкнули к их каравану, шагая рядом с повозками и беззаботно переговариваясь. Харакс был торговцем, он запасался товарами в Египте, отправлялся морем на север и там их продавал. Его акцент объяснялся происхождением: он родился на одном из островов Средиземного моря, говорил по-гречески и оттого некоторые гласные в начале слов произносил с придыханием, а звук «т» извлекал, помещая кончик языка на передние зубы, как позднее будут поступать и англичане со своим «th». Круглое лицо в обрамлении черной гривы волос превращалось в детскую мечтательную физиономию, стоило Хараксу вспомнить о своем родном острове, Лесбосе.

– Почему ты покинул его, раз так любишь?

– Я покидаю его, чтобы возвращаться.

– Ты мог бы остаться.

– Но не с моей сестрой. Сразу видно, что ты с ней не знаком.

Мы прибыли в торговый город Дьехапер – Харакс на греческий манер называл его Навкратис, «владелец кораблей». Рассказывали, что его основали не египтяне, а люди, пришедшие из-за моря. В самом деле, Навкратис был египетским портом, обращенным к Греции, и греки, при попустительстве череды сменявшихся фараонов и в обход ряда служб, считали его в некотором роде своим. Харакс нахваливал нам нового фараона, Нехо II: ожидалось, что его распоряжения будут благоприятствовать торговле с греками. Нехо и правда стремился связать Средиземное море с Красным: по его указу сотни тысяч людей были брошены на рытье широкого канала, который должен был пройти от Красного моря до Нила, что позволило бы судам плавать беспрепятственно и поддерживать обмен товарами между Средиземноморским бассейном и землей Пунт[1].

За ужином в компании Харакса в одной из харчевен Навкратиса мы с Нурой вскользь упомянули имена фараонов Сузера и его отца Мери-Узер-Ра. Никому из наших сотрапезников, даже старикам, игравшим в глубине залы в сенет, эти имена не были знакомы. Нынешняя династия фараонов происходила из Саиса, города неподалеку от дельты, отныне назначенного столицей объединенного Египта. Саис? И Мемфис, и Фивы уже утратили свою былую значимость. Не слишком допытываясь подробностей, мы, однако, заподозрили, что наше пребывание в недрах пирамиды и последующее возрождение изрядно затянулись, – лишь много позднее мне удалось определить, что на возвращение к жизни у нас ушло девятьсот восемьдесят лет.

Раздумывая, что делать дальше, мы с Нурой решили подыскать в Навкратисе временное жилье. Почему бы и нет? Нужно было освоиться с изменившимся миром, к тому же нас привлекало общество чудаковатого Харакса, а он ожидал поставок товара, чтобы потом зафрахтовать судно и отправиться в путь.

Харакс был занятным. Горлопан с зычным голосом, скорый на крепкое словцо, он мог в минуту сделаться изысканно чутким и нежным: этот детина, поглотитель мяса, способный одним ударом свалить быка, украшал свою стать драгоценностями и источал пьянящие арматы благовоний. Дружелюбный и радушный, он мог внезапно осерчать и наброситься с бранью на тех, кого только что облагодетельствовал. Жарко торгуясь с неприятным типом насчет какой-нибудь вазы, он за нее же отдавал бешеные деньги хорошенькой мордашке. Но его особой любовью пользовались проститутки, и здесь его обожание сказывалось столь же своеобразно, как и в других сферах. Он не менял девиц, как обычно поступают их любители, а надолго и всерьез привязывался к одной. Этот краснолицый здоровяк лелеял в груди нежную сентиментальную привязанность и, назначив путане фиксированную оплату, осыпал ее цветами, одаривал редчайшими тканями и украшениями, ублажал пряностями и даже слагал в ее честь милые стишки. Его охватывала любовь сродни недугу, и он быстро забывал, что перед ним профессионалка; забывал и то, с чего началась их связь, и ему начинало казаться, что путана ему чуть ли не супруга. В конце концов он становился добычей ревности; сначала рождались подозрения, за ними шли семейные сцены, затем слежка, и наконец, когда он ловил свою шлюшку с поличным, его охватывал неистовый гнев: его предали! По счастью, в этот миг он обращал всю свою ярость на себя, никогда не кидался на изменницу или ее клиентов; он бился головой о стены, рвал на себе одежду и напивался до потери сознания. Меня поражала его способность всякий раз удивляться этому повторяющемуся исходу событий, который был абсолютно предсказуем. В его жизни томление влюбленного юноши и вспышки ярости обманутого мужа стремительно сменяли друг друга. Я пытался разгадать, нравится ли ему эта чехарда или приводит его в отчаяние. Нура, с ее тонкой интуицией, полагала, что такие перепады питают его натуру, что он тянется к этим контрастным состояниям и оттого чувствует себя живым.

Я однажды решился спросить Харакса, от отчаяния ли он напивается допьяна, застукав свою избранницу в объятьях клиента.

– Тебе нравятся только женщины, к которым не следовало бы привязываться, Харакс. Мечтаешь о верности, а ходишь только к проституткам. Втягиваешься в неразрешимые ситуации.

– Неразрешимые? Моя сестра справилась бы.

– Твоей сестре удается изменять людей?

– Сразу видно, что ты не знаком с моей сестрой.

Чем больше я беседовал с Хараксом, тем отчетливей понимал, что сестра неотвязно занимает его мысли и представляет для него эталон. Не тут ли искать разгадку? Он был убежден, что ни одна женщина не может сравниться с его сестрой, и принимал меры к тому, чтобы упрочить свое убеждение: шел на новые встречи с женщинами заранее побежденным. Коллекционируя поражения, он боготворил свою сестру как священного и неприкосновенного идола.

Однажды Харакс отправился проследить отгрузку товаров, я сопровождал его. Я поделился с ним своими размышлениями. Я думал, что услышу возражение, но он мягко улыбнулся:

– Ты прав, сестра – женщина моей жизни. Впрочем, то же самое чувствуют все, кто ее встречает.

– Ты не преувеличиваешь?

– Сразу видно, что ты не знаком с моей сестрой.

Его партия товаров – золотая руда из Нубийской пустыни, слоновая кость с Дальнего Юга – запаздывала, и задержка приводила Харакса в отчаяние. Однажды вечером, желая немного его ободрить, я предложил ему помочь разобраться со счетами – эту заботу он, тяжко вздыхая, изо дня в день откладывал. Он все записывал, но на отдельных листах папируса, и мы потратили не один час, чтобы восстановить порядок его закупок и продаж в последние месяцы. Потом я принялся вычислять: складывать, вычитать, умножать. И неудивительно, что в коммерции Харакс оказался не более последовательным, чем в иных делах: тратил больше, чем зарабатывал.

Боясь, что ему будет невыносимо взглянуть правде в глаза и он рассвирепеет, я принялся очень осторожно, столбец за столбцом, показывать ему катастрофическое состояние его счетов. Внимательно слушая с видом восьмилетнего ребенка, он смиренно прошептал:

– Забавно… Ты напоминаешь мне сестру, когда она меня распекает. Корит, что я транжирю деньги наших родителей.

– Я не знаю стоимости вашего состояния, Харакс, но утверждаю, что ты расходуешь все больше и больше и ни разу не заработал. Оставишь свою семью без крыши над головой, если продолжишь в том же духе.

– Неужто правда? – беспечно отозвался он.

– Ты разоришь свою сестру, – усилил я натиск, ввернув более весомый, по моим представлениям, аргумент.

– Разорить сестру? О, это невозможно. Ее богатство хранится в другом месте. Она всегда найдет выход из положения. Сразу видно, что ты не знаком с моей сестрой.

Пока Харакс томился в ожидании доставки ценных товаров, мы с Нурой осваивались в этой новой жизни. Первое восхищение прошло, и нас мало-помалу настигло разочарование.

Многое изменилось. Хотя мы уже давно перестали бояться новшеств, здешние нравы были нам не слишком приятны: в этом торговом порту все трудились не покладая рук, пеклись только о прибыли, а чувства были не в ходу. Каждый вынюхивал выгодное дельце, и общепонятным языком был язык цифр. Трудиться – ну хорошо, а ради чего? Нам не нравилась здешняя манера завязывать отношения и лелеять надежды, поклоняться богам и совершать обряды. Мы пришли из мечтательных цивилизаций, где важное место отводилось грезам и размышлениям, а потому здешние обычаи казались нам страшно приземленными.

Между тем наша чета преодолевала непростой период. Мы жили больше инерцией привычки, чем истинной близостью. Было ли этого достаточно? Моему искреннему объяснению с Нурой что-то мешало, между нами выросла стена недоверия. Эпизод с пирамидой еще не отошел для меня в прошлое, я упорно не хотел видеть в нем ошибку или ребяческую выходку, он казался мне предательством, ведь Нура приняла решение, со мной не советуясь. А потому во мне поселилась новая забота: боготворить Нуру не означало теперь признавать за ней абсолютную власть; она должна была меня уважать, без этого моя любовь могла меня разрушить. Поэтому я участвовал в наших дискуссиях очень вяло. Что стало с моим единокровным братом Дереком? Где искать Нуриного отца Тибора, обреченного на бессмертие в преклонном возрасте, когда он уже был близок к предсмертной агонии и готовился шагнуть в вечность? Эти вещи занимали меня живейшим образом, но мне не хотелось обсуждать их с Нурой, утратив с ней душевную близость.

Любовью с ней мы, разумеется, занимались, но в наши любовные игры я вкладывал больше усердия, чем энтузиазма. Я трахал ее исправно и добросовестно. Старался как мог. Кажется, это и называют супружеским долгом? Для меня желание никогда не было проблемой, зрелище женского тела оказывало мгновенный эффект, и я был готов; к тому же Нура будила во мне особую чувственность, и тут ничего не изменилось. Так что мы прилежно сплетались в объятьях, но я все время был начеку. Я больше не испытывал того внезапного раскрепощения, готовности к неизведанному, чувства неповторимости момента, желания отдаться ему или наддать жару – нет, ничего этого больше не было; я добросовестно делал свое дело, затрачивал необходимое время, тщательно удовлетворял партнершу и получал свой честно заработанный оргазм. Несмотря на физиологическую полноценность соития, я испытывал неудовлетворенность. Во время нашей возни я ловил секунду, когда я забудусь, когда мы растворимся друг в друге, то есть сторожил мгновение, когда я перестану сторожить. Но ничего подобного не происходило. Я занимался любовью с женой. Ни забытья. Ни случайностей. Ни удивления. Что-то вроде привычного блюда, съеденного с приятностью.

Нура это замечала, хотя мне и казалось, что ее экстаз неподдельный. Я прятался от ее вопросительных взглядов, ускользал от попыток объясниться, избегал ее, несмотря на нашу ежедневную близость.

Куда идти?

Вот единственный вопрос, который мы обсуждали открыто. Куда сдвинулся мир? В каком уголке земли сияет человеческий гений? Когда мы жили на лоне природы, этот вопрос был бессмысленным, но он обретал смысл теперь, когда люди начали цивилизоваться. Мы приобщились к жизни в разных очагах цивилизации – в месопотамском Бавеле, в египетском Мемфисе, – но где зажегся очаг сегодня? Из разговоров в порту, на базарах и в тавернах складывалось впечатление, что энергия сосредоточена на севере; по слухам, жители греческих островов и Аттики вели неслыханный образ жизни, чаровавший путников. Нас влекли эти места, и мы принялись азартно учить греческий язык, на котором в Навкратисе говорил не только Харакс с товарищами, но и многие другие.

Как бы нам покинуть Египет?

Пока мы раздумывали, судьба решила за нас.

Харакс наконец получил долгожданный товар – золото и слоновую кость. Накануне отплытия он завершал свои дела в Навкратисе. Слишком назойливо рыская вокруг проститутки Миррины, в которую влюбился, он повздорил со своим конкурентом, сутенером Миррины, тоже ревнивцем. Дошло до рукоприкладства, к своднику прибыло подкрепление, после чего Харакса еле живого бросили посреди улицы. Матросы из его команды отыскали хозяина и отнесли на постоялый двор. Я объявил себя лекарем, Нура – дочерью целителя, и мы в четыре руки бросились спасать Харакса.

Детина был отменно крепким, он выжил. Едва сумев выговорить несколько слов, он велел поднять якорь.

– Сестра будет беспокоиться.

– Она ждет твоего возвращения к определенному сроку?

– Да… нет, просто она почувствует, что со мной что-то стряслось.

– Почувствует?

– Сразу видно, что ты не знаком с моей сестрой.

Харакс упрямился, выдвигал все новые доводы: он впустую тратил деньги на аренду судна, на оплату слонявшихся без дела матросов, он упустит выгодные сделки. Мы предупреждали, что его состояние требует забот, нужно то и дело менять повязки, промывать раны, купировать инфекции, нужно сделать бандаж.

– Поезжайте со мной, – вдруг предложил он.

Так мы с Нурой и отправились на остров Лесбос.

* * *

Наверное, все из-за того, что мне в давние времена довелось пережить потоп, когда разъяренные воды затопили весь мир и мы долгие месяцы скитались на нашем ковчеге? Я люблю море издалека. Оно восхищает меня, лишь когда я на суше и прикасаюсь к нему только взглядом. Если же я пускаюсь в плаванье или, чего доброго, ныряю в морские глубины, тревога глушит все прочие чувства. Что таится под переливами волн? Какие чудища резвятся в пучине? Пусть морские воды кажутся спокойными, веселыми, ослепительно-прекрасными, меня не проведешь: морская утроба опасна. Эта недвижная гладь скрывает ловушки, заключает в себе целый мир, населенный таинственными силами, неуловимыми сущностями. Острые подводные скалы, извилистые бездны, потаенные впадины, акулы, киты, гигантские кальмары, плотоядные водоросли, монстры с непредсказуемыми повадками – вот подлинная натура моря. Его горизонтальность – чудовищная ложь, а правда в том, что оно вертикально: это бездонные глубины, это пропасть. Мореплаватели хотят сориентироваться, вглядываясь в север, юг, восток и запад, но я-то знаю, что истинный курс направлен сверху вниз. Море зовет нас вглубь. Удержаться на поверхности – это эфемерная удача, сиюминутная, противоестественная, хрупкая, жалкая. Путешественника неизменно подстерегает кораблекрушение, и стоит морякам на миг ослабить усилия, оно уже тут как тут. Если я наклонюсь над водой, меня охватит водяное головокружение вроде обычного земного – это страх, что тебя засосет.

На судне Харакса я все время боролся с этим ужасом, недомоганием чисто психическим, поскольку меня не тошнило. А Нура, облокотившись на леер, улыбалась морским просторам, вбирая свет трепещущими ноздрями; ее веки были полуприкрыты, волосы развевались на ветру, она была хороша до невозможности. Ну а Харакс, очутившись на борту, превратился в Посейдона, греческого бога морей, чьи изображения я заметил на вазах. Борода курчавилась, выпученные глаза метались с левого борта на правый, он голым терракотовым торсом встречал порывы ветра с клочьями пены и излучал свирепую радость, бросая вызов стихиям.

К счастью, погода благоприятствовала плаванью, мы избежали штормов и шквалистого ветра. В первые дни плаванье наших четырех судов приводило меня в уныние. Хороший ходок не всегда хороший мореплаватель: я любил шагать по твердой земле, упиваться лесными запахами, слушать птичью перекличку, но не понимал радости забраться в утлую посудину и носиться в ней по волнам. Ничто тут не привлечет взора – все тот же тоскливый пейзаж. Если ходьба была для меня самоцелью, то плаванье – лишь средством передвижения. Целью был пункт назначения, а не путь. Я торопил время: хватит нам бороздить воды, скорей бы уж причалить.

Все изменилось, едва мы вошли в богатое островами Эгейское море. Горизонт ожил. То и дело на нем возникали неясные контуры, распластанные и высокие, протяженные и короткие. Одни острова, не имея ни источников воды, ни природных богатств, считались негостеприимными и являли собой нагромождение скал со скудной почвой, поросшей колючим кустарником, единственной пищей диких коз; другие пестрели цветущими деревьями вперемешку с темно-зелеными соснами и серебристыми оливами.

И как-то утром, едва взошло солнце, перед нами возник Лесбос. Бескрайний зеленый остров, увенчанный двумя вершинами, казавшийся целым материком.

– Скоро вы узнаете мою сестру, – без умолку повторял Харакс, облизывая губы, точно Лесбос и два его горных соска обещали пиршество.

Наша флотилия вошла в порт Митилены на южной оконечности острова, в объятья приветливой земли, обрамленной вдали мягкой волной холмов. Харакс выскочил на причал, заторопился от рыбака к носильщику, от зеваки к прохожему, от моряка к торговцу, стискивая каждого в объятьях и осыпая шумными, восторженными возгласами. Он уже не знал, куда деваться, когда отовсюду набежали островитяне, радуясь его возвращению.

Затем он старательно выгрузил товары, забрал кое-что для подарков, и мы в сопровождении ослов отправились к расположенной недалеко от моря деревне Эресос, где жили его близкие.

На пороге дома нас встретила женщина.

– Вот моя сестра.

Чего я ждал? Харакс столько о ней твердил, что я вообразил ее рослой и представительной. Но она была маленькой. Он на все лады расхваливал ее красоту, но передо мной стояла женщина самой заурядной внешности, пусть и не лишенная прелести, однако обещанного великолепия в ней не было. Славословия ее исключительному могуществу и влиянию никак не вязались с бесхитростной улыбкой, осветившей ее лицо.

Она радушно нас приняла. Меня гирляндой окутал ее теплый, солнечный голос, и, может, причиной тому была оживленная фразировка ее речи, гибкая и близкая к танцу, а может, и дружеский тон. Вдруг мы с Нурой ощутили себя самыми важными персонами на свете.

Она пригласила нас в круг деревьев, где были расставлены кресла. Три девушки поднесли нам напитки, лимонад, анисовую воду, и завязалась непринужденная беседа. Нам было хорошо под тамарисками, розовые хлопья которых процеживали солнечный свет, не преграждая ему путь и не слишком его остужая.

Пусть мы и не все улавливали в потоке греческого языка, однако владели им довольно, чтобы понимать сестру Харакса, отвечать ей и ценить тонкость ее формулировок, всегда искрящихся находками.

Наслаждаясь возвращением на твердую почву, я внимательно следил за хозяйкой дома.

Ей было хорошо за тридцать, но она излучала свежесть. Ее чудесные рыжие волосы были усыпаны фиолетовыми цветами и пенились над ее чистым, высоким лбом. Прямой нос, красиво очерченный рот, затененные длинными ресницами глаза – поначалу они показались мне ничем не примечательными, но в них таился ее взгляд, пленительная смесь насыщенности и отрешенности. Легкая полнота сладостно округляла ее силуэт, не утяжеляя его, но придавая любому его ракурсу обаяние и нежность. Эта черта говорила о ее чувственности, жизнелюбии, гурманстве и единении с чарующим пейзажем, щедро одарявшим фруктами, цветами, виноградниками и птицами. Гладкой и упругой шелковистой кожей сияли и ее золотистые голени, и прекрасная грудь, свободная от всяких пут и ясно угадываемая под легким платьем.

Наша беседа замерла, покинув свое прежнее русло. Девушки предложили нам дивных яблок, и я заметил, что вдоль тамарисков, оплетая их стволы и ветви, цветут розы; от них шел чарующий аромат.

Мы и заметить не успели, как сестра Харакса гостеприимно устроила нам на Лесбосе жилье и определила подробности нашего пребывания. Не слушая смущенных протестов, она отдала нам в распоряжение дом, соседний с фамильной оливковой рощей, обещала объявить во всеуслышание о моих врачебных навыках и перечислила ближайшие празднества – процессии, балы, состязания в танцах, пении и поэзии, загодя пригласив нас к участию во всех развлечениях.

Харакс, обычно крикливый и болтливый, присмирел и внимал сестре, как ребенок, лишь блестя глазами и согласно кивая. Рядом с сестрой этот неуравновешенный здоровяк превращался в десятилетнего мальчишку. К нам присоединились младшие братья с женами. Уже вечерело, когда Харакс попросил сестру спеть. Девушки принесли ей лиру. Я заметил, какие у нашей хозяйки крепкие пальцы – мозолистые, с надежной защитой, позволявшей им часы напролет, не кровоточа, извлекать звуки из струн; глядя на эти закаленные трудами руки, я с тоской вспомнил свою египетскую возлюбленную Мерет. В бледно-алой тени тамарисков поднялся мелодичный шепот:

Я жажду и горю.

Снова Эрот жестокосердый

Нежно и горько меня терзает,

Неуловимо в меня проник.

Снова Эрот крушит мое сердце,

Подобно шквалу, тому, что с неба

Обрушил на кроны слепую ярость.

Ты пришел не напрасно,

Я тебя ждала.

Ты зажег в моем сердце огонь,

Он жарко горит.

Я не знаю, что делать мне,

В груди живут две души.

Я не знаю, что меня, одержимую,

От гибели бережет,

От заросших лотосом берегов.

Ты меня забыл[2].

Перебирая струны лиры, наша хозяйка расшевелила и струны моей души. Ее низкий приглушенный голос сливался с текучими арпеджио, она пела не о чьей-то любви, а о любви вообще, будя во мне всполохи воспоминаний; она объединяла их именем Эрота, этого божества, чьи визиты мы так ценим. Никогда прежде я не слышал столь безыскусных слов, тревожащих знакомые, но до сих пор не высказанные чувства. Обернувшись к Нуре, я увидел, что и она испытывает то же смятение. Нас глубоко тронули эти короткие стихи. Они не только напомнили нам сокровенные мгновения нашей жизни, но и показали, что в самой глубине все люди схожи. Говоря о себе, наша хозяйка говорила и обо мне, и о нас всех. Ее поэзия ткала неожиданные связи, создавая особое братство слушателей.

Звуки умолкли, и мы тотчас присоединились к шумному хору собратьев, которые требовали новой песни.

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу, уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же —

Звон непрерывный[3].

Удивительно! Эти любовные жалобы хотелось слушать вновь и вновь. Сколько счастья в этой боли! Сестра Харакса так сумела выразить любовную тоску и томление, что хотелось тотчас заболеть этим недугом. Ее стенания превращались в хвалебную песнь, рыдания становились восторгом.

Харакс, заметив мои эмоции, наклонился ко мне и шепнул:

– Теперь ты познакомился с моей сестрой.

Так произошла моя встреча с поэтессой Сапфо.

* * *

Меня всегда пленяла дерзость, особенно женская. Бесстыдство женщин вопреки условностям, отвага их независимого образа мыслей и действия, утверждение не связанной путами свободы добавляют женским чарам особый блеск. Я сразу почувствовал опасность, которая крылась для меня в Сапфо: она была той же породы, что и Нура. Она не могла соперничать с моей бессмертной супругой, однако достигла совершенства, ведь свободный и естественный гений обращает заурядную внешность в прекрасную. В общем, я рисковал поддаться этим чарам и влюбиться без памяти.

Я решил остерегаться, но не ее, а себя. Задача представлялась еще менее выполнимой, когда я узнал, насколько решительно та, что будила во мне желание, отстаивала свою независимость. Хотя Сапфо была замужем и имела дочь Клеиду, однако поступала, как ей заблагорассудится. Ее муж Керкил, родом с Андроса, тоже человек состоятельный, отступился от убеждения, что их официальный союз дает ему право распоряжаться самой Сапфо. Размолвки между ними не было, но жил Керкил по большей части в их отдаленном имении на другой оконечности острова. Когда мы встретились, у Сапфо был бурный роман с красавцем Фаоном цвета корицы, которого мне довелось увидать; в его грациозности угадывалось что-то женское.

Мы с Нурой перебрались в Соловьиный дом, прозванный так в честь невидимых пташек, которые распевали на все голоса в окрестной рощице. Они насыщали нас подлинным звуковым пиршеством, заливаясь вокруг нашего чистого и светлого приюта и составляя главную его прелесть. В дальней округе сочилась лишь примитивная синичья капель, а у нас соловьи закатывали настоящие концерты. Обычно эти музыканты целыми днями отмалчивались и только в сумерках приступали к своим вокализам, выпевая неожиданные серенады; а порой их голос набирал силу, невероятную для птички размером в два мизинца, и тогда заполнял всю округу. К луне, как дар небесам, поднимались каскады серебряных нот; в недрах тьмы распускались легкие трели и, мерцая, наполняли ночь животворной гармонией, соединяли землю со звездами. Они выходили за пределы простого щебета и взмывали к высотам экспрессии, выводя такие коленца, будто им ведомы тайники человеческой души. Вечерами я лежал под мерцающим сводом, и мне мнилось, что это дар Сапфо, или даже так: поэтесса направила ко мне своих крылатых посланцев, чтобы я неотрывно думал о ней. Моим сердцем овладевали ее чарующие стихи, печальные и в то же время веселые, неизменно бурлящие, и кровь в моих жилах ускоряла бег.

Эти служители Сапфо досаждали мне и тем, что я почти не мог их углядеть. Их фигурки терялись в листве, а красновато-коричневое оперение с золотистыми проблесками гасло в нарождающихся сумерках.

Изо дня в день я боролся с колдовской властью Сапфо. Эта женщина манила меня как магнит. К счастью, Нура вскоре сдружилась с ней. Отчасти я был рад, видя, что они беседуют часами напролет, и спокойно отходил в сторону. Я мог заняться моими новыми пациентами – правда, немногочисленными – и исследованием целебных свойств местных растений, в частности фисташковых деревьев. Одно из них, мастиковое дерево, давало густую смолу, которая проявляла антисептические свойства. Другое дерево, терпентинное, больше культивируемое на соседнем острове Хиос, особенно привлекло мое внимание. Его очень душистая, белая с прозеленью смола славилась тем, что с добавлением меда смягчала кашель и чистила гортань. Она также входила, наряду со множеством других растений и сушеной ящерицей, в состав знаменитого греческого противоядия. Я же исследовал ее отдельно, следуя заповедям своего наставника Тибора, который к смесям относился с опаской.

– В любую минуту я могу оказаться в изгнании.

Сапфо тут же объяснила нам с Нурой, в чем дело. Постигая общественное устройство Лесбоса, его политическую организацию, мы стали понимать, что тревожит нашу подругу.

На острове правил тиран, что не было исключением, поскольку всем греческим городам-государствам этот режим был знаком. Убив предшественника, Мирсил сосредоточил в своих руках абсолютную власть. Согласно традиции, он опирался на некоторые кланы, покровительствуя им. Чем определялась законность его власти? Силой. А как иначе? В слове «тиран» в ту эпоху не было осуждения: сама по себе тирания не считалась ни плохой, ни хорошей, но различали хороших тиранов и плохих. Мирсил был из худших. Ему были свойственны произвол и злоупотребления, законы он менял со скоростью ветров, обдувавших архипелаг. Никто не был застрахован от неправедного ареста, от пристрастного суда, от конфискации имущества.

Семья Сапфо, издавна богатая и влиятельная, оказалась в относительной безопасности, постепенно наладив сотрудничество и даже заведя дружбу с некоторыми видными семействами. Если бы Мирсил покусился на ее благоденствие, он рисковал бы лишиться необходимой поддержки сильных кланов. А потому он позволял себе лишь мелкие пакости, не слишком ощутимые, просто чтобы напомнить, кто тут главный.

Господство тирана не мешало Сапфо при всякой возможности критиковать его, и все же она опасалась его мести. А потому постоянно боялась, что ей придется покинуть остров. Покинуть и остаться в живых. С одной стороны, Сапфо обожала жизнь, с другой – сознавала, что тиран не решится ее казнить.

Но изгнание Сапфо понимала несколько иначе. Она очень остро ощущала мимолетность бытия. «Если бы смерть была благом, боги не избрали бы бессмертия». Она ощущала хрупкость и эфемерность жизни, которую неотступно подстерегает смерть. «Тот, кто прекрасен, прекрасным останется лишь на мгновенье». В восемнадцать лет она написала стихотворение о старости.

Иссушили годы мое тело,

Убелили черные косы,

Ноги меня уж не держат.

А сердцем моим владеет солнце,

Сердцем моим красота владеет,

Меня пленяет юности цвет.

Когда б мое лоно еще могло

Жизнь породить! Когда б молоко

Могло напитать мою грудь,

Поискала бы я нового мужа.

Но годы меня согнули,

Старость сморщинила кожу,

Эрот от меня отвернулся

И бежит за юностью вслед.

Мирсил был отравой острова Лесбос, Сапфо была от нее противоядием. Тиран истреблял жизнь, называя это управлением, Сапфо ее прославляла. Она воспевала упоение жизнью, триумф желания, притяжение всего живого, доступное всякому домашнее счастье. Она оживляла остров и стихами, и деяниями, организуя празднества, обучая юных девушек танцам, пению, плетению цветочных венков и шитью нарядных одежд. Ее двери всегда были открыты для любви, и она никогда не избегала удовольствий. В ней не было и намека на слабость, но не было и чрезмерности, при всей широте ее натуры. Ведь недавно она дала отставку юному Фаону, мягко посоветовав ему найти возлюбленную помоложе.

– Ты меня избегаешь? – удивилась однажды она, когда после отменного завтрака в нашем тесном кругу я с ней прогуливался по саду, за которым тянулись виноградники.

Я побледнел:

– Нет.

– Но ты будто сторонишься меня… Нура сказала, что это на тебя не похоже. Я с ней провожу немало времени, но мне хотелось бы видеть почаще и тебя. Чего ты боишься? Меня?

– О, ни в коем случае. Я… тут осваиваюсь, пытаюсь найти точки опоры.

– А разве есть другие точки опоры, кроме простой радости жизни? – воскликнула она и обвила мою шею руками.

Я замер. Она была так близко. Я ощутил жар ее тела, тяжелую манящую грудь, вдохнул аромат, текший от роскошных рыжих волос, увитых фиалками. Одна часть меня желала продолжить это объятие и слиться с Сапфо, другая противилась. Вторая одержала верх, я неловко и сконфуженно отстранился:

– Я… я… я этого не могу.

Она склонила голову, не отводя от меня глаз:

– Из-за Нуры?

– Если я поддамся своему желанию, Сапфо, я не смогу любить тебя слегка – я буду тебя любить слишком сильно.

Она рассмеялась, сверкнув зубками:

– Мне по сердцу твои слова.

Она снова ко мне прильнула, я почувствовал, что моя судьба повисла на волоске и мне того и гляди придется бежать с Лесбоса; дабы окончательно расставить точки над i, я со всех ног кинулся прочь.

Сапфо доказала свое исключительное благородство: ее отношение ко мне ничуть не стало суровей, она проявляла то же радушие, что и прежде. Я было подумал, что опасность миновала. Какая наивность! Отказ не означает освобождения. Чувственное богатство Сапфо, излучение ее естества – аромат, пламя волос, доброжелательная тонкость ума – все это преследовало меня еще сильнее после того, как я ускользнул от ее объятий в саду за виноградниками.

Сапфо часто затевала фестивали, праздники и религиозные церемонии и к участию в них приглашала аэдов с окрестных островов или материковой Греции. Хотя жителям Лесбоса нравились эпиталамы, свадебные песни ее сочинения, она полагала, что ее соседям следует познакомиться и с другими талантами; она отовсюду привлекала артистов и вознаграждала их участие. Аэды стекались из разных городов и деревень, декламировали эпические тексты и героические повествования. У этих поэтов-музыкантов, способных пропеть шестнадцать тысяч стихов «Илиады» и двенадцать тысяч стихов «Одиссеи», память была исключительная, и к тому же они одаривали своих постоянных слушателей важнейшей памятью: объединенной. В те времена лишь немногие умели читать и писать, зато уши и любопытство были у всех, поэтому стихи передавались из уст в уста. Но аэды приносили и большее: они объединяли жителей разных уголков Греции, распространяя вымыслы, размышления и поступки, создававшие духовный цемент. Так, «Илиада», описывая Троянскую войну, позволяла островитянам ощутить сродство с аттическим селянином или пелопоннесским воином. Ахилл, Агамемнон, Елена, оба Аякса становились предками каждого слушателя; они создавали смыслы, служили точкой отсчета – отважный воитель Ахилл мог заплакать, мужественность не исключала слез. Ну а Одиссей, этот вождь, нежно любящий супругу и вовсе не спешащий вернуться, воплощал образец грека, находчивого и изворотливого, а при случае лживого, бродягу, но устремленного к своей земле, верного Пенелопе, но небезучастного к чарам Цирцеи и Калипсо, – в общем, парадоксальный характер, в образе которого каждый находил свой идеал.

Появление одного из аэдов особенно поразило меня. Он был высоким и худым, даже иссушенным, и, когда он обращал к нам обветренное загорелое лицо, его клочковатая борода напоминала опаленные солнцем колючие листья чертополоха. Глазные яблоки были сплошь залиты молочной белизной, без намека на радужку. Он родился слепым. Но, едва запев, он воскрешал все цвета радуги. Мне думалось, что из глубин его сознания образы устремлялись к глазным орбитам, но, не в силах в них проникнуть, решались спуститься вниз, обратиться в звуки гортани и выйти наружу музыкой сильного грудного голоса. Этот слепец разворачивал перед нами картины, он был гением зрительных образов и представлял себе все, чего сам никогда не видел: оружие, пейзажи, одежду, выкованный Гефестом Ахиллов щит. Он умолкал, а тишина еще хранила отзвуки повествования. Что-то вернулось к жизни и не спешило угаснуть. В воздухе вибрировали возрожденные древние миры, а вечерний бриз приносил дыхание и мечты героев. Витал аромат бессмертия. И когда аэд уходил, он уже был не актером или певцом, а скорее хранителем, бережно уносившим драгоценность, спрятанную за ставнями своих незрячих глаз.

– Расскажи мне про этого Гомера, – попросил я Сапфо.

– Ах, как я его люблю! – воскликнула Сапфо. – Обожаю этого Гомера. Но никто о нем ничего толком не знает.

– Неужели? А мне сказали, что он родом с соседнего острова, Хиоса.

– Да! А еще из Коринфа! Из Смирны! Из Кимы! Из Колофона! Все эти города оспаривают честь назваться его родиной. И они не лгут. Я уверена, что все они абсолютно правы: Гомер родился не однажды и в разных местах.

– Я не понимаю.

– Гомеры множатся. Стихи подлинные, но единственного автора нет. Спокон веку аэды берут на себя труд собирать и передавать эпопеи в стихах. Когда ты лучше узнаешь песни «Илиады» и «Одиссеи», то заметишь, что обороты речи повторяются, создавая иллюзию непрерывности, позволяя памяти передавать эстафету. К тому же эпизоды не так уж связаны внутренне – они, скорее, состыкованы. Точка зрения меняется. Такой недостаток цельности попахивает коллективным трудом. Но только, пожалуйста, ни слова об этом вслух. Этого никогда не обсуждаем даже мы, поэты. Люди полагают, что за этим творением стоит единственный создатель, они кричат аэдам: «Спойте нам Гомера!» В давние времена никто на сей счет не заблуждался. Но с течением веков все изменилось: успех рождает легковерных.

По контрасту я начал понимать, в чем Сапфо была новатором. Гомер, а потом Гесиод устраняли себя из повествований, сразу вручая слово музам: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса…» – запевал один; «Музы Пиерии, вас, светлых чад олимпийца Зевеса…» – подхватывал другой[4]. Все они представлялись посланцами божеств, а Сапфо осмеливалась говорить «я». С неслыханной доселе отвагой она говорила о себе и о мире, как она его видит. Ее неповторимый голос был напрямую связан с ее неповторимым сознанием. Она изобрела лиризм, этот способ писать от имени своего «я», обращенного ко всем. Сапфо, безумно свободная, безумно влюбленная, оказалась и безумно оригинальной. И вот за этим столом, где я пишу мемуары две тысячи шестьсот лет спустя, я задаюсь вопросом, не следует ли считать Сапфо пчелой-разведчицей, которая прокладывает дорогу тем, кого позже будут называть авторами? Да, я убежден: первый писатель в истории человечества был писательницей.

– Женщины только и знают, что ткать да прясть. Но не я! Веретену я предпочитаю тростниковое перо.

Сапфо не собиралась быть ни первооткрывательницей, ни революционеркой – ей хотелось быть просто собой.

Избегать ее мне становилось все труднее. Нура, похоже, учуяла, что со мной что-то не так. Она деликатно за мной наблюдала, уважая мою сдержанность и тягу к уединению. Как бы я осмелился признаться ей, что люблю ту, с которой она отныне проводит целые дни?

Чтобы больше не думать о Сапфо, я решил изнурять свое тело, падать по вечерам в постель изможденным и больше не томиться. Я бегал, плавал, спускался в карьеры голубого мрамора. Тщетно! Изнуряя тело, я достигал состояния физического блаженства, и мечты о Сапфо одолевали меня еще сильнее…

Все толкало меня к ней. Тиран одну за другой вершил несправедливости, сек невинных, устраивал насильственные браки, заточал в тюрьму тех, кто выказывал ему недостаточно почтения, неуклонно повышал пошлины на товары. Помимо грубой силы, он прибегал и к тайным проискам, и нередко случалось, что его оппоненты кончали с жизнью, бросившись со скалы… А Сапфо казалась мне противоядием от этого гнусного режима: она непрестанно молила Афродиту, чтобы та даровала ей любовь и ее чувства не угасли втуне. Наслаждаясь настоящим, она устроила рай посреди ада. Удовольствия против политики. Личное против публичного. Желание против порядка. Ее восхваление сладострастия вдруг стало мудростью и даже добродетелью. Счастье жить становилось смыслом жизни.

Пришел день, который всем казался праздником, а для меня обернулся несчастьем.

Но начался он хорошо… Я проснулся на заре, вышел из спящего дома, обогнул дремлющую деревню и стал петлять по тропинкам, наслаждаясь уже привычной радостью, которую дарил остров: всякий раз, когда мой взор устремлялся к морю, мне казалось, что я на своем месте, что я защищен. Часа два пролазав по склонам, заросшим виноградниками, я сел отдохнуть на краю давильни. Надо мной простиралась синева, я размяк и растворился в беспечности. Когда меня коснулись лучи закатного солнца, я очнулся и пошел к деревне; готовясь к ночной охоте, тощие кошки точили когти о стволы зизифусов, из красноватых плодов которых ребятня мастерила ожерелья. На купальне девочки свивали к свадьбе венки; в традиционные, из лавра и роз, они вплетали душистые травы – мяту, кервель, майоран, шафран и анис. Особый венок, царский, украшенный фиалками, предназначался Сапфо. Этот остров не был похож на другие, он не был перевалочным пунктом между материковой Грецией и морем, не был окраиной. Он казался центром мира. А разве сердце мироздания билось не там, где была Сапфо?

Застрекотали цикады, их концерт становился все безумнее и отчаянней. Селяне, по случаю праздника в разноцветных одеждах, собирались в группы, музыканты настраивали инструменты, выдвигали столы, обильно уставленные кушаньями, кувшинами с соком и вином, разбавленным водой. Гостей охватило веселье, а я затосковал. Уныние держало меня в стороне от всеобщего ликования, и завистливое чувство внушало мне неприязнь. Адресатами моей ревности были не только мужчины, танцевавшие с Сапфо, женщины, певшие с ней, и Нура, непрестанно с ней шептавшаяся, – нет, она обрастала стеной великой ревности, и я уже презирал всякое веселье, а всякий возглас или вздох удовольствия, даже самый невинный, ощущал оскорблением в свой адрес и даже ударом в спину. Я был несчастнейшим из смертных. То Нура, то Сапфо махали мне рукой, приглашая в свой кортеж, их босые ноги мяли нежную траву, но их жесты казались мне свидетельством жалости, а не знаками желания. Я все дальше уходил в сторону и наконец добрался до нашего жилища.

Я надеялся, что там моя горечь утихнет, когда сумерки приглушат свет. Но вот в дом проникла ночь, и он показался мне ледяной пустыней. Я остро ощутил отсутствие Нуры, которая, судя по всему, продолжала отчаянно веселиться. Я понял, что ночью она не вернется спать, как обычно и случалось во время вечерних балов, лег на постель и разразился рыданиями.

Этот неоправданный срыв меня доконал, еще усугубив мою тоску.

На террасе возник силуэт. Я узнал Алкея, племянника Сапфо, меланхолического красавца с подведенными глазами и тщательно уложенными волосами.

– Это тебе, – сказал он, протягивая запечатанный папирус. – А я возвращаюсь на праздник.

И тут же исчез.

Я развернул послание и вышел из дому, на свет полной луны, спеша его прочесть.

Приди. Я хочу тебя. Во мне горит огонь, он искрится от желания, которое ты зажег. Сапфо.

Я не медлил ни минуты. Мигом омылся и радостно устремился по дороге, которую не раз проходил с тяжелым сердцем. Судьба рассудила, что так тому и быть. Дальнейшее не зависело от моей воли. Долой сомнения!

У виллы меня ожидала служанка с факелом. Она тотчас провела меня на террасу, с которой был вход в спальню Сапфо, объявила о моем прибытии и удалилась. Мерцание двух свечей слабо освещало темно-синий перламутр стен.

– Подойди, – прозвучал голос Сапфо из глубины комнаты.

Я шел медленно – и оттого, что почти ничего не видел, и для того, чтобы насладиться полнотой мгновения.

– Я устала ждать, – поторопила она, и от ее бархатного голоса меня бросило в дрожь.

Подойдя к изножью постели, я увидел среди подушек сплетение теней. Не поверив глазам, я наклонился поближе.

Из темноты выпростались две руки и схватили меня за правое плечо.

– Иди же, – шепнула Сапфо.

С другой стороны появились еще две руки и поймали мое левое плечо.

– Иди к нам, Ноам, мы так давно тебя ждали.

Не успел я толком понять, что происходит, как Сапфо и Нура уже обвили меня с двух сторон. Две мои возлюбленные – одну я любил всегда, другую жаждал последние месяцы, – обнаженные, ждали меня в постели.

* * *

Пьяный не может наблюдать со стороны за своим опьянением, он находится внутри, не осознавая его. То же было и со мной внутри нашего трио. Как мне было не расцвести между этими двумя женщинами? Как воспротивиться двойной нежности? Как отказаться от такого дара? Я желал их обеих, я любил их обеих.

Я никогда не ощущал себя столь привлекательным, как теперь, между этими двумя, которые приняли меня в свой союз, но могли бы обойтись и без меня. Я чувствовал себя упоительно другим, даже чужаком. Обретение места в этой строго женской вселенной составило для меня новое удовольствие. Отважусь ли признаться? Когда мы были вдвоем, мне казалось, что женское начало мне подчинено; в этом трио я сам подчинялся женскому началу. Я был посторонним, избранником, дорогим гостем. Геометрия наших чувств развилась. До сих пор мы с Нурой составляли чету. Теперь эта чета поблекла, зато явился другой союз, Нуры и Сапфо, а я оказался приглашенным. Взаимное желание стало тройственным.

Тройственный союз обнаружил преимущество: он освободил нас от ревности. Прийти к равновесию можно, лишь отказавшись от слежки, подглядывания, зависти и подсчетов того, сколько времени проводят двое с глазу на глаз. Трио вынуждает преодолеть чувство обладания и развить в себе чувство соучастия. Сапфо ничего не скрывала; по ее словам, Эрот внушал всевозможные типы поведения, а значит, и оправдывал их; коль скоро он нас соединил, нам не следует стыдиться: Сапфо предала наше трио широкой огласке. Меня поражало, как непринужденно и отважно она шла новым путем. Я ни на миг не забывал, что нарушаю норму, и такое отклонение сообщало моему счастью тревожность, но эта волшебница любви не боялась никого и ничего, она просто жила, как ей хотелось.

Глядя на нее, я стал лучше понимать жителей острова, их нравы. Греки во всем были политеистами. Они почитали многих богов и богинь, отсюда проистекала их терпимость – они допускали разные виды чувственности. По примеру капризного бриза желание, эта пыльца, разносимая дыханием весны, выделывало кульбиты, закручивалось штопором, летело по ветру, приземлялось тут, взмывало вверх, садилось там. Живость. Гибкость. Легкость. Сексуальность зарождалась не в интимной близости двоих, а по воле случая. Сегодня ты мог прильнуть к женщине, назавтра – к мужчине, и такое положение дел не определяло личность, в противоположность тому, что будет происходить в последующие века[5].

Никогда я так не наслаждался женственностью, как в то время на Лесбосе, среди сильных и решительных женщин, превращавших жизнь в буйный, беспутный и веселый праздник. К тому же на этом острове богиню Геру почитали больше, чем Зевса; ее неизменный атрибут, павлин, украшал здешние сады; она ослепила прорицателя Тиресия за то, что он открыл Зевсу, что женщины при соитии получают в девять раз больше удовольствия, чем мужчины; она, не имея ни любовниц, ни любовников, воплощала могущество и милосердие. Чтили здесь и непоседливую охотницу Артемиду, богиню дикой природы и помощницу в родах, чтили и Гекату, благосклонную богиню плодородия, защищавшую моряков и странников.

Однако через несколько месяцев я начал пресыщаться. Поначалу мне нравилось растворяться в чувственных играх, полных ласки и неожиданности, истомы и сладострастия, но прелесть новизны померкла, и эти восторги пробудили прежнее горькое чувство: Нура из меня веревки вьет. Она решает за двоих. Она использует меня, как ей заблагорассудится. Когда-то она против моей воли заточила меня в пирамиду, теперь же заключила меня в другую тюрьму, изысканную, чудесную, восхитительную и нежную, но то были замкнутые отношения, правила которых устанавливала она сама.

Мое так называемое блаженство пошло трещинами. К такому ли я стремился? Подобное и представить было невозможно. Зачем мне все это? Если бы меня спросили, чего я хочу, я ответил бы, что скучаю по любовным отношениям двоих. Однако… никто меня не спрашивал. Ни Нура, ни Сапфо.

Я не столько отдавался нашему трио, сколько предоставлял себя в общее пользование. Чувственная очевидность поначалу скрывала все прочее. Но теперь я стал вглядываться в свои чувства. Любил ли я Сапфо? Она меня завораживала, пленяла, я ею восхищался, но я подозревал, что, если она пресечет нашу связь, я не разрыдаюсь. Любил ли я по-прежнему Нуру? Да, несомненно, но с примесью ненависти! Я испытывал к ней не меньше злости, чем нежности. Имя Нуры уже не означало главную любовь моей жизни – оно стало символом власти. Она управляла моей жизнью. Хоть я к тому и приспосабливался, она никогда со мной ни о чем не советовалась; прекрасно зная мои достоинства и недостатки, учитывала их и направляла меня, куда хотела. Заботилась ли она о моем счастье или о своем? О нашем, ответила бы, конечно, она, если бы я отважился ее спросить.

На самом деле – как я понимаю свое давнишнее состояние сегодня, когда пишу эти строки, – я испытывал отвращение не к Нуре, а к ее власти надо мной, которую я же ей и вручил. Мне следовало бы ненавидеть себя, свою слабость, зависимость, подчинение; но так уж человек устроен, что он очень быстро освобождается от чувства вины, выворачивая свои недостатки наизнанку и приписывая их другим. Вместо того чтобы винить себя за неспособность возразить Нуре, я винил ее за непреклонность.

– Иногда нужно спасаться бегством от того, что любишь.

Так сказал однажды вечером Харакс, когда мы с ним сидели у причала за бутылочкой вина, и его слова пробудили во мне шквал мыслей. Уезжая под предлогом торговли, брат пресекал отношения с сестрой, которую слишком почитал, которая слишком восхищала его и занимала чересчур большое место в его жизни. Я понял, насколько его странствия были важны для поддержания эмоциональной гигиены: из Египта он возвращался мужественным и победоносным, а живя на Лесбосе и беспрекословно соглашаясь с сестрой, становился рохлей. Харакс был соткан из противоречий и вовсе не был примером успеха, и все же он сумел избежать роли всегда послушной комнатной собачки.

Назавтра его корабли отчалили по сияющим морским водам, а мой внутренний судья постановил: «Когда он вернется, я приму решение».

Но оно уже было принято. Следующие дни лишь помогли мне его укоренить. Я уеду. Я хотел освободиться от всяких влияний, стать самим собой – еще не испытанное мною приключение.

Но как это объявить? Решусь ли? Если Нура и Сапфо возмутятся, станут меня умолять отказаться от моей затеи, я, скорее всего, подчинюсь. Умолкну.

Это твердое тайное решение скрасило мои последние недели в компании двух моих возлюбленных. Я отдавался их прихотям, зная, что скоро положу им предел, я превратился в сексуальную игрушку, и мне открылось, что игрушкой быть куда проще, чем личностью.

И вот Харакс вернулся с Крита и сообщил, что завтра уедет снова.

Я закончил приготовления. Помимо растительных бальзамов и медицинских инструментов, я собрал папирусы: «Илиаду», «Одиссею», книги Гесиода – «Теогонию», «Труды и дни» – и стихи Сапфо. А также свои украшения и одежду.

Нура ничего не заметила. Я написал ей записку:

Нура, невозможно любить тебя так, как люблю тебя я. Но эта любовь не приносит мне счастья. Она меня ранит. С давних пор ты ставишь меня в ситуации по своему единоличному выбору. Я покидаю Лесбос. Я сержусь на тебя так же сильно, как и люблю тебя. Сержусь от всей души. Не пытайся меня отыскать, я исчезну. Живи как хочешь и считай, что я умер.

А для Сапфо я не оставил ни строчки. Я ничего не был ей должен. Мы в гармонии дарили друг другу сиюминутную многоликую радость. Мне было не в чем упрекнуть Сапфо и незачем с ней объясняться. Любовь приходит и уходит. Принимает разные обличья.

Рано утром я тихо выскользнул из постели, где мы спали втроем, забежал в сад за спрятанными там вещами, помахал рукой соловьям и бросился в порт.

Когда я, запыхавшись, прибежал к причалу, где стояло судно Харакса, он очень удивился:

– Как?! Ты уезжаешь? Я думал, что ты со своей женой и моей сестрой, вы…

– Конечно, Харакс. Но всему приходит конец. Я стараюсь быть хозяином своей судьбы.

Харакс не нашелся что ответить. В его черепушке заворочались противоречивые идеи, он разинул рот и вытаращил глаза… ему было непросто совладать с охватившим его душевным смятением и подобрать нужные слова. Наконец он очнулся и, не посвящая меня в ход своих мыслей, заключил:

– Я вижу, что теперь ты знаешь мою сестру.

* * *

Неужели это был я? Бороздя бирюзовые воды Коринфского залива, я бежал от Нуры, от той, которую искал из века в век. Какой странный поворот! Я не решался представить себе ее реакцию, когда она обнаружит мое письмо. «Считай, что я умер». Я сожалел об этой фразе – теперь она казалась мне грубостью. Но раз уж мы разлучаемся, стоит ли застревать на этих тонкостях? Иначе не хватит сил достигнуть цели. Я бежал от колдуньи, от сильной женщины, которая рубила сплеча, которой мало было жить самой – она и мужчину вовлекала в задуманную ею жизнь. Назад мне дороги нет. Я отправлялся на встречу с собой.

Харакс высадил меня с моими пожитками на просторный песчаный пляж:

– Оставайся здесь. Но не вздумай лезть в воду, тут полно акул.

Я кивнул. Он указал ввысь – там, высоко над нашими головами, над оливковыми рощами, сосновыми и дубовыми лесами, скалистую гору разрезал пласт тумана или, наоборот, гора протыкала туман.

– Там, наверху, обитель богов. Лишь Аполлон проводит там несколько месяцев в году. Может, он оставит тебе пещеру. Греки не отваживаются туда подниматься, они останавливаются внизу, в храмах святилища.

– Мужчины? Женщины?

– И мужчины, и женщины.

– От женщин я намерен держаться подальше.

Харакс сочувственно ухмыльнулся, давая понять, как он мне сочувствует. А затем вдруг что-то сунул мне в руку:

– Сначала это доставит тебе страдание. Потом тебе будет приятно.

В моей ладони был букетик сухих цветочков; их лепестки еще не утратили прекрасного фиолетового цвета, сразу напомнившего мне о Сапфо.

– Я ношу при себе такой же, – сказал он, будто оправдываясь.

Он махнул своим морякам, и судно отчалило. Над парусами, играя на ветру большими крыльями, парила таинственная одинокая птица.

Так я очутился в Дельфах[6].

Интермеццо

Ноам положил ручку, отодвинул стул, глубоко вдохнул, раскинул руки и ноги, превратившись в четырехлучевую звезду. Легкое похрустывание суставов, мурашки… и его тело очнулось. Он медленно выдохнул. Когда пишешь, приходит сладостное забвение себя, и пробуждаешься от него с легким недомоганием: выныривая из книги, возвращаешься в свою телесную оболочку, обычную личность и среду так же стремительно, как вернувшийся на землю космонавт вновь обретает вес своего тела.

Он обвел глазами комнату. Бежевые тона. Простая обстановка. Ничего приметного. Стандартный номер среднего отеля XXI века. Его новое жилье? Скорее, убежище. Снова Ноам сбежал; снова Нура зашла слишком далеко; снова ему пришлось от нее отстраниться.

Перед ним лежала раскрытая тетрадь: левая страница была испещрена записями, правая была пуста и ждала продолжения.

Он зашагал по комнате. Спустя две с половиной тысячи лет его взволновало то, что ему сейчас открылось. Его потрясло воссоздание далекой эпохи. Его охватили сожаления, и он уже не знал, оправдывает ли того Ноама, который покинул рай Лесбоса, этой драгоценности, затерявшейся в темно-синем ларце морского простора, заодно отбросив и другую ценность – их любовное трио с Сапфо и Нурой. Безжалостная ностальгия пробудила в нем восхитительные ощущения: бархатистость кожи, изгиб бедра, эта женская плоть, которую он так любит ласкать, лавина перепутанных на ложе волос всех троих, сладкая дремота после любовных восторгов, благоуханный храм их постели, пристанища необузданности и духовной утонченности, где не было места ни мелочным счетам, ни ревности. Ноам злился на себя за то, что считал, будто Сапфо повелевает Нурой, сделала его супругу просто элементом экспериментального любовного уравнения, – а ведь эта женщина была истинным воплощением любви, воплощает ее и теперь благодаря своим спасенным от небытия стихам, которые сокровенно разговаривают с людьми и сегодня. Какой же он болван!

Правда, он знает, что чувство, возрожденное процессом письма, далеко от пережитого в тот давний миг. Но какое истинно? Давнишнее или переосмысленное сквозь толщу времени?

Ноам зашел в ванную; зеленые таблички призывали посетителей беречь планету, экономить воду и полотенца. Прижимистость хозяев нашла экологическое оправдание.

Ноам уставился в зеркало над умывальником, готовый и похвалить себя, и отругать. Ища объяснение ситуации, он нередко обращался к своему отражению. Может, он напрасно во все времена стремился скрыться от непостижимой чаровницы Нуры? Он улыбнулся: именно ее непостижимость его и чарует. Его привязанность объяснялась не только красотой избранницы, не только ее достоинствами и недостатками, но и неодолимой тягой к тайне. С их первой встречи он ищет, убегает и возвращается к этой живой загадке. Среди необъяснимых явлений мироздания есть и Нура; за все протекшие тысячелетия он приблизился к ее разгадке не больше, чем к разгадке тайн небесных светил и Сотворения мира.

Нура живет со Свеном, шведским экологическим активистом, красивым, самоуверенным, который всегда чувствует себя комфортно. Их пятнадцатилетняя дочь, Бритта Торенсен, сделалась мировой иконой борцов за экологию, символом этого движения для всех, особенно для молодежи. Но мало того что Ноаму непостижима привлекательность Свена в глазах Нуры – он еще и сомневается в Нурином материнстве, потому что до сих пор Нуре не удавалось родить ребенка. Встретившись теперь, Ноам и Нура намеренно обходят некоторые темы, считая, что примирение важнее исчерпывающего объяснения.

И все же Нура снова перешла границу. Между ними была договоренность, что она будет избегать Дерека – он всегда преследовал ее и мог руками посредников до нее добраться, – а она появляется на калифорнийском благотворительном банкете перед глазами многотысячных зрителей, торчащих в соцсетях.

Когда Ноам увидел ее на экране, его будто пнули, и он тотчас покинул арендованный им в Лос-Анджелесе лофт. Он мигом снялся с места, даже не пытаясь разузнать больше. Другой на его месте помчался бы на окраину огромного города, в жалкие дешевые пригороды с убогой инфраструктурой; в богатейшем государстве попадаются столь нищие кварталы, каких не встретишь и в бедных странах. Ноам поступил иначе. Во всяком случае, ни Нуре, ни Свену, ни Дереку не пришло бы в голову шнырять в таких местах.

Его телефон зазвонил. Ноам и забыл о его существовании. Он еще не вполне свыкся с этим миром, нашпигованным техникой, он еще не сознавал, в отличие от большинства современников, постоянной связи со своим мобильником, и не всегда помнил, куда его сунул.

Он обернулся. Телефон заряжался на полке над умывальником, на нем высветился Нурин номер.

Значит, волнуется…

Ноам ощутил двойную радость: она беспокоится и он ей не ответит. Из-за Нуриной импульсивности возникает много проблем. Ей хочется действовать, она поступает стихийно и рискованно. Ноам чувствовал, что в этом бурном существе, дрожащем от гнева, рвущемся в бой, заключено слишком много энергии, требовательности и сил, которые конфликтуют с тем, чего хочется в этот момент ему.

Телефон затих, Ноам бросил последний взгляд в зеркало, из которого на него глянула тоскливая физиономия. Он отвернулся.

Если он и не принял первого звонка, перед вторым ему не устоять. И он знал, что его исчезновение ничего не решит. Бегство натягивает и напрягает связи, а не отменяет их.

Он отошел от зеркала, чтобы окунуться в другое свое отражение, прежнее, оживавшее на тетрадных листах.

Надо вернуться к записям. Продолжить историю.

2

Греция была лишь звуком. Всего лишь шепотом.

Приткнувшись на склоне Парнаса, я смутно улавливал ее далекую жизнь, слыша песнопения, доносившиеся от священного пути, которым следовали процессии, и видя по обочинам дорог воздвигнутые по обету памятники.

Я жил в пещере, своды которой сочились ключами; здесь были и влага, и уединение. Одиночество выработало для меня защитный панцирь. После своего добровольного изгнания я больше не имел с людьми никаких дел; боязливая осторожность до такой степени охлаждала мое желание спуститься, завязать отношения, пообщаться с дельфийскими жрецами, с паломниками из разных городов, стекавшимися к святилищу, что я решался ступить на тропинку только рано поутру, когда видеть меня могло одно лишь солнце. Как изувеченный зверь, я зализывал раны в укромном месте. Моя рана звалась Нурой, моя болезнь – недоверием.

Почти все время Парнас оставался безлюдным. Греки полагали его пристанищем Аполлона, а потому считали священным; к тому же то был суровый край, негостеприимный и даже враждебный, ведь всякого путника, что отваживался взойти на эту гору, сбивал с ног ветер и пронизывал холод: деревья – и те едва выживали в этой схватке. Когда на здешние склоны обрушивалась буря, она ломала ветви, размывала почву, обнажала корни, ударом молнии раскалывала стволы и безжалостно выкорчевывала дубы и сосны. Зимой все застывало под снежным покровом. Летом к подножью скал пастухи иногда пригоняли свои стада. Если кто-то из них решался робко ступить на склон, то стоило хрустнуть щебню под ногой или покатиться камешку, смельчак тут же пугался гнева горы и бросался прочь, пока она не рассвирепела всерьез. Ночью пастухи спали прямо на земле, завернувшись в балахоны, днем заботились о козах, отгоняя лис и волков, а под вечер гнали стадо на водопой, и козы, ковыляя по камням, неторопливо утоляли жажду. К вершине никто не поднимал глаз, и я оставался незамеченным.

Ниже моего убежища по склону священной горы там и сям зияли другие пещеры, более доступные; они привлекали почитателей Аполлона, убежденных, что в те пещеры заглядывают музы, нимфы и бог Пан. Возложив дары – свирели, кольца, гадальные кости, бронзовые или терракотовые фигурки, – они вскоре спускались. Даже самые любопытные не решались подняться выше.

Угнездившись над Дельфами, я зачитывался Гомером и Гесиодом, а дела моих современников меня не трогали. Возгласы, песнопения, гимны Аполлону, барабанный бой, посвистывания свирели, протяжные чувственные мелодии авлоса[7] почти не достигали моего слуха – я им не доверял и старался, чтобы шум земной оставался невнятным, далеким и зыбким. Если боги питались дымом, я питал связь с этим миром его отголосками.

Зато я без устали нырял взглядом в долину Плейстоса, втиснутую меж его крутых берегов и сплошь заросшую оливковыми рощами, что тянулись до побережья. С горы Парнас мои глаза окунались в два моря, небеса щедро изливали свет и на серебро листвы, и на пену волн: светло-серое море, изборожденное бесчисленными ветвистыми разводами, и море синее, на горизонте смыкавшееся с лазурью. Вся панорама искрилась, отливала по весне перламутром, а когда солнце палило нещадно, обретала оттенки засохших цветов. Если долго вглядываться, перестаешь видеть, просто впитываешь пейзаж. Не внимая безумному концерту цикад, я наслаждался музыкой света, текучей симфонией, ее гармония рождалась из вибраций, которыми лучи пробуждали округу; мягкие и медлительные на заре, к полудню эти вибрации делались резкими, в сумерках ширились, а под звездным небосводом становились густыми и торжественными.

Я избегал людей. Особенно женщин. Я жил один, всеми забытый невидимка. Стихи Сапфо хранились в котомке, которую я никогда не открывал, но порой я бросал меланхолический взгляд на букетик засохших фиалок в изголовье моей лежанки.

Конечно, иногда мне хотелось смеяться, петь, танцевать, поучаствовать в празднике, примкнуть к ликующему кортежу, прикоснуться к волосам женщины, к ее коже, прижать к себе ее жаркое тело. Тогда я накидывал капюшон и присоединялся к шествию паломников; я слушал их разговоры, покупал хлеб, сыр и ткани – то, чего сам изготовить не мог. Но надолго среди людей не задерживался, храня в памяти клятву оставаться в одиночестве, как бы томительно это ни было. Беречься от любви и ненависти. Просто быть. Как деревья. Как они, я пустил корни; как они, питался воздухом, водой и землей; как они, неторопливо размышлял.

Время текло.

Сменялись поколения.

Никто так и не обнаружил моего жилища. Никто не догадывался, что высоко на вершине Парнаса многие десятилетия, не зная старости, обитает существо. Но такое открытие, возможно, никого и не удивило бы – меня попросту могли отождествить с каким-нибудь богом, может и с самим Аполлоном, который, по представлениям греков, девять месяцев в году обитал в Дельфах, а потом отправлялся на гору Геликон. Должен ли я признаться, что за сотню лет, которую я провел в этих священных пределах, я так ни разу и не встретил Зевесова сына? Да и девяти муз, которым полагалось его сопровождать, я тоже не видел… Я был бы не прочь познакомиться с Каллиопой и наслушаться ее эпопей, Клио могла бы преподать мне уроки истории, Эрато нашептала бы эротических стихов, Терпсихора увлекла бы меня в танец, Эвтерпа убаюкала бы музыкой, а Мельпомена – пением… Талия, разумеется, позабавила бы меня комедиями, Полигимния приобщила бы к искусству красноречия, а Урания открыла бы тайны астрономии. Как часто, поддаваясь наивной вере греков, я страстно мечтал об этих встречах и в подробностях представлял их себе! Но я сознавал, что мои мечты кружат вокруг одного-единственного существа, что я приписываю музам черты Нуры, ее профиль, грацию, улыбку, насмешливый взгляд, дерзкое очарование, локон у щеки, – в общем, мои вымыслы, обузданные навязчивостью, были способны лишь наплодить девять вариаций Нуры.

Какая разница между любовью и навязчивой идеей? Хоть Нуры подле меня и не было, она жила во мне, царила повсюду, особенно в моем воображении, которое так ловко прокручивает воспоминания. Стоило мне рассудить, что я от нее излечился, как простая мысль об этой победе подтверждала мое поражение: настаивая, что я забыл Нуру, я воскрешал память о ней. Верить, что я о ней не думаю, означало по-прежнему думать.

Нура живет в каждом уголке моего сознания. Живет там всегда.

И все же я сопротивлялся. И этим гордился – очевидный знак того, что мое упорство меня удивляло. Мне хотелось бы обосноваться в другой вечности, в которой Нуры нет; но все чаще меня настигали мысли о делах человеческих, а за ними брезжило мое любопытство. Где сейчас Нура? Что поделывает? Осталась ли в Греции? И вообще, что происходит в этом мире? Я все внимательней прислушивался к сплетням и пересудам, к новостям, гулявшим по Фокиде.

К счастью или нет, но я оказался в центре мироздания. Так постановил Зевс, властелин небес и верховный бог; он отметил это место, воздвигнув тут пуп из белого известняка, омфал, и придал ему коническую форму: то был не мужской пупок, жалкий вдавленный шрамик, а пуп женщины на сносях, в последней стадии беременности – прущий наружу, торжествующий символ плодородия. Все дороги начинались в Дельфах. Все дороги сюда возвращались. Пешком или верхом, жители Причерноморья, Греции и Сицилии, Армении и Сирии, невзирая на опасность наткнуться на разбойников, тянулись по крутым тропам к сердцу всегреческой святыни. Храм был пристанищем священного оракула, дававшего предсказания.

Каждый седьмой день месяца паломники при посредничестве пифии обращались к Аполлону. Они осаждали бога самыми разными вопросами, от банального «Кто стащил мой плащ?» и личного «Сколько у меня родится детей?», «Я ли отец моего ребенка?» до «Следует ли мне покинуть родные места?». Не было переселенца, чьи странствия не начались бы отсюда. Не было военачальника, который не выстроил бы план действий после совета пифии. Не было расторжений брака без консультации с Дельфийским оракулом. Трудность состояла не в том, чтобы задать вопрос, а в том, чтобы его истолковать. Предсказания оказывались поэтическими, двусмысленными, туманными. Горе тому, кто поторопится и сразу сочтет ответ понятным! Так, когда царь Лидии Крёз спросил: «Что будет, если я начну войну с Персией?», а оракул предсказал: «Если ты атакуешь Персию, ты уничтожишь великую империю», Крёз заключил, что он может развязать войну. Но он ее проиграл, а послу, отправленному в Дельфы для уличения пифии во лжи, она возразила: «Я говорила о твоей империи, а не о персах». Напротив, когда во время персидского нашествия афиняне, при численном превосходстве противника, спросили, будут ли боги им благоприятствовать, а пифия посоветовала «возвести деревянную стену», стратег Фемистокл прославился тем, что истолковал этот намек как совет усилить флот – стену из деревянных кораблей – в Саламинском проливе напротив кораблей Ксеркса, и в результате триста греческих триер разгромили персидский флот, восемьсот галер.

Поначалу меня привлекали только дикие просторы, прилегавшие к Дельфам: я любовался широкой сияющей долиной, создававшей дивное равновесие между небом и землей, хранимое бирюзовым Коринфским заливом. Необъятность пейзажа сжималась, собиралась в горных объятьях, в голых отвесных скалах, из которых, проворнее угрей, выпрыгивали ручейки, извиваясь меж камней, кустов и олив. То был птичий рай; в вышине кружили хищники, пониже носились пепельно-серые вороны, издавая нестройное карканье, у земли мельтешили тысячи резвых пташек, тут же порхали коричневые бабочки с желтой каймой по крыльям; летучая живность кишела здесь в великом изобилии, и многие утверждали, что именно здесь, наблюдая эти полеты, древние греки открыли искусство гадания.

Увы, абсолютная священность этого места, укорененные в душе верования, согласно которым Дельфы полностью обязаны богам, а вовсе не людям, – эти убеждения постепенно угасали. По склонам карабкались козьи стада, террасы покрывались пшеничными полями, через горные потоки шагнули каменные мосты; но множились и священные постройки, появлялись все новые скульптуры, сокровища состязались в роскоши, тропинки для мулов были уставлены приношениями по обету. Даже стервятники спустились с горы, предпочитая бродить вокруг мяса, дымящегося на жаровнях для богов, или улучить момент и отхватить кусок от останков жертвенных животных, разложенных на паперти храма. Человек повсюду оставлял свой след – человек, лучшее и худшее из творений мироздания.

Издали я наблюдал за мидийскими войнами, вынудившими греческие полисы объединиться против Персидской империи, чтобы отогнать войска Дария и Ксеркса. Издали я отметил, что после победы греков распри возобновились. Я видел, как полисы состязаются в пышности даров святилищу, выстраивая ряды статуй: бык из Коркиры, афинские военачальники из Марафона, бронзовые спартанские солдаты – такое множество приношений говорило не только о благочестии и набожности, но и о хаосе, раздорах, политических конфликтах, когда торжество одного направлено на попрание другого. Победы чередовались с поражениями. Шли годы, и, наблюдая изменения в Дельфах, я улавливал мечту о греческом единстве – единстве, которое неизменно опровергалось, да его на самом деле и не было. Говоря на одном языке и почитая одних богов – с небольшими местными особенностями, – греки представляли собой разнородную общность. Лишь один город страстно желал объединения всех греков, хотя злые языки утверждали, что он действовал в своих интересах: то были Афины.

По слухам, там установился новый и весьма необычный режим. За время своего многовекового опыта я повидал разные режимы: в одних вся власть принадлежала единственному человеку – вождю, деспоту, тирану; в других правила элита – аристократы, жрецы, толстосумы. Концентрация власти была нормой, и мне казалось, что в том и состоит суть правления. Но в Афинах наблюдалось нечто иное: они установили тщательно проработанное разделение власти между тысячами жителей. Они называли их гражданами, а свой режим – демократией[8]. Такой замысел казался мне призрачным и опасным, я не мог вообразить, как может существовать подобная химера. Но она существовала, и Афины процветали. Этот город неудержимо меня манил.

Неужели я нарушу свою клятву?

Однажды утром я отбросил сомнения: совершил омовение, подстриг бороду, облачился в набедренную повязку и девственно-чистую тунику и спустился к культовым местам.

Солнце еще не высушило окрестности, и от моря наползал душный туман.

Подходя к храму Аполлона, я заметил, как туда проскользнула пифия. После очищения в Кастальском источнике она завернулась в шерстяной плащ и тайком прошмыгнула в храм, стараясь остаться незамеченной. Казалось, на треугольном лице этой женщины были одни глаза, огромные, выпуклые, обведенные сиреневыми кругами; несмотря на молодость, она двигалась механически, как деревянная кукла, в ней не ощущалось одушевления. Видно, она была измучена режимом, навязавшим ей эту роль… Избранница жрецов, она проводила многие часы в трансе на потребу паломников или же готовилась к этой миссии, когда храм был закрыт; чтобы войти в гипнотическое состояние и установить связь с богом, ей следовало превратиться в послушное орудие, опустошиться, отстраниться от себя, стать доступной для других, безвольной, подавить в себе все посторонние желания, мысли и чувства, покинуть свое тело и душу, жуя лавровые листья и вдыхая зловонные пары. Она впускала в себя бога, как луна отражает солнечный свет. Прорицание обходилось прорицательницам дорого – это занятие их настолько изнашивало, что жрецы зачастую привлекали по нескольку гадалок одновременно, иногда для замены служительницы культа, если та теряла сознание, а иногда ей в помощь, при чрезмерном притоке паломников. Хоть и говорили, будто пифии непременно девственницы и высокого происхождения, то были пустые слухи; молодая или старая, богатая или бедная, образованная или безграмотная – все это было не важно; от нее требовалось лишь одно: превращаться в медиума, иметь склонность к безоглядному самоотречению, полной отдаче себя в пользование божеству.

Я пришел к храму рано поутру, но тут уже томилось около сотни мужчин и женщин. В измятой одежде, с опухшими, гноящимися глазами, паломники ночевали на голой земле, лишь бы попасть к прорицательнице. Они в лихорадочном возбуждении сворачивали свои попоны, укладывали пожитки в котомку и болтали о чем попало – главным образом о пустяках, чтобы за непроницаемой стеной утаить от попутчиков свои секреты и доверить их лишь оракулу. Меня они встретили с недоверием, как чужака и самозванца, ведь я с ними не ночевал, а заявился бодрячком. Я остановился возле надписей, высеченных на камнях. Первая из тех, что я прочел, «Познай себя», увещевала очертить свои пределы. Вторая, «Воздержись от излишеств», взывала к умеренности. А смысла третьей я не понял, настолько она была двусмысленна: «Если вступишь вглубь, жди беды».

Ремесленник осторожно распаковывал тонко расписанную керамическую вазу, музыкант размахивал золоченой лирой. Каждый нес подарок, желая подчеркнуть свою набожность, заранее выказать признательность. Дары говорили не только о благородстве и набожности, но и о социальном уровне посетителя: многие приносили монеты; бедняки несли хлеб, пироги, орехи, а богачи – украшения, драгоценные камни, золотые диадемы.

Начались испытания. На входе в храм коренастый жрец с пятью помощниками приглашал каждого просителя брызнуть холодной водой на козочку: если та вздрагивала, это означало, что Аполлон одобряет его доступ в святая святых. Но когда пришлец из Фракии не добился козьего отклика, разразился скандал. Желая повторить испытание, фракиец натолкнулся на отказ жреца, стал настаивать, повысил голос, взревел, в склоку ввязались другие соискатели, и фракиец был изгнан. Когда пришла моя очередь, я испугался. Но, мне на счастье, козье руно затрепетало! К ногам служителя, облеченного обязанностью принимать дары, я выложил изукрашенный кинжал и проник внутрь святилища.

Я спустился по ступеням в подземную залу. После многих часов ожидания меня освежил прохладный воздух с примесью необычных испарений. Я сразу заметил двоих жрецов, склоненных в темном углу над письменными принадлежностями, но пифии не увидел. Я знал, что она восседает ниже, на треножнике, лицом к бездне, откуда исходил пар, курилось дыхание земли; присутствие пифии я обнаружил лишь по голосу.

Жрецы обратились ко мне:

– Задай свой вопрос Аполлону.

Я прочистил горло.

– Следует ли мне отправиться в Афины или остаться здесь?

Жрецы повернулись к яме и повторили:

– Должен ли он отправиться в Афины или остаться здесь?

Повисла зловещая тишина. Не иначе, мой вопрос возносится к Аполлону, а это дело небыстрое. Бог изучит его и заглянет в будущее. Шутка ли! И потом ответ свалится вниз? В гуще тьмы слышалась дрожь, чавканье, глотанье, наконец раздался слабый прерывистый голос:

– Афины… умрет… часть… ты.

Случилось то, чего я боялся: я ничего не понял.

Задачей жрецов было превратить отрывочные возгласы пифии в связный ответ. Они посовещались, пришли к согласию и повернулись ко мне. Без тени сомнения они хором огласили вердикт оракула:

– Бог сказал: «В Афинах умрет часть тебя».

Один из них нацарапал приговор на восковой табличке и протянул ее мне; другой указал мне на выход.

Я вышел наружу, под палящее солнце, тотчас оглох от стрекота цикад и задумался о пророчестве: «В Афинах умрет часть тебя».

Как его расшифровать? Устами пифии Аполлон ввел в свое предвестие нечто важное, сообщив, что часть меня, только часть, умрет в Афинах. Но какая? Рука или нога? Тело? Дух? Воспоминания? Желания? От множества возможных ответов у меня голова шла кругом. Что меня там ждет? Счастливое событие или несчастье?

Впрочем, я не получил прямого ответа на свой вопрос: «Следует ли мне отправиться в Афины или остаться здесь?» Оракул утверждал, что мое путешествие осуществится, если его сообщение означало: «Ты придешь в Афины, и там умрет часть тебя»; но его сообщение могло подразумевать и другое: «Если ты придешь в Афины, там умрет часть тебя, так что не ходи туда», – и быть предостережением от этого путешествия.

Обычно люди боятся, что оглашение будущего может сковать их свободу. Но напротив, предсказание лишь придает ей энергию. Оракул взывает к нашему внутреннему судье, открывая ему поле для размышлений, мы мечемся между разными интерпретациями и лишь потом делаем выбор.

Так идти ли мне в Афины?

Раздался крик. Сонное оцепенение раскололось от резкого вопля.

Я вздрогнул. Откуда вырвался этот вой? Я обернулся и увидел кучку любопытных – их взоры были прикованы к храмам внизу. Я бросился туда, скатился по каменистой дороге и увидел лежащую на земле женщину.

– Скорпион!

Она была мертвенно-бледна; опершись на локоть, она вскинула трясущуюся руку:

– Скорпион! Ужалил!

Она стонала, в ее глазах застыл ужас.

– Я не хочу умирать!

Слезы хлынули и заструились по круглым щекам; я опустился на колени и взял ее запястье. На тыльной стороне кисти вокруг отчетливого укуса кожа покраснела.

– Я врач. Успокойся.

Но она меня не слушала. Выгибалась, била ногами, мотала головой, закатывала глаза. Действие яда уже сказывалось, ее охватила паника, начались судороги.

– Пожалуйста, следи за дыханием.

Она была вне себя и даже не пыталась сделать усилие.

– Откуда взялся скорпион?

Ей удалось указать на отдаленный склон, и ее снова затрясло. Вероятно, прислонясь спиной к оливковому пню, она задела горку камешков вокруг него; это, видимо, потревожило скорпиона, и тот бросился на женщину: у ночного животного сработал защитный рефлекс. Я осторожно уложил больную на землю и заглянул под близлежащие камни. Мне хотелось как можно скорее поймать скорпиона – того, что ее укусил, или же другого, не важно!

Под каменной плитой, прикрывавшей яму, я нашел парочку скорпионов с плотным панцирем и развитыми клешнями, внушительный размер которых, в три пальца, был признаком высокой токсичности. Один из них оцепенел от изумления и не успел удрать; я схватил его и раздавил в ладонях, пока тот не пустил в ход ядовитое жало; затем я поспешил вернуться к женщине и наложил это месиво на ее рану.

Она снова вскрикнула, скорчилась, стала отбиваться, но я не ослабил давления и убедился по хрусту панциря и слабому хлюпанью вязкой жидкости, что раздавил животное в кашицу. Еще в Египте я узнал, что, если накрыть мертвым скорпионом рану, нанесенную одним из его сородичей, это окажет целительное воздействие. Затем я вычистил все осколки панциря и прикрыл рану плоским камушком, чтобы успокоить боль.

Через несколько минут я понял, что лечение сработало и заражение удалось остановить.

– Отлично, – прошептал я. – Ты поправишься.

Ее дыхание немного выровнялось. Ее слова вязли в слюне, но она проговорила:

– Ты уверен?

– Не сомневаюсь!

Ресницы вздрогнули, и она потеряла сознание.

Это меня не напугало. Из-за высокой чувствительности и восприимчивости она была подвержена обморокам. Под немолчный стрекот цикад я сходил к ближайшему источнику, омочил свежей водой полу моей короткой туники, вернулся и увлажнил женщине виски. И улыбнулся in petto[9]. Хорошо, что она была без сознания, ведь эти манипуляции вынудили меня обнажить бедра и не только их, и я радовался, что глаза незнакомки все еще закрыты.

Ну а со мной тоже что-то случилось. Может, оттого, что я давно не любовался женщиной, не видел ее так близко? Пока она была в забытьи, я неотрывно ее разглядывал, и меня все больше охватывал трепет, какой порождают лишь настоящие ласки. Меня чаровал безупречный овал ее лица: он напоминал плод оливы, но нежно-розового цвета. Щеки округло подступали к еле заметному подбородку, виски гладко уходили в красивый чистый лоб. Длинные шелковые ресницы, маленький нос и изящные ушки, казалось, были творением кисти искусного художника, а перевитые лентами локоны с медным отливом окружали лицо дивным ореолом, подчеркивая ясность черт. Под льняным платьем угадывались роскошные формы: твердые груди, полные бедра, пышные плечи. Еще больше меня пленили ее щиколотки, нежные, как у младенца, изящные, пухленькие и шелковистые; мне захотелось их поцеловать.

Когда она очнулась, я покраснел, будто попался с поличным. По сверкнувшему в ее глазах огоньку я понял, что она заметила мое смущение, но этот безмолвный обмен взглядами прервался судорогой боли.

– Ай… как голова болит!

Она попыталась встать, и ее лицо исказилось гримасой.

– Не могу.

– Полежи спокойно. Придешь в себя.

Сомневаясь, стоит ли мне доверять, она пристально на меня взглянула:

– Так ты врач? Как тебя зовут?

Я на секунду замер в нерешительности, потом услышал собственный голос:

– Аргус.

Она улыбнулась. Казалось, это имя расположило ее ко мне.

– Аргус, тот, кто ждет…

– Да, – подтвердил я. – В «Одиссее» пес Аргус ждал своего хозяина.

– А ты кого ждешь?

Я нахмурился. Меня осенило, что значит это имя, которое я выпалил не задумываясь, – мне казалось, оно случайное. Какой провал! Я-то мечтал удрать из мира людей, видел себя отважным и спокойным – но оставался все тем же. Как и пес Аргус, я просто ждал. Я ждал Нуру. Или ждал, пока освобожусь от воспоминаний о ней. Мое вековое предприятие по развеиванию Нуриных чар в дельфийском уединении оказалось просто переходным состоянием. Никаких обещаний новой эры, просто пауза. Не свобода, а ожидание в прихожей. Как часто я заблуждался!

Видя, что я погрузился в тяжкие размышления, незнакомка пробормотала:

– Прости мое любопытство. Меня зовут Дафна.

Я встряхнулся. Как ей шло имя нимфы! Она была наделена той же прелестью и изяществом. Чтобы не оставаться в долгу, я рискнул вспомнить мифологическую историю:

– А разве для Дафны не опасно забираться на гору Аполлона?

Согласно дельфийской легенде, убив огромного и ужасного змея Пифона, Аполлон насмеялся над Эротом, которому, с его детским телосложением, трудно натягивать тетиву своего лука. Горя желанием отомстить, Эрот вынул из колчана две стрелы: одна пробуждала любовь, другая – антипатию. В Аполлона он пустил стрелу с золотым наконечником, и Аполлон в тот же миг воспылал любовью к нимфе Дафне. Но нимфу злопамятный Эрот поразил стрелой со свинцовым наконечником, чтобы она осталась равнодушной. Аполлон, чье ясновидение на сей раз подкачало, выследил Дафну и бросился за ней. Она его отвергла. Он изумился. Несмотря на его пылкие заверения, она избегала его ухаживаний. Преследование продолжалось. Когда назойливый поклонник уже готов был ее схватить, бледная от изнеможения Дафна, в ужасе ощутив за спиной дыхание бога, возвела взор к небесам и взмолилась Зевсу, чтобы он ее спас. «Лиши меня красоты, этого рокового дара!» Едва она вымолвила эти слова, ее волосы позеленели, члены одеревенели и покрылись корой, руки вытянулись и обратились в ветви, ноги пустили корни: она превратилась в лавр. Аполлон, хоть и остался ни с чем, сохранил к Дафне глубокую привязанность и прошептал дереву: «Раз ты не хочешь быть моей супругой, будь моим деревом»[10].

Молодая женщина не растерялась:

– Свинцовой стрелой меня поразили при рождении. Теперь я не прочь изведать укол золотой стрелы.

Она явно кокетничала со мной, но ее лицо исказилось новым приступом боли, и Дафна съежилась. Хоть она и пришла в сознание, ее еще мучили последствия укуса; ее не оставляло беспокойство, тело еще не справилось с ядом, на руке пылали красные пятна, сердце то и дело начинало бешено колотиться, по нежной коже струились капли лихорадочного пота.

– Где ты живешь? – спросил я. – Я тебя провожу.

– Нигде. Эту ночь я провела под открытым небом.

– Тогда я провожу тебя на постоялый двор.

Я помог ей встать на ноги. Она уцепилась за мое плечо, но, пройдя несколько шагов, рухнула. Я еле успел поймать ее, чтобы она не ударилась головой о камни.

Что делать с женщиной, потерявшей сознание? На нас смотрели, паломники шептались.

Я с решительным выражением лица, будто ситуации такого рода мне привычны, подхватил ее на руки и зашагал по дороге к лавровой рощице, торопясь укрыться от любопытных глаз. Лучшего места для ее лечения, чем моя прохладная пещера, не придумаешь. И вот, нелюдимо прожив сотню лет, я нес в свое убежище прекрасную незнакомку, благоухавшую мятой и кардамоном. Когда меня мельком встревожили смутные опасения, я сам себе ответил: «Не преувеличивай: она подвергается большей опасности, чем ты». Жажда действия лишила меня осторожности.

* * *

Я нянчился с Дафной до позднего вечера. С каждым часом ей становилось лучше. В сумерках она очнулась, удобно села, прислонясь спиной к набитым травой подушкам, которые я для нее смастерил, и обеспокоенно взглянула на меня:

– Мне неловко, что тебе со мной столько хлопот.

Благовоспитанность и уместность замечания лишь добавили моей пациентке прелести.

– Не беспокойся. Лечить больного для врача не хлопоты.

Она кивнула.

– Откуда ты? – спросил я.

– Из Афин.

Я мгновенно проникся к ней завистью. Она уточнила:

– Я пришла посоветоваться с пифией.

– Стало быть, тебе это не удалось.

– Почему же? Сегодня рано утром я прошла в храм, третьей.

Она задумалась. Конечно, как и другие, она не сразу поняла слова оракула и не успела над ними поразмыслить.

– Ты довольна предсказанием Аполлона?

– Да, очень!

Похоже, ей хотелось что-то добавить, но она удержалась. Она мягко обхватила колени изящными руками и подтянула их к груди.

– Благодаря тебе я вернусь в Афины. Но лишь при условии, что меня будет сопровождать мой муж.

Я от удивления разинул рот:

– А где твой муж?

– Там.

– В Дельфах, среди паломников? Но почему он не пришел к тебе на помощь?

– Что ты об этом знаешь? – воскликнула она.

– Когда я к тебе подбежал, ты была одна! Никто тебе не помог.

Она улыбнулась сама себе, будто это меня не касалось. Я растерялся:

– Зачем ты говоришь, что твой муж был там, ведь его там не было? Хочешь его оправдать? По-моему, ты уж слишком его любишь.

– Возможно.

Она вскинула голову, взглянула мне прямо в глаза:

– Во всяком случае, я его уже люблю.

– Кого?

– Моего мужа.

– Кто он?

– Ты.

Я встал. Она тоже. Я отступил назад. Встав на цыпочки, она решительно приблизила губы к моим; движение было смелым, но ее лицо умоляюще спрашивало: «Ты хочешь?» Меня потряс этот контраст дерзости и робости. Ну как устоять перед такой изысканной красотой? Мои губы раскрылись и нежно приняли ее губы. По телу пробежала дрожь. Чувственные волны толкнули меня перехватить инициативу, мой язык медленно проник ей в рот, очень медленно, не утоляя, а разжигая желание. Ее нежное сопротивление побуждало меня проникнуть глубже, ее нёбо плавилось по мере того, как я продвигался вперед. Мы сладостно вздохнули.

Я прижал ее к себе. Наши тела так гармонично соединились, будто были одно другому предназначены. Закрыв глаза, мы на ощупь изучали друг друга. Мои пальцы касались ее бархатистой спины, гордого изгиба поясницы, округлых бедер, которые от моих прикосновений вздрагивали; ее пальцы долго, будто им это было в новинку, гладили волоски моего торса, потом познакомились с мускулатурой моего поджарого живота, потом спустились ниже. Какие тут могли быть рассуждения? Я возбужденно думал, что она хочет меня, я хочу ее, а значит, как двое взрослых людей, закаленных в сексуальных играх, мы сейчас доставим друг другу удовольствие.

Она тихо вскрикнула, когда мой член вошел в нее, и ее руки крепко меня стиснули. Она долго не выпускала меня, заставляя двигаться по чуть-чуть. Эта бойкая лакомка явно знала, как любовник может привести ее к оргазму. Не позволяя мне оторваться от нее, заставляя меня прицельно работать бедрами, навязывая ритм с прихотливыми ускорениями, она раскраснелась, задышала прерывисто, застонала… мой пассивный напор сделал свое дело; но вот ее настиг мощный оргазм, и она взвыла. Я до последнего себя сдерживал, но тут выпустил свой сок на волю.

Вскоре, после благодарных ласк и поцелуев, я отстранился. И с удивлением увидел, что соломенный тюфяк испачкан кровью: Дафна подарила мне свою девственность! Я был уверен, что имею дело с искушенной любовницей, мастерицей сексуальных игр, с женщиной, которая точно знает, как насладиться мужчиной, но я неверно истолковал ее пыл. То была отвага застенчивости, а не дерзость плутовства. Она покорила меня не профессионализмом в любовной науке, а искренностью и неискушенностью.

– Какой подарок ты мне сделала, Дафна! Неужели я первый?

Вместо ответа она мило фыркнула.

– Но почему я? – не унимался я.

– Потому что это ты.

Мы оба уставились на своды пещеры, рельеф которых смягчало кружево мха.

– Аполлон сказал устами пифии. Бог мне…

Она запнулась. Не в силах сдержать любопытства, я подбодрил ее:

– О чем ты его спросила?

– Моя старшая сестра вышла замуж. Пришла моя очередь. Пять лет назад… Хоть мне уже и минуло двадцать, получается так, что я нахожу сотню отговорок, чтобы отказать женихам.

– Ты ведешь себя как настоящая Дафна…

– Вот именно! – подхватила она. – Но меня беспокоят мои холодность и равнодушие. Вот я и спросила Аполлона, встречу ли наконец человека, который будет мне по сердцу.

– И что он тебе ответил?

– «Тебя уколет стрела, и она приведет тебя к нему». – Она пристально на меня взглянула. – Стрела – это жало скорпиона. Оно привело меня к тебе.

У нее не было и тени сомнения. Она отвергла бы другие толкования.

Дафна нахмурилась, в ее глазах мелькнула тревога.

– А ты? Что тебе предсказал оракул?

Я не мог себе позволить такой же искренности.

На секунду замявшись, я объявил:

– Что я отправлюсь в Афины!

Она так и подскочила от радости:

– Ну вот, все сошлось: мы любовники Аполлона. Он пожелал нашей встречи и нашего союза. Когда отправимся?

– Хоть завтра.

* * *

Когда жизнь круто меняется, удивительна не новизна, а простота, с которой мы ее принимаем. Идти вместе с Дафной к Афинам казалось мне естественным, я шел дорогой своей судьбы.

И физическая сторона наших отношений, и духовная отличались непринужденностью. Мы уступили внезапному наплыву чувства, тотчас переспали, и это освободило нас от долгих подступов к любви. Мы не размышляли, не задавались вопросом, нравимся мы друг другу, займемся ли любовью – ни колебаний, ни заминки в приручении партнера. Все решилось стремительно и с полнейшей ясностью. Эрот, несомненно посетивший этим утром гору Парнас, вынул из колчана две стрелы с золотыми наконечниками и своей целью выбрал нас.

Дафна и Аргус, любовники Аполлона…

Само собой, мы без конца целовались, повторяли слова любви и тут же доказывали ее делом. Все четыре дня пути мы не лишали себя этих восторгов.

Купив осла, я навьючил на него котомку Дафны и свои пожитки – опустошил пещерку, выгреб из нее ценности, но кое-что из них припрятал в укромном месте, тщательно замаскировав: немного денег и букетик фиалок… Ослик был крепконогий и черноглазый, он то и дело прядал своими большими чуткими ушами и оказался славным попутчиком.

– Дафна, надень шляпу. Ее место на голове, а не в руках.

– Я не хочу стать седой![11]

Всю дорогу Дафна весело щебетала, но не на манер воробья, который без умолку чирикает одно и то же, а скорее по-соловьиному, изобретая все новые мелодические узоры. Наделенная живым воображением, она на все смотрела особым взглядом и дарила миру свою непосредственность. На перекрестке дорог, где другой заметил бы старуху, что, уткнувшись носом в шейный платок, косит кривым ножом травы, Дафне привиделась переодетая богиня, оберегавшая нашу любовь. Когда небо затягивалось облаками, она видела в том вмешательство Зевса, желавшего избавить нас от изнурительной жары. Послушать ее, заря нам желала доброго дня, сумерки готовили брачное ложе, ночь нас охраняла. Дафна была поэтична до суеверности: если дорогу нам перебегал горностай, она замирала, пока по этой дороге не пройдет кто-то другой, или кидала перед собой три камешка. Она толковала явления, согласуя их со своими желаниями и чувствами. Все вокруг нее обретало гармонию. Ее пылкая наивность мне не приедалась: рядом с Дафной я ощущал себя если не в центре мироздания, то где-то от него поблизости.

– Какой тиран посмел бы лишить оливу ее морщин? – воскликнула она на второе утро.

Мы остановились в полутени оливковой рощи. Дафна прислонилась к массивному стволу, изрытому ямками и трещинами, гладила шершавую кору, ласкала неровности, напоминавшие заколдованных чудовищ, которые только что высвободились из плена.

– Какой тиран посмел бы лишить оливу ее морщин?

Ее фраза выдавала афинянку, больше ценящую свободу, чем оливу. Под этим сине-зеленым растительным куполом она рассказала мне, как был основан ее город:

– Афина и Посейдон поспорили, кто станет покровителем города, который назывался в то время Кекропией. Чтобы жители сделали между претендентами выбор, те совершили чудеса. Посейдон ударил трезубцем о землю, и из земли забил источник соленой воды, а Афина вонзила в землю посреди Акрополя копье, и тотчас выросло оливковое дерево. Народ выбрал Афину. Дерево с вечнозеленой листвой, с негниющей корой дает пищу, плодородие и богатство. Оно неистребимо и выбрасывает все новые побеги. Оно едино и множественно, оно символизирует нашу политическую систему, демократию: тысяча листьев, объединенных стволом.

Своим городом гордился всякий грек – я в том убедился, подслушивая разговоры в святилище, – но Дафна, как все афиняне, боготворила свой город с гордостью превосходства и не сомневалась, что располагает неопровержимыми доказательствами его первенства. И Афины стали манить меня еще сильнее.

Хоть мы путешествовали налегке, шагая с нашим осликом под солнцем и под звездами, Дафна умудрялась нам устраивать настоящие пиры. Она безошибочно выбирала лучшие сыры и фрукты, а на скудном огне, разложенном на камнях, готовила изысканные кушанья. Особенно меня восхитили жареные завирушки. Она показала мне этих пташек с пестрым оперением и тонким клювиком, которые стайками порхали среди веток и лакомились переспевшими фигами.

– Посмотри на завирушек! Летом они покидают леса, где прячутся во время гнездования, и летят на виноградники и в фиговые рощи. В это время они кормятся уже не насекомыми, а фруктами. Отгонять их в эту пору бесполезно, они тут же вернутся. Гурманы считают, что среди мелких птиц это лучший деликатес. Я куплю их, если нам встретится торговец, наловивший их силком.

Не прошло и часа, как удача нам улыбнулась. Когда я возмутился дороговизной птичек – продавец запросил немалую сумму за четырех крохотных завирушек, – Дафна мне возразила:

– Если бы завирушка была размером с фазана, она стоила бы как арпан земли.

Вечером Дафна их зажарила и протянула мне, завернув в душистый виноградный лист с прожилками. Распробовав угощение, я восхитился. Жирное нежное мясо хранило аромат сочных и душистых фруктов, съеденных птичками.

На пятый день мы подошли к Афинам. Мы их еще не увидели, но появились предвестники большого города. Плантации олив стали гуще и регулярней – они, как вымуштрованные часовые, выстраивались вдоль дороги. Движение стало оживленнее; к пешеходам, все более многочисленным, добавились водоносы и водовозы, торговцы рыбой и овощами, повозки, всадники и солдаты. И уже в гуще толпы мы достигли городских стен. Я испугался, что меня не впустят… Дафна подошла к часовому и проговорила с аристократическим афинским акцентом:

– Мой муж, метек из Дельф.

Метек? Я не знал, что это за титул, но часовой нас пропустил.

Афины не просто поразили меня, но привели в восторг.

Я был ошеломлен. Зрелище оказалось столь неожиданным, будто я высадился на другую планету. В городах, доселе мне знакомых, я не встречал подобных достижений. Родом я был из дикого мира, населенного по большей части кочевыми охотниками и собирателями, я видел возникновение первых деревень, хижины которых опасливо жались к источникам воды. Затем я узнал Месопотамию и Египет с их могущественными городами; города Тигра и Евфрата, окруженные укреплениями и каналами, являли неумеренность правившего ими тирана и свидетельствовали об абсолютной власти; обширные города Нила подчеркивали скорее неумеренность богов и своими пирамидами, рядами гигантских статуй и монументальными святилищами напоминали человеку, что он лишь жалкий червь перед лицом тайны. Здесь излишеств не было: Афины воплощали соразмерность человеку. Здешние улицы, площади и здания встречали горожанина архитектурой, которая не пугала, а дружески обнимала. Даже высившийся в центре холм, белый Акрополь, оживленный разноцветными храмами, не подавлял окружавшие его городские кварталы; он служил для всех ориентиром. Отсюда был изгнан страх, над роскошью возобладала гармония, Афины дышали счастьем.

Статуй было не меньше, чем воробьев. Они запросто возникали повсюду, грелись на солнце или прохлаждались в тени, прислушиваясь к спорам горожан и стрекоту цикад. Эти статуи были совершенно не похожи на те, что встречались мне прежде. Пленительные юноши и женщины стояли в непринужденных позах, изображая верховных богов, обитателей Олимпа: кто – посланника Гермеса, кто – воителя Ареса, кто – хранительницу домашнего очага Геру, кто – обольстительницу Афродиту, кто – охотницу Артемиду. Зевсу и Посейдону полагались зрелые мускулистые тела. А Афина привела меня в замешательство: она задумчиво опиралась на копье, на ней была туника в мелкую складку. Я не мог опомниться: до сих пор мне не встречались статуи ни с копьем, ни задумчивые, ни в легком одеянии – аксессуары не отделялись от основного объема, выражение лица оставалось невнятной маской, одежда плотно прилегала к фигуре, – нет, не доводилось мне прежде любоваться ни телом, столь естественно выступающим из глыбы известняка, ни богиней, погруженной в размышления, ни камнем, превращенным в воздушную ткань.

Какое различие с египетскими колоссами! В Мемфисе и Фивах художники ставили на одну доску камень и идею. Перед монументальным фараоном невозможно было забыть о каменной глыбе, из которой высечена статуя, о ее весе, о ее гранитной плотности. Силуэт был прямым, фронтальным, напряженным, торжественным и монолитным, руки прижаты к торсу, ступни параллельны, разве что иногда левое колено чуть выступало вперед. Материал и замысел соединялись на равных.

Греки не довольствовались созданием простейших объемов, они ушли от жесткости, освободили сюжет от материальной основы, части тела – от цельного блока. Тут вскинулась рука, чтобы ладонь коснулась лба. Там напряглась нога, чтобы другая расслабилась. Немного отставленная нога сообщала движение спине и плечам, делая мраморные фигуры живыми. Их равновесие зависело от пропорций, а не от куска мрамора, доставленного из каменоломен. Эти Аполлоны и Афродиты уже обрели органическую плотность, неподвластную той массе, из которой их высек резец ваятеля.

– Подожди. Я хочу пить.

Дафна примостилась на край скамейки в тени, неподалеку от колодца, откуда женщины с амфорами, ведрами и котелками черпали воду. Тут же стояли ослы, на которых грузили сосуды с водой.

– Тебя интересуют только статуи, – весело упрекнула меня она, – но на всякий случай тебе скажу, что колодцев и источников здесь не меньше.

Она достала флягу, подошла к женщинам, произнесла несколько слов, и они пропустили ее вперед. Когда она вернулась, я удивился:

– Что ты им сказала?

– Ничего.

– Но тебе же не пришлось стоять в очереди!

– Ах, это рабыни.

Ее уверенный тон означал, что вопрос закрыт.

Вокруг нас жужжали осы, но вскоре они поняли, что мы не пьем сладкого нектара, и разочарованно улетели. Искоса следя за ними, на каменных парапетах лежали в полудреме кошки.

Я глотнул воды и снова стал разглядывать статуи; они создавали особую атмосферу. Чувственные и спокойные, они вышли подышать свежим воздухом. На расстоянии они могли показаться маловыразительными, но вблизи обнаруживалось, что они полны эмоций, впрочем сдержанных и ясных; им не были присущи опасные страсти вроде страха, гнева, презрения и ненависти. Если в традиционных рассказах об их приключениях они совершали худшие бесчинства и заслуживали самой суровой критики, то на постаменте они проявляли свою лучшую сторону. Справа от меня над всеми властвовал блюститель порядка и справедливости Зевс, столь непохожий на другого Зевса, обманщика, убийцу, сластолюбца, совратителя и насильника, без долгих раздумий метавшего молнии во все стороны. Стоявшая у кипариса Гера изображала хорошую мать и нежную супругу, и ничего общего с Герой-ревнивицей и злопамятной мстительницей у нее не было. Возвышаясь над фонтаном, Гермес смыл все свои хитрости, проказы и бездумный эгоизм. Черты Афины очистились от надменности, проявлявшейся иногда у этой богини мудрости и ума в отношении тех, кого она считала необразованными и глупыми. Эти портреты говорили о том, чего ожидает город от своих обитателей: сдержанности. Город нес в мир таящуюся в глубине нашего сердца жажду благоразумия. Это здравомыслие, перетекающее от одной статуи к другой, с агоры на другие площади, неизбежно просачивалось и в наши мысли. Из необузданных богов прошлого город изваял лучших богов, способных нас просветить. Тем самым он поощрял рождение нового человека, ответственного, развитого, надежного и мудрого.

– Смотри, а вот и Перикл.

Дафна указала мне на какого-то человека. Даже живя отшельником на Парнасе, я слышал о Перикле: усиление Афин связывали именно с ним. С тех пор как он занялся общественными делами, город стал богатеть, появились прекрасные храмы; особенно хорош был Парфенон, увенчавший Акрополь, – все наперебой хвалили его барельефные фризы.

– Как, он ходит без вооруженной охраны?

Дафну рассмешило мое удивление.

– А зачем? Он гражданин, как и остальные.

– Он властитель.

Дафна пожала плечами:

– Власть он принял из рук граждан. Они ему ее вручили, они могут и отнять. Власть преходяща. Нам противны те, кто за нее цепляется.

– Тогда чем же Перикл так знаменит?

– Он убеждает народное собрание. Он много раз был избран стратегом, а это одна из немногих должностей, определяемых не жребием, а голосованием.

Из ее объяснений я понял немногое, но мне не хотелось, чтобы она это заметила. А она уже переключилась на другое:

– У нас есть неотложная проблема, Аргус.

Всякий раз, когда она произносила это имя, я не сразу вспоминал, что речь идет обо мне.

– Я живу у своей старшей сестры. Она из кусачих.

– То есть?

– У нее нелегкий характер, и после смерти наших родителей она считает себя моей опекуншей. Я не могу делать, что мне хочется. Если я расскажу ей о нашем союзе, заключенном в Дельфах, она может и укусить.

– Укусить?

– После одного укуса я до сих пор не пришла в себя. Ксантиппа способна разозлиться не на шутку, лишить меня свободы, отравить или оклеветать, чтобы ты предстал перед трибуналом. Когда она в ярости, ее воображение не знает удержу. Ее все боятся.

– И зачем ты с ней живешь?

– Но разве у меня есть выбор? Она ведет себя как старшая, желает мне лучшего, а моего мнения не спрашивает. Давай подыщем тебе жилье, ты там поселишься, а я вернусь домой одна. В ближайшие дни подумаем, как ее умаслить.

Я стиснул ее руку:

– Я не хочу с тобой расставаться.

Она порывисто расцеловала меня в обе щеки и шепнула на ухо:

– Я приду к тебе, как только сумею. Ночью наверняка… Ксантиппа спит как чурбан, и разбудить ее может разве что собственный храп.

– А ее муж?

– Ах, он милый, но почти всегда в отлучке. От этого характер сестрицы еще хуже.

– У них есть дети?

– Один мальчик, Лампрокл. Остальные умерли при родах.

– Всего один?

– Я же говорю, муж всегда в отлучке!

Дафна стремительно встала, и мы пошли искать мне жилье.

Оставив позади просторный центр города – храмы, агору, Пникс, театр Диониса, – куда стекались горожане и верующие, ты оказывался в других Афинах, не затронутых градостроительным высокомерием: тут вились в обход холмов кривые улочки, между ними были устроены проходы. Дома шли вразнобой, широкие тут, высокие там, то обветшалые, то новенькие, с иголочки; а то вдруг без видимой причины какие-то постройки выступали из линии домов вперед.

Я любовался сноровкой Дафны: ее молочно-белые ноги в плетеных сандалиях как сошли чистыми с пыльных дорог, так чистыми остались и теперь, когда мы ступили на немощеные улицы. Она неслась летящей походкой, ловко огибала потоки мутной воды, прыгала через лужи, обходила нечистоты. Когда мусорщики-рабы выходили прочистить желоб, она отбегала на другую сторону.

– Лучше исчезнуть до их появления, – пояснила мне она, – потому что, завидев их, жители выплескивают ведра грязной воды прямо им под ноги. Ксантиппа предложила, чтобы чистильщики предупреждали о своем приближении бубенцами или трещотками, но ее и слушать не стали. Вот если бы об этом сказал мужчина! Ну, мы уже близко!

Мы петляли по извилистым улочкам; воздух был напоен ароматами мяса, которое хозяйки жарили на шампурах.

– Иди лучше посередине улицы! – крикнула мне Дафна.

Я ее не послушался. Мне казалось разумнее жаться поближе к стенам, а не скользить по желобу, полному нечистот.

Тут-то меня и стукнуло доской.

Удар был неожиданным, я не понял, что произошло.

Я ошарашенно замер, нос горел, лоб раскалывался от боли; передо мной возникла деревянная перегородка, которой секунду назад не было и в помине. Ослик с бархатными глазами, которого я вел за собой, взревел.

Из-за створки появилась физиономия и укоризненно буркнула:

– Я же постучал!

– Простите?

– Я постучал. Вы что, не слышали?

Незнакомец высокомерно удалился, закрыв за собой створку двери – ибо это была дверь его дома.

Видя мое удивление, Дафна рассмеялась:

– Как думаешь, почему я советовала тебе идти посередине?

– Но…

– Двери распахиваются наружу. Они выходят на улицу! Чтобы предотвратить неприятность, стучат не перед тем, как войти, а перед выходом. – Она поторопила меня, потянув за руку. – Тут всегда можно найти комнату.

Мы шли по улочке с белеными двухэтажными домами. Хозяева занимали нижний этаж, и если семья была небольшая, то верхний сдавали заехавшим в Афины селянам, проезжим торговцам и путникам.

После нескольких попыток, не увенчавшихся успехом, Дафна заметила крепкого детину, который возился на крыше с черепицей.

– Дурис!

– Здравствуй, моя красавица!

– Ты снимаешь черепицу или укладываешь?

– Перекладываю! Этот паршивец с Хиоса наконец-то убрался вон!

Дафна радостно обернулась ко мне:

– Ну вот!

И крикнула хозяину, который выравнивал коралловые глиняные черепки:

– Я привела тебе постояльца! Из Дельф. Он платит вперед.

– На какой срок?

– На месяц.

Здоровяк придирчиво осмотрел меня, отер вспотевший лоб, кивнул черной с проседью бородой и буркнул:

– Пусть живет.

Пока он спускался, Дафна пояснила мне ситуацию:

– Когда собственники сталкиваются с неплательщиком, они с ним не церемонятся. Либо снимают дверь, либо разбирают крышу. Дурису удалось выкурить судовладельца с Хиоса, который несколько месяцев прожил на дармовщинку.

Мы с Дурисом очень скоро сошлись в цене, и я перетащил свои пожитки с ослиной спины в две комнатушки, обитателем которых я стал.

– Привяжи своего осла во дворе у моего брата, – попросил Дурис, махнув рукой в сторону.

Я отошел в сопровождении ослика, и по камням звонко застучали его копыта; Дурис тем временем засыпал Дафну вопросами, пытаясь выяснить, как мы познакомились. Когда я вернулся, Дафна шепнула мне на ухо:

– Я исчезаю, иначе пойдут сплетни и слухи дойдут до Ксантиппы. Я живу в трех улицах отсюда. Ты заметил? Прямо к тебе ведет деревянная приставная лестница. По ней я к тебе и заберусь. До вечера!

Она сделала было пару шагов, но беспокойно обернулась:

– Ты за мной?

– Чтобы посмотреть, где ты живешь.

Она растерянно закусила губу.

– Обещай мне одно: что бы ты ни увидел, ни под каким предлогом не вмешивайся.

– А в чем дело?

– Что бы ни происходило между мной и моей сестрой, это касается только моей сестры и меня. Ты останешься в стороне и ввязываться не будешь. Согласен? Обещаешь?

– Обещаю.

И Дафна пошла. Ее походка изменилась. Она брела нога за ногу, плечи поникли, голова понуро опустилась, взгляд уткнулся в землю, она вмиг утратила свое обаяние и непринужденность: то была боязливая девочка, которая против воли возвращается в отчий дом.

Я крался за ней на расстоянии, чтобы к ее заботам не добавить новых.

Вскоре она остановилась перед более просторным домом, чем его соседи; за пристройками угадывался обширный внутренний двор.

Подметавший двор слуга удивился:

– Дафна!

Я заметил, как она вздрогнула. Слуга радостно повторил:

– Дафна! Дафна вернулась!

Очевидно, эта весть предназначалась обитателям дома. Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге возникла женщина. Дафна торопливо засеменила ей навстречу.

Она не успела ступить на порог, как я услышал звонкую пощечину.

– Идиотка! Я уж решила, что ты умерла!

Дафна, потирая ушибленное место, спросила с наигранным добродушием:

– А если бы умерла, ты все равно меня бы ударила?

Прозвенела вторая пощечина.

– Я сидела как на раскаленных угольях.

– Ну а теперь ты довольна?

Ответом стала третья пощечина.

Дафна поняла, что для самооправдания иронический тон ей придется оставить. Удивленные прохожие останавливались и смотрели на драчунью. Ксантиппу их возмущенные взгляды не смутили.

– Что такое?

Она раздраженно крикнула в их сторону, готовая сцепиться и с ними:

– У меня этого добра полно! Кому хочется попробовать? Нет желающих? А то я запросто!

Зеваки отпрянули, понимая, что еще один любопытный взгляд может дорого им обойтись. Ксантиппа рявкнула:

– Проваливайте, нечего пялиться!

Те мигом разбежались.

Я тайком пристроился за углом сарая и не упустил ничего из этой сцены.

Несмотря на маленький рост, Ксантиппа выглядела внушительно: шишечка на увесистом шаре. Голова в соотношении с телом была смехотворно мала, вроде вишенки, водруженной на тыкву, а коротенькие ручки и ножки казались не конечностями, а бесформенными наростами, приделанными к основной массе.

Но еще больше озадачивало ее лицо. У Ксантиппы не было подбородка; ищи не ищи, его не было вовсе. Вероятно, он провалился в шею, оснащенную объемистым зобом. Зато нос, который обыкновенно упорядочивает черты лица, здесь полностью разрушал порядок и даже заслонял собой все лицо; трудно было определить его форму: орлиный, с горбинкой, курносый, крючковатый или вздернутый? Нет, то был, скорее, нос картошкой, с двумя темными провалами ноздрей. Черные волосы, редкие и жирные, странно соседствовали с вечно насупленными кустистыми бровями, размаха неимоверного. Невнятно очерченный рот был вместилищем мелких, желтоватых, непрочно сидящих зубов. Над губой красовался пучок волос. Бурая с краснотцой кожа дряблых щек была испещрена пятнами, которые были скорее бородавками, чем родинками. А глубоко посаженные глаза еле выглядывали из-под набрякших век. Если бы то был портрет, написанный художником, зритель подумал бы, что мастер взялся за кисть после знатной попойки, решив изобрести новый человеческий тип, разрушив пропорции и смешав основное со второстепенным. Лицо Ксантиппы поражало обилием бесполезных и неприятных черт, выступавших на первый план. В общем, это лицо хотелось назвать ошибкой.

Ксантиппа проревела:

– Где ты была?

– В Дельфах.

– Почему ты меня не предупредила?

– Ты не отпустила бы меня.

Четвертая пощечина была стремительней предыдущих.

– Допустим, – согласилась Ксантиппа, сердито потирая ладонь, будто это Дафна ее ударила. – И зачем ты туда таскалась?

– Я советовалась с Аполлоном.

Ксантиппа возвела глаза к небу:

– Моя бедная девочка… И Аполлон проявил к тебе интерес?

– Он мне ответил! – возразила Дафна.

– Неужели? – хохотнула сестра. – Знать, у Аполлона времени невпроворот! И что же он тебе объявил?

– Что я выйду замуж!

Звякнула пятая пощечина.

– Само собой, выйдешь. Но неужто у него других дел нет, как заниматься тобой?

Одной рукой она почесала голову, другой – живот. Губы заслюнявились, сложились в гримасу.

– А зачем, вообще-то? Мне-то какая польза была от мужа? Один-единственный ребенок и куча хлопот.

– Может, тебе не очень повезло с мужем? – рискнула вставить Дафна.

Новая пощечина тут же заткнула ей рот. Что говорить, беседа с Ксантиппой больше смахивала на тренировку тяжеловеса.

– Дафна, я не желаю тебе той жизни, какая выпала мне. Я вышла за того, кого назначил мне отец, но лучше бы вышла за осла. С чего ты решила, что я уступлю твоим вечным капризам? Нет, я не заставлю тебя выходить за того, кто тебе не подходит. Лучше всю жизнь просидеть старой девой, чем неудачно выйти замуж.

С этими словами она широко раскинула руки, улыбнулась и воскликнула трубным голосом:

– Дорогая, я так за тебя боюсь! Иди же ко мне, уродина!

Я опешил: это страшилище называло красавицу уродиной? Но Дафна при этих словах бросилась сестре на грудь. Ксантиппа умиротворенно поцеловала волосы младшей сестрички и потрепала ее по щекам, которые только что отхлестала.

Дафна украдкой кинула взгляд в мою сторону, давая мне понять не только что ей известно, где я прячусь, но и что я могу смело возвращаться восвояси. Сестры вошли в дом, и я покинул свое убежище.

* * *

Первые недели в Афинах меня переполнили. И тело мое, и сердце, и мозг горели огнем.

Дафна приходила ко мне каждую ночь. Она пробиралась по темным улочкам, не пользуясь ни светильником, ни помощью раба, несущего факел, карабкалась по лесенке и скреблась в мою дверь. Наши тайные встречи были бурными: мне не могли наскучить ни наши ласки, ни болтовня, и стоило Дафне шагнуть в мое жилище, как в нем воцарялась радость.

Как-то вечером мы отдыхали на моей постели и потягивали вино, закусывая его сушеными фигами и подсоленными семенами люпина; Дафна описывала мне сложный характер Ксантиппы, которая за неимением красоты вооружилась крутым нравом.

– Это гордость! Раз уж ее внешность отталкивает людей, сестра решила намеренно их терроризировать. Так она добивается признания.

– А как выглядит ее муж? Такой же урод?

– Вот уж два сапога пара.

– Какая удача, что их потомство оказалось скудным!

– Ах, бедная сестрица… Знаешь, она бранится как извозчик, ведет себя по-скотски, зато я могу не сомневаться, что она оттолкнет всех докучливых женихов. Она прекрасно понимает, что делает. В глубине души она меня уважает и всеми силами защищает мою свободу. Никто не любит меня так, как она.

– Я! – Как прилежный ученик, я мгновенно поднял руку.

Моя возлюбленная растаяла от удовольствия и возразила:

– А долго ли ты будешь меня любить?

– Пока тебе не надоест.

Если кому-то померещится в моих словах легкомыслие неразумного влюбленного, готового на все, что угодно, лишь бы нравиться, замечу, что в силу своего бессмертия я искренне намеревался оставаться спутником Дафны, пока она мною не пресытится.

Днями напролет я исследовал Афины. Меня завораживал пышный расцвет этого города-космополита, обилие торговцев, ремесленников, мореходов, художников и правоведов – выходцев из разных краев. Благодаря военному и торговому флоту Афины уверенно господствовали над многими землями. В ходе мидийских войн, прошумевших несколько десятилетий назад, все греческие полисы объединились против персидских завоевателей. После победы установилось своего рода разделение между двумя главными городами-соперниками, Спартой и Афинами. У каждого из них были свои союзники, и они условились сохранять это равновесие. Однако Афины превратили своих союзников в вассалов, дружественные земли – в колонии и стали получать от них немалый доход, не брезгуя угрозами и наказаниями в случае отказа раскошелиться. И если в городе правила демократия, то за городскими стенами Афины вели захватническую политику. Спарта протестовала, и между двумя городами разгорелась война. Через пятнадцать лет наступило затишье, что-то вроде замороженного конфликта, но недавно боевые действия возобновились.

Перикл и воплощал это правление: в пределах городских стен – приверженность к свободе, а во внешнем мире – силовые методы. Я нередко слонялся по агоре, стараясь уловить суть здешней политической системы, но статус чужестранца, легко узнаваемый по моему акценту, делал афинян недоверчивыми, и мне приходилось довольствоваться обрывками подслушанных бесед.

Как-то утром хозяин моего жилья поджидал меня внизу, возле приставной лестницы. Дурис был встревожен: отдувался, хмурился, нервно потирал руки, по его массивной шее струился пот.

– Это верно, что ты врачеватель? Дафна, помнится, говорила. Мой брат слег, больше не встает.

Он проводил меня к Калабису, разбогатевшему на выращивании олив; тот жил в просторном доме по соседству, в стойле которого нашел приют мой осел. Мы прошли через анфиладу комнат, одолели несколько ступеней и очутились в затененной спальне, устланной дорогими коврами и уставленной серебряными изделиями; слышался аромат ладана.

– Я привел тебе еще одного, – сообщил Дурис.

У изголовья больного стояли трое, облаченные в многослойные одеяния из крашеного льна; простертый на ложе мертвенно-бледный Калабис стонал и причитал.

– А человек с Коса? – проговорил бедняга, гримасничая от боли.

– Твои рабы носятся по всему городу. Вроде бы он еще не уплыл на свой остров.

Трое пожали плечами. Видимо, способности уроженца Коса они ценили невысоко. Когда Дурис вышел, они взглянули на меня с неприязнью:

– Как твое имя?

– Аргус.

– Откуда ты?

– Из Дельф.

Мой ответ произвел впечатление. Тут я понял, что эти врачеватели готовы проникнуться ко мне доверием, поскольку Дельфы пользовались репутацией всегреческого святилища и места чудесных исцелений.

– Из какой семьи?

Я вспомнил, что в Греции медицинская практика подразумевает принадлежность к династии: искусство врачевания переходило от отца к сыну. Здесь не было ни школ, ни официального обучения медицине, и врачебный опыт передавался в недрах семьи.

– Мой предок Подалирий был сыном Асклепия.

С ума сойти! Я бессовестно блефовал, возводя свое происхождение к богу медицины, описанному Гомером. Они, конечно, рассмеются и изобличат мое самозванство. Однако они восторженно улыбнулись:

– Приветствуем тебя, братишка! А мы, все трое, ведем свой род от Махаона, другого сына Асклепия.

Неужели они мне поверили? А может, тоже соврали? Легковерные они или циники? Так или иначе, они не внушали мне доверия. На них красовались разноцветные хитоны с бахромой, надетые один поверх другого и скрепленные искусно отделанными фибулами. Это выглядело настолько крикливо, что я не усомнился в чванстве этих целителей и даже заподозрил их в мошенничестве.

Калабис, остававшийся в стороне от нашей светской болтовни, напомнил о себе жалобным всхлипом.

– Приступим! – объявил старший из троих, непрестанно жевавший листья лавра.

Он склонился к Калабису:

– Сегодня утром ты не смог встать на ноги. Оскорбил ли ты вчера кого-то из богов?

– Нет.

– Подумай, вспомни. Может, ты плюнул на землю у входа в храм? Или попрал ногой священные дары? Споткнулся о приношения богу?

– Нет.

– Вспоминай не только о своих поступках, но и о произнесенных тобою словах. Может, о ком-то из богов ты высказался непочтительно?

– Нет.

– Ты очень разочаровываешь меня, Калабис. Ты размышляешь о моих вопросах недостаточно усердно.

И скорее обиженно, чем разочарованно, он передал слово своему краснолицему коллеге. Тот опустился на колени перед прикованным к постели страдальцем:

– Воевал ли ты?

– Да.

– Был ли ты ранен?

– Да.

– Куда?

Калабис с трудом пошевелился и указал на спину возле поясницы. Врач, еле сдерживая ликование, повернул пациента на бок и ткнул в спину:

– Тут?

Калабис взвыл, а краснолицый поднялся на ноги.

– Несомненно, в теле застряло острие копья. В моей практике подобных случаев было преизрядно. Итак, ты вознесешь молитвы Афине и Аресу, богам войны. Я снабжу тебя превосходными заклинаниями, очень действенными.

Но третий врач помешал собрату отпраздновать победу:

– Скажи, Калабис, а когда ты воевал?

– Двадцать лет тому назад.

– И прежде ты ни разу не чувствовал этой боли?

– Ни разу.

– Странно, что ты все это время таскаешь в себе кусок железа… А каким оружием ты был ранен?

– В меня метнули камень из пращи.

Врач победоносно прочистил горло, ликуя, что опроверг своего коллегу, оправил складки гиматия и вынес вердикт:

– Его следует отнести в храм Асклепия для совершения ритуала инкубации. Пусть проведет там ночь, увидит священный сон. Коль скоро болезнь имеет божественное происхождение, в его сон придут боги, они либо принесут исцеление, либо укажут лечение. Таким сном обретают путь к исцелению.

Калабис стал было возражать, что из-за страшных мучений перенести его решительно невозможно. Но врач прервал его:

– Тогда пусть твой брат вместо тебя отправится в храм и проведет там ночь! Инкубация близкого человека посредством замещения работает очень хорошо. Важно, чтобы люди были кровными родственниками, тогда заместитель получит божественную консультацию. Не далее как в прошлую луну мы стали свидетелями подобного исцеления. Мать пришла вместо своей тучной дочери, страдавшей водянкой. Мать подверглась инкубации. Она пересказала мне свой сон: бог отрезал голову дочери и подвесил тело за ноги, шеей вниз; из шеи истекали потоки сальной жидкости, затем бог приладил голову на место. Когда мать вернулась к дочери, та уже исцелилась. Благодаря матери, присутствие которой в храме послужило связующим звеном, дочь, не покидая своей постели, тоже увидела священный сон. Бог ее исцелил.

Трое врачевателей возвели глаза к небу. В этот миг вошел человек в длинном плаще небеленого полотна, видимо уроженец Коса. Трое презрительно покосились на него и взглядом пригласили меня тоже установить диагноз.

Я присел, ощупал больного, обнаружил мышечное напряжение в разных частях его тела, осторожно поманипулировал его конечностями и предложил проделать несколько движений: поднять ногу, согнуть-разогнуть колени. И заключил:

– Калабис страдает ишиасом, воспалением седалищного нерва. Боль терзает его от поясницы до щиколотки. Укутаем его, а я назначу ему две мази. Одна успокоит боль, другая ускорит восстановление.

Трое врачей взглянули на меня с возмущением:

– Как?! Ни молитв, ни заклинаний? Ни воззваний к Аполлону или к змею Пифону? И это говоришь ты, воспитанник Дельф?

Я был учеником Тибора во времена анимизма, набрался кое-каких знаний от врачевателей Египта и в итоге выработал подход, исключавший магию и заклинания. Трое врачей в ужасе поплевали в складки своих хитонов, дабы заклясть опасность, которую сулило им присутствие нечестивца в моем лице. Старший мигом лишил меня выказанного прежде уважения и прошипел:

– Смехотворно!

Он повернулся к Калабису и решительно отрезал:

– Что ж, выбирай.

У нас за спиной раздался голос:

– Позвольте, господа?

Человек с острова Кос шагнул к больному. Трое отпрянули, будто от него воняло.

– Простите, что я вмешиваюсь, пока вы еще не бросили гадальные кости и не занялись наблюдением за полетом птиц. При этом я мирюсь с подобными практиками, не утомляющими больного. Они безвредны, хоть и абсолютно бесполезны.

Трое злобно затараторили. Пока они кудахтали, уроженец Коса подошел к изголовью Калабиса. Он сразу ему заметил, что в спальне не хватает сосуда с водой, что помещение с глухими стенами плохо проветрено, что жилище хоть и восхитительно, однако содержит разные уровни, и проход по нему затруднен многими ступенями. Затем он побеседовал с больным, спросив, что тот ест и что пьет, как двигается, посещает ли гимнасий для занятий атлетикой и борьбой. Расспросил его о работе, о финансах, о коммерческих хлопотах, после чего заключил:

– Врач должен сказать, что было, признать то, что есть, и объявить, что будет. В твоем случае я вижу совокупность причин: ты слишком много работаешь, недостаточно утоляешь жажду, мало двигаешься, а вчера глупейшим образом под палящим солнцем ввязался в драку. Слишком много иссушающего, недостаточно влажного. Из четырех составляющих нас стихий ты избрал землю и огонь, пренебрег воздухом и водой. Твой организм производит избыток желчи. Мой дельфийский собрат сказал верные слова: к постели тебя приковал ишиас.

– Что мне делать? – всхлипнул Калабис.

– Природа – лучший лекарь. Отдыхай, твои боли утихнут, гибкость членов вернется. А чтобы продолжить лечение, измени привычки: больше пей, больше двигайся, займись легким спортом. Лучше предупредить болезнь, чем ее лечить.

Он выпрямился и подошел к остальным.

– А теперь решай! – воскликнул старший из троицы, старик с пергаментной кожей.

Меня позабавило, что пациенту предлагалось выбрать не только целителя, но и болезнь. Очевидно, процедура выбора была в здешнем врачебном ремесле общепринята: едва Калабис выбрал лекаря с острова Кос, трое других попрощались, не выказывая разочарования, и удалились. Я направился было за ними вслед, но был удержан.

– Пожалуйста, – шепнул уроженец Коса, – твой диагноз оказался точным, но ты упомянул незнакомые мне снадобья. Поделись со мной знанием.

Я согласно кивнул. Мы занялись Калабисом и, лишь убедившись, что он хорошо устроен, покинули дом.

По лицу целителя трудно было определить его возраст, столь чистым и открытым оно было, столь правильны были его черты; оно говорило больше о душевных свойствах – искренности, строгости и честности. Он был лыс, с небольшой бородкой, гибок, сухопар, жилист; обут в холщовые туфли на джутовой подошве, одет просто. Если бы вы видели, как он движется, бесшумно плывет упругой поступью по улице, огибая прохожих, волнообразно качнув спиной, чтобы нырнуть под ручку тележки, вы бы почувствовали в нем большую сбалансированную силу.

Мы беседовали целый день. Человек с Коса – острова, принадлежавшего Афинскому морскому союзу, – меня удивил. Он занимал весьма своеобразную позицию: не прибегал к богам для объяснения болезни, даже в случае меланхолии и эпилепсии, этого недуга, называемого священным; он утверждал, что болезнь имеет не одну причину, но множество и коренятся они как в теле человека, так и в его привычках, условиях жизни, окружающей среде. Для своего времени он был необычным явлением – он отказывался опираться на божественное и духовное начала, на верования и суеверия. В практике он придерживался порядка и требований, которые позднее были названы рационализмом.

К вечеру мы уже были товарищами, объединенными общей страстью. Мы условились встречаться ежедневно и делиться знаниями. Он сообщил мне свой адрес, я дал ему свой, а когда пришло время прощаться, мы поняли, что до сих пор друг другу не представились.

– Меня зовут Аргус.

– Меня зовут Гиппократ.

– До завтра, Гиппократ?

– Завтра увидимся.

* * *

Я не сразу осознал, насколько встреча с Гиппократом изменит мою жизнь, – я понял это неделю спустя.

Если Дафна направляла мое постижение духа афинян, то Гиппократ открывал мне тайны терапии, а братья Дурис и Калабис помогали мне лучше проникнуть в странное устройство жизни Афин.

Поскольку я способствовал исцелению Калабиса, он нередко приглашал меня в полдень отведать рыбного рагу в компании Дуриса. Он старался излечиться как можно быстрее, поскольку, помимо своих коммерческих дел, отправлял должность метронома, то есть был одним из магистратов, обязанных следить за применением торговцами законных мер и весов. Хоть эта обязанность возлагалась на десять членов коллегии, он не желал терять времени, поскольку от его активности зависела экономическая успешность Афин. Впрочем, он признавал, что эта обязанность доставляла ему меньше хлопот, чем прежняя магистратура, когда он был в должности астинома и следил за порядком на улицах.

– Как ты приобрел эти навыки?

– Нет у меня никаких навыков. Ни в борьбе с преступностью. Ни по части мер и весов. Всякий раз мне выпадал жребий.

Большинство из семи сотен магистратов, представителей народа, получали сроком на год малую толику власти. Все граждане, здоровые телом и духом, деятельные и добропорядочные, имели доступ к власти независимо от достатка. Из этого гражданского равенства в Афинах выводилось и равенство полномочий. Жеребьевка и была проявлением такой уравниловки. Сделавшись гражданином, человек мог тотчас приступить к управлению городом.

Немногими исключениями, предусмотренными законом, были некоторые финансовые, военные и религиозные должности, а также те, что требуют особых технических знаний: управление работой порта и водоснабжение. В этих случаях магистраты не определялись жребием, а избирались. Пост стратега представлялся важнейшим во времена, отмеченные нескончаемыми разногласиями и конфликтами, когда каждый город Греции был самостоятельной единицей. Помимо военного искусства, стратег должен был обладать двумя качествами: богатством и красноречием. Состоятельным ему полагалось быть, чтобы он не строил свое богатство, используя служебное положение, а владеть ораторским искусством ему следовало, дабы убеждать собрание голосовать за него, а армию – идти за ним в бой.

– Как жаль, что ты не можешь услышать речь Перикла, – вздохнул Дурис. – Он завораживает своим бархатным голосом, но его доводы увесисты, как слитки бронзы. Никто не может с ним сравниться. Вот почему его год за годом переизбирают стратегом.

– Надеюсь когда-нибудь его послушать.

– Не так-то это просто: ведь ты метек.

Мало-помалу я стал понимать смысл словечка Дафны, которым она меня представила – «метек из Дельф». В нем не было ничего уничижительного, оно всего лишь означало свободного человека, не уроженца Афин и не выходца из афинской семьи. В городе было немало метеков, и состоятельных, и бедняков, и все они соперничали в коммерции или в искусствах. Они не могли занимать здесь должности, но могли жить, не имея афинского гражданства.

Тем же вечером я спросил у Дафны:

– Тебя не беспокоит, что я метек?

Она задумалась на миг и ответила:

– Тебя не беспокоит, что я женщина?

Я расхохотался:

– Но какая тут связь, Дафна?

– И женщины, и метеки не имеют гражданства[12]. Ксантиппа все время твердит мне об этом. Она подстрекает афинских женщин восстать, чтобы заставить мужчин поделиться с ними властью. – Дафна лукаво улыбнулась. – Я предложила ей способ этого добиться.

– Какой же?

– Сексуальное воздержание. Пусть все женщины откажутся спать со своими мужьями, пока те не согласятся дать нам гражданство[13].

Я прыснул со смеху:

– Не так уж глупо! Это должно сработать!

– Я так не думаю. Взять два случая, Ксантиппу и меня. Если Ксантиппа откажется от своего мужа, тот и не заметит. Ну а я отказаться от тебя просто не смогу.

Не удержавшись, я поцеловал эти глаза, в которых лучилось озорство, эти губы, будто нарочно созданные для самых изысканных наслаждений.

– Когда ты представишь меня Ксантиппе?

Дафна под моими пальцами затрепетала и высвободилась из объятий.

– Я ищу такую возможность… Ксантиппа смотрит на меня с подозрением. Мне хочется излить ей душу, но под ее взором я чувствую себя виноватой.

– В чем виноватой?

– Оступившейся! Достойной порицания! Преступницей! Кто ни окажется с ней лицом к лицу, со всеми творится то же самое. Мерещится, будто она видит тебя насквозь и угадывает самые порочные мысли.

Так моя жизнь и текла: по ночам с Дафной, днем с Гиппократом, за завтраком с Дурисом и Калабисом.

Замечание моей афинянки насчет низкого статуса женщин повергло меня в задумчивость. Я пришел из прошлых миров, где женщины значили больше, а их место не ограничивалось очагом. В Месопотамии и Египте они порой управляли важными делами. Здесь одна лишь мысль об этом была смешна.

Дурис и Калабис хлопнули себя по ляжкам и рассмеялись:

– Женщины во власти? Немыслимо, даже у дикарей!

– Аргус, ты что, забыл, как выглядят женщины? Их тело не создано для войны.

– Однако, – возразил я, – меня уверяли, что в Спарте женские войска проявили себя грозной силой.

Они поморщились, как бывало обычно при упоминании Спарты. После тяжелого молчания Дурис буркнул:

– Спарта – это Спарта.

Его брат кивнул. Они замолчали, давая понять, что либо пора сменить тему, либо разговор окончен.

– Иногда женщины дают дельный совет, – заговорил я.

– Да, чтобы тебя разорить!

– Дурис! Ты не хочешь делиться с ними властью, это я еще понимаю! Но как можно отрицать их ум? Например, Афина…

– То богиня, дочка Зевса! – проворчал Дурис.

– Аргус прав, – вмешался Калабис. – Женщина может дать отличный совет. Скажем, Аспасия.

– Аспасия? – удивился я.

– Спутница Перикла.

– Да, его шлюха! – поправил Дурис.

Братья забыли обо мне и стали препираться.

– Его спутница, – нравоучительно повторил Калабис. – Аспасия не имеет права быть его женой, раз она пришлая.

– Вот именно, чужая, как и все метеки.

– Не забывай, что рядом с нами Аргус и он тоже метек.

Дурис глянул на меня, пожал плечами и фыркнул:

– Из Милета она, нечестивица…

Калабис обернулся ко мне:

– Аспасия красивая, образованная, умная и очень толковая в политических делах. Когда Перикл ее встретил, у него были жена и двое сыновей. Он расстался с супругой и так обожает Аспасию, что приходит обнять ее по нескольку раз в день. Она устраивает изысканные пиры, на которых блистательная беседа будоражит умы. Она очень много дает Периклу.

– Скажешь тоже! – рявкнул Дурис. – Она его околдовала и пользуется своей властью над ним. Он развязал войну с самосцами, чтобы ей угодить, ведь она милетянка, а у Самоса с Милетом были распри. Что Аспасия, что Елена, разницы никакой! Все войны начинаются из-за женщин. Вот и Троянская тоже!

– Мой бедный Дурис, ты так боготворишь Перикла, что все его промахи приписываешь Аспасии.

– Вот именно: если б не она, он бы никогда не ошибался.

– Прекрасно ошибался бы и без нее.

– Гетера, девка, шлюха…

– Забери свои слова обратно!

– Всем известно, что она была проституткой.

– Нет, это сплетни, а толком ничего о ней не известно.

– Скоро она предстанет перед судом за сводничество.

– Если тебе хочется ее оскорбить, дождись, когда она его проиграет!

– Что ты ее так защищаешь? Или ты из ее бывших клиентов?

– Кретин! Она живет жизнью Перикла.

– Спит с ним!

– Живет!

– Вот доказательство ее пагубности: из-за нее мы с тобой собачимся. А главное достоинство женщин состоит в том, что о них не говорят совсем.

– В их числе и жена Перикла, человека, о котором говорят больше всего?

Не пытаясь их примирить, я вышел и отправился на поиски Гиппократа, с которым собирался провести дневные часы. Мы нередко вместе посещали больных, где неизменно встречали загадочных целителей и шарлатанов, но с радостью отмечали, что пациенты все больше доверяют методу Гиппократа.

Гиппократ засветло собирал во дворе своей таверны нескольких юношей, которые хотели заняться врачеванием. В Греции никакое образование, диплом или школа для врачебной практики не требовались, медиком мог стать кто угодно: достаточно было намалевать деревянную вывеску и приколотить ее над дверью – и жилище тотчас превращалось в кабинет, служивший заодно и аптекарской лабораторией. Я этому удивлялся, вспоминая положение дел в Египте, где в случае неудачи на врача налагались санкции вплоть до смертной казни. Здесь же врач мог потерять репутацию и клиентуру, не более того.

Гиппократ великодушно делился своими знаниями; но однажды во время небольшого перерыва он поведал мне свои сомнения:

– Никто из этой публики не принадлежит к асклепиадам, семьям потомственных врачей, как ты и я.

– Ты полагаешь, что способность к врачеванию передается естественным путем, подобно цвету глаз?

– Нет. Это уменье передается от отца к сыну путем постепенного усвоения.

– То есть этому учатся?

– Именно так.

– Тогда зачем отвергать тех, кто хочет научиться?

– Ты прав, Аргус. Мне следует на своем острове основать школу, открытую школу для тех, кого влечет к врачеванию. Я обучал бы их искусству диагностики и фармакопеи.

Вечером я увиделся с Дафной, она принесла чудесные пирожки с медом, которые сама же испекла днем. Лакомясь пирожками, я спросил:

– Что ты думаешь про Аспасию?

– Я восхищаюсь ею. Она одна во всем городе не подчиняется правилу, которому следуют все женщины: быть незаметными и молчать. – И добавила, хмыкнув: – Конечно, моя сестрица тоже исключение.

– Кое-кому Аспасия не нравится.

– Потому что Перикл ее обожает. Он оставил супругу, афинскую аристократку своего круга и рода, ради чужестранки, уроженки Малой Азии! Это раздражает людей с традиционными взглядами. Но их злит еще больше, что он любит одну женщину, единственную. Из-за этого его считают женоподобным.

– А меня ты считаешь женоподобным?

– Неимоверно!

Этот обмен репликами вызвал страстные объятья, которые то и дело вспыхивали ночью и возобновились утром. Ублажая друг друга, мы не раз достигли пика наслаждения.

Мы проголодались, и наши ласки иссякли. Дафна распахнула дверь; совсем рассвело, люди в округе сновали туда-сюда по делам, а мы и не заметили, как наступило утро. Она рассмеялась и тут же побледнела:

– Ах, Аргус, я больше не могу выносить наши разлуки! Мне нужно поговорить с Ксантиппой. Но что сказать ей? И как?

Она спросила вслух, но не меня, а себя. Она выждала, когда улица опустеет, прислушалась, быстро сбежала по лестнице и скрылась. Дафна становилась на себя непохожей, когда сдерживала свои порывы и душила в себе радость. Беспокойство подрывало ее силы, взгляд тускнел, она сутулилась. Я взволнованно следил за ее исчезающей фигуркой, и меня охватывало смешанное чувство жалости и гордости – жалости из-за ее тревог, гордости оттого, что я так много для нее значу.

Встречи с Гиппократом в тот день не случилось: рано поутру он отправился в Пирей лечить раненых моряков и солдат. Ну и ладно! Я лениво раскинулся на постели, так ярко вспоминая всем телом прошедшую ночь, что другие занятия были бы мне в тягость; ноздри еще слышали аромат моей возлюбленной, эти травяные и древесные, пряные запахи с чуть сладковатым привкусом майорана; и даже рукам, когда они скользили по простыне, мерещилось прикосновение к Дафне.

После полудня я бродил по Афинам. В первую же встречу с городом я отметил два его свойства, которые признаю за ним и две с половиной тысячи лет спустя: он изобретал современность и делал остальной мир варварским.

Афины изобретали современность, потому что, в отличие от Месопотамии и Египта, они не опирались на прошлое. В глазах месопотамских деспотов или фараонов властям надлежало возвращаться к истокам, восходить к началу богов. Следовало воспроизводить прошлое, воссоздавать его, а уходить от него было опасно. Народы шли вперед, оборачиваясь. Ностальгия по истокам придавала настоящему времени оттенки полинявшего прошлого. Греки же думали, что вначале бушевал хаос, беспорядки и войны; Крон, сын первого бога Урана, серпом оскопил своего отца; впоследствии он проглотил всех своих детей, кроме Зевса, который затем заставил его изрыгнуть проглоченных братьев и сестер, захватил верховную власть, и вначале этот Зевс тоже предавался гнусным бесчинствам, но мало-помалу остепенился. Ведь боги обтесывались, делались просвещенней и наконец стали полноценными богами. Порядок устанавливался, не опережая событий. Сегодняшний день ценился больше вчерашнего, потому что он устранял вчерашние неувязки. Настоящее одерживало верх над прошлым. Кто бы раньше такое помыслил! Для людей прошлого история была медленным спуском, упадком; для эллинов история совершала прогресс.

Да, Афины делали остальной мир варварским. Чувство меры бросало обвинение всякому излишеству. Афины ценили славу и щедрость, но не путали их с напыщенностью и кичливостью. Бродя по Афинам, я услаждал свой взор и a posteriori[14] постигал животную грубость Месопотамии, безмерную претенциозность Египта, агрессивные излишества Персии. Точная мера – вот меткое оружие, которым Афины поражали остальной мир: они навсегда разоблачили излишества, развенчали напыщенность, высмеяли манию величия, осудили показную роскошь, выставили в глупом виде нескромное хвастовство. Если и были другие цивилизации, то поистине цивилизованная среди них была лишь одна – Афины.

Сегодня я разгуливал по Афинам с совсем иным настроением, чем в прошлые недели. Любопытство сменилось эйфорией. Я уже не рыскал с желанием наблюдать и отмечать, я вальяжно и пресыщенно бродил с полузакрытыми глазами, утолив сенсорный голод; мне хотелось снова увидеть такое-то место, снова пройти мимо такого-то храма, несказанно радуясь узнаванию лавочек, фонтанов, раскидистых деревьев и статуй. Я постепенно понял, что́ во мне изменилось: у меня появились привычки и ориентиры, и Афины сделались для меня знакомым городом; из заезжего гостя я превратился в местного жителя; Афины стали моим городом.

Это открытие меня поразило. Мне, многовековому скитальцу по цивилизациям, обреченному никогда не увидеть родной деревни, ощущение принадлежности было почти незнакомо. Такая перемена рисовала возможное будущее: я проведу счастливые дни с Дафной, займусь врачебной практикой – и, может, избавлюсь от акцента.

Желая отпраздновать это решение, я обшарил торговые ряды и подыскал коралловые бусы, которые подчеркнули бы тонкую белую кожу Дафны.

Когда я вернулся домой, меня поджидал юный красавец Крантор, которого я видел у Гиппократа.

– Я искал тебя повсюду, Аргус. Люди Аспасии требуют Гиппократа. Он до сих пор не вернулся из Пирея, вот я и предложил, что ты его заменишь. Что-то стряслось с кормилицей Аспасии, которая нянчила ее в детстве. Она упала и потеряла сознание. Ее никак не разбудить. Не откажи, пойдем со мной к Периклу.

Любопытный поворот! Я поднялся к себе собрать котомку – в отличие от греческих врачей и даже от Гиппократа, я никогда не шел консультировать без кое-каких снадобий и инструментов, например скальпелей, прижигателей, пинцетов, а также перевязочных материалов, столь необходимых в моем искусстве, – и пошел вслед за Крантором.

Перед роскошной виллой Перикла нас уже поджидали слуги. Возможно, они приняли меня за Гиппократа, поскольку тотчас без единого слова распахнули тяжелую, обитую медью дверь, и я оказался в мраморном зале. Уже другие слуги провели нас по коридорам до комнаты, выходившей во внутренний сад, усаженный пышными кустами.

Я приблизился к костистой женщине лет пятидесяти; ее фиолетовые веки были закрыты. Я склонился над ней; несмотря на мертвенную бледность, дыхание жизни не покинуло больную, ее ноздри втягивали воздух. Я заподозрил сотрясение мозга, когда избыток внутричерепной жидкости может привести к параличу.

– Аспасия занята беседой в саду, она сейчас придет! – сообщила мне дородная служанка.

Вдалеке я заметил женщину – та разговаривала с тремя врачевателями, которых я видел у постели больного Калабиса. Голосов я не слышал, но беседа казалась оживленной. Аспасия запальчиво им возражала, видимо желая их осадить. Я все еще различал немногое, лишь грациозный силуэт, переливчатое цветное платье с безупречными свободными складками, тонкие запястья в кольце золотых браслетов. Она резко отвернулась от лекарей и направилась к нам.

Я едва устоял на ногах: Нура!

Ко мне стремительно шла не сожительница Перикла Аспасия – то была Нура.

На секунду я замер. Она приближалась. Я безотчетно развернулся, схватил котомку и кинулся к выходу. Слуги закричали, умоляя меня остановиться, Крантор бросился за мной вдогонку. Ужас придал мне прыти.

Выскочив на улицу, я не сбавлял темпа, пока вилла Перикла не осталась далеко позади.

Крантор, обливаясь потом, догнал меня.

– Что с тобой? – задыхаясь, воскликнул он.

– Я не умею лечить эту болезнь, – пробормотал я. – Лучше спросить Гиппократа.

– Гиппократ еще не вернулся из Пирея!

Я снова пустился бежать, крикнув на повороте:

– Он скоро вернется!

Промахнув второй квартал, я остановился немного отдышаться и успокоиться.

Нура здесь! Та, кого называли Аспасией, была Нурой. Та, которую боготворил Перикл, была Нурой. Теперь я понял, почему личность Аспасии вызывала столь сильные и противоречивые реакции! Нура всегда возбуждала немалые страсти, будь то восторг или ненависть.

«Остаться? Об этом нет и речи, – думал я. – Нура, именуемая Аспасией, никогда не узнает, кто скрывается под личиной этого чокнутого дельфийского целителя, удравшего так резво, будто его ужалил слепень. Во всяком случае, ее больше волнует будущее больной кормилицы. Однако неплохая затея с этой кормилицей! Нура наняла и подкупила жительницу Милета, чтобы подтвердить свое рождение в этом городе. Может, ей даже будет на руку, если ее сообщница умрет и не сможет раскрыть мошенничество?»

Уже вечерело, и я быстро направился к дому. Нужно было действовать быстро. Собрать вещи и исчезнуть, пока не пришла Дафна. «Что сказать ей? Сказать нечего, ведь я убегу, но я ей напишу… Что? Посмотрим. А сейчас нужно убраться подальше от Нуры, а значит, и из Афин. Нура не должна знать обо мне ничего».

В сумерках я взобрался по лесенке с трухлявыми перекладинами и вошел в свою комнату. Собирая одежду и обувь, я задумался, куда деть купленные для Дафны бусы. Оставить их тут? Отправить их ей, сопроводив письмом? Встретимся ли мы? Собираюсь ли я, прощаясь с Афинами, распрощаться и с Дафной?

Эту головоломку я оставлю на завтра. Время не терпит.

Квартал утонул в непроглядной тьме. С наступлением вечера запахло пеплом и жареным мясом. Мне не хотелось столкнуться с Дурисом, еще меньше хотелось с ним объясняться, и я спустился с лестницы как можно тише, по-воровски.

– Вот он! – раздался голос.

Я обернулся. Проход внезапно осветился факелами, их держали восемь человек. Они меня окружили.

– Ты Аргус?

Вопрос показался мне смешным. Вернее, смешным показалось на него отвечать. Я промолчал.

– Если молчит, значит так и есть! – отрезал голос.

Из тени вышла массивная фигура и встала между двумя факелами.

– Взять его и связать!

Я метнулся вбок, понадеявшись на свое проворство и эффект внезапности. Увы, за восьмеркой факелоносцев скрывалась цепь людей, вооруженных кинжалами, хлыстами и сетями.

Мне удалось оттолкнуть четверых, но остальные кинулись на меня, и я тщетно вопил и отбивался. Меня связали по рукам и ногам.

Факельщики подошли и приблизили пламя к моему лицу. Я сокрушенно опустил голову, понимая, что пропал, раз не сумел вовремя покинуть Афины.

– Посмотрим, – произнес голос.

Мощный силуэт вразвалку доковылял до центра освещенной факелами зоны, и до меня донесся запах шалфея. На меня пялилась Ксантиппа, и она была ужасней той, что засела в моей памяти.

– Так это ты изнасиловал мою сестру?

Я хотел было возмутиться, но она проревела:

– Заткните ему рот и заприте его!

Интермеццо

Как изменилось его одиночество!

В своем по-монашески строгом номере отеля Ноам общался лишь с горничной и доставщиком пиццы; но у него было и другое окно в мир: не это, пыльное, над парковкой, запруженной старыми «понтиаками», видавшими виды «шевроле», потрепанными «фордами-мустангами» и другими машинами, некогда блистательными и мускулистыми, – нет, у него был подвешенный на стене телевизор.

Стоило его включить, и с экрана лилась лавина образов, звуков, споров, полемик, обвинений, комментариев, и Ноам тотчас оказывался в их плену. Новости летели отовсюду, в считаные минуты он становился свидетелем засухи, повлекшей лесные пожары, и катастрофического наводнения, циклона и антициклона, войны, разгоревшейся за восемь тысяч километров отсюда, и соседских ссор, которые приняли дурной оборот; он был поражен размахом землетрясения, видом недавно найденной мумии и присланной зондом космической фотографии. Никогда прежде мир не присутствовал в жизни человека так явно, как сегодня. Но парадоксальным образом информационный поток лишь усугублял одиночество. Мозгу Ноама было не под силу переварить этот шквал новостей. Слишком многочисленные и разнообразные, они увлекали его на несколько минут, затем утомляли, отупляли и под конец усыпляли. Ему не удавалось сосуществовать с нескончаемой пестрой хроникой этой вселенной – отснятой, смонтированной и озвученной. Либо мир картинок и звуков есть единственная реальность, и тогда Ноам в ней – пустое место; либо это лишь технические и идеологические выкрутасы, и тогда Ноам отменит их и снова станет хозяином своей жизни. Эти две столь разные данности – цифра и живая плоть – были несовместимы.

Ноам чередовал новостные оргии с минутами тишины, когда он ложился на спину и смотрел в потолок или же включал вентилятор, который, казалось, вот-вот взлетит в воздух. На улице стояла жуткая духота. Ступить босой ногой на раскаленный тротуар было невозможно, разве что для счастливых обладателей (какие в этом квартале встречались) желтой ороговелости, потолще копыта, на подошвах.

Описывая свой приход в Афины и вспоминая, как он был озадачен странным политическим режимом, Ноам понимал масштаб пройденного пути. Если верить телевизору, демократия сейчас очень востребована. Она, конечно, сильно изменилась: охватывает большие слои населения, скажем женщин, хотя метеков еще исключает, во всяком случае некоторое время; наконец, демократия считается скорее правом, чем преимуществом. Она теперь преуспела настолько, что служит прикрытием для авторитарных режимов, которые организуют голосование – или его имитацию, – затем подтасовывают результат и называют деспотов избранниками. То есть тоталитарные системы рядятся теперь в демократические одежды.

В дверь постучали. Хозяин отеля спросил, как долго Ноам рассчитывает здесь оставаться, и потребовал заплатить вперед. Ноам пообещал.

Опять хлопоты. У него не было ни гроша. Конечно, он предусмотрительно закопал в прошлые века там и сям кое-какой запас золота и драгоценных камней и мог после очередного возрождения при случае пользоваться им во время путешествий, но он никогда не прятал ценностей в Калифорнии, потому что и не жил здесь прежде, ведь до недавних пор эти края населяли только американские индейцы. Когда он стремительно покинул лофт, увидев, что Нура опять якшается с Дереком, то успел захватить только одежду. Да и что ему было брать с собой? До сих пор он кое-что зарабатывал, мастеря египетские древности. Но теперь?

Надо бы заняться этим снова. Но гранит недешев, к тому же у него нет инструмента, а от работы молотком и зубилом шуму не оберешься. Ему остается простейший метод изготовления фальшивок: делать глиняные таблички с шумерскими текстами. Это не затратно, только глины добыть. Долгие века знание языка Месопотамии было бесполезным, но после 1950-х годов археологи кинулись копать, эксгумировать тела и расшифровывать артефакты этой древней цивилизации, и теперь таблички, испещренные клинописью, будут нарасхват.

Зазвонил телефон.

Нура.

Ноам взял себя в руки. Затаив дыхание, он пристально смотрел на мобильник, превозмогая Нурино вторжение. Что она хочет ему сообщить? Как оправдает свое сближение с Дереком? Конечно, Дерек, обосновавшись в Силиконовой долине, финансирует многие высокотехнологические компании, которые поддерживают трансгуманистские проекты, но Нура в нем уже не нуждается. После атаки террористов ее дочь Бритту, рожденную от Свена Торенсена, отлично восстановили в экспериментальной клинике «Этернити Лабс». Зачем Нура опять связалась с Дереком?

Устав трезвонить и вибрировать, телефон затих.

Однако на сей раз Ноаму стало досадно, что он не отозвался. Если он не представлял, что́ Нура могла бы ему сказать, это не означало, что сказать ей нечего. Нет, он все время впадал с ней в крайности! То был слишком открыт, то слишком замыкался. С ней он утрачивал чувство меры.

Он вышел. Надо было найти способ раздобыть глины. Потом он нанесет на таблички гравировку, обожжет их в пиццерии, подмазав хозяйского сынка, дважды в день доставлявшего ему пиццу, а затем использует официальные каналы или теневые возможности Всемирной паутины, чтобы сбыть свои подделки.

Ноам шел не один час, чтобы оказаться за пределами городской застройки. Бродил по лесу и в зарослях кустарника в поисках речек, зная, что их ложе нередко выстлано глиной. Увы, глина этих мест оказалась негодной, неудобной для работы. Зато он нашел тростник и смастерил палочки для письма. Вернувшись в свой квартал, он убедился, что здесь ни в одном магазинчике не купить материалов для работы скульптора, – таких лавочек было полно в артистическом квартале Силвер-Лейк, отсюда далеко. Что делать? У него совсем не осталось денег.

Шагая мимо складских ангаров, он заметил сквозь приоткрытый дверной проем мастерскую, где занимались живописью, литьем, ваянием, граффити и трафаретной печатью. На верстаках лежали блоки глины, предназначенные для учеников-скульпторов. Как выяснилось, здание принадлежит ассоциации, которая помогает здешней молодежи из неблагополучных семей, ограждая ее от преступной среды. Программу спонсируют меценаты.

Двери захлопнулись. Разбежались последние подростки, и преподаватели заперли вход. Приняв равнодушный и рассеянный вид, Ноам слонялся поблизости и изучал, как можно сюда проникнуть с наступлением ночи.

В полночь он вернулся к ангару. Недолго думая, вскарабкался по задней стенке до небольшого люка наверху, который показался ему приоткрытым, вероятно для вентиляции. И правда, люк удалось распахнуть, Ноам проскользнул в его узкое отверстие – и очутился в крошечной туалетной комнатке. Операция прошла успешно! Ноам радостно толкнул дверь и выскочил на лестницу.

Когда он добежал до вестибюля, взвыли сирены. Система сигнализации вопила оглушительно. Ноам заметался. Попытаться улизнуть через нижний этаж в надежде найти лазейку и быстро оказаться снаружи? Или вернуться в туалет наверху и снова заняться акробатикой? Завывания сирен были невыносимы.

Сквозь матовое стекло он увидел в конце улицы мигалки. Полиция уже близко. Не теряя больше ни секунды, он взбежал по лестнице в туалет, вскарабкался на поперечную балку.

Никого. Патруль суетился у входа. Путь свободен.

Он стал спускаться по задней стене, погруженной в темноту, нащупывая точки опоры. Едва он коснулся земли, чья-то рука прижала его голову к холодному бетону ангара, звякнули наручники.

– Я взял его! – крикнул полицейский. – На месте застукал!

Часть вторая. Солнце Олимпии

1

Чурбан.

Меня бросили, как чурбан, вглубь темного подвала. Веревки мешали двинуться, затолканная в рот тряпка не давала позвать на помощь. Шею и бока сдавило, я еле дышал – так сильно приспешники Ксантиппы стянули путы и забили в рот кляп. Но я был не так угнетен, как разозлен. Может, мне следовало сдаться без сопротивления? Нападавших было так много, что я никак не смог бы от них вырваться. Но они устроили засаду и застигли меня врасплох, я отчаянно отбивался, и сила натяжения веревок, вонзавшихся мне в тело, была прямым следствием моего бешеного сопротивления. Неужели я так ничему и не научился, прожив столько веков?

Валяться связанным в кромешной тьме оказалось пыткой. Конечно, моя мучительница Ксантиппа рано или поздно объявится, она уж и так довольно меня истерзала, но ожидание казалось вечностью, мерзкой и унизительной, и оно добавляло к физическим страданиям еще и моральную пытку.

То и дело мне слышались звуки, легкий топоток, тонкое посвистывание. Понадеявшись было на появление людей, я обнаружил, что это крысы: шустрые глянцевитые зверьки вылезали из всех щелей и семенили вдоль стен. «Кажется, эта свора обжор считает меня незваным гостем, а вовсе не угощением», – подумал я, сообразив, что обилие выброшенных на улицу объедков избавит меня от атаки грызунов; тем более что крысы обожают глаза, этот жирный и сочный деликатес, лакомство, которое они выедают у трупов в первую очередь, как и вороны. Но когда один из их банды пощекотал усами мою щиколотку, а потом попробовал ее на зуб, меня передернуло, и мне удалось исторгнуть довольно звучное жужжание; крыса отпрянула, отказалась от своих намерений и побежала оповестить собратьев; те продолжили свою возню, но больше меня не беспокоили.

Знала ли Дафна о моей участи? Подозревала ли, что ее ноги ступают по полу, под которым меня заточили? Мною руководили две цели: убежать от Нуры и защитить Дафну; первая задача исключала вторую. Но в моем сознании выстроилась новая иерархия приоритетов, вытеснив вчерашнюю, когда на меня накатил страх. Теперь Нура отошла на второй план: во-первых, она меня не заметила, а во-вторых, в личине Аспасии она должна прекрасно выходить из любых положений.

По моему плечу скользнул бледный луч; подвал слабо осветился.

Топоча по ступеням, с факелом в руке спускалась Ксантиппа; крысы бросились наутек, и я был бы не прочь последовать их примеру.

Сойдя вниз, она подошла ко мне, наклонив голову: низкий потолок вынуждал ее пригнуться. Я снова удивился, насколько крошечная головка не соответствует массивному телу. Но тотчас же забыл об этой диспропорции, едва Ксантиппа наклонилась ко мне, – так ошеломляло уродство ее лица. В ее обличье не было и намека на правильность, симметрию и гармонию; когда она ко мне обратилась, ее рот задвигался, на спросив разрешения ни у носа, ни у глаз; зрачки пылали гневом, ноздри дрожали, а лоб оставался невозмутимым.

– Нам надо поговорить.

Она зашла мне за спину и развязала узел, удерживавший кляп, попутно выдрав клок моих волос.

– Кричи, никто не услышит. Но советую не орать.

Я отплевался и вдохнул полной грудью.

– Дай воды, пожалуйста.

Она метнула свирепый взгляд, означавший, что я капризничаю, но мою просьбу исполнила. Схватила припрятанный под лестницей кувшин и плеснула мне в рот какого-то пойла.

– Ну что? Господин соблаговолит со мной побеседовать?

Я кивнул.

– Итак, ты изнасиловал мою сестру.

– Нет, Дафна такое сказать не могла.

Она хрюкнула.

– Во всяком случае, я повторяю это на каждом углу.

– Но зачем?

Она пронзила меня удивленным взглядом, не ожидав, что я так легко разгадаю ее жестокие фокусы, которые, впрочем, скоро завели бы ее в тупик. Почувствовав свое преимущество, я осмелел:

– Раз ты любишь Дафну, значит ты желаешь ей счастья. Так знай, что я тоже желаю ей добра.

Моя искренность сбила ее с толку.

– Я люблю Дафну, – продолжил я наступление, – а Дафна любит меня.

– Какое самомнение!

Играя в открытую, я торопил события.

– Ишь какой скорый… Итак, ты говоришь, что Дафна в тебя влюблена? Ей так кажется. Эффект первого раза.

– Может, последнего?

Быстрота моих метких ответов ее раздражала. Когда ее ворчанье утихло, я вставил:

– Ты с любовью блюдешь интересы Дафны и ограждаешь ее от женихов, которые ей неприятны. Притом она надеется выйти наконец за любимого мужчину. Или я ошибаюсь, Ксантиппа?

Ксантиппа заметила деревянный ящик, толкнула его ногой в мою сторону и уселась на него. Меня настиг ее сладковатый запах с привкусом камфоры. Сидя напротив меня, она не показалась мне ниже ростом – так коротки были ее ножки; чтобы податься вперед, она не наклонилась, чему помешало бы ее огромное брюхо, а как будто подкатилась еще ближе. Ее серые зрачки недоверчиво изучали меня, а жестко прочерченные кустистые сдвинутые брови усиливали огонь праведного гнева.

– Кто ты такой?

– Аргус из Дельф.

– Твои родители?

Я мигом отрапортовал:

– Демандрос и Деянира. Они умерли.

И, руководствуясь принципом, что большие пустоты может заполнить только большая ложь, я решился запустить грандиозную фальшивку, которая однажды уже сработала:

– Демандрос, мой отец, потомок Подалирия, сына Асклепия.

– Ну да. А я – внучка Афродиты.

Осечка! Сварливая женщина оказалась не так наивна, как ее сограждане-врачеватели.

– Да какая разница, ты настоящий грек! – рассудила она. – Чтобы так лихо врать, нужно быть соотечественником Одиссея.

В общем, моя хитрость отчасти сработала. Помучив меня в свое удовольствие, Ксантиппа обратилась к рассудительности. Она задумчиво встала, пнула ящик обратно в угол и вернулась ко мне.

– Твой союз с Дафной немыслим: метек из Дельф и женщина из Афин! От тебя у нее родятся мальчики, которые не смогут стать гражданами. Для афинского гражданства необходимо, чтобы афинским гражданином был отец. Это прописано в законодательстве Перикла.

– Но…

– Невозможно! Я не потерплю в семье таких ублюдков.

В этот миг входное отверстие сверху приоткрылось и девчоночий голос пролепетал:

– Хозяйка, твой муж вернулся.

Ксантиппу передернуло. Видимо, эта неожиданность рушила ее планы. Она метнулась к выходу, ступени заскрипели, потом тяжко простонали под ее весом половицы над моей головой. Крышка захлопнулась, и до меня донеслись отголоски спора Ксантиппы с мужем.

– Что ты сделала, Ксантиппа? – прохрипел мужской голос.

– Так-то ты меня приветствуешь!

– Дафна плачет у себя в комнате. Я знаю, что́ ты вытворяла вчера вечером.

– Ну давай поговорим про вчерашний вечер: а ты где болтался? Если б я знала, связала бы по рукам и ногам не его, а тебя.

– Отойди и дай мне на него взглянуть.

– Зачем тебе?

– Дай мне посмотреть! Женщина, я у себя дома или нет?

– У себя, у себя, дорогуша! Хоть и не возьму в толк, как ты сподобился об этом вспомнить, ведь домой-то тебя не дождешься! Ты кончишь бездомным бродягой!

– Ну-ну, не преувеличивай!

– Я и не преувеличиваю.

– Ксантиппа!

– Руки прочь! Нежностями меня не проймешь.

– Ксантиппа!

– Я сказала: руки прочь, пьяница! Прибереги свои ухватки для ослов и ослиц.

– Не очень-то ты любезна, Ксантиппа.

– Чему ж тут удивляться!

Крышка откинулась. Мужчина обшарил погреб взглядом и решил спуститься.

Ксантиппа, грузно переминавшаяся за его спиной, ухитрилась его опередить. Она возникла передо мной и, тыча в мужа пальцем, проговорила:

– Познакомься с моим супругом, Сократом. Наконец-то муженек пожаловал!

* * *

По распоряжению Сократа меня развязали и освободили. Мы прошли в гостиную и устроились на удобных ложах. При взгляде на яркие фрески с изображением виноградников, кипарисов и птиц казалось, что мы находимся на лоне природы; эта иллюзия подкреплялась и приятным ароматом, в котором слышались нотки лаванды, кедра и лимона.

– Взвешивай свои слова, Аргус, – предупредил меня Сократ хрипловатым голосом. – Ксантиппа может нас подслушать за этой дверью, а Дафна – за той.

Ворчанье подтвердило нам, что Ксантиппа, не удосуживаясь скрываться, шпионила за перегородкой.

– Прошу тебя простить дурные привычки моей супруги. Ее горячая кровь и бешеный темперамент усугубляют ситуацию, когда она хочет ее разрешить.

Ворчанье за дверью усилилось, в нем слышалось неодобрение.

– Она женщина отважная и добродетельная. Но она напрасно пытается скрыть свои качества, особенно от меня, ее мужа, я-то уж ее знаю. Я ее уважаю и люблю.

Тишина за дверью означала, что Ксантиппа чуть приструнила свой гнев или даже позволила себе короткий миг благодушия. Сократ предложил мне выпить. Хотя для возлияний было еще рановато, я почувствовал, что зарождавшееся между нами дружеское расположение требовало принять чашу этого нектара, и я согласился.

Когда я прислушивался к разговорам на агоре, до меня, разумеется, долетало и упоминание имени Сократа, одного из афинских софистов, учителей, способных выстроить речь, снабдить ее аргументами, всколыхнуть слушателей и увлечь их за собой. Здесь, в Афинах, влияние почти целиком зависело от владения словом. Если человек принадлежал к высшему классу, обладающему избирательным цензом, ему следовало владеть ораторским искусством; этого требовали как судебные процессы, так и политика – без виртуозного владения словом нельзя было ни обвинить, ни оправдать. Ладно выстроенные фразы не просто меняли течение жизни – они творили действительность: войну и мир, горе и радость. Ничто не ценилось так высоко, как красноречие. Незнание риторики, этой методики убеждения, серьезно подтачивало положение афинянина, ведь речь была из числа важнейших инструментов власти. А потому уроки Протагора, Эватла, Продика и Сократа, этих профессионалов, торговавших своим мастерством, были весьма востребованы[15].

Сократ, человек с необыкновенной репутацией, показался мне очень обыкновенным.

Это был коренастый мужчина невысокого роста, быстрый в движениях. Его полные огня глаза никогда не оставались в покое, они бегали вправо, вверх, вниз, влево, будто их будоражила некая стихия, и было не понять, движутся ли они в рассеянности или взывают к слушателям. Зато его губы оставались под строгим контролем. Хотел ли Сократ говорить? Прежде чем открыть рот, он упорядочивал мысли, и лишь когда его лицо становилось сосредоточенным и серьезным, это означало, что сейчас он заговорит.

Что-то в его внешности хромало. Сидел он или шел, он непрестанно поправлял свой короткий плащ из грубой ткани, одергивая его то на плече, то на брюхе, перетягивая то на спину, то на пах; сначала мне подумалось, что плащ плохо скроен, но потом я понял, что плохо выстроено само тело, кривоногое, мощное и неуклюжее. Каждая деталь в отдельности была сработана вполне сносно, однако все вместе приводило в замешательство. Крепкие икры сравнялись в обхвате с тощими бедрами; фигура была бы солидной, но ниже брюха сходила на нет; нервные и крепкие предплечья примыкали к хлипким плечам с повисшими дряблыми бицепсами, цветом бледнее капустной кочерыжки. В Сократе соседствовали зрелость и старость: по груди разбегалась черная гладкая короткая шерсть, которая никак не вязалась ни с окладистой седой бородой, ни с обширной глянцевой залысиной. Мужское и женское начала были уравновешены: суровый обветренный лоб, изборожденный глубокими морщинами, высился над мягкими пухлыми губами, похотливыми и влажными, которые нежились среди пучков никогда не остригаемой растительности. Нос Сократа, как и его супруги Ксантиппы, придавал лицу сходство со звериной мордой; что-то звериное добавляли и волосатые плечи – нет-нет да и проскальзывало в его облике животное начало. Я ощущал с ним неловкость, не понимал, нравится он мне или нет, и никогда не знал, к кому я обращаюсь.

– Почему ты не пришел к нам спросить разрешения жениться на Дафне?

– Я об этом думал, но она мне не позволила. Она боялась.

Возмущенный топот за дверью напомнил нам, насколько Дафна была дальновидна.

– Растолкуй мне, Аргус, почему я должен тебе доверять.

– Я люблю Дафну.

– Ты заблуждаешься. С кем я имею дело? Кто твои родители?

– Будь у меня лучшие или худшие родители на свете, разве это что-то меняет? Никто не повторяет форму, из которой выходит. Вот ты, Сократ, – разве ты определяешь себя свойствами своих родителей?

Сократ помолчал: он больше привык задавать вопросы, чем на них отвечать.

– Да, – задумчиво ответил он. – Моя мать была повитухой, и мое занятие с ее ремеслом схоже: я помогаю умам разродиться их мыслями.

– А твой отец?

– Он тесал камень. Вот и я, будучи педагогом, обтесываю проницательность юношей, оформляю их мышление, помогаю им стать собой. Мои родители обрабатывали материю, я же обрабатываю дух. Но не забывай, Аргус, ты переворачиваешь ситуацию с ног на голову, ведь оправдаться-то нужно не мне. Ты, однако, ловкач… Дафна расхваливала твое врачебное искусство. Кто воспитал тебя? Кто обучил?

И опять мне не оставалось ничего другого, как солгать, во всяком случае отчасти:

– Имя моего учителя Тибор, он целитель из Фракии. Он уже покинул этот мир. Его кончина так меня опечалила, что я уединился в парнасской пещере. Близ святилища я встретил Дафну; ее ужалил скорпион. Я вылечил ее, проводил до Афин. И мы уже не могли расстаться…

– Как ты связан с Дельфами? Намерен ли туда вернуться?

– Я хотел бы остаться в Афинах, где все движется, развивается и созидается. И твоя свояченица для меня значит больше, чем родные места.

Он снова посуровел: мои сентиментальные излияния утомляли его и раздражали. Он встал и подошел ко мне вплотную:

– Ты позволишь?

Он слегка приподнял край моей туники, ощупал плечи, пробежался пальцами по торсу, заглянул под набедренную повязку и пристально осмотрел мускулы ног.

– Красивый и неглупый.

Как посмел он меня трогать, ощупывать, оценивать, будто раба на рынке? Он отдернул руку, будто обжегшись, и качнул головой:

– Ты вполне мог бы быть афинянином.

Игривый тон, каким он высказал это неисполнимое желание, меня возмутил.

– Я удовольствуюсь статусом метека.

Сократ зашумел: если в Афинах меня запишут метеком, я раз и навсегда сохраню второстепенное положение, мне придется арендовать жилье, выплачивать для поддержания своего уязвимого статуса ежегодный сбор в двенадцать драхм да плюс множество прочих налогов, которые будут мне начислены; гражданину, убившему метека, вменяют неумышленное убийство; во время допроса гражданина пытать нельзя, а метека – можно; при явке на судебный процесс мне придется прибегнуть к поддержке поручителя; в случае войны я останусь гоплитом или матросом, без надежды на повышение, этим живым щитом, подставляемым под вражеские стрелы; и главное, я буду исключен из политики, самого важного и увлекательного, что есть в жизни афинян.

– Да мне наплевать, – возразил я. – Если за жизнь с Дафной нужно уплатить такую цену, я готов.

Сократ задумчиво посмотрел на меня, и тут в дверь забарабанила Ксантиппа. Сократ встрепенулся и спросил:

– Тебе сколько лет?

– В точности не знаю. Родители умерли, когда я был еще в пеленках.

– Замечательно!

Сократ просиял, призвал меня жестом к терпению и оживленно забегал по комнате; он перебирал множество вариантов, толкавшихся в его черепной коробке, изучал их, взвешивал, просеивал. Наконец он удовлетворился результатом внутреннего совещания и подошел ко мне:

– Все просто, Аргус. Чтобы юношу признали афинским гражданином, он должен быть сыном гражданина, и отцу надлежит представить сына своей фратрии, а затем, по достижении восемнадцати лет, вписать его в свой дем. С этого момента юноша получает доступ в экклесию[16] – собрание, которое решает все вопросы, – а при определенных условиях также в магистраты и в судьи. Вставай. И повторяй за мной.

Глядя мне в глаза, он стал произносить бессвязные фразы и велел точно воспроизводить их звучание; мой акцент он тут же исправлял. Стоило мне сосредоточиться, как дело быстро пошло на лад: за прошлые века я успел освоить множество наречий и приобрел фонетическую гибкость.

– Потрясающе! Думаю, дело у нас выгорит.

Что он затеял? Сначала расхваливал тонкости афинского законодательства, а теперь преподал мне урок произношения. Семейка Дафны была определенно помешана на статусе гражданина и отвергла наш союз навсегда. Я раздраженно подумал, что в плане умственных способностей репутация Сократа была сильно раздута. Я сел и тяжело вздохнул.

– Э нет, не расслабляйся, – протрубил он, – мы уходим.

– Куда?

– К твоим родителям.

* * *

Был час сиесты. Под палящим солнцем все застыло. И иссушенный кустарник, и изнуренные козы в жухлой траве, и распластанные ящерицы, неотличимые от трещин на камнях, – все замерло под выцветшим безоблачным небом. Когда мы пробрались во двор этой фермы, затерянной на дальней окраине Афин, и я звякнул в металлический колокольчик, на его звук никто не вышел. Никто не шевельнулся. Только чуть пряднул ухом осел. Рабы, не занятые полевыми работами, спали.

– Никоклес, должно быть, в доме, – прошептал Сократ, будто боясь нарушить тишину.

Мы проникли в дом. Он тоже спал, и нас приветливо окутала его прохлада. Здесь царило легкое оцепенение, сгущая тишину и покой; на потолке дремали мухи. Бодрствовала лишь косая струйка света, вытекавшая из неплотно закрытых ставней, и в ней лениво кружила пыль.

– Вот он, – шепнул Сократ.

На соломенной лежанке спал старик, изборожденный морщинами до кончиков пальцев. Он был щуплый и смуглый, узловатый, как виноградная лоза, а рот в младенческой гримасе удивления округлился куриной гузкой, что выглядело и трогательно, и странно среди всех этих складок. Невзирая на летнюю жару, старик натянул на себя кучу шерстяных одеял.

По комнате тек затхлый запах мочи, фекалий и прелого белья. Время остановилось. Облезлые перегородки, потускневшие оловянные горшки, позеленевшие медные кастрюли, запыленные статуэтки, поблеклая керамическая плитка, букет засохших цветов – все говорило о том, что жизнь в этих стенах замерла. Что произошло? Если кто-то еще здесь и шевелился, об этом доме никто не заботился.

Сократ сделал несколько шагов, стукнув подошвой сандалии. Спящий очнулся.

– Пазеас! – радостно брякнул он, не успев присмотреться.

Увидев, что перед ним стоит Сократ, он попытался исправить оплошность, выкрикнув еще энергичней:

– О, Сократ, дорогой друг! Какая радость!

Он без передышки сыпал приветствиями и добрыми пожеланиями, многословно, хлопотливо и растерянно. Казалось, запруду пробила вода и ей уже не остановиться.

Обращался он к Сократу, но то и дело с беспокойством поглядывал на нас с Дафной.

Сократ поблагодарил его тоном, каким успокаивают испуганное животное, затем представил нас. Старик растерянно смотрел на меня, прикидывая мой возраст и оценивая внешность. «Как это возможно?» – говорили его глаза, в которых читались упрек и восхищение. Он мельком взглянул на Дафну, не вызвавшую в нем подобного волнения, и хлопнул в ладоши. К несчастью, его жест оказался лишь призрачным повтором какого-то воспоминания: его иссохшие ладони не произвели никакого звука. Но Сократ тут же повторил его жест: по дому разнесся звучный хлопок, и прибежали две служанки. По их изумленным физиономиям было ясно, что гости в доме большая редкость. Пошла суматоха, старик бранил бестолковую прислугу, никто не мог вспомнить, как принимают гостей.

– Не беспокойся ради нас, Никоклес. Мы просто зашли немного с тобой потолковать.

Видимо, что-то прозвучало не так. Задетый за живое, Никоклес засуетился еще пуще; он вознамерился предстать на должной высоте и надавал женщинам тьму противоречивых распоряжений. Наконец предложил нам сесть на скамьи, впопыхах чуть оттертые от грязи.

– Чем я обязан чести твоего посещения, дорогой Сократ? – спросил он с церемонностью, которая тотчас придала ему уверенности: он еще помнит правила гостеприимства!

– Насколько я понимаю, – заговорил Сократ, – у тебя до сих пор нет новостей о Пазеасе?

При звуке этого имени старик вздрогнул и застыл. Очевидно, оно было его наваждением и обитало в его снах – он выкрикнул его, едва пробудившись, – но он совсем не привык слышать его от других. Он очнулся и хрипло спросил с надеждой в голосе:

– А ты о нем что-то знаешь?

– Увы, нет, Никоклес.

Глаза старика наполнились слезами. На этом помятом лице чувства сменяли друг друга быстрее, чем на личике ребенка. Обернувшись к нам с Дафной, он поведал нам голосом, дрожащим от гордости:

– Пазеас, мой сын, такой храбрый мальчик… Да, такой храбрый мальчик! Самый лучший из всех!

Мы с Дафной машинально покивали, а он воодушевленно твердил:

– Такой храбрый мальчик. Такой храбрый. Истинная правда.

Сократ прервал его:

– Никто из наших послов ни в одном из городов не напал на его след. Никоклес, пришел тебе срок признать, что он уже не вернется.

– Но послушай, Пазеас не мог погибнуть в бою! Иначе мне принесли бы его тело.

– Да он и не мог участвовать в войне, ему ведь не было шестнадцати.

– Почему бы не порыскать в Спарте? Как я слышал, были ведь первые столкновения со спартанцами? Наверняка он у них в плену.

– Спартанцы не обременяют себя пленниками, они их убивают.

– Значит, они оставили его в живых! Конечно, включили его в свое войско. Такой храбрый мальчик.

Он твердил имя Пазеаса и повторял одну и ту же фразу. И заливался слезами. Сократ взял его за руки:

– Наши спартанские шпионы до сих пор ничего о нем не слышали. Твой мальчик пропал четыре года назад, и я тебе сто раз говорил, что надо примириться с его смертью. Если бы он был жив, он нашел бы способ подать тебе знак. Он так любил вас обоих, Исмену и тебя. Такой храбрый мальчик…

Ошеломленный тем, что Сократ посмел отнять его присказку, Никоклес сдался и уронил голову.

– Как себя чувствует Исмена, твоя супруга?

Никоклес оживился и прокричал:

– Очень хорошо! Очень хорошо!

Сократ скептически посмотрел на него и сменил тему, перейдя к цели этого визита:

– Ничто не заменит тебе сына – силу, молодость, радость, которыми он наполнял этот дом. И все же я знаю, как ты сможешь напитать свою жизнь силой, молодостью и радостью. Посмотри на Аргуса и Дафну. Они прекрасны, и они любят друг друга; они могли бы жить подле тебя.

Никоклес посмотрел на нас приветливо, но не понимал, куда Сократ клонит.

– Дафна, сестра моей супруги, – продолжил Сократ, – желает соединить свою жизнь с этим красавцем из Дельф. Они могли бы жить здесь, способствовать процветанию фермы и заботиться о вас, когда придет время.

– Время уже пришло, – вздохнул старик.

– Для тебя – конечно, но для Исмены? Хоть она и поздно родила Пазеаса, все же она не так стара, как ты. Что станет с ней, когда тебя не станет? Ты об этом задумывался?

Старичок забеспокоился:

– Я чувствую себя хорошо, Исмена тоже. О чем ты поешь, Сократ?

– Я пою тебе песню счастья. Я хочу, чтобы радость снова наполнила твой дом, что произойдет стараниями этой молодой пары.

Старик посмотрел на нас снизу вверх и дружелюбно подмигнул, – мол, вы мне очень нравитесь, но я не понимаю, что происходит.

– А им-то это зачем?

– Потому что благодаря тебе их сыновья станут гражданами. Представь себя в окружении озорников, которые будут называть тебя дедом.

Такая перспектива восхитила Никоклеса, и в его глазах промелькнула искорка; но от счастья он давно отвык, а потому покачал головой.

– Зачем? – отбивался он.

– Дафна – афинянка, но Аргус – уроженец Дельф. Их сыновья, пусть даже рожденные в Афинах, никогда не станут гражданами. Однако если ты согласишься – станут.

– Если я соглашусь с чем?

– Позволить Аргусу получить афинское гражданство.

– Но это не в моей власти.

– В твоей! Если всенародно объявишь, что твой сын вернулся. И представишь Аргуса фратрии как своего сына. И внесешь его в книгу записей дема.

Никоклес оцепенел. Его перекосило от гнева, землистая кожа вспыхнула алыми пятнами. Он вскочил, изогнулся и ринулся на меня, замер и нацелился плюнуть мне в лицо, но в последний миг упал мне на грудь и разрыдался:

– Ты не мой сын.

Пока я обнимал это щуплое тело, вмешался Сократ:

– Конечно, он не твой сын. Никто не заменит тебе твоего сына. Но дай шанс этой молодой чете, которая в долгу не останется и обогреет твою старость. Никто не подвергнет сомнению твои слова. Последний раз твои соседи видели пятнадцатилетнего подростка. Четыре года спустя он вполне мог бы стать таким, как этот парень.

Никоклес отстранил меня и придирчиво с ног до головы осмотрел.

В этот миг из дальних покоев дома вышла женщина; ее поддерживали две рабыни. Она проковыляла к единственному окну, рухнула на стоявшее подле него сиденье и устремила взор на улицу.

Сократ подошел к ней и сказал несколько любезных слов. Исмена никак не отозвалась. Никоклес смущенно засеменил к ним:

– Говори с ней погромче, она стала туговата на ухо.

Сократ предпринял новую попытку и произнес приветствие громче. Никоклес хихикнул:

– Вот хитрюга! Нарочно нас дразнит.

И он замельтешил перед ней, тормоша ее так и эдак, вскрикивая и гримасничая:

– Как ты сегодня, мамуля?

Присутствие Исмены казалось призрачным, она была здесь и не здесь. Опрятная, с полуседыми волосами, едва приглаженными небрежной рукой, она была скована единственным чувством: ожиданием. Этой затворницы уже не достигало ни одно слово. Поблекшие глаза смотрели на луч света, прорвавшийся сквозь ставни, но ничего не замечали; отвисшие нижние веки, бледные с кровяными прожилками, свидетельствовали о потоках пролитых слез, а темные круги вокруг глаз говорили о бессонных ночах, умножавших ее тягостную усталость. Отсутствие сына тяжким гнетом лежало на ее днях и ночах. Это отсутствие уничтожало ее. Под изношенной пружиной ожидания угадывалось желание смерти. Зачем жить, если сын мертв?

Служанки принесли фрукты и вино.

– Угощайтесь! – возликовал старик. – Сейчас и пирожки подоспеют!

Понятно, что кого-то из прислуги отправили к соседям одолжиться сладостями на меду. Тем временем Никоклес хлопотал, чтобы мы непременно отпробовали сушеных фиг, и покачивал чашу под носом у Исмены:

– Ну, мамуля, твои любимые лакомства.

Она не шевельнулась. Хихикая и подмигивая, он с заговорщицкой ухмылкой прокомментировал:

– Исмена следит за фигурой. Как ее ни спросишь, скажет, что уже откушала. Ах, кокетка!

Сократ торжественно взял его за руку:

– Что ты скажешь на мое предложение?

Глаза Никоклеса затуманились.

– Эти молодые люди мне очень нравятся, но Пазеас вернется. Такой храбрый мальчик! Кто усомнится, что в один прекрасный день Пазеас к нам заглянет… Ведь я всегда держу дверь открытой на этот случай. Ведь так, мамуля?

Исмена не шелохнулась, но Никоклес убедил себя, что она подтвердила его слова. Решительно, он всеми силами отрицал действительность. Я склонился к Сократу и шепнул ему:

– Пожалуйста, пойдем отсюда.

Сократ огорченно кивнул. Он подошел к Исмене, пожелал ей на прощание всех благ и шагнул к двери. Из сочувствия к Никоклесу я тоже подошел к Исмене и вежливо откланялся.

Ресницы Исмены вздрогнули, будто ей на лоб упала капля дождя, и женщина медленно развернулась.

Она всматривалась в меня с поразительной остротой. Что-то во мне искала. На кожу лица вернулись краски, глаза засветились. В какой-то миг ей показалось, что искомое найдено, она просияла, и ее губ коснулась слабая, несказанно нежная улыбка; она протянула руку, готовую коснуться моей щеки. Но рука тут же упала, взор потух, тело безвольно обмякло, будто лишившись опоры.

Никоклес стал свидетелем мимолетного возрождения супруги. Он был потрясен; он уловил лишь восторг, испытанный ею при виде меня, и не заметил последовавшего за ним разочарования. Он так стремительно вскочил, что его суставы захрустели, и схватил Сократа за локоть:

– Я согласен, принимаю твое предложение, Сократ!

Я обернулся к Дафне. Она смутилась, как и я; к облегчению примешивалось и сочувствие к несчастным старикам, и смутное предчувствие нашего собственного будущего.

А в самой глубине моего существа всколыхнулось кое-что еще: на секунду, а может, и меньше, пока Исмена пожирала меня взглядом, в глубине ее глаз я узнал материнскую любовь – любовь своей матери: на мгновение мама явилась мне, и я тоже на миг поверил в это возрождение.

Мухи снялись с насиженного места и заметались по комнате. Повисла тревожная тишина. Нам следовало радоваться, но сердце обливалось кровью.

* * *

Нас с Дафной снедало нетерпение. По общему согласию с Сократом мы решили, что не будем представляться близким – семье, соседям, друзьям, ученикам, – пока Никоклес не сделает своего торжественного объявления; мое вхождение в афинское общество должно было свершиться под именем гражданина Пазеаса, и сюрприз нельзя было портить. Наша договоренность требовала от меня терпения. После нашего возвращения от Никоклеса Сократ держал меня взаперти, запретив выходить на улицу, а Ксантиппа следила, чтобы я соблюдал этот приказ.

Я был свободен, но в пределах тюрьмы. И еще… Мне отвели дальнюю слепую комнатушку, и видеться с Дафной мне разрешалось лишь под присмотром Ксантиппы. Соседи донесли ей, что Дафна по возвращении из Дельф бегала по ночам к любовнику, и бдительная сестрица догадывалась, что наши отношения не вполне целомудренны, но притворялась, будто о том не знала, или, вернее, старалась затушевать этот факт, исключая даже предположение о нем.

Ксантиппа наводила ужас на всех, кто имел с ней дело. За исключением Сократа. Никому не удавалось ее умаслить. Оказать сопротивление? Вспыхнет настоящая война. Уклониться от боя, пойдя на попятный? Она сочтет вас бесхарактерной размазней. Задобрить ее, одарив головкой любимого сыра? Она заворчит, что никогда ей не сбросить лишний вес, если ее будут так откармливать. А если вы забудете принести этот самый сыр? Она брызгала слюной, бесилась, чертыхалась и вопила, что живет среди бессердечных эгоистов. Сократ не возвращался к ужину? Она с бранью кидалась на него, когда он приходил. Сократ возвращался к ужину? «Ах, сегодня тебе не с кем было провести вечер?» Если кто-то решался отпустить ей комплимент, он получал звание лицемера. А кто комплимента ей не отпускал, считался жестоким обидчиком. Она всегда была настороже, остро реагировала на каждое слово, откликалась на каждый вопрос, вспыхивала мгновенно. Как и Дафна. Но если младшая встречала всякое событие с благодарностью, то старшую все злило. Казалось, из этих двух сестер, живых и восприимчивых, младшей все было дано сполна, а старшую обделили. Несомненно, старшая полагала, что жизнь с давних пор обходится с ней чересчур сурово. Что побуждало ее так думать? Виной тот миг, когда она осознала свое уродство? Думаю, один человек вполне мог бы ее усмирить – ее муж; но то ли Сократ не знал, как за это взяться, то ли она стала жертвой своей роли жертвы, и эта мертвая зыбь сотрясала их отношения.

– Во всяком случае, благодаря тебе Сократ стал чаще бывать дома, – однажды проворчала она в мой адрес. – Он никогда не мог устоять перед молодыми бездельниками… Что он воображает в окружении молодых смазливых юнцов? Что он помолодеет и похорошеет? Бедняга…

Сократ приводил меня в смущение. Когда мы оказывались вместе, он с удовольствием меня разглядывал и этого удовольствия не скрывал, находились ли мы вдвоем или с кем-то еще.

– Красивый и неглупый, – нередко заключал он, полюбовавшись мной.

Очевидно, Дафна находила такое поведение нормальным; она не только не возмущалась, но и подтверждала слова Сократа, согласно кивая.

– Как только станешь гражданином, – сказал он как-то вечером, – пойдем с тобой вместе в гимнасий! Вот уж где я на тебя налюбуюсь.

Я вздрогнул. Мужчины тренировались в гимнасии обнаженными, но Сократ переступил черту, выражая нетерпение увидеть меня голым. Вместо того чтобы напрямик поинтересоваться насчет его фантазий, я пробормотал:

– А каким спортом ты занимаешься в гимнасии?

Он расхохотался:

– Никаким. Если только нельзя назвать спортом наблюдение и болтовню. А что касается физической активности, я достаточно двигаюсь по афинским улицам. Известно ли тебе, что я даю уроки на ходу? Ноги оказались лучшими друзьями мыслей. Чем лучше они разогреты, тем чище мысли шлифуются. И нет такой задачи, которая не разрешилась бы хорошей прогулкой. Улица – это моя мыслильня[17].

Наш диалог уже свернул в другую сторону, и я почти устыдился, что заподозрил Сократа в непотребных происках. Этот человек, как никто другой, культивировал искусство беседы; глядя с тех высот, куда его заносил разум, он поддерживал разговор не только с собеседником, но и с самим собой, никогда не застревая на одной мысли надолго, захватывая другую, на короткое время уживаясь с ней, затем бросая ее ради новой, и был столь же рассудителен в деталях, сколь небрежен в общем ходе рассуждений.

Дафна постоянно курсировала между Афинами и фермой Никоклеса, чтобы из первых рук собрать побольше сведений о Пазеасе. Вытянуть из старика что-либо, кроме его неизменной песенки «Такой храбрый мальчик! Да, такой храбрый…» было непросто и требовало деликатности и терпения. Ну а Исмена, после того как мимолетно увидела во мне своего сына, больше из прострации не выходила. Вечерами я старательно вживался в образ Пазеаса, усваивал его привычки и пристрастия, слушал о них рассказы, запоминал имена соседей, а Дафна с Ксантиппой исправляли мой акцент, дабы я говорил как истинный афинянин.

Мне эти приготовления были противны, а Дафне приятны, потому что добавляли нашей связи романтизма. Несмотря на ее ясность, открытость и честность, ей безумно нравились секреты и ухищрения; она находила, что любовь с привкусом тайны становится более чарующей.

Мы узнали, что Гиппократ покинул Афины. Это известие было мне на руку, поскольку он знал меня под именем Аргуса, уроженца Дельф, отпрыска Подалирия, сына Асклепия.

Оставалось разобраться с братьями Дурисом и Калабисом.

– Нет ничего проще, – буркнула Ксантиппа. – Дафне только нужно сообщить им под строгим секретом, что Аргус – сын Исмены и Никоклеса и что он наконец-то вернулся, и попросить их не разглашать эту новость. Эта просьба обеспечит не только расползание слухов, но и усыпит недоверие скептиков.

– С чего бы моему жениху скрывать личность?

– Потому что он боится моей реакции, – проворчала Ксантиппа. – Он боится, что я устрою скандал и накричу на его родителей. Правдоподобно?

Ее глаза самодовольно вспыхнули, и я увидел, что Ксантиппу забавляет ее репутация мегеры.

– А ведь ты права! – весело кивнула Дафна. – Так и сделаю!

– Хватит веселиться, а то дурочкой станешь.

После моего пятинедельного заточения Сократ счел, что я достаточно изучил жизнь Пазеаса, а мое произношение приобрело нужный местный акцент; нам оставалось разработать правдоподобный рассказ, объясняющий мое четырехлетнее отсутствие. Я принялся на ходу импровизировать перед соучастниками историю моих злоключений: я плавал на лодчонке вдоль берега, меня похитили пираты, взяли в плен и продали рабом во Фракию; три года я терпел лишения, меня били, унижали, отправили на золотые рудники, потом на серебряные, но во время одной из перебросок на новую каторгу мне удалось бежать; до Афин я добирался целый год, потому что на моем пути вставали бесчисленные препятствия.

Сочинять мне всегда нравилось, и я приплел к своему рассказу о встречах и превратностях судьбы множество прикрас; когда я замолчал, мои слушатели изумились.

– Какая предрасположенность к вранью! – пробормотал Сократ.

– Поразительная! – уточнила Ксантиппа.

– Где ты раздобыл столько сюжетов? – удивилась Дафна.

За несколько веков в моей памяти скопилась бездна историй, и я черпал из них подробности, не задумываясь о том, что такое буйство фантазии у двадцатилетнего красавчика может насторожить. Я наскоро нашел оправдание и был разочарован, что они его приняли.

– Ах, и вы тоже! Мой учитель Тибор всегда посмеивался над моим неуемным воображением. А ведь именно благодаря его огромному собранию манускриптов я много читал.

В то утро, накануне моего выхода на свободу, Дафна засветло выскользнула из дому. Она прибежала к Никоклесу предупредить его, что завтра днем мы разыграем сцену моего возвращения. Она собиралась ему объяснить, что слуг следует отослать: мы боялись, что старик разволнуется и провалит свою роль, так что свидетели были ни к чему. А я просидел больше месяца взаперти, и последние часы давались мне с трудом. Я был на пределе, мечтал поскорее обнять Дафну, прижать ее к груди, расстаться с брюзгливой Ксантиппой, побеседовать с Сократом в его излюбленной манере общения с учениками, в его «мыслильне», то есть гуляя по улицам. И продолжить изучение Афин, этого баснословного города!

Дафна вернулась в полдень, раньше, чем мы ожидали. Пробежав по раскаленной улице, она раскраснелась, еле дышала и хваталась за сердце. Она прислонилась к прохладному камню стены; Ксантиппа принесла ей воды.

– Пазеас вернулся.

Мы растерянно на нее посмотрели.

– Пазеас вернулся вчера вечером, – повторила она. – Настоящий Пазеас! Вчера вечером!

Не переводя дыхания, она описала царившее на ферме возбуждение: слуги ликовали, Никоклес на радостях едва не спятил с ума, кричал, душил сына в объятьях, размахивал руками, перебегая от Пазеаса к Исмене, а та, конечно же, вышла из своего оцепенения. Начисто забыв о нашем плане, Никоклес бросился обнимать Дафну и преподнес ей это событие как великую радость, уже не думая о наших неприятностях. Дафна же, куда ей было деваться, притворилась обрадованной, услышав из уст самого Пазеаса, что с ним случилось. По иронии судьбы его приключения оказались очень схожими с моими выдумками на скорую руку: пираты, рабство, пересылка, рудники, с той лишь разницей, что разрабатывал он месторождение серы на Сицилии. В итоге Пазеас отравился ядовитыми испарениями желтого минерала, много кашлял и дышал со свистом.

Под конец Дафна разрыдалась:

– За них я очень рада, но что же делать нам?!

Я нагнулся к ней, чтобы утешить, но Ксантиппа рявкнула:

– Не прикасайся! Или без руки останешься!

Я тоскливо смотрел на плачущую Дафну. Она вскинула голову:

– Раз мы не можем жить здесь, я пойду за Аргусом в Дельфы.

Ксантиппа топнула:

– Даже не мечтай! И не пытайся сбежать, не то я свяжу вас обоих и брошу в погреб. – И в отчаянии повернулась к супругу. – Ну, Сократ, думай! Что толку от твоего великого ума, если не знаешь, как нам быть с этой парочкой?

Я заметил, что Ксантиппа, хоть и вела себя враждебно, все же понимала, что мы с ее сестрой стали парой.

А Сократ так выпучил глаза, что они едва не вывалились из орбит, почесал затылок и вздохнул:

– Расстаньтесь. Ты никогда не женишься на Дафне.

* * *

– Ты меня больше не любишь?

Что я мог ответить Дафне? Сколько я ни объяснял причину моего смирения – не хочу отрывать ее от любимого города, не хочу ссорить с близкими, – интуиция упрямо нашептывала ей, что я скрываю какую-то тайну.

– Я люблю тебя, Дафна.

– Тогда почему уходишь?

И правда, почему я уходил? Она настаивала, чтобы я нашел себе занятие в Афинах, и будь что будет. Она была готова пожертвовать гражданством будущего потомства и наплевать на гнев Ксантиппы и Сократа. В конце концов, мегера-сестрица чихвостила ее с детства.

– Потом ты станешь упрекать меня, Дафна.

– Да что ты!

– В один прекрасный день начнешь меня ругать.

– Когда? Через десять лет, через двадцать, через тридцать? А до тех пор мы проживем счастливо, Аргус!

Для нее важна была только наша любовь. Решившись бросить свою семью, она хотела создать новую, со мной. Я яростно сопротивлялся.

– Ты больше не любишь меня, Аргус.

– Чушь!

– Я тебе надоела. Это понятно: я не так уж хороша, со мной не так уж интересно.

Привыкнув по доброте душевной обвинять себя во всех неурядицах, она искала в себе причину того, что считала моей холодностью, терзаясь, что не смогла внушить мне прочной привязанности. Она старательно обесценивала себя; это приводило меня в отчаяние, и эти непредвиденные отголоски моего молчания я ставил в вину себе. Только что готов был жениться, а теперь мне не терпится бросить ее и уехать из Афин. Но как я мог объяснить ей свое намерение бежать? Как признаться ей напрямую, что провал нашего замысла – присвоения личности Пазеаса – напомнил мне, что оставаться в городе, где находится человек, которого я боялся больше всего на свете, было чистым безумием? Хуже того: упомянув о Нуре и признавшись, что бегу из Афин, дабы улизнуть от возлюбленной, с которой пререкаюсь из века в век, я объясню загадку еще большей тайной… Рассказав о своем бессмертии, ситуации странной и сомнительной, я собью Дафну с толку, но, открыв безумную Нурину власть над моей жизнью, я и вовсе ее запугаю. Выдержит ли она, если я поведаю, что некая женщина владеет моим сердцем настолько, что я всю жизнь либо убегаю от нее, либо ее разыскиваю? Я всегда двигался лишь с мыслью о Нуре, куда бы ни шел, что бы ни делал, даже когда устремлялся в объятия другой. Такое соперничество раздавит нежную Дафну, чья кожа источает аромат майорана, и неизбежно подорвет ее доверие и ко мне, и к себе самой.

Сократ меня избегал. Прежде он радовался нашим встречам, теперь же при виде меня бросал пару незначащих слов и отворачивался. Опасения Ксантиппы оказались не напрасны: он возобновил свои круглосуточные блуждания и домой почти не заглядывал. Сердился ли он на меня? Я подозревал, что его старания полностью вычеркнуть меня из своей жизни объяснялись досадой на свою беспомощность и, ускользая от встреч со мной, он попросту уклонялся от лишнего случая ее признать.

Однажды утром меня разбудил петушиный крик; в изножье моей лежанки по-портновски сидел Сократ. В сумерках, еле обрисованный скудным светом, сочившимся из окошка в коридоре, он был похож на жабу: глаза навыкате, тяжелые набрякшие веки, кожа с зеленоватыми отсветами. Я удивленно приподнялся. Пьяноватым загробным голосом он произнес:

– Светает. Я вернулся.

Его торс источал запах пряного пота; изо рта доносился богатый винный дух. От Сократа разило праздником и чревоугодием.

– Красивый и неглупый, – несколько раз брякнул он. – Какая жалость!

Его глаза, обычно оживленные, двигались лениво и бесконтрольно; они то и дело задерживались на моих бедрах.

– Сегодня вечером я занимался твоим будущим, – заявил он. – Ты же, помнится, как-то признался мне, что не так уж цепляешься за свое искусство врачевания и не прочь заняться чем-то другим?

Мне не хотелось с ним откровенничать. Что он ко мне лезет? Я отрезал:

– Сократ, послезавтра я ухожу. И что потом будет со мной, касается только меня. Я в тебе не нуждаюсь, и более того, я никогда не забуду, что из-за тебя и твоей супруги я отказался от Дафны. Ты разрушил мое счастье. И не нужно мельтешить и притворяться, что ты оказываешь мне услугу.

Сократ, хоть и был в подпитии, уловил мои слова, проглотил услышанное и пожевал губами. Его взгляд снова застрял на моих бедрах. Повисла тишина. Казалось, он оцепенел. Я раздраженно набросил на ноги простыню, он очнулся и заморгал.

– Я подыскал для тебя работу, Аргус. Место у Пирриаса, богатейшего торговца, – его суда бороздят моря.

– И что?

– Он вывозит на продажу афинские товары, завозит отовсюду всякий материал.

– А мне-то что?

– Сможешь возвращаться. Раз в три месяца или в полгода будешь причаливать в Пирее.

– И?

– Видеться с Дафной.

Конечно, я мечтал бы с ней видеться, но не лучше ли порвать окончательно, если мы не можем быть вместе? Мне стало не по себе; соблазн и отвращение вступили в единоборство. Я колебался.

– Зачем ты предлагаешь мне это, Сократ?

– Потому что, если через два года Дафна не оправится от вашей разлуки, я могу изменить свое мнение. Должен признаться, я вовсе этого не хочу и даже постараюсь, чтобы этого не случилось. Но я за нее отвечаю и не хочу быть причиной ее несчастья. Право выбора я оставляю за будущим; сегодня на компромисс я не пойду, но завтра – кто знает… Я считаю себя опекуном Дафны, а не палачом.

– Такая щепетильность делает тебе честь, Сократ.

– Так решай.

Я глубоко вздохнул. Навязчивое желание убежать от Нуры шло вразрез со стремлением к Дафне; но предложение Сократа решало эту дилемму: в открытом море Нура-Аспасия меня не обнаружит, а на суше мы с Дафной сможем встречаться тайком. Что же касается будущего, я не мог знать, приноровится ли Дафна к моим долгим отлучкам, проявит ли эта пылкая птичка терпение Пенелопы, жены Одиссея, которая ткала, распускала сотканное и вновь ткала, и так двадцать лет. В итоге вырисовывалась возможность либо расставания по обоюдному согласию, либо союза, если Сократ и Ксантиппа устанут воевать и ослабят бдительность.

– Итак? – прошелестел Сократ.

– Согласен!

Я обуздал свой страх перед морем, и мы скрепили договор, ударив по рукам. От резкого движения простыня слетела, снова обнажив мои бедра. Глаза Сократа мгновенно к ним метнулись и впились в них, а губы прошептали:

– Что может быть прекрасней мужских бедер?

Я вздрогнул. Но решил на этом не застревать и сухо ответил:

– Женские бедра, разве нет?

Сократ задумчиво покачал головой:

– Скорее женские щиколотки.

Он с трудом встал, качнулся и придержался за стену.

– Чем еще хорошо такое решение: Дафна не вздумает убежать с тобой. У нее морская болезнь. При виде корабля ее уже тошнит.

Я улыбнулся его изобретательности. Эта уловка Сократа была способом удержать Дафну в Афинах. Он почесал лоб, глаза и щеки – с таким шуршаньем отряхивается утка.

– Ну ладно, мне надо выспаться. Я уже давно забыл, как это делается… Доброго дня, Аргус.

И он побрел, покачиваясь от стены к стене. Странность этой фигуры, исчезавшей в глубине дома, коренастой, но с шаткой поступью, выражала суть Сократа: эта двойственная личность колебалась между днем и ночью, между мерой и излишеством, между суровостью и праздником, между влечением к женщинам и тягой к юношам, между строгостью принципов и текучим согласием с реальностью. Сократ заключал в себе все напряжения и антагонизмы, и если другие старались их подавить, то он с ними примирялся. Меня утомлял этот человек, слишком сложный, слишком пестрый и слишком прямой. Утомлял он и Ксантиппу. Утомлял он и себя…

Через два дня я в сопровождении Сократа и Дафны подошел к каравану торговых судов Пирриаса. Во дворе у его складов на севере Афин – то был ряд построек, тянувшихся вдоль сельского дома, – шесть повозок, в которые были впряжены мощные быки, стояли в ожидании товаров, предназначенных для отправки в порт Пирея. Рабы грузили амфоры с маслом, с оливками, с местным вином из виноградных выжимок; трое здоровяков расставляли бронзовые статуи; женщины заканчивали паковать тонкую керамику, раскрашенные вазы и чаши – секрет их изготовления хранился в городе, и они пользовались спросом в богатых домах Средиземноморья.

Выйдя из Афин, мы с Дафной перестали смотреть друг на друга. К Пирриасу мы пришли как двое чужих людей, нас сковывал ледяной холод. Для нас было непостижимо, что мы расстаемся на многие месяцы, если не навсегда. С самого рассвета мы двигались автоматически, подобно безвольному веретену, на которое воздействуют сторонние силы. Наверное, каждый из нас ушел вглубь себя и думал: «Я должен грустить», но я ничего не чувствовал, и Дафна, видимо, тоже. Почему? Ни сдержанность, ни желание соблюсти приличия не были тому причиной; мы перекрыли пути эмоциям, загородили дорогу чувствам.

– Это, конечно, не моя заслуга, но погода великолепная!

Пирриас, добродушный толстяк лет пятидесяти с иссиня-черной крашеной шевелюрой, пригласил нас устроиться в первой повозке, возглавлявшей кортеж и груженой меньше остальных, в основном парфюмерией и снадобьями.

Тонким голосом он задал несколько вопросов и быстро нашел мне применение – должность управляющего; к тому же пригодятся и мои медицинские навыки, как для лечения его экипажа, так и для обслуживания посредников в разных средиземноморских портах.

– Для меня большая удача, что я тебя нанял, Аргус.

Это прозвучало так, будто он меня изобрел.

Он усадил Дафну рядом с собой и выдал порцию комплиментов, демонстрируя свое искусство чаровать женщин; не замечая хмурого лица моей возлюбленной, он затем обернулся к Сократу.

– А она прехорошенькая, Сократ, очень миленькая, – заключил он, довольный своей галантностью.

И тотчас потерял к ней всякий интерес.

Обоз тронулся с места. Каждую повозку сопровождал пеший раб, погонявший пару быков. Двигались мы неторопливо.

Пирриас болтал с Сократом про Афины. Коммерческим успехом он отчасти был обязан городу и в долгу оставаться не мог: богачи финансировали мероприятия, укреплявшие связи, отмечали праздниками смену сезонов, радуя жителей и внушая им гордость. Действующие магистраты города назначали меценатов – с учетом их благосостояния – для совершения тех или иных ритуалов и функций: содержания драматического или лирического хора, финансирования спортивных соревнований и подготовки атлетов. На Пирриаса свалилась как раз такая миссия: магистрат Игр.

– Не хочу хвастаться, но у нас немало парней с отменными показателями. На короткой дистанции у нас Клеон бегает отлично, не касаясь земли, летит так, будто дорожка усыпана горящими угольями. Замечательное пополнение. Очень люблю его. И его тоже, да… Еще Памфил, сын моего кузена, ему равных нет в метании молота, хотя локоть у него тяжеловат. Само собой, Леонидас – разбивает соперников вчистую; я надеюсь, он еще продержится, несмотря на возраст, не меньше трех десятков уложил. По крайней мере, он мне обещал. Но это непросто, Сократ, очень непросто, хоть я и вкладываюсь по полной. Филотас вывихнул лодыжку! Да! Абсолютный чемпион, наша главная надежда на ближайшие Игры, он мне такое отколол! Мне! А ведь как я его ублажал: то фазана ему пришлю, то перепелку, то говядины кус хороший, то баранины, то ягненка… А после этого вывиха победы ему не видать. Сейчас-то уж точно тренироваться нельзя. И кого я выставлю на пятиборье? У Афин нет другого кандидата для главного состязания. Все на меня набросятся: я виноват! Но ведь не я ему вывихнул лодыжку, я рад бы ему отдать свою. Кошмар! Все провалить за несколько месяцев до Игр, когда город сделал на него ставку! Кретин! И эгоист… Понимаешь, Сократ, людям наплевать на Клеона и Памфила, даже если они блеснут в своих дисциплинах. Люди скажут, что Леонидас – это Леонидас, так и должно быть, но без конца будут твердить, что никто не смог заменить Филотаса, что я их подвел, занимался только своими делами и не заботился о гимнасии, – короче, я уже слышу всю эту ругань. Голова идет кругом. Если б злословье убивало, я вскорости отбросил бы копыта!

Так и продолжалась эта бессвязная пустая болтовня, смесь бахвальства и жалоб на неблагодарность всего света. Много слов, мало смысла. Сократ соглашался, кивая или невнятно бормоча в ответ, но я не поручился бы, что он вслушивается в этот монолог; а я утонул в этом потоке слов и тоже перестал обращать на него внимание.

Мы уже ползли по пустынной местности с бесплодной почвой, богатой лишь камнями и гравием. В медленном продвижении нашей процессии была какая-то безысходность. Дафна смотрела невидящим взором прямо перед собой, избегая моего взгляда; ее круглое лицо цвета спелого персика было лишено всякого выражения.

Бурая земля внезапно покрылась черными пятнами. Из-за пригорка высыпала банда вооруженных людей.

– Не двигаться!

– Но как же… – растерянно забормотал Пирриас.

При виде грабителей рабы перепуганно остановили быков.

– А теперь руки за спину, придется вас связать! – проревел главарь. – Кто будет рыпаться, получит ножом в брюхо.

Пока его приспешники занимались рабами, он подошел к нам:

– Слезайте, повозку мы заберем, но без пассажиров. Вы негодный товар.

Он расхохотался своей шутке. Но тут заметил Дафну:

– Нет, постойте! Может, эта…

Он похотливо уставился на нее, глаза заблестели, на губах заиграла масленая улыбочка, и он подмигнул Дафне. Я вспыхнул, как солома от искры, спрыгнул с повозки и ударом кулака отправил бандита на землю – тот не успел и пальцем шевельнуть. Двое его пособников бросили возиться с рабами и кинулись на помощь главарю, но я успел схватить его оружие. Разжившись мечом и щитом, я прыгнул на первого; когда я обернулся ко второму, нагрянули остальные. Сократ тоже соскочил с повозки, подобрал на бегу оружие и ввязался в драку. Численное преимущество было на их стороне, зато ярость и решимость – на нашей. Меня удивили и сила Сократа, и точность его ударов; я не ожидал от него такого боевого мастерства.

Грабители нас окружили, но, видя, что я с ходу уложил на землю троих, немного остыли. Я без труда разоружил еще двоих. Потом перешагнул через простертые тела, чтобы атаковать оставшихся. «У меня есть неоспоримое преимущество, – говорил я себе. – Даже если мне случится, как простому смертному, тяжко страдать от раны, я знаю, что, в отличие от него, я непременно исцелюсь! Осторожность, побуждающая других уклоняться от боя, мне незнакома, спасать шкуру мне не обязательно, я могу позволить себе безрассудную отвагу». И я как фурия ринулся вперед.

Двое последних разбойников обратились в бегство, что меня не обрадовало, а разочаровало: эти трусы не дали мне закончить работу! Я кинулся за ними, догнал и хорошенько их отделал, чтобы меня не забывали. Взбесившись от брошенного на Дафну похотливого взгляда, я оглушил троих бандитов и ранил семерых (правда, ни одного не убил), и не исключено, что они задумаются, не сменить ли им ремесло.

Возвращаясь к нашим повозкам, я увидел, что Сократ и Дафна освобождают рабов от веревок. Пирриас так и сидел на повозке в безмолвном отупении. Дафна бросилась ко мне и пылко расцеловала. Сократ на нас взглянул.

– Ты права, Дафна, этот парень исключительный, – буркнул он.

Тут раздался пронзительный голос Пирриаса:

– Исключительный – это сказано слабо, Сократ! Он-то мне и нужен.

Мы с удивлением посмотрели на него. Пирриас исступленно хлопал в ладоши. Сократ воскликнул:

– Но дело уже сделано, Пирриас! Ты же нанял Аргуса управлять твоими делами в Египте.

– Такого парня – и в Египет? Метать бисер перед свиньями? Он останется здесь. Да! Будет участвовать в Играх в качестве чемпиона Афин.

Сократ пробормотал:

– Аргус не имеет права участвовать в Играх: он метек.

Пирриас побагровел и растерянно пробурчал, брызжа слюной:

– Метек? Метек! Кто это докажет? А я дам тебе подтверждение, что он гражданин.

– Пирриас, но так, по твоему решению, гражданином стать нельзя.

Пирриас жестом оборвал его:

– Я оплачу.

– Что оплатишь? Кому?

– Тем, кто посмеет мне возразить. Но этого и не потребуется. – И Пирриас самодовольно захихикал.

– Ты бредишь, – вздохнул Сократ.

– Это ты несешь околесицу, мой бедный Сократ: если в Олимпии твой Аргус принесет Афинам победу в пятиборье, само собой, он станет гражданином! Афиняне убьют всякого, кто в этом усомнится!

Он возбужденно замахал кулаками, потом окликнул рабов, ожидавших хозяйского приказа:

– В путь! Лавочку закрываем, в Пирей ничего не везем, и хватит канителиться! Я отведу этого юношу в гимнасий. – Он схватил меня за руку. – Ты мой подопечный.

Дафна с улыбкой подошла к нам, и он игриво добавил:

– Чего не сделаешь ради влюбленных! Ах, какое удачное предприятие! Какой волшебный день!

* * *

Мне показалось, будто я попал в приют для умалишенных на свежем воздухе. Все мужчины были голыми. Одни друг друга душили, другие нещадно колошматили, двое сшибались лбами, как разъяренные бараны, двое других катались в пыли, визжа как поросята, третьи гонялись друг за дружкой, сталкивались, подымали друг друга, падали, прижимались к земле. Все вокруг хрюкало, стонало и рычало. Какой-то тип с черными взъерошенными лохмами тащил соперника за ногу, чуть поодаль белокурый юнец силился оторвать собственную ногу. Посреди этого бескрайнего дурдома под открытым небом, обнесенного галереями с колоннадой, кто-то бегал с каменными гантелями в руках; другие прыгали, раскачивая такие гири вперед-назад. У аркады юноши умащивали маслами спину и ягодицы товарищей; кто-то, прыская от смеха, осыпал себя цветным порошком; чуть в стороне десяток юнцов драили друг друга скребницами вроде тех, какими чистят лошадей. А еще дальше, в доме хорега[18], безучастные к царящему вокруг безумию танцовщики репетировали танцевальный номер под сладостные звуки авлоса.

Куда меня занесло? Под безжалостным солнечным светом все вокруг источало запах самца, агрессии, желания и пота вперемешку с душком оливкового масла. Эта мужская энергия накаляла атмосферу. Укрыться от солнца можно было лишь под портиком или в синеватой прохладной тени раскидистого платана в центре палестры. На атлетов хрипло покрикивали солидные мужи в коротких туниках; прислушавшись, я понял, что это были учителя – они давали юношам советы и ободряли их.

Гимнасий означает «место, где тренируются обнаженными». Откуда в этой рафинированной цивилизации завелся столь варварский обычай? По словам Пирриаса, у одного атлета во время бега свалилась набедренная повязка и он споткнулся; в связи с этим афинские мужи предусмотрительно объявили наготу для атлетов обязательной.

– А еще мне рассказывали, будто это пошло от одного бегуна, Орсипоса из Мегары: тот всякий раз перед забегом разоблачался и состязался в чем мать родила. Он побеждал раз за разом, и другие атлеты стали ему подражать. Сегодня никому уже и в голову не придет путаться в одежках. И потом, разве это не чудесно – голышом?

Его глаза забегали по фигурам юнцов, кого-то отыскивая. Пухлый палец указал на одного из них.

– Взгляни на Теагена – вот образцовый юнец: нежные щеки, крепкая грудь, квадратные плечи, коралловая кожа, выпуклые ягодицы, маленький член. Совершенство симметрии и гармонии.

Сказать по правде, нагота грациозного и беспечного Теагена меня не смущала – она позволяла любоваться статью столь же прекрасной, как у изваяний, следивших за повседневной жизнью города. Красавец с миндалевидными глазами прекрасно это знал: он двигался, плавно покачиваясь, и его шелковая кожа переливалась на солнце.

– Ну, хватит болтать: за работу! Я тебя проинструктирую, а потом назначу тебе наставника.

Пирриас провел меня в прихожую, где царил Геракл: ряд скульптурных композиций изображал некоторые его подвиги – стычки с Немейским львом, с Лернейской гидрой, с Эриманфским вепрем и с Критским быком. Мифический герой, крепко сложенный, мускулистый и мощный, был наделен недосягаемой анатомией. Мы прошли в вестибюль, заваленный инвентарем: копьями, дисками, ядрами и борцовскими шапками. Я снял тунику, набедренную повязку, сандалии, сложил все это в корзину. Не глядя на меня, Пирриас протянул бронзовую монету гардеробщику.

Я нагишом вступил в закуток перед выходом, где атлеты умащались: раб плеснул из черпака в чашу, и я принялся натираться маслом, отказавшись от помощи мальчугана, который кинулся было мне помогать. Процедура оказалась долгой и неприятной; по мере обмазывания тело все больше становилось мне чужим.

– Здравствуй, я Тасос.

Передо мной возник высокий меднокожий мужчина, в набедренной повязке, с могучими плечами, волосатым торсом и бычьей шеей. Он придирчиво оглядел меня с головы до пят:

– Пирриас требует, чтобы я тебя проверил. Повернись.

Я повиновался. Его взгляд прошелся вдоль моей спины.

– Мм… зад подает большие надежды. Тощие ягодицы – слабые, толстые – ленивые. И только крепко сбитые принесут победу. Повернись.

Я снова подчинился, не понимая, кому нужны все эти глупости. Тасос качнул головой и заключил:

– Если ты меня убедишь, я буду тебя тренировать.

Тасос шепелявил. Меня удивил свист, вырывавшийся изо рта этого верзилы с замогильным голосом, а причина его была та же, что и у детей: во рту не хватало зубов. Тасос когда-то оставил их на песке, в ходе драки.

– С чего начнем? – гаркнул он. – С одиночных испытаний или с борьбы?

– Лучше бы с одиночных.

У меня не было сомнений. Нагота меня смущала, а перспектива прижиматься к соперникам и вовсе была омерзительна! Я даже надеялся, что первые четыре дисциплины пятиборья – бег, прыжки в длину, метание диска и метание копья – займут немало времени и от пятой я сегодня буду избавлен.

– Через конистерий проходить незачем, – отрезал он.

Я с умным видом кивнул, хотя понятия не имел, что такое конистерий.

Мы вышли на палестру, где все двигалось, шумело и пылило, и пошли вдоль беговой дорожки. На ней тренировались несколько атлетов. Меня заворожил терракотовый глянец их кожи. Оливковое масло усиливало пигментацию обитателей Средиземноморья, и за несколько лет загар превращал их в бронзовые статуи. Рядом с ними я выглядел довольно бледно, что и подтвердили их насмешливые гримасы.

– Разогрейся, – прошепелявил Тасос.

Я удивился. Греться? Да и без того тепло!

– Разогрейся, чтобы не повредить связки.

Я в замешательстве опустил голову. Тасос пришел мне на помощь, объяснив, как атлет разогревает мышцы: делает разминку и растяжки, повторяя движения по десять раз, – короче, полная мобилизация тела перед выступлением.

Даже при легком прыжке мои тестикулы тряслись, при выпадах и шпагатах я выставлял интимные места на общее обозрение. Это меня смущало. Стыдливость не более стихийна, чем нагота. В обществе, во всяком случае. Только в лесу или на берегу реки я не придаю этому значения, хотя мне случается, раздевшись донага, ощутить усиленное желание двигаться свободно, подставлять кожу солнцу и воде. Но лишь только в игру вступает человеческий взгляд, я непроизвольно прикрываю свой член, будто этот жест сохранит мою цельность, – я не случайно сказал «человеческий», потому что со своим псом Роко, с моим товарищем, с которым я прожил счастливые годы в Месопотамии, я беззастенчиво разгуливал под пристальным взглядом его черных глаз, которые не видели разницы между одетым хозяином и раздетым. Но стоит появиться человеческому взгляду, как я замечаю свою наготу! А осознав ее, я либо ее устраняю, либо смело и лихо принимаю. Тогда моя нагота становится одеждой. Как тога, туника или униформа, она что-то во мне выставляет напоказ. Что? Вызов, обольщение, фамильярность или отрешенность – все зависит от контекста и свидетеля.

Я считал, что в наготе нет ничего естественного, она зависит от обстоятельств. Мне были известны три ее разновидности: любовная, медицинская и унизительная. Любовная нагота – это дарение партнерше безграничной интимной близости, вручение ей всех прав над собой. Медицинская нагота утрачивает эротический смысл, обретая практический: свое тело предоставляют как объект, подлежащий восстановлению. Унизительная нагота оскорбляет нас, это нагота побежденного солдата, когда его разоружают, нагота раба, когда его продают на рынке.

От наготы греческого гимнасия мне сначала было не по себе. Затем такая же нагота окружающих уменьшила ее значение. И наконец, всеобщее безразличие сделало ее невидимой.

– А ну-ка, побегаем.

Тасос подозвал троих атлетов и выстроил нас в начале дистанции. Она составляла двести сорок шагов[19] и вполне мне подходила: я был быстрым, но не слишком выносливым.

– Шаг назад, не заступай за линию! – скомандовал он.

– Готово!

По его знаку мы бросились вперед. Мои соперники бежали быстро, но я оказался первым, и они меня похвалили. Тасос усадил меня, чтобы я успокоил дыхание, прежде чем продолжу испытания.

Я усомнился, что одолею прыжок в длину: он подразумевал обращение с гирями и уменье раздельно владеть верхом и низом тела. Участник неподвижно вставал на определенной точке, с которой должен был стартовать. Парадоксальным образом разгонялся он не ногами, которые все еще оставались на месте, но руками: держа в каждой руке по гире, атлет запускал ими маятниковое движение, затем присоединялся к нему сам, отрываясь от земли, чтобы приземлиться как можно дальше, и трижды руки тянули спортсмена вперед, и на каждом прыжке он использовал инерцию предыдущих, чтобы удлинить дистанцию[20].

Несмотря на свою неопытность, я за счет взрывной силы мышц прыгнул не хуже других, с результатом от восемнадцати до двадцати шагов[21].

Но я потерпел неудачу в метании диска. Если я удобно укладывал эту бронзовую лепешку в ладони, мне было трудно воспроизвести серию движений, умножающих силу броска добавлением точности, я ошибался в постановке ног, слишком их сгибая, разворачивался на передней ступне вместо задней, выпускал снаряд слишком рано или слишком поздно, а в довершение всех бед после броска, в попытке удержать равновесие, заступал за линию.

– Техника паршивая, – гудел Тасос с сухим присвистом. – Новичок, в твои-то годы, какой позор! Силы недостаточно, нужны голова и тренировки. О чем Пирриас размечтался, какое пятиборье? Вот размазня! Даже и пытаться не стоит.

Наскок задел меня за живое.

– Дай мне копье, – ответил я.

Метание копья тоже требовало техники, но ею я владел; с ранней юности, еще с отцом, да и в следующие века я охотился с луком и копьем.

Мое копье с первой же попытки воткнулось в дальнюю мишень, древко еще долго дрожало. Атлеты зааплодировали.

– Согласен, – проворчал Тасос. – возможная неудача с диском возместится. Перейдем к борьбе.

– Дай мне отдохнуть и выпить воды!

Я произнес эту фразу презрительным голосом утомленного победителя, который хорошо знает свое тело и его способность к восстановлению. Одураченный моей властной интонацией, Тасос согласился. Но я паниковал: не имея понятия о приемах здешней борьбы, я хотел получить отсрочку и понаблюдать за схватками бойцов.

Припудренному порошком или песком борцу для победы требовалось из положения стоя трижды отправить противника на землю, пользуясь различными техниками – захватами, удержаниями, передвижениями, бросками. О том, чтобы нещадно молотить друг друга, не было и речи; для сохранения преимущества нужна была выверенная стратегия. Меня завораживала легкость, проворство и быстрота их ног. Такая сноровка мне и не снилась; я всегда дрался, либо защищаясь, либо бросаясь кому-то на помощь, и мне казалось, что нужно как можно быстрее повергнуть противника, причем хорош любой прием. Сейчас я представил себе, что может произойти: на первом этапе по неопытности я окажусь в невыгодной позиции или даже меня бросят на землю; тут я заартачусь, мобилизуюсь и могу серьезно изувечить соперника, а то и убить. До сих пор борьба, по моим представлениям, имела лишь фатальный исход, и я не допускал, что она может быть игрой, а тем более искусством.

Я решил открыться Тасосу и вполголоса признался ему, что до сих пор дрался только насмерть.

– И многих ты укокошил?

– Многих.

– Двоих, троих, четверых?

Я возвел глаза к небу, но не затем, чтобы сосчитать число своих жертв, а желая уклониться от ответа.

– Обучи меня, – попросил я его, – иначе земля палестры будет усыпана трупами.

По счастью, Тасос мне поверил, не подозревая, что мое возражение скрывало и долю трусости.

– Я вижу в тебе, Аргус, боевой дух и решимость, это ценнейшие, необходимые свойства: ты обладаешь тем, чему научить невозможно. Но технику борьбы и метания диска я тебе преподам.

Он встал:

– Времени мало. Официально к Олимпийским играм готовятся девять месяцев, а у нас в запасе всего пять. Однако, если Пирриас этого потребует, на такое отклонение от правил все закроют глаза. А теперь отправляйся попачкаться в конистерий. И найди там коричневую присыпку. Ведь, по правде говоря, твоя бледная кожа и розовый зад очень настораживают и даже доказывают, что…

Он прервался на полуслове и остатками зубов прикусил губу. Но я потребовал ответа:

– Что?..

– Что ты не из наших! Нет, я скажу больше: я поручился за это Пирриасу. Сегодня же, когда уйдешь с палестры, найди удобную террасу, оголись и побудь на солнце; особенно это хорошо при северном ветре – он очищает лучи и делает их благотворными. Тогда меня перестанут донимать болтовней на твой счет. Не желаю объяснять всем и каждому, почему афинский гражданин твоих лет никогда не захаживал в гимнасий. Сейчас я просто говорю: «Заткни глотку», но так не может длиться долго.

Я догадался, что конистерий – это место под галереями, где борцы обсыпались мелким песком или пылью, и проскользнул туда, теперь чувствуя своей белесой задницей ожог насмешливых взглядов. Я отыскал красноватый порошок, чтобы кожа казалась смуглее и не так лоснилась. Тут же подскочил мальчонка и предложил свои услуги, но я его спровадил.

Остаток утра Тасос вдалбливал мне основные приемы борьбы. Его ум, как и тело, грубым лишь казался, но в деле проявлял гибкость. Он быстро настроился на меня и выдал мне полезные базовые инструкции.

Когда солнце достигло зенита, Тасос напоил меня водой и усадил в тени галереи.

Он указал на скамью неподалеку от нас, где пятеро мужей в тогах наблюдали за атлетами.

– Они тебе знакомы?

– Нет, – отвечал я.

– Тебе приятна лесть?

– Нет.

– Тебя интересуют деньги?

– Нет.

– Ты хочешь встречаться со множеством людей?

– Ни в коем случае. Тем более до Игр.

Тасос мне улыбнулся.

– Этих избегай, – сказал он, кивнул в сторону пятерых в тогах. – У них есть власть и деньги, они приходят на палестру разжиться свежатинкой. И непременно бросятся на новичка.

На мой взрыв смеха он раздраженно буркнул:

– Афины – это большая постель, Аргус, а гимнасий – ее центр. Все завязывается тут. Афинский гражданин женится только в тридцать. Представь себе, как он развлекается до этого… А многие сохраняют привычки и после тридцати. Где ты поселился?

– У Пирриаса.

– У тебя есть женщина?

– Да.

– Не прикасайся к ней. А мальчик есть?

– То есть?

– Эромен?

– Но…

– К нему не прикасайся тоже. И проституток обходи стороной, даже если твой огурец зудит. Воздержание! Не расточай семя. Оставляй при себе всю кровь, и красную, и белую.

Под «белой кровью» он понимал сперму – я вспоминаю, что Гиппократ называл ее «вареной кровью».

– Потеря спермы равнозначна потере крови, – продолжил он. – Режим атлета требует целомудрия. После Игр можешь дурачиться как хочешь, но до тех пор полный запрет: никакой возни в постели! Если во время пирушки пойдут масленые шутки – убегай. Если увидишь на улице, как спариваются собаки, – отвернись.

Тасос потер лоб.

– Вот уж я намучился в прошлые годы, когда участвовал в соревнованиях! Какая тоска видеть свой сок утром, только пятно на простыне, и нельзя даже вспомнить, что снилось! Короче, всему свое время. Вот почему – ты заметил? – мы, наставники, носим либо набедренную повязку, либо кожаный бандаж, который держит пенис взаперти. Ну да! Наш огурец больше не чахнет, потому что мы наконец-то им пользуемся… На отдыхе он длинный и вялый, выползает из яичек, а не съеживается в них, как птенец в волосатом гнезде. О, в гимнасии кобеля увидишь сразу. Заруби себе на носу, Аргус: если будешь трахаться, я это мигом замечу[22].

Я едва не рассмеялся, но прикусил губу, видя его озабоченное лицо.

– А что касается кормежки, поступай как знаешь. Если ты поселился у Пирриаса, то мясца будешь лопать больше, чем обычный грек. Для атлета идеально. Еще можно молодой сыр, вино с сырым луком. И спать. Твоим усталым мускулам и связкам лучшего подспорья не сыскать, чем короткая сиеста и полноценный ночной сон.

Упоительных будней эта программа не предвещала, и я боялся встречи с Дафной на выходе из гимнасия: как сообщить ей, что отныне нам предстоит воздержание, чтобы она опять не сочла мою холодность явным доказательством того, что она уже не способна меня пленять?

Когда я с кучей предосторожностей объявил ей новость, она обрадовалась.

– Это почти ничего не меняет! – воскликнула она.

– О чем ты?

– Мы все же сможем чудно проводить время. Всего лишь надо, чтобы ты сдерживался в конце.

Я возразил ей, что не разделяю такого взгляда на целомудрие и что мне кажется трудным, а то и невозможным начинать половой акт и не доводить его до конца.

– Неужели ты испытываешь удовольствие только в этот миг? – забеспокоилась она.

– Конечно нет. Я наслаждаюсь каждым мгновением, но это вершина.

– Ты предпримешь восхождение, избегая вершины. Какая удача! Ведь с вершиной есть одна загвоздка.

– Какая?

– Стоит ее достичь, как все кончено, надо спускаться.

Простодушие Дафны делало ее игривой, отважной и неотразимой. Дафна завела привычку навещать меня в час сиесты, пробираясь в комнату, отведенную мне Пирриасом в недрах его огромного дома. Мы занимались любовью, но я не расточал своего семени. Если поначалу такая фальшивка, весьма болезненная, меня угнетала, то со временем я нашел в ней и кое-какие преимущества… Извержение семени жестко навязывает предел мужской сексуальности: после разрядки она гаснет. Оглушенность и конвульсии так напоминают агонию, что несколько веков спустя хирург Амбруаз Паре назовет этот момент маленькой смертью. Наша бесконечная любовная возня порождала до сих пор неизведанные эмоции, особую негу, которая возвращалась снова и снова и всякий раз пронзала нас счастьем. Изо дня в день Дафна превращала сносного любовника – каким я, вероятно, был – в любовника изумительного: вынужденный больше не думать о себе и доставлять удовольствие не себе, а ей, я сделался лакомкой до ее тела, до ощущений, которые мои ласки дарили ей, приводя ее ко все новым содроганиям, к множественным оргазмам; мне казалось, что пальцами, губами и членом я играю на чудесном инструменте, на Дафне – раскаленном, отрешенном и благодарном инструменте, полном вздохов, вскриков и всхлипов. Для нее все было наслаждением; для меня все было желанием. Я удовлетворял свою подругу, сам оставаясь неудовлетворенным. Какая воля! Какая власть над собой! Какой блаженный стоицизм! В моем самоотречении была особая радость, я испытывал рассудочный оргазм, даря ей телесный. И правда, я никогда ни одну женщину не боготворил так, как Дафну на протяжении этих целомудренных и чувственных месяцев своей олимпийской подготовки.

Конечно, не получая физиологической разрядки, я уходил после наших игрищ в напряжении, однако снимал его на следующий день на палестре. Растрата сил позволяла мне обрести душевное равновесие, и я вкладывал в тренировку нерастраченный пыл, подтверждая прогноз Тасоса: воздержание улучшает результаты атлета.

Следуя совету Сократа – избегать афинского общества, пока не получил гражданства, – я перемещался между своей комнатой в доме Пирриаса и палестрой, не помышляя о чем-то еще; на раскаленном от солнца песке я встречался один на один со своим наставником Тасосом и почти не переговаривался с афинянами, упражнявшимися поблизости.

Черная повязка на голове спортсменов удерживала волосы и капли пота, но далеко не все эти юноши были охвачены предолимпийской лихорадкой: они не стремились к чемпионству, но желали приобрести хорошую физическую форму и хорошее положение в обществе. Они занимались бегом, метанием, танцами и боевыми искусствами, составлявшими полезное для тела и приятное времяпровождение. Для этого нужен был достаток, освобождающий от забот о пище, от охоты и земледелия, от всякой работы. Располагая досугом, афиняне занимались своим телом. Разумеется, в случае войны гимнасий поставлял городу воинов, и все же лбы юношей осеняла сверкающая аура беззаботности. Целью их занятий была красота. Ее культ служил знаком отличия для тех, кто посвящал ей время; долгие часы, проводимые в гимнасии, указывали на высший ранг гражданина, свободного от обыденных забот. Греки только что изобрели спорт.

Те немногие атлеты, с которыми я иногда перекидывался словом, принадлежали к кругу кулачных бойцов. У них не хватало зубов, изуродованные шрамами лица порой превращались в месиво, тела тоже были покалечены – красотой они пожертвовали. Странный выбор… Молодостью, положением и достатком обделены они не были, но вступили на путь, который корежил их лица и тела. Зачем? Геракла они предпочли Нарциссу, они хотели блистать не приятной наружностью, а храбростью, они выбрали другую красоту – красоту строптивого духа. Их тела говорили о главном их свойстве: об отваге. Кривой нос, заплывший глаз, разбитая бровь, рассеченное ухо, шрамы и следы увечий – найдется ли лучшее свидетельство доблести? Утрату миловидности они возмещали силой духа.

Их общество меня восхищало; они держались со смиренным достоинством. Дрались они весьма жестко, но вне боя вели себя деликатно и предупредительно.

Самый великолепный из них, Леонидас, меня потрясал. Он ни в чем не уступал Гераклу, притом был похож на облитую маслом скалу. Из его могучей спины вырастала мощная шея. На крепких конечностях вздувались тугие твердые мускулы; когда он сцеплял пальцы, сильные руки так сжимались, что над ними грозно вспучивалась разветвленная, полнокровная сеть вен. Над всклокоченной бородой топорщились медные завитки волос, а брови напоминали дротики, готовые метнуться вперед. Но скулы румянились при малейшем наплыве эмоций, небесная синева глаз не испортила бы и личика юной девы, а бархатистый голос выпевал фразы с пугливой робостью. В этой бычьей стати заплутал воробей.

Многократный победитель важных состязаний – Немейских игр, Пифийских, Истмийских и престижных Олимпийских, Леонидас приобрел славу, сущность и качество героя. Бытовала легенда, будто он явился на свет тщедушным, старшие братья над ним насмехались, и он наперекор судьбе, волевыми усилиями сам выстроил свое тело – что при его росте, объеме грудной клетки и ширине костных соединений было весьма сомнительно. Стоило ему появиться в гимнасии, как налетала стайка мальчишек: одни обмазывали его маслом, другие обсыпали песком, третьи терли скребницами. Одурев от благоговения, они жужжали вокруг него, как мухи, будто, прикасаясь к этому священному идолу, надеялись напитаться его силой и отхватить толику мужественности. Леонидас застывал с прикрытыми глазами и отдавался тормошению благодушно, покорно и молчаливо, уступая мальчишкам свой торс, будто вовсе и не был его владельцем. Во время тренировок пятнадцатилетние красавцы порой просили его помериться с ними силой. Хоть они едва доходили ему до подбородка, Леонидас соглашался и дарил им недолгую иллюзию, что они могут противостоять этому великану, но вскоре четким и аккуратным ударом ставил их на место, и те удовлетворенно покидали площадку.

Со мной Леонидас был более открыт. Может, чувствуя во мне непохожего на остальных, он делился мыслями, которых не поверял другим. Так, однажды он признался:

– Я не хочу участвовать в этих Олимпийских играх.

– Но почему?

Он вздохнул и отер ладонью лоб:

– У меня и без того побед хватает. Зачем мне девятый оливковый венок?[23]

– Для Афин это слава. И к своей легенде ты добавишь еще крупицу.

– Тебе не кажется, Аргус, что лучше вовремя остановиться? Уйти в зените? Если б я любил драться, я бы продолжал. Но драться я не любил никогда. Я люблю только триумф.

– Ты боишься проиграть?

– Физически я так же крепок. Но я утратил боевой дух, ярость бойца, жажду победы. Мне наплевать.

– Ты устал?

– Вовсе нет! Но я чувствую умиротворение. Я всегда боролся не с другими, а с собой. Я видел свой предел и отодвигал его. За все эти годы у меня был единственный соперник: ребенок, которым я когда-то был. Но после стольких испытаний и успехов я удовлетворен, я больше не питаю к себе отвращения. И теперь я достаточно зрел и не хочу думать только о себе – я мечтаю посвятить время супруге и своим мальчикам.

В этот момент к нему подошел боксер Гиппомахос.

– Готов? – бросил он, заносчиво и воинственно расставив ноги.

Леонидас на него взглянул. Я увидел, что он находит этого типа до смешного самонадеянным.

– Готов! – отозвался он.

Вставая, он снял и передал мне перстень с печаткой, который мог бы поранить соперника, и шепнул на ухо:

– Тем не менее я пойду, не волнуйся. Ничего другого я не умею.

Не столь мощный, как Леонидас, кривоногий Гиппомахос был наделен умеренно развитой мускулатурой; он так брыкался, что казалось, будто в его лиловых жилах кровь бьет ключом. Черные глаза под низким лбом блестели злобой; на голове красовалась круглая шапочка, удерживаемая подбородным ремнем. Едва зайдя на площадку, он кинулся на Леонидаса и принялся неистово его колошматить. Леонидас отбросил его, отмахнувшись как от мухи. Тогда они, приглядываясь друг к другу, задвигались по кругу. Один – внимательно и экономно, другой – хаотично и лихорадочно. Первый рассчитывал, второй выбивался из сил. Бесноватый задор Гиппомахоса утомлял не только Леонидаса, но и нас, зрителей. Гиппомахос бросался вперед, лупил, получал ответную взбучку удвоенной силы, рушился на землю. Его падений уже не считали. Но он овладевал собой и снова наскакивал, все более бестолково, беспорядочно и остервенело. Тогда чемпион решил поставить точку: он опрокинул Гиппохамоса и стиснул его ногами. Тому следовало признать поражение, подняв средний палец, но он лез из кожи вон, продолжая извиваться, щипаться, царапаться и пытаясь любыми уловками ослабить победителя. Леонидасу оставалось либо еще сильнее стиснуть строптивца, рискуя проломить ему грудную клетку, либо отпустить. Он великодушно выбрал второе, и Гиппохамос, хихикая, счел такую развязку своей победой.

Это было чистым безумием, но драчун снова бросился в бой. Леонидас мигом поставил его на колени и зажал голову мощными бицепсами. Но побежденный и теперь не желал сдаваться. Леонидас, потеряв терпение, взревел:

– Что делать с упрямцем, который не хочет признать проигрыша?

– Да чтоб я проиграл? – проскрежетал бедняга. – Никогда. Лучше сдохнуть.

– Не заводи меня! Не то проломлю твою черепушку, как ореховую скорлупу.

Считая дело улаженным, Леонидас ослабил хватку.

Красный как рак, ошарашенный Гиппохамос отдышался не сразу. На висках у него вздулись пунцовые кровоподтеки. Но, едва придя в себя, он снова бросился на Леонидаса – драл его ногтями, царапал, хватал за член, дергал за волосы. Леонидас остановил эту свистопляску апперкотом, и Гиппохамос эффектно отлетел вверх.

– Злоба – родная сестра глупости, – буркнул чемпион и сплюнул в сторону.

Но безумца было не остановить: он снова вскочил на ноги и ринулся в бой, визжа от злости. Леонидас снова стиснул его и перекрыл ему дыхание:

– Хочешь умереть?

Гиппохамос барахтался из последних сил, на губах его выступила пена, щеки разбухли, вены вздулись и едва не лопались. Леонидас в отчаянии влепил ему пощечину, и упрямец упал без чувств.

Наконец утихнув, Гиппохамос со скрещенными руками недвижно лежал на спине; лицо его было залито кровью.

Леонидас выпрямился и вытер руки:

– Ну и дурень!

* * *

Признаюсь, что по прошествии нескольких месяцев у моих тренировок появился привкус победы.

К советам Тасоса Леонидас добавлял свои, и такое состязание шло на пользу делу. Владея всеми видами борьбы, он обучал меня боевому искусству, в котором мне предстояло блеснуть в ходе пятиборья: борьба в стойке, без ударов кулаком и ногой, запрещено хватать противника за тестикулы, захват разрешен только выше пояса. Цель – трижды бросить противника так, чтобы он коснулся земли боком, спиной или плечом. У Леонидаса был наработан большой репертуар приемов, от «буйной кобылы», когда борец хватал соперника за руку и перекидывал через плечо, отправляя спиной в партер, до «захвата Посейдона», когда борец захватывал соперника за бедра, поднимал и выбрасывал вдаль головой вперед. Я осваивал и контрприемы, один за другим: уходы от удара противника, уклонение нырком, упругий отход. Обучая меня приемам, Леонидас показывал и как принимать их, когда их жертвой становлюсь я.

После тренировок он добродушно со мной болтал:

– Ведь какой это благородный спорт – борьба! В ней больше запретов, чем разрешений, она требует мастерства, ведет к совершенствованию, развивает стиль. В сравнении с ней кулачный бой и панкратион ведут к анархии. В них важна только сила.

– Не думаю, Леонидас. Поступки, не сопряженные с риском, почестей не принесут.

– Ну да, почести… Я на соревнованиях покалечил не один десяток людей, четверых убил. К счастью, во время Олимпийских игр участников не могут обвинить в убийстве, иначе я давно бы уже гнил не знаю где. По моей вине горели погребальные костры. Вот тебе и почести…

И в самом деле, кулачный бой нередко оканчивался смертельным исходом; удары обычно направлялись в голову, к тому же боец кидался на уже поверженного соперника, и если тот не успевал поднять средний палец правой руки, признавая поражение, он мог получить тяжкие увечья, а то и погибнуть. Что касается панкратиона, в нем были дозволены все виды агрессии, кроме укуса: ручной замок, выкручивание ног, выламывание пальцев, удары по тестикулам, сдавливание, удушение, переломы. Капитуляция атлета позволяла ему уцелеть. В этом месиве грязи с кровью бойцы молотили друг друга, катаясь по земле, предварительно разрыхленной и смоченной водой.

Олимпийские игры близились, и Тасос уже не скрывал радости. Не раз приглашал он Пирриаса и Сократа взглянуть на мои успехи.

– Несомненно, – гудел Сократ, – что Аргус в пятиборье принесет Афинам победу. – И шептал мне на ухо: – А еще получит гражданство и Дафну в придачу.

Мои достижения породили энтузиазм, разносившийся как поветрие: все юноши тренировались с большим усердием, и Пирриас уже не сомневался, что Афины на Играх будут лидировать. В гимнасии царило ежедневное воодушевление, к которому добавлялось возбуждение и нетерпение.

– Мы полным ходом мчимся к победе, мы затмим другие города! – напевал Тасос, прощаясь.

Нередко захаживал Сократ – он смотрел на нас с ликованием, причину которого я не понимал: то ли он предчувствовал наши будущие лавры, то ли любовался нашими обнаженными телами.

Ксантиппа, которую тоже убаюкали слухи о моих успехах, позволила Дафне сопровождать нашу команду в Олимпию.

– Клянусь тебе, что буду держать себя в руках, – игриво шепнула она мне, – и не стану приставать к тебе с нежностями. Это будет мой вклад в победу на Играх.

– Увы, ты не сможешь попасть с нами на состязания: замужние женщины в ряды зрителей не допускаются.

– А мы с тобой не женаты!

За неделю до Игр все в Афинах знали, что город будет представлен достойными чемпионами и краснеть ему не придется. Все восхваляли Пирриаса за его достижения. Он не отнекивался, не призывал к скромности и терпению, а выпячивал грудь, заливался от похвал румянцем и бормотал, утирая со лба пот: «Сколько труда, во славу Зевса, сколько труда!», так что постороннему могло бы показаться, будто Пирриас собственной персоной бегал, прыгал и боролся, метал диск и копье.

Однажды утром, тренируясь с Леонидасом, я оттачивал захваты; этот прием требовал от нас особой бдительности, поскольку мы не просто воспроизводили рисунок движений, а применяли силу. Мы проделывали выкручивания рук и ног.

Пока мы отрабатывали развороты, атаки и приземления, я отметил нарастающий гул со стороны портиков, за ним последовало непривычное оживление. Туда сбежались атлеты и тренеры.

Тасос с сожалением отвел глаза от нашей потасовки и ахнул:

– Перикл! – Он радостно подскочил. – Перикл удостоил нас посещением! – присвистнул он. – Он пришел нас поддержать перед отбытием в Олимпию.

Я обернулся и увидел фигуру Перикла, вокруг которого роились спортсмены и наставники.

– Их собирают, когда тренировка заканчивается, – пояснил Леонидас.

Нам оставалось проделать три самых опасных приема. Первые два мы мастерски выполнили. Да мы просто раздавим всех на Играх!

Пока мы выверяли стартовую позицию для последнего приема, мой глаз скользнул в сторону Перикла. Под руку его держала дама, облаченная в струящееся платье. Аспасия! Наперекор правилам супруга Перикла проникла в гимнасий. Это была женщина, привыкшая нарушать запреты, – Нура. И она стояла в паре сотен шагов от меня!

В этот самый миг Леонидас применил замок, который и был предусмотрен: стиснул мою ногу и стал ее выкручивать. Но мои мысли унеслись далеко, я не успел отреагировать и услышал глухой хруст.

– Нет! – взвыл Леонидас.

За хрустом сустава последовала острая боль. Я взглянул на левую ногу: коленный сустав был вывихнут. Берцовая кость не стыковалась с бедренной и держалась едва ли не на коже.

От боли – а может, в отчаянии – я лишился чувств.

Интермеццо

– Вы действительно ливанец?

Помощник адвоката расспрашивал Ноама в помещении без окон, размером с два чулана для метел и с голыми стенами болотно-зеленого цвета. Трубы под потолком непрестанно издавали ленивое хлюпанье и бульканье. Откуда идут эти трубы? Почему так шумят прямо у них над головой? Глухие звуки еще больше сгущали и без того гнетущую атмосферу.

При задержании полицейские перечислили Ноаму его права согласно правилу Миранды: Ноам может хранить молчание, может требовать адвоката, все его признания могут быть использованы против него в суде. Ноам ничего не смыслил в американской юридической системе, но помнил, что американцы всегда подозрительно относятся к выходцам с Ближнего Востока, а потому запросил защитника. Алькасар, назначенный ему советом, был крепок только своим именем, которое никак не вязалось с его тщедушной и болезненной фигурой[24].

– Ливанец. И паспорт в порядке.

Адвокат кивнул и погрузился в изучение трех страниц дела.

– Мы не обнаружили никаких сведений о вас.

– Но ведь это, скорее, хороший знак?

Озабоченный адвокат призвал его к порядку:

– Я бы не советовал вам столь легкомысленно относиться к своему положению.

Наконец подняв голову от бумаг, он подвел итог:

– В рапорте сказано, что вас задержали при выходе путем взлома из помещения, где вы ничего не украли. Разумеется, патрульные утверждают, что вмешались очень быстро, поэтому вы попросту не успели. Однако мы с вами уточним, что вы не имели намерения похищать что бы то ни было. Вы просто искали ночлег. Так ведь?

И он пристально взглянул на Ноама. В воздухе повисло напряжение. Адвокат настаивал:

– Ну так что, договорились? Вы просто собирались временно занять пустующее помещение.

Глядя в глаза адвокату, Ноам кивнул. Оба расслабились. Алькасар знал, что может рассчитывать на Ноама, как и Ноам на него.

– Разумеется, – продолжал адвокат, – вам зададут вопрос относительно того, что привело вас в Америку.

– Туризм.

– В ваших вещах, доставленных в лобби отеля, обнаружены тетради с записями на непонятном языке.

– Я хочу стать писателем.

Адвокат с сочувствием взглянул на Ноама. Возможно, он считал, что этот кроткий мечтатель не способен достичь своей цели, или же полагал, что писанина не представляет собой серьезного занятия.

– И какого рода будут эти книги?

– Никакого. Моего.

Алькасар возвел глаза к потолку: в писанине, если она не преследует корыстных целей, он видел лишь нелепую суету.

– Я подумываю договориться, чтобы вас до суда освободили под залог. Вы можете его оплатить?

– Нет.

– А кто-нибудь может это сделать за вас?

Ноам колебался. С одной стороны, он был готов остаться в камере, куда его уже поместили, – но как надолго? С другой – он непроизвольно подумал о Нуре, которая уже несколько дней упорно его ищет. Но если он попросит о помощи, станет понятно, что он без гроша. Снесет ли его гордость такое унижение?

– Пока вы останетесь здесь. Будете содержаться под стражей до явки в суд, который состоится уж не скажу когда.

Этот аргумент придал Ноаму решимости.

– Вот, – выдохнул он. – Свяжитесь с этим человеком.

Он нацарапал фамилию Нуры и номер ее телефона. Адвокат мельком глянул на клочок бумаги и машинально пробормотал:

– Торенсен… Торенсен… Как Бритта Торенсен?

– Это ее мать.

Адвокат так и замер с разинутым ртом. Привыкший к мелким безымянным правонарушителям, Алькасар не ожидал, что ему доведется защищать человека, связанного с мировой иконой экологического движения. Он воззрился на Ноама, пытаясь абстрагироваться от того, что подсказывала ему средиземноморская наружность подзащитного; такое внимание было даже забавно.

– Что вас с ней связывает?

– Я ее бывший муж.

– А в Калифорнии вы поселились… из-за Бритты?

Алькасар вспомнил, о чем средства массовой информации раззвонили по всему миру: о спасении Бритты после жестокого нападения. Вопреки всем прогнозам в клинике «Этернити Лабс» девушка почти оправилась, что доказало невероятную мощь лабораторий, стоящих на самых передовых позициях и процветающих в сердце Силиконовой долины.

– Хорошо, я этим займусь.

Попрощавшись, Алькасар исчез. Ноама сопроводили в общую камеру – огромную клетку с перегородкой из частых прутьев и длинной скамьей вдоль нее. Там теснилось множество задержанных – подавленных, смирившихся, нетерпеливых и взбешенных. Ноам молча забился в угол. Прежде он не испытывал подобного ощущения, разве что когда-то давно, в очень далеком детстве: чувства своей уязвимости среди других людей. Вокруг толпились настоящие колоссы – все очень крупные, некоторые мускулистые, другие тучные, кое-кто и то и другое. Отойдя в сторонку, какой-то здоровяк делал силовые упражнения. Ноам прислушивался к их разговорам, только вот классический английский, некогда выученный им в Лондоне, не позволял ему понять их речи, кроме одного слова fuck, которое задавало ритм их беседе, как запятая.

Он вообразил, будто снова попал в афинский гимнасий V века до нашей эры, и улыбнулся. До чего же изменились критерии красоты! Сегодня требуется наращивать объем, а не стремиться к гармонии форм. Демонстрация силы важнее равновесия сил.

Ноаму было скучно.

Он долгие часы вникал в жаргон своих сокамерников и в то, как они сокращают слова, и постепенно разобрался, что привело их в застенок: перепродажа наркотиков, домашнее насилие, вандализм, угон автомобилей и кражи со взломом – как в его случае. В какой-то момент они обратили внимание на Ноама и стали допытываться, что он забыл в этом здании, куда вломился, однако о глиняных табличках он упоминать не стал, а дал понять, что его интересовал денежный фонд.

Под вечер пришел полицейский в сопровождении Алькасара и вызвал Ноама. Задержанные наперебой заорали. Посыпались ругательства.

Ноам безропотно зашагал за копом и адвокатом. И лишь дойдя до конца коридора, спросил:

– Мой выкуп оплатила Нура Торенсен?

– Даже лучше! Дирекция ассоциации признала свою ошибку. Они убедились, что вы просто хотели там заночевать. К сожалению, охранник по оплошности включил не частичный сигнал тревоги, позволяющий беспрепятственно перемещаться внутри здания, а общий. Вы свободны.

Алькасар завел Ноама в соседнее помещение, где тому вернули вещи. Напоследок адвокат с улыбкой шепнул ему:

– Снаружи вас кое-кто ждет.

Ноам возликовал. В конечном счете его вполне устраивала и даже радовала такая развязка. Разумеется, он был сконфужен, унижен в глазах Нуры, не слишком блистателен и даже смешон, однако в который раз они доказали друг другу свою нерушимую связь.

Перед комиссариатом стоял лимузин. Дверца открылась. Какое счастье будет снова увидеть Нуру! Ноам скользнул в салон автомобиля.

Бритта Торенсен на сиденье резко отпрянула. И оттолкнула Ноама, когда он хотел поцеловать ее в лоб, поскольку был искренне рад ее видеть. С высоты своих пятнадцати лет Бритта холодно объявила:

– Мама не в курсе. Я перехватила звонок твоего адвоката и все уладила.

Ноам в изумлении замер.

– В жизни моей матери много неясного, – продолжала Бритта. – И я хочу, чтобы ты рассказал мне все, что знаешь.

2

– Да нет же! Это невозможно!

Пятый врач из призванных Пирриасом подтвердил то, что уже сообщили его коллеги, тренеры, мои бывшие соперники и разные жертвы несчастных случаев, два дня сменявшие друг друга у моего изголовья: немыслимо, чтобы в подобном состоянии я встал на ноги! Впрочем, все они шепотом уверяли меня, что через год я вернусь к нормальной жизни. Разумеется, я больше никогда не буду заниматься спортом, так что мне придется поставить крест на всякой надежде сделаться чемпионом и отказаться от участия в ближайших Играх, как, впрочем, и в любых будущих состязаниях.

Я лежал на спине с перевязанной ногой, ради скорейшего восстановления вдобавок зажатой в шину, которая не позволяла мне сгибать колено. Возле палестры один целитель, специалист по растяжениям связок, вывихам и переломам, поработал надо мною вполне прагматически, не слишком обременяя меня молитвами, омовениями и жертвоприношениями богам.

С тех пор как меня перевезли к Пирриасу, Дафна у моего ложа оплакивала нашу разбитую мечту об олимпийских победах и статусе гражданина, ради которого я так упорно трудился. Хотя она ухитрялась выглядеть веселой и жизнерадостной, в ее нежности сквозили усталость и отчаяние.

Гимнасий пребывал в трауре. Если прежде мои успехи толкали товарищей к совершенству, мое падение породило цепь поражений: трое спортсменов получили растяжение связок, Тасос подал в отставку, а от Леонидаса мы отныне слышали одни только сетования, и это наводило на мысль, что и он вскорости подведет черту под своим участием в Играх. Теперь уже никто не поставил бы на Афины.

Наибольшее сочувствие – как стенающий громче всех – вызывал Пирриас, из которого мое вынужденное предательство непрестанно исторгало потоки слез. С утра до вечера он, один или в компании, перечислял, сколько всего ему пришлось отдать, потратить или пожертвовать ради триумфа своего города. А потом вдруг умолкал – растерянный, подавленный и ошарашенный нашим полнейшим поражением.

А что я? Погрузившись в ступор, я поначалу удерживался от cуждений и чувства к себе не подпускал, ни о чем не думал, не ощущал ничего и к обрушившейся на меня катастрофе оставался почти равнодушен. А потом меня обуял гнев. Нура! Вот уже в который раз Нура спровоцировала несчастье. Желала ли она этого? Наверняка нет. Да, она пренебрегла правилами гимнасия, сопровождая туда Перикла, но я не верил, что ей хотелось навредить Афинам. Отдавала ли она себе отчет в том, что виновна в случившемся? Сомневаюсь, – вероятно, ей сообщили, что какой-то многообещающий спортсмен получил травму, но не более того. Никто не заподозрил бы, что под личиной этого новичка скрывается многовековой возлюбленный Нуры и что при одном виде этой женщины он потеряет и силы, и разум. Сказать по правде, только одно было для меня важно: заметила ли меня Нура? Узнала ли она Ноама? Тайный опрос, который я провел среди нескольких очевидцев, успокоил меня: Аспасия и Перикл ушли прежде, чем меня отнесли к целителю.

Покинуть Афины на носилках и никогда больше не возвращаться – не это ли предписывала мне моя судьба? Этот притягательный город непрестанно меня отторгал; все мои попытки неизменно заканчивались неудачей. К чему настаивать? Да и как? Я превратился всего лишь в переломанное тело – страдающее и обреченное на долгие недели неподвижности.

– Могу ли я позаботиться о тебе, друг?

Через три дня после несчастного случая в моей комнате появился Гиппократ, уроженец острова Кос, проездом оказавшийся в Афинах. Не теша себя иллюзиями насчет его целительских талантов, я все же согласился, чтобы он меня посетил: его сочувствие меня тронуло, предстоящая встреча обрадовала. Дафна куда-то ушла, оставив нас вдвоем.

Гиппократ долго расспрашивал меня. По своему обыкновению, он долго взвешивал разные факторы, прежде чем вынести вердикт. Оценивающим взглядом он осмотрел мою ногу.

– Забавная шина! Скорее для красоты, нежели для лечения. Ох уж эти афинские лекари… Я все переделаю.

Не прекращая осмотра, он вдруг сменил тему разговора:

– Не в Дельфах ли ты родился?

– Э-э… сложный вопрос.

– Может, у тебя есть другое имя, кроме того, которое ты назвал мне?

– Предпочитаю прикусить язык, Гиппократ.

Изучая мою травму, он почесал затылок.

– Дражайший Аргус все множит загадки. Твоя самая большая тайна – не твое происхождение и не твои познания в медицине, а твое колено.

– Что с моим коленом?

– Оно восстанавливается.

– Это нормально.

– Нормально, потому что природе свойственно восстанавливаться. Но совершенно ненормально, что у тебя это происходит с такой быстротой.

Гиппократ нажал на мою коленную чашечку и прощупал связки.

– Ты бы должен орать от боли.

Он проверил, как восстанавливаются ткани, насколько уменьшилось воспаление и спали отеки, и сделал вывод:

– Несмотря на то что ты получил серьезнейшую травму всего три дня назад, твой организм уже восстановился так, будто прошло три месяца. Из чего ты сделан?

– Мать с отцом в свое время тоже очень быстро восстанавливались.

– Я думал, ты их не знал. Я слышал от тебя лишь про некоего Тибора, твоего дядю.

– Да что ты?

– Кто ты, Аргус?

Он не сводил с меня пристального взгляда. Я старательно избегал встречаться с ним глазами. И замкнулся в молчании.

– Короче, тебя зовут не Аргусом. Верно?

Не дождавшись ответа, он пожал плечами:

– Твое тело болтливее тебя: оно рассказывает мне множество вещей, которые ты скрываешь.

– И о которых буду молчать всегда! – бросил я, наконец посмотрев ему в глаза.

Он не отвел взгляда и улыбнулся:

– Спасибо за доверие, Аргус. Я ничего не повторю.

– Я не произнес ни слова.

– Я не повторю ничего из того, что сказало мне твое молчание.

Гиппократ заговорщицки подмигнул мне – он сохранит мою тайну – и, требуя вина, хлопнул в ладоши. Я понятия не имел, о чем он догадался, однако, зная, что он не только честен, но и умен, понимал, что он меня не предаст. Он приказал принести нам белого вина – напиток, который, по его мнению, подходит пожилым людям с сидячим образом жизни, – и посоветовал мне, когда встану на ноги, перейти на красное: оно лучше соответствует нуждам здорового человека, ведущего подвижную жизнь, которая требует разнообразных физических усилий.

– Избегай сыра – это нездоровый продукт. И фасоли – она способствует скоплению газов в кишечнике.

Наша беседа текла мирно. Он признался, что подхватил мою идею и создал на Косе школу. Впервые в греческом мире она принимает не только асклепиадов, потомков Асклепия, которые из века в век передают свои познания и рецепты, – она открыта для всех, кто стремится стать врачом, независимо от происхождения.

– Я не только учу их – я их переучиваю, – со смехом уточнил он. – Прежде всего, я избавляю их от двух чудовищных обычаев: харкать при встрече с больным и прибегать к окуриванию, чтобы отвести болезнь. Кроме того, я не позволяю им объяснять все волей богов. Когда они приходят в школу, я предлагаю им составленный мною договор.

– Договор?

– Да, в виде клятвы, определяющей нравственные и финансовые гарантии, поскольку они не из рода асклепиадов. Вот она: «Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей[25], всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: почитать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своим достатком и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому»[26].

– Это разумно.

– Но представь, этого оказалось недостаточно! Разочарование за разочарованием. Один ученик с Делоса пришел ко мне, чтобы изучать наркотические средства, и убил своих отца и дядю, чтобы унаследовать состояния того и другого, а позже сделал своим ремеслом оказание помощи тем, кто хочет избавиться от нежелательных лиц. Второй, выучившись, за довольно внушительные суммы занялся на своем острове Самос абортами. Тогда, не в силах терпеть подобное, я добавил в договор некоторые уточнения, и теперь врачеватель несет ответственность перед пациентами. «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разуменьем, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами».

– Это ты о ком?

– О тех, кто полагает себя специалистами по женским инфекциям, чтобы воспользоваться своими пациентками. Человека легко обдурить относительно его заболевания. Очень просто убедить девчушку или даже паренька, что, если заниматься фелляцией и глотать сперму, можно излечиться!

– А пересуды, слухи и неуместные излияния? Неужели ты не учел клятву о неразглашении? Необходимо, чтобы больной мог безгранично довериться своему врачу и взамен рассчитывать на его молчание.

– Врачебная тайна? Как же я об этом не подумал!

Восхищенный Гиппократ дополнил свой текст. «Чего бы при лечении, а также и без лечения я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной».

Я перечел и кивнул, однако тотчас пал духом:

– Этот договор не имеет никакой законной силы.

– Он обладает нравственной силой.

– И кто же ее гарантирует?

– Боги!

Гиппократ меня поражал: изгнав из медицины богов, он вернулся к ним, создав эту клятву. Со сверкающими от восторга очами он вывел еще несколько фраз: «Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому»[27].

До самого ухода Гиппократа я умолял его дать мне опиум. Греческие врачи знали и расхваливали достоинства этого растения, которое входило в состав их противоядия – обезболивающего снадобья.

– Почему ты просишь опиума? Ты ведь не страдаешь.

– Если я встану, мне будет больно. А уж тем более если прыгну или побегу.

– Безрассудство! – воскликнул Гиппократ.

– Для кого угодно, кроме меня, – спокойно возразил я.

Он задумался.

– Один крестьянин, который выращивает мак к северу от Афин, производит великолепный опиум – настолько чистый, что сок, собранный им от надсечки коробочек, легко растворяется в воде и тает под лучами солнца. Завтра я тебе его принесу.

Как только Гиппократ удалился, я позвал Дафну и сообщил ей, что, как и предполагалось, мы вместе со всей командой отправимся в Олимпию на отборочные соревнования.

– Ты ведь даже ходить не можешь, – возразила она.

– Я поеду на осле.

– Это еще зачем?

– Дафна, доверься мне.

* * *

Никогда еще мне не приходилось видеть такой плотной, многолюдной, пестрой и перевозбужденной толпы. Непрерывными гулкими волнами человеческое море выливалось на Элиду. Поскольку олимпийское перемирие позволяло жителям греческих городов перемещаться туда-сюда беспрепятственно, не боясь военных столкновений, в город потоком хлынули спортсмены, их тренеры, массажисты и семьи.

– У каждого грека есть две профессии: та, которой он занимается, и знатока спорта.

Тасос был прав: за месяц до начала отборочной недели самопровозглашенные эксперты в сходившихся к Олимпии караванах непрестанно комментировали телосложение атлетов. «Вон тот узкогрудый сучок, плоский, как папирус, на самом деле великолепный бегун». – «Я бы выбрал другого, с ногами от пупа: у него шаг длиннее». – «Ты только глянь на того смуглого: широкая грудь, здоровенные руки, массивные ляжки; наверняка победит на короткой дистанции». – «Нет, скорее, этот: кряжистая конституция способствует ускорению». – «А вот я готов поспорить, что здоровяк с широченной спиной и мощными плечами в борьбе одолеет любого». – «Ты что, дурак? Да он же деревянный, как кол! Вон тот, слева, кажется мне особенно приемистым». – «Быть гибким недостаточно, тут нужна ловкость. Я вот предпочитаю блондина с курчавой бородкой – вон он, видишь?»

Я на своем скакуне, с перебинтованной ногой, разумеется, не удостоился никакого комментария. Осел с прекрасными кроткими глазами шагал не спеша, а рядом с ним шла Дафна. Поначалу, не понимая, почему я так одержим этими Играми, она ворчала, но в конце концов, по мере того как мы продвигались вперед и все чаще встречали знакомых, просветлела, заулыбалась, и к ней вернулась обычная живость. Какой грек не мечтает побывать в Олимпии? Игры уже многие века проводились каждые четыре года и считались – не без основания – наиважнейшими, великолепнейшими и самыми известными в мире. Победа в них приносила герою бессмертную славу. Участие придавало престиж. Присутствие на Играх вызывало зависть. Совсем недавно мудрецы даже задумались о том, чтобы измерять время в олимпиадах, периодами по четыре года, поскольку только эта единица оказалась общей для разрозненных городов, каждый из которых на свой лад устанавливал собственную хронологию. Афины подгоняли год к избранию архонта в конце июня, Спарта – эфора, дающего имя году, Аргос – к жрице Геры. Эти расхождения вносили огромную неразбериху и множество погрешностей при попытках датировать то или иное событие.

Я настоял на том, чтобы Тасос возвратился к делам. Одновременно я убедил Леонидаса в том, что не только не держу на него зла, но и буду участвовать в Играх в надежде насладиться очередным его успехом. Окрыленный моим прощением, этот застенчивый гигант принял решение доставить мне такое удовольствие.

Нам потребовалось две недели, чтобы добраться от Афин до долины реки Алфей[28] по дорогам, которые по мере отдаления от города становились все хуже. Постепенно они превратились в тропы, местами идущие по краю обрывистого берега, как, например, на Коринфском перешейке, что вынуждало нас передвигаться гуськом и сильно задерживало.

В Аркадии нам пришлось петлять между отрогами гор, где мы повстречали пастухов в надвинутых по самые брови меховых шапках – они приветливо махали нам из гущи своего стада. А затем мы прибыли в цветущую долину Алфея, где находится Элида, город-организатор, принимающий на месяц отборочные соревнования и тренировки. В Олимпию, которая была тогда не городом, а всего лишь поселением, мы попадем только на неделю Игр.

Афинская делегация поселилась на постоялом дворе неподалеку от гимнасия. Привязав моего осла к столбу, Дафна погладила его коричневую гриву и с озадаченным видом повернулась ко мне:

– Как ты себя чувствуешь?

– А что?

– Ты ведешь себя как все, как ни в чем не бывало. Боюсь, не забыл ли ты, что не будешь соревноваться?

– Мм… Ну конечно нет. Завтра я останусь в постели.

Благодаря опиуму спал я великолепно, а Дафна нежно ко мне прижималась.

На рассвете, созерцая окружающие лесистые склоны, я поистине восхитился тем, что заметил еще накануне: невероятным светом, что заливал окрестности. Его сияние слепило, но не ослепляло, его прозрачность содержала нечто непостижимое, а лучи придавали всему вокруг некий сакральный золотистый отблеск. Он освещал не только тела, но и души, побуждая к непринужденности и искренности; здесь Зевс призывал к высшей наготе – той, что выставляет напоказ сердце, а не кожу.

Пока Дафна спала, я снял шину и повязку, медленно помассировал ногу, растер затекшую икру, а затем осторожно оперся подошвой на каменные плиты. Когда я попробовал расслабить колено, оно выдержало мой вес. Никакой дергающей боли. Я предусмотрительно принял опиум, а затем рискнул сделать несколько шагов, чтобы проверить гибкость.

Дафна открыла глаза:

– Что ты делаешь?

– Дафна, я исцелился.

– Не может быть. Твой настой усыпляет боль, так что это ничего не значит. Прекрати! Ты издеваешься над собой. И лишаешь себя шансов на выздоровление.

В испуге она бросилась в соседнюю комнату за Тасосом, который ввалился к нам и прорычал:

– Немедленно в постель!

Я проделал для них небольшую демонстрацию: подскакивания, повороты на одной ноге, прыжки. Наш спор вызвал у меня только раздражение. Чем больше я старался, тем сильнее они хмурились, будто испытывали боли, которых я, в отличие от них, не чувствовал. Несмотря на их душераздирающие вопли, я упорствовал, а они продолжали орать. Чтобы покончить с этой нелепой сценой, я призвал их к молчанию.

– Тасос, прошу тебя лишь об одном: позволь мне участвовать в отборе. Если я дрогну на первом же испытании, так мне и надо! Однако представь, что я не упаду…

Пришепетывая больше обычного, Тасос твердо воспротивился: мое здоровье, заявил он, ему дороже, чем спортивная слава. Дафна его поддержала.

– Отлично! – воскликнул я и вышел из комнаты.

– Ты куда? – разбушевался Тасос.

– Поговорить с Пирриасом.

Тасос и Дафна догнали меня и встали перед дверью, преграждая мне путь.

– Никакого Пирриаса!

– Ни в коем случае! – подхватил Тасос. – Пирриас согласится, и мы вообще ничего не сможем сделать. Он не против, чтобы ты даже умер ради оливкового венка. Ладно, Аргус, я не стану отменять твое участие в отборочных соревнованиях. Но умоляю, отдохни. Именем Зевса прошу тебя, не двигайся до представления атлетов.

* * *

Следующие два дня я посвятил отдыху, который прерывал упражнениями на разогрев и растяжку. Вопреки моим чрезвычайным способностям самовосстановления будущее казалось мне сомнительным: лежа на соломенном тюфяке, я предавался оптимистическим мечтам, но стоило приступить к гимнастическим упражнениям, как я ощущал в области колена некую слабость и покалывание. Я доводил до конца свои растяжки, но постоянно испытывал страх, каждый миг опасаясь чрезмерно нажать, растянуть, ударить. Короче говоря, меня преследовала навязчивая мысль, что при любом движении у меня может порваться сухожилие, сместиться кость или хрящ. Будучи человеком здравомыслящим, я предчувствовал угрозу и двигался решительно, однако осторожно.

Настал период публичного отбора и тренировок.

В то испепеляюще-жаркое утро атлеты в присутствии властей Элиды встретились на палестре. Многие из нас окликали друг друга по имени и обменивались дружескими тычками, поскольку и прежде были знакомы, уже соперничали в Дельфах, Немее, Коринфе и даже в Олимпии, а также участвовали в различных хрематических конкурсах, которые приносили не венки из растений, а деньги.

Сотни обнаженных юношей прогуливались под солнцем, рабы в набедренных повязках выравнивали площадку или посыпали ее песком. Атлеты представлялись судьям в мантиях белого цвета, символизирующего их нейтралитет.

Парад растертых маслами аполлонов, в котором участвовал и я, произвел на меня сильное впечатление. Насколько же изменились мои взгляды! Нагота меня больше не смущала. Когда некоторые утверждали, будто она устанавливает равенство между людьми, не допуская никаких украшений, аксессуаров и нарядных одежд, и устраняет хвастовство богатством, они заблуждались. Нагота заключается не в отсутствии одежды, но в присутствии тела. В действительности зажиточный грек демонстрировал положение, выставляя напоказ свою красоту, загар, силу, значительность, уменье распоряжаться своим временем и досугом. Он был одет в спорт и наготу.

Разразился скандал: один человек записался как атлет из Беотии, однако кое-кто признал в нем жителя Эфеса, которого они уже видели в этом году[29]. Из-за его дурного поступка город был отстранен от участия в Играх. Обманщика подвергли публичной порке.

Особенно приглядывались друг к другу борцы и кулачные бойцы. Они тайком давали соперникам прозвища, чтобы вкратце запомнить особенности их телосложения: буйвол, слепень, бык, паук, заяц, куница. Стоило появиться Леонидасу, как среди присутствующих разнеслось слово «медведь», и с десяток кандидатов объявили, что отказываются от испытания. А когда тот разделся, дезертирство приобрело массовый характер.

Отбор начался с метания копья. Эта дисциплина заставила меня потренироваться в выпаде, широко расставив ноги, однако она в большей степени требовала силы рук и плеч. Я выиграл без осечки. Тасос ободряюще подмигнул мне, но в его взгляде я различил некоторую тревогу – другое метание, на сей раз диска, представляло для меня настоящую опасность чередованием вращений и сгибания коленей, переноса тяжести с одной ноги на другую, а затем резким броском, взрывным и динамичным.

В качестве второго испытания судьи предложили бег на длинную дистанцию, шесть этапов, внешнее состязание по пятиборью. Тасос отправил меня в нашу комнату, где ждала решившая сделать мне массаж Дафна.

– Уйди, Дафна, – возразил я. – И позови массажиста. Иначе сама знаешь, чем это кончится.

– Чем?

– Как обычно. Ты ни разу не делала мне массаж так, чтобы это не закончилось распутством.

– Да что ты? А я и не помню…

Податливая, с расширившимися зрачками и трепещущими ресницами, она множила свои ласки, даже не пытаясь и дальше разыгрывать удивление. Разнежившись, а главное, заразившись ее желанием, остаток дня я провел с ней, ведь она показалась мне такой жадной до нежностей. Разумеется, я позаботился о том, чтобы не извергнуться, и, когда мы закончили наши любовные утехи, она, совершенно пунцовая, прошептала:

– Прости, мне не следовало бы, я ведь тебе поклялась… И хуже того, мне совсем не стыдно.

– Вообще?

– Совсем капельку, только чтобы было еще лучше…

* * *

Назавтра судьи отбирали кандидатов на соревнование по бегу в доспехах, который проходил при полном вооружении, в латах, с копьем и щитом; я воспользовался этим, чтобы отдохнуть.

На следующее утро я вновь появился на стадионе, чтобы принять участие в прыжках в длину. Этого момента я опасался. Прыжок предполагал три соприкосновения с землей, что было плохо для моего колена. Каким-то чудесным образом боль разлилась по моему телу только при последнем приземлении. Я взвыл. Все, кроме Тасоса, решили, что это победное «ура», поскольку я преодолел достойную внимания дистанцию.

Вернувшись к себе в комнату, я прибег к помощи опиума. Поскольку следующие три дня судьи посвятили гонкам на колесницах, я продолжил принимать свое пойло большими дозами, уже не вставая с тюфяка и почти не замечая Дафну, которая в перерывах между занятными историями и сплетнями покрывала меня поцелуями.

Так что к состязаниям в беге я уже был в форме. Мы бежали по четверо, потом настал черед победителей. Я пришел первым во всех группах, куда меня приглашали. Отныне Тасос проявлял меньше сдержанности и больше доверия, так что даже извинился за то, что спорил со мной.

Назавтра судьи объявили, что приступают к отсеву: тот, кто один раз проиграет, уходит, а победивший борется с другим победителем.

Участники сразу доказали свое мужество и проявили как силу, так и высокую технику – идеал Ахилла, неукротимого воина, мощно вдохновлял греческую молодежь. Вооруженные раздвоенным прутом судьи без колебаний били по спине или ляжкам того, кто вел себя неподобающим образом; если наглец возмущенно оборачивался, его тут же изгоняли. Атмосфера накалялась. Теперь, понимая, что среди званых будет очень мало избранных, мы смотрели друг на друга уже не так доброжелательно. Мы осознавали, что принадлежим к толпе неудачников. Оценив возможности первых соперников, я предчувствовал, что не превзойду их. Я, без сомнения, был не единственным, кто это предвидел, поскольку многие кандидаты решили сойти с дистанции, даже не испытав своих сил, – в течение этого предварительного месяца можно было отступить, не обесчестив себя, в отличие от олимпийского состязания, где любая капитуляция приравнивалась к трусости.

Я признался в своем смятении Леонидасу. Поставленный в тупик при виде этих ловко скроенных здоровяков, он был вынужден признать, что мне далеко до победы.

– Так что же делать? – вскричал я. – Я ни в чем их не превосхожу.

– Превзойди их в решимости. Только она ведет к победе. Доказательство? Перед боем я всегда смотрю в глаза борцов, на их лица и по их решимости понимаю, который из них победит. Это никогда не обманывает.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Давай попробуем.

Всякий раз, когда начинался поединок, он указывал мне победителя еще до того, как тот выходил на поле боя, и всякий раз результат подтверждал его прогноз. В заключение Леонидас сказал:

– Назови мне одним словом главную причину твоего присутствия здесь.

Я задумался.

– Дафна!

– Тогда думай о Дафне, сосредоточься на ней, а все остальное придет.

Судьи вызвали меня. Моим противником оказался здоровенный детина из Коринфа, который не преуспел в беге, но блеснул в прыжках и метании копья. Он двинулся на меня, с насмешливой кривой ухмылкой оценивая мой рост – я был гораздо ниже его. Я размышлял: «Воображаешь, что уже победил? Ошибаешься!» А затем переключил свое сознание и стал мысленно повторять: «Дафна». Ее образ возник в моем мозгу, а исходящий от нее аромат майорана – в моих ноздрях.

Я трижды положил коринфянина на лопатки. Он так и лежал оглушенный, не понимая, что произошло, а Леонидас от радости вопил во все горло.

Мне пришлось принять участие еще в трех боях. Множество раз мое колено грозило подломиться; во время поединков я чувствовал, что оно все больше поддается, становится хрупким, грозя трещиной или переломом, но я принимал меры, чтобы при малейшем покалывании облегчить нагрузку: вместо того чтобы напрягать мускулатуру, рискуя разбить коленную чашечку, я изменял хват, чтобы дать ей отдых. Я дошел до завершения отборочных состязаний с ощущением, что мой мозг изнурен не меньше, чем тело, – такая концентрация сознания потребовалась мне, чтобы не выйти из строя.

Я надеялся на пару дней отдыха. Увы, назавтра мы узнали, что приступаем к метанию диска.

В горле у меня пересохло, на лбу сразу выступили капли пота, по коже бедер пробегал нервный озноб. Каждый из нас имел право только на одну попытку, что требовало мобилизации всех сил за один-единственный раз. Когда настал мой черед, мне представились два решения: пощадить себя, выполнив контролируемое движение, или же выложиться сразу, чтобы победить.

– Лучше бы тебе поберечься, – посоветовал мне Тасос. – Твои предыдущие результаты обещают, что ты пройдешь отбор. Не рискуй.

Я кивнул. Схватив бронзовый диск – в Олимпии он был гораздо тяжелее, чем у нас, – и присыпав его песком, чтобы не скользил в промасленной ладони, я встал за меловой линией и сгруппировался. И резко развернулся. Что произошло? В последний момент я решил не метать вполсилы и мобилизовал всю свою энергию: диск вырвался из моей ладони, взлетел, вспорол воздух, устойчиво завертелся, что доказывало совершенство броска, и опустился на землю – очень далеко, там, где служащий, который занимался замером, чувствовал себя в полной безопасности. Приветствуя мое выступление, к небу поднялись крики и аплодисменты.

Я был ошеломлен. Все решили, что я не осознаю величины своего достижения. Тасос бросился ко мне и прижал меня к груди:

– Браво, Аргус! Ты прошел отбор.

Я шепнул ему на ухо:

– Не отпускай меня, Тасос, держи в своих объятьях, иначе я рухну. Колено не выдержало.

* * *

Снедаемый любопытством, Сократ не устоял: он отправился в Элиду с делегацией государственных мужей, поэтов, драматургов и богатых афинян. Никто не поставил их в известность о моем злоключении. По последним дошедшим до них сведениям, я победил в отборочных соревнованиях вследствие своего чудесного возрождения. Подобное умалчивание имело целью не столько пощадить их, сколько поберечь мое окружение, нашу команду и Пирриаса. Решение умолчать о моем невезении всех устраивало: того, о чем не говорят, не существует. Все хотели по-прежнему верить, что Аргус победит в пятиборье, – и верили. Различие между надеждой и расчетом исчезло само собой, заработал механизм толкований. Аргус прогуливает тренировки? Он в них не нуждается. Его нигде не видно? Он скрывает тайны своей подготовки. Некоторые очевидцы говорят, будто он хромает? Хитрость, чтобы обмануть будущих соперников в борьбе.

Один только я полагал свою победу несбыточной. Хотя две недели отдыха позволили моему колену восстановиться, теперь я осознавал, до чего глупо было так быстро счесть себя здоровым. Все снова треснет. Честолюбие, которое я питал в период своего первого выздоровления, исчезло в долю секунды. Теперь я точно не отважусь выйти на палестру; прощайте, Игры.

Однако о своем решении я молчал. Физическая усталость, моральный износ, а также что-то вроде трусости не давали мне заявить об отказе от соревнований. Возможно, я рассказал бы посторонним, но никак не Дафне, Тасосу и Леонидасу – ведь я ощущал, что их душевное равновесие зависит от меня, их радость бытия связана с моей, а нехватка моего оптимизма напрочь уничтожит их надежды. Так что я обманывал самого себя. Мне казалось, будто я камешек, который катится по гладкому, лишенному препятствий склону, не в силах остановиться, с каждым мигом все быстрее и все отчаяннее, фатально, беспомощно, в ожидании финального столкновения.

За два дня до начала Игр мы покинули Элиду и в сопровождении политиков, жрецов, художников, музыкантов, ораторов, поэтов, драматургов, астрологов, поваров, пожирателей огня, прорицательниц, проституток, альфонсов, торговцев животными для пиров и жертвоприношений, а также десятков тысяч зрителей направились в Олимпию. Все заночевали на берегу Летринойского озера, а утром завершили переход.

Как описать Олимпию? На ум приходит единственное слово: чрезмерность. Олимпия во всем была чрезмерной. Чрезмерно людная. Чрезмерно шумная. Чрезмерно много мусора. Чрезмерный летний зной и засуха из-за пересохших колодцев, чрезмерная скандальная слава города, где не найти ни постоялых дворов, ни жилья. Чрезмерные толпы музыкантов, повсеместно соперничающих между собой. Чрезмерное изобилие храмов, алтарей, часовен, статуй и развешенных на платанах Священной рощи благодарственных приношений. Чрезмерно щедрая на несметные жертвоприношения животных, чьи крики страха и боли непрестанно разносились по городу; жирный серый дым поднимался над окровавленными жаровнями, и повсюду висели тучи мух, которые обсиживали все – горелое мясо, трупы, отбросы и паломников.

К покровителю города Зевсу взывали, именуя его Зевс-Апомий, Отгоняющий мух. Однако он, похоже, мольбы игнорировал. Нигде больше я не видывал столько его изображений: то с обнаженным торсом, то в накидке, бородатого и с голым лицом, с молнией, с эгидой, с бронзовыми атрибутами могущества, в образе бога дождя, урожая, садов, семьи, брака, дружбы, братства, конфедераций, образца для царей, зерцала законотворцев, эталона хитрости, идеала защитника, прототипа спасителя, идеала мужества, властелина судьбы. И все же в Олимпии основным его титулом было Зевс – Хранитель клятв.

Мы прогулялись под лиловой тенью платанов в широком подлеске, где возвышались во множестве статуи победителей, заказанные, а затем установленные спортсменами или благодарными им городами. Почти повсюду гиды рассказывали любопытствующим истории этих героев, прославляя их подвиги и передавая связанные с ними общеизвестные анекдоты.

Нам не довелось воспользоваться Леонидайоном – особняком, предназначенным для именитых гостей, но мы получили право на ночлег в восточной части гимнасия. Спортсмены ночевали в помещениях, в отличие от паломников, которые валетом спали под открытым небом, тесно прижавшись друг к другу, словно зерна в колосьях, осаждаемые мухами, страдающие от чужого храпа, пьяных криков и отголосков пирушек. Только несколько дальновидных счастливчиков заранее арендовали или же принесли с собой шатры и расставили их внутри охраняемой ограды.

Утром начались Игры.

Олимпия была перенаселена сверх всякой меры. Сорок тысяч человек оккупировали тесную территорию, где в остальное время проживали только несколько жрецов и шестеро пастухов со своими стадами коров или коз.

По логике, проснувшись, я должен был сразу заявить, что не буду участвовать в состязаниях. Однако Дафна, которая поднялась гораздо раньше меня и уже приготовила легкий изысканный завтрак, трепетала в надежде и нетерпении. Как я мог огорошить ее своим решением? Мне не хватило духу.

В первый день атлеты и их тренеры собрались перед скульптурным изображением Зевса – Хранителя клятв, воздвигнутым возле булевтерия: там они поклялись уважать правила состязаний и воздерживаться от любых противозаконных деяний, а судьи, в свою очередь, пообещали не допускать коррупции. В составе афинской делегации я вместе со своими товарищами тоже принес клятву.

Затем мы направились к прославленному и почитаемому месту: к храму Зевса, где восседала его статуя – самое большое скульптурное изображение в мире. Окруженное колоннами здание в дорическом стиле, из нежного известняка-ракушечника, являло невиданный свод из тонкого мрамора в виде черепицы, по четырем углам украшенный золотыми резервуарами, а в центре, прямо над фронтоном, высилась статуя Ники, богини победы. Барельефы по бокам описывали устройство Вселенной в представлении греков, а также подвиги Зевса, Геракла и Тесея.

– После клятвы будет молитва! – объявил Леонидас. – Пойдем просить у Зевса успеха.

Леонидас всегда поступал решительно, и это неизменно приносило успех, поэтому афиняне старались ему подражать. Наша компания вошла в храм. Я двинулся следом.

Статуя Зевса, монументальный шедевр из золота и слоновой кости, потрясла меня своим размером и величием. Двенадцатиметровый властитель богов, восседающий на инкрустированном драгоценными камнями эбеновом троне, основание и пьедестал которого уже возвышались на три метра, встретил нас неласково. Его увенчанная ветвями голова касалась потолка. Словно раздавленный, я ощущал себя меньше, чем его обутая в золотую сандалию ступня, и, даже поднявшись по лестнице на боковую галерею, я не достиг бы уровня его живота. В правой руке суровый исполин держал статую Ники, в левой – скипетр с навершием в виде орла. Меня буквально потрясла кожа обнаженной части его фигуры: тончайшая, молочно-желтоватая, она создавала иллюзию живой. Тогда-то я и узнал, что пластины слоновой кости пропитывали маслом, чтобы сохранить их от зимней влажности, одолевавшей этот регион. Мне указали и на сосуд со спасительной жидкостью, стоящий у подножия статуи на черной плитке с белой отметиной: сюда Зевс в знак благодарности метнул молнию, когда скульптор Фидий спросил верховного бога, понравилась ли ему работа.

Пришел черед молитв – их выкрикивали, пели, шептали или произносили про себя. Как Зевс ориентировался в этой разноголосице звуков и тишины? И почему греки единодушно обращались именно к нему? Не лучше ли было бы заручиться поддержкой менее загруженных божеств? В действительности же они направляли суть своих просьб самому главному, ибо в итоге решение принимал он один. Греки знали, что Зевс не допустит успеха нечестивого и неподготовленного атлета, но знали также, что он может отказать набожному перетренировавшемуся участнику. Так что они помогали Зевсу решить, исполняли свое человеческое предназначение, смиренно и методично выказывая свою добрую волю ритуалами и жертвоприношениями.

Признаться ли? В Олимпии я ощущал подавляющее присутствие Зевса, тогда как в Дельфах не заметил ни единого следа Аполлона. Неожиданно для себя я обратился к нему, воззвал и принялся просить. Неужто, желая стать афинянином, я становился греком?

Вторая половина дня оказалась свободной, потому что начались очень популярные состязания – гонки на колесницах. По мнению любителей держать пари, шансов у Афин было мало. Дафна и Тасос мечтали присутствовать на соревновании, но я сказал, что хочу отдохнуть, и они отпустили меня.

Я отправился бродить под прохладной и пахнущей полынью сенью листвы. В Священной роще толпились паломники, хотя толпы их ушли на ипподром. Дымились алтари, разносчики предлагали еду и напитки; некоторые, взобравшись на свои двухосные тележки с кувшинами вина, протягивали чаши постоянным покупателям. Обойдя спартанцев с собаками – эти животные, завидев чью-нибудь щиколотку, разевали пасть, охотно бросались и кусали, – я среди шумной толпы предался мечтам. В отличие от других греческих мероприятий – Пифийских, Немейских и Истмийских игр, – Олимпийские предлагали спортивные состязания, но в программе отсутствовали художественные, театральные, музыкальные и поэтические конкурсы. Однако сюда стекались все, поскольку Олимпия представляла собой горнило репутаций, самый короткий путь к славе. Здесь каждый мог проявить себя: певцы пели, танцоры танцевали, сутяги судились, спорщики спорили, рисовальщики рисовали, философы философствовали, ваятели ваяли, стихотворцы слагали стихи, фокусники фокусничали, торговцы торговали, разносчики разносили, ротозеи ротозействовали, пьяницы пьянствовали, горлопаны горланили, распутники распутничали, соблазнители соблазняли, свахи сватали, любовники любезничали, а проститутки проституировали. Каждый исполнял свою роль. А что я?

Я ощущал себя опустошенным, будто выпотрошенным. Пустой оболочкой. Видимостью. Если во мне и было какое-то содержание, то я бы определил его исключительно как чувство собственного самозванства… Бесчестный, лицемерный, склонный к предательству – я постоянно выдавал себя за кого-то другого: прикидывался Аргусом вместо Ноама, атлетом, а не инвалидом, молодым, а не тысячелетним, смертным, а не вечным. Я представлял собой всего лишь ходячую ложь.

Мрачный, еле волоча ноги, я вернулся в свою комнату и бросился на кровать, чтобы избавить себя от необходимости думать.

Меня разбудил шум голосов. Громко переговариваясь, с гонок возвращались Дафна, Сократ, Пирриас и Тасос. Мало того что Афины проиграли, так еще и все награды получила Спарта, город-соперник. Мои друзья выкрикивали оскорбления в адрес спартанцев, этих человекоподобных в алых накидках и с отросшими волосами. «Макаки краснозадые! Конечно, они с лошадьми понимают друг друга!» Разочарование делало их мстительными.

После такого унижения афинского величия они стремились утешиться возле меня. Дафна свернулась калачиком в моих объятьях. Тасос указал на меня своим спутникам:

– Друзья мои, перед вами необыкновенное создание, поскольку пятиборец всегда остается невероятным атлетом, этаким бараном о пяти ногах. Ему следует быть тяжелым, одновременно будучи легким, высоким и одновременно маленьким; скорее мускулистым, нежели сухожильным; скорее сильным, чем гибким; однако в иные моменты гибким в большей степени, нежели сильным. Короче, он должен быть Аргусом.

Когда Тасос умолк, все зааплодировали мне. Сократ высказался за всех:

– Мы на тебя рассчитываем – ты отомстишь за пережитое нами поражение. А теперь пощадим покой Аргуса, пусть подготовится. В подобных обстоятельствах мы способны только пить, так идемте же пьянствовать!

Они удалились, оставив меня в тоске. К списку моих двойственностей прибавилась еще одна: я тот, кому доверяют, но кто не оправдает доверия.

Благодаря усыпляющим свойствам обезболивающего питья мне все же удалось погрузиться в глубокий сон.

На рассвете я подошел к окну.

Снаружи занимался день. Пьяницы, гуляки и музыканты наконец-то унялись. Опершись о двуцветный ствол платана, что-то напевал безусый задумчивый мальчишка. Он все повторял пленительную, нежную, приятную и тоскливую мелодию, и я прислушался:

Что есть человек? Недолговечное созданье, сон тени. Но лишь коснется его плеча солнечный луч, как он начинает ценить этот свет, который приносит ему истинный дар богов – жизнь во всей ее сладости.

Какая мудрость исходила из его едва сформировавшихся уст! Эти слова открыли мне сердце… Да, люди любят игру, праздник, вызов; они живут с мыслью о том, что однажды перестанут жить, а потому горят каждое мгновение, сжигают себя, вспыхивая, как сосновые иголки. Почему же я, вечный, немимолетный, неуязвимый, веду себя так трусливо, осторожно и малодушно? Я недостоин их.

Обернувшись, я увидел свою шелковистую и пышную Дафну в объятьях сна. Бедняжка… Она надеялась на мою победу – ради нее, ради нас, ради нашей пары, которая, если я стану гражданином, создаст семью. Неужели мне суждено разочаровать ее? Неужели я беспечно ее покину? Неужели сдамся без боя? Я ее недостоин…

В задумчивости я принялся за разминку. Мое тело разогревалось само. Я готовился, как и остальные атлеты.

В полдень в Священной роще герольд трубным звуком возвестил о начале состязания: участников ждали на стадионе. Я вместе со всеми отправился туда.

В подземной галерее, при колеблющемся пламени факелов, светивших слабее светлячков, два десятка отобранных атлетов освобождались от одежды и покрывали свои тела маслом. Я, как и остальные, тоже умастил свою кожу.

Прозвучали медные фанфары; после каждого сигнала стоящий на границе узкого прохода герольд выкрикивал имя, больше для собравшейся снаружи толпы, чем для нас, стоявших в глубине коридора. Он объявил мое родовое имя. Я вышел, как и все остальные.

Внезапный свет ослепил меня. Завывания публики ошеломили. Горячее дыхание раскаленного песка парализовало. Тем не менее, приведенный в движение какой-то внутренней пружиной, я мерным шагом двинулся вперед, обнаженный, с блестящим от масла телом и неистово бьющимся в груди сердцем, героический и смешной, под множеством целящих в меня глаз, под ободряющие и оскорбительные крики, которые, к превеликому счастью, я не мог отчетливо расслышать из-за чудовищного гвалта – зрители превозносили спортсменов из своего города и вовсю бесчестили соседей.

В стороне я приметил тренеров, которые выстроились на предназначенной им трибуне за деревянным ограждением. Я удерживался от желания найти среди них Тасоса, понимая, что моя попытка подстраховаться парадоксальным образом может нагнать на меня страху и лишить всяких сил.

Пока спортсмены один за другим выходили на арену, я выработал свою тактику, свою последнюю стратегию – стратегию отчаяния. Мой организм не выдержит пяти дисциплин, так почему бы не попытаться воспользоваться особенностью этого испытания? В пентатлоне конкуренты встречаются в пяти состязаниях, если только один победитель не вырвется вперед: правила предписывают, что, если какой-то атлет победит в первых трех состязаниях, он получает оливковый венок, а все остальные уже не участвуют в двух оставшихся соревнованиях – беге или борьбе. Так что я решил целиком выложиться с самого начала, а не отмерять силы по чуть-чуть.

Я поискал взглядом Дафну. Замужних женщин на стадион не допускали, зато не состоящие в браке могли присутствовать на состязаниях, и я не сомневался, что Дафна устроилась где-то среди них. К сожалению, женщин посадили в задние ряды, так далеко от нашего поля, что я едва различал их яркие одежды.

Сверкающие трубы оглушительно возвестили о начале состязания. Гул толпы постепенно стих, и теперь слышался лишь какой-то приглушенный плеск, а потом наступила тишина, тревожная и напряженная.

Под звуки авлоса появились подростки; величаво ступая, они торжественно вынесли официальные атрибуты Игр: копья, диски и штанги.

– Диск! – возвестил герольд.

Первая дисциплина, метание диска, оставила во мне тягостное воспоминание. Не рухну ли я сразу после нее, как в прошлый раз? Однако о том, чтобы пощадить себя, не могло быть и речи. «Дафна», – подумал я. «Дафна», – твердил я себе. Ее имя звенело в мозгу, когда я уверенно схватил диск.

– А ты у меня сейчас улетишь в облака! – шепнул я бронзовой лепешке и проверил свою хватку.

Потом сосредоточился, распрямился, совершил плавный и одновременно динамичный разворот – и, едва не улетев вместе с ним, с рычанием метнул свой снаряд. Зачем орать? Чтобы существовать помимо собственной воли, чтобы вырвать крик у боли, чтобы исторгнуть из себя трудности. И действительно, мое колено выдержало удар. Диск продолжил бесконечный планирующий полет и с сожалением опустился на землю. Публика, как один человек вскочившая со своих мест, бурно выражала свой восторг. Я явно был впереди, хотя другим участникам соревнования, в том числе весьма опасному спартанцу, еще только предстояло выступить. Взъярившись на меня, он повторил мой бросок, издав такой звериный рык, будто ему раздирают глотку. Его диск приземлился, не долетев до моего. Все соперники использовали свои пять попыток. Кроме меня.

Судья объявил мою победу. Сторонники Афин взревели, а потом запели во все горло гимн Афины, богини Акрополя, любимой дочери Зевса, хозяина Олимпа.

– Копье!

Мы подхватили копья из легкого дерева, высотой с человека и толщиной с палец. Один фиванец, благодаря своим достижениям ставший очень популярным, добился ошеломляющего результата, который вызвал мгновенную овацию. Чтобы подбодрить себя, я вспомнил, что веками занимался метанием копья и в этом виде спорта мне не было равных. Однако в подобном самомнении я тут же разглядел ловушку: уверенный в себе, я легко могу проиграть. Для придания сил лучше подходят гнев и страх! Образ, аромат и имя Дафны снова завладели мною. Когда пришел мой черед, я опять взревел и метнул копье. Оно упало далеко за отметкой, оставленной фиванцем. Мои болельщики возликовали. Встревоженные последние участники переняли мою манеру кричать, подозревая в этом возможность усовершенствовать технику. Теперь они голосили без удержу, но я не терял самообладания.

Судья объявил мою вторую победу. Возбужденные афиняне не могли сдерживаться; они нестройно затянули другой гимн Афине, на сей раз такими гортанными, сильными и восторженными голосами, как будто между первой и второй спевкой всю ночь предавались пьянству.

– Прыжки в длину!

Мы имели право на пять попыток. Судья принял решение, что в каждой сессии я буду прыгать последним. Когда мои соперники начали, я отвел глаза; мелодия авлоса сообщала мне, что они размахивают руками взад-вперед, затем я слышал звук приземления и, наконец, хвалебные или досадливые комментарии публики.

Когда пришла моя очередь, я решил пойти на риск: избежать пяти попыток, которые наверняка сгубили бы меня, и поставить на успех в единственном прыжке. Будь что будет! Все или ничего!

Я занял место на старте, прислушался к мелодии авлоса, несколько раз помахал руками – больше, чем обычно, и очень размеренно, – затем гибко оторвался от земли вслед за их размахом, воображая, будто у меня выросли крылья, воображая, будто ноги мои погружаются в воду, которая смягчает удар, – такая визуализация помогла мне преодолеть трудности. При последнем соприкосновении с землей меня одновременно посетили две мысли: я прыгнул дальше остальных, мое колено не выдержало.

Афиняне бесновались. По ноге, от бедра до пятки, распространялась стреляющая боль. Стараясь сохранять отсутствующее выражение лица, я закусил губу, чтобы выпрямиться, симулировал обычную походку и уселся на песок у края арены.

У каждого оставалось еще четыре попытки. Сохраню ли я свое достижение? Теперь, когда моя судьба была предрешена, я не спускал глаз со своих соперников, которые из кожи вон лезли, чтобы оттеснить меня. Когда снова подошла моя очередь, я надменно отказался, что должно было значить: при столь посредственных конкурентах у меня нет необходимости продолжать. Часть стадиона меня освистала, другая бурно приветствовала.

Состязание продолжалось еще полчаса, которые текли медленнее, чем мой век на вершинах Парнаса. После пятой попытки судья объявил победителем меня. Я выиграл не только эту дисциплину, но и все состязание в пятиборье.

Ревностные сторонники Афин, к которым теперь присоединилась остальная публика, вскакивали со своих мест, аплодировали, стучали ногами и надсадно кричали. Брань прекратилась. Я торжествовал победу. Общая радость объединила все народы Греции.

Но как встать?

Я прикрыл глаза, задержал дыхание и поднял свое тело. Коленную чашечку терзали кинжалы. Относительно достойно я двинулся к столу из золота и слоновой кости, где меня ждал венок из растущей на Олимпе священной оливы. Среди гвалта, который все больше резал мои барабанные перепонки, судья торжественно водрузил его мне на голову.

В это самое мгновение с тренерской трибуны выскочил какой-то человечек странного вида, перепрыгнул через заграждение и бросился ко мне:

– Аргус! Любовь моя!..

Человечек так крепко обнял меня, что я упал. Публика расхохоталась. Оттолкнув его, я узнал переодетую мальчиком Дафну. Дафну, которая при сообщничестве Тасоса затесалась среди тренеров, чтобы не пропустить зрелища моего апофеоза.

Что было дальше, я не помню, потому что потерял сознание[30].

* * *

На сей раз колено заставило меня страдать гораздо больше, чем после травмы в гимнасии. Я покалечился так жестоко, что еще долгие годы и даже десятилетия фантомная сверлящая боль вгрызалась в мою плоть в том самом месте, где порвались сухожилия. И хотя коленная чашечка совершенно восстановилась, при одной только мысли о том, что она снова может сместиться, если я перегружу ногу, глухой страх возвращался. К счастью, вечером после пятиборья суеверный Пирриас не собирался закатывать пир. Сожалея об этом, он объявил, что организует роскошное застолье на следующий вечер. Это меня совершенно устраивало, ибо я испытывал острую потребность в заботе и отдыхе, а вовсе не в еде.

Тем не менее в сумерках, когда по Священной роще разнесся хор голосов, прославляющих мое имя и мою победу, мне пришлось, следуя традиции, показаться людям на глаза. В оливковом венке, увешанный цветочными гирляндами, я воздел руку и поприветствовал толпу. Мне устроили бурную овацию, а я принимал похвалы и комплименты, опершись спиной о колонну.

Вернувшись в комнату, я тут же потянулся за пузырьком с обезболивающим. Дафна перехватила мою руку:

– У меня есть средство получше.

Заинтригованный, я не сводил с нее глаз. Она расстегнула аграф на плече, платье упало к ее ногам, открыв мне все совершенство ее обнаженного перламутрового тела. Была ли то соревновательная энергия, которая сохранилась во мне? Или же флюиды любви, накопившиеся за время моего вынужденного целомудрия? Распаленное страстью, мгновенно возникло желание, меня охватило какое-то эротическое неистовство, я схватил Дафну и прижал ее к себе.

– Приляг, – прошептала она.

Лихорадочно сорвав с себя тунику, я вытянулся на спине.

– Только не снимай оливковый венок и гирлянды: я сплю с олимпийским чемпионом!

Я улыбнулся:

– Ты хочешь переспать с бессмертным?

– Точно! Не контролируй себя! Я сама все сделаю.

И она сдержала слово… Она вернула мне ласки и содрогания оргазма, которые дарил ей я; она освободила меня от того, что я сдерживал долгие месяцы. Она терлась об меня, извивалась, сопротивлялась, прежде чем уступить, и заставила меня многократно кончить в нее, в самый жар ее чрева, что всякий раз исторгало из горла моей женщины хрипы, которые выражали одновременно ее наслаждение и гордость.

После пятого раза Дафна, задержав напоследок мой член в своем чреве, воскликнула:

– Ну вот! Нынче вечером мы с тобой наверняка зачали наше первое дитя.

– Да что ты?

– Наконец-то наше первое дитя… Впрочем, я думаю, мы много их зачали.

– Желаю нам кучу маленьких девочек – много-много маленьких девочек, похожих на мою Дафну.

– Вот уж нет, дружок, я предпочитаю горстку Аргусов в миниатюре. Я уже подготовилась: я каждый день молилась Гестии и ласкала член Полидама в Священной роще.

– Что?

– Ну, Полидам, ты же знаешь… Критянин, чемпион в панкратионе.

– Дафна, что ты такое говоришь?

– Ну как же, вспомни, мы с тобой однажды утром ходили на него посмотреть! На Полидама, который произвел восемнадцать детей… Говорят, если погладить его детородный орган, забеременеешь в течение года. Вот уже целый век женщины так натирают это место у бронзовой статуи, что оно блестит как отполированное.

Весь третий день Игр я провел в постели, радуясь, что избежал обрядов и жертвоприношений. Огромная процессия во главе с судьями и жрецами выходила из Пританея, петляла в зарослях Священной рощи и останавливалась у алтаря Зевса. По ступеням, помимо козлов и баранов, по одному подняли сотню быков и принесли их в жертву. После чего заднюю часть туши – предназначенную богам лучшую долю – сожгли на куче пепла, оставшегося с предыдущих лет. У себя в комнате я едва различал только отголоски царившего там возбуждения, мычание скота под жертвенными ножами и видел клубы зловонного жирного дыма.

Под вечер я вышел прихрамывая, пересек Священную рощу, где повсюду витал едкий запах крови, и появился на пиру, устроенном в мою честь под великолепным шатром. Стоя в проеме между высоких факелов, толстощекий Пирриас приветствовал меня, визгливо прокричав хвалебную речь, в основном обращенную к самому себе: «Едва познакомившись с тобой, я сразу узнал в тебе чемпиона и никогда не терял веры в тебя!» Мне сообщили, что Дафна не сможет присутствовать на пиру, поскольку это угощение только для мужчин. Внутри шатра все оказалось совсем не так: среди факелов и свечей прекрасные девы исполняли на лирах и авлосах томные мелодии, танцовщицы в прозрачных покрывалах сладострастно покачивали бедрами, а гетеры составляли компанию зажиточным горожанам.

– Не желаешь ли гетеру, дражайший Аргус? – спросил Пирриас, словно предлагал мне стакан воды.

– Нет, спасибо.

– А ведь я приберег для тебя лучшую, Кробилу.

– Да нет же, правда.

– Ладно, – ухмыльнулся он. – Господин перед пиром поужинал дома? Тем хуже для тебя – значит Кробила достанется мне.

Я созерцал пиршественные ложа. Здесь не было ни проституток, ни жен – только гетеры, что доказывало изысканность вечера. Проститутки служат для удовлетворения потребностей тела, супруги – для воспроизведения, зато гетеры не удовлетворяют никаких потребностей – они существуют для наслаждения. Наслаждения красотой. Наслаждения беседой. Наслаждения тонким пониманием жизни. Для услады слуха, когда они играют на каком-нибудь инструменте. Их можно было узнать по обесцвеченной белилами коже, оттененным темным карандашом векам и осветленным шафраном волосам. Они ели мало, кончиками пальцев, пили и того меньше и оказывали внимание только тому, кто платит.

Я подошел к развалившемуся на диване Сократу. Он со значением всмотрелся в мое лицо:

– Сегодня твоя жизнь резко изменилась, Аргус. Ты выиграл состязания, статус гражданина и сердце Дафны. Браво, мой мальчик!

Он настоял на том, чтобы я подкрепился, указав мне на блюда с фаршированными поросятами, запеченными свиными желудками, жареной печенью в тонких кишках ягненка, а кроме того, на оливки, фиги, пюре из нута и изюма.

– Пирриас нас балует. Он потратил не меньше десяти тысяч драхм – столько зарабатывает ремесленник за всю свою жизнь. Ну что же, сегодня он чествует себя не меньше, чем тебя. Так ты не голоден?

Я подцепил горсть миндаля.

– Давай же, воспользуйся этим кутежом, который мертвого поднимет. А уж тем более выздоравливающего.

Всем своим видом изображая веселье, он сохранял серьезную мину, и это меня заинтриговало.

– Что-то не похоже, что ты и правда веселишься.

– Мм?

Его ресницы дрогнули, он посмотрел направо, потом налево и прикусил губу.

– Прости. Нынче вечером я испытываю к тебе искреннюю благодарность, однако…

Он неистово поскреб ключицу, потом, пытаясь поправить тунику, подергал ее во все стороны, но успеха не добился.

– Прежде чем покинуть Афины, я говорил с нашим стратегом Периклом. Спорный вопрос, который сталкивает нас со Спартой, обостряется. Мы движемся к кровавым временам. Эйфория, которую мы испытываем здесь, в этом анклаве мира, кажется мне столь же эфемерной, сколь и иллюзорной. Грядет ожесточенная война. И эта война, Аргус, не ограничится противостоянием Афин и Спарты или союзников Афин и союзников Спарты, она станет войной демократии против олигархии, режима граждан против режима аристократов.

– Афины одержат победу, как я вчера.

– Да, Афины победят. Пока у нее будут решительные граждане – а они будут всегда – и компетентные стратеги. В настоящий момент у нас есть Перикл, но потом…

– Он еще не вышел из строя.

– Но выйдет. Сын не унаследовал его достоинств. Я не вижу, кем его можно было бы заменить, разве что племянником.

– Которым?

– Алкивиадом, тем, кого называют Алкивиадом Прекрасным. Перикл принял мальчика после смерти его родителей, и я сам пытаюсь воспитать его. Я в него очень верю. Кстати, я привез его вместе со своим багажом, чтобы он увидел Олимпию и ее состязания.

В этот момент в дверях послышались жизнерадостный смех и перебранка. Началась какая-то суета. Появилась ватага мальчишек.

– Вот и он! – воскликнул Сократ.

Вместе с толпой симпатичных юношей в шатер вошел Алкивиад. Невозможно было не узнать его среди прочих. Он искрился, как пламя. Его голубые глаза и схваченные над матовым лбом белокурые пряди отбрасывали свет, и, когда он двинулся по проходу – ровный загар, сочные губы, покрытый легким пушком подбородок, – вместе с ним вошли оживление, энергия и беззаботность. Стройный, с выпуклым торсом, узкими бедрами и изящными ногами, он, привлекая всеобщее внимание, шагал уверенно и стремительно, ничуть при этом не торопясь. Туника нисколько не скрывала его тела, и нежность кожи выказывала молодую свежесть, а постоянно напряженная, тщательно сформированная мускулатура – волю. Глядя на движения этого юноши, все затрепетали от восхищения. Алкивиад не довольствовался тем, что он неотразим, – он был заразителен.

Юноша потряс в воздухе оловянным стаканчиком:

– Я пришел, потому что узнал, что здесь будут пить прамнейское вино. Это так?

С высоты своих семнадцати лет он демонстрировал уверенность старого кутилы. Присутствующие прыснули. Алкивиад немного картавил, что очень шло ему и придавало какую-то простодушную и привлекательную прелесть его речи.

Тут юноша заметил меня и замер. Покраснев, он отбросил подальше свой стаканчик и заявил во весь голос:

– На самом-то деле я пришел ради него, только ради него, героя дня. Герой дня – герой всегда!

Он подошел к моему ложу и замер перед ним, потом улыбнулся и в спонтанном порыве, не спрашивая меня, в долгом влажном поцелуе прильнул своими губами к моим, так что ко мне в рот проник его язык и коснулся моего. Это было сладко, ароматно и сочно.

Я не только не воспротивился, но чуть было не удержал его, когда он отстранился.

Интермеццо

В который раз Ноам ждал.

Разумеется, он не был узником, потому что, если бы пожелал, в любой момент мог удрать из этого домика в сердце Санта-Моники, оживленного и приятного городка в округе Лос-Анджелес. Однако он оставался пленником своего ожидания.

Прежде чем поселить его здесь, Бритта заключила с ним уговор. Условия их соглашения были ясны: он говорит, она молчит. Девушка продолжает скрывать пребывание Ноама в этом доме от всех, а особенно от матери. А он должен быть готов в ближайшее время ответить на вопросы, которые она для него подготовила.

Маленький деревянный домик несуразного вида днем и ночью похрустывал, как сухарик. Он принадлежал тете Ингрид, некогда чемпионке Швеции по теннису, а теперь энергичной пожилой калифорнийской даме с белозубой улыбкой, щеголяющей в красных бермудах, желтых туниках и розовых пластиковых сабо. Будучи сторонницей насыщенных, веселых и броских цветов, она ничтоже сумняшеся сочетала их в своих туалетах и макияже, и этот постоянный карнавал поражал окружающих. Эстетические пристрастия тетушки Ингрид становились совершенно ясны, когда эта дама появлялась со своим питомцем, величественным и ослепительно-ярким бразильским попугаем.

По какой-то таинственной причине, раскрывать которую Ингрид отказывалась, она рассорилась с Нурой и своим племянником Свеном. Из-за этого Бритта, которая с детства была привязана к тетушке, звонила ей из Швеции тайно, а теперь, сама приехав в Лос-Анджелес, навещала ее без ведома родителей.

Несмотря на слабость, напичканная лекарствами, еще только выздоравливающая Бритта вновь обрела былую самостоятельность, бойцовский характер и жажду независимости. Собираясь к тетушке, она переодевалась, чтобы остаться неузнанной, и не задерживалась у нее надолго. После покушения она еще ни разу не делала публичных заявлений. Весь мир, который через средства массовой информации следил за ее возрождением к жизни, пресса и социальные сети с нетерпением ожидали момента, когда девушка выскажется вновь. Все предчувствовали, что ее обращение произведет эффект разорвавшейся бомбы, а защитники экологии буквально трепетали от возбуждения.

С тех пор как начались Олимпийские игры, тетушка Ингрид почти не выходила из гостиной и не покидала своего кресла перед телевизором, а Ноам ежедневно составлял ей компанию. Бывшая теннисная медалистка по сию пору сохранила соревновательный дух, во всех программах непременно выбирала себе фаворитку или фаворита и вместе с нею или с ним проживала испытание с начала до конца. Ноам рассеянно отмечал разницу между спортом былых времен и нынешним. Прежде любили победу, теперь же дорожат достижениями. Соревнования по бегу расчислены по десятым долям секунды, но даже когда спортсмен побеждает и всходит на подиум, его подвиг обесценивается комментаторами, сравнивающими его результат с олимпийским или мировым рекордом. Теперь, когда в почете объективное время, спортсмены если и не проигрывают, то все равно по-настоящему не побеждают.

– Почему ты сказал адвокату, что был маминым мужем?

Бритта сосредоточенно и напряженно смотрела на Ноама. Ее голубые глаза метали черные молнии, что напрочь исключало возможность уклониться от ответа.

Ноам и Бритта беседовали в гостиной вдвоем, потому что тетушка Ингрид ненадолго выскочила к парикмахеру.

Он вспомнил, что дал эту информацию в полицейском участке, чтобы назначенный адвокат согласился связаться с Нурой.

– Чтобы Алькасар ей позвонил. Сама подумай, что за бред: как в моем возрасте я мог больше пятнадцати лет назад, еще до твоего рождения, жениться на твоей матери?

В задумчивости Бритта медленно покачала головой. Ноам настаивал:

– Я просто соврал, сочинил байку наскоро – было очень надо.

Она нахмурилась.

– Нет, ты говорил правду, – возразила она.

– Ты как будто совершенно уверена.

– Потому что в материных вещах я обнаружила вот это.

Она вытащила из кармана тонкую цепочку с кулоном – вещицу, характерную для Викторианской эпохи конца XIX века. На золотом медальоне причудливо переплетались средневековые и египетские мотивы. Бритта нажала на замочек, крышка откинулась, и внутри обнаружилась камея. Узнав свой профиль, выгравированный белым демирельефом на коралловом фоне, Ноам вздрогнул. Это был он, один в один.

– Как ты это объяснишь? – протягивая ему украшение, прошептала Бритта.

Ноам боролся с волнением. Он и не знал, что Нура заказала и сохранила его портрет. Под неумолимым взглядом Бритты он все же взял себя в руки.

– Статистика свидетельствует, что у каждого из нас есть двойник, – сказал он. – Если принять в расчет количество живущих на земле людей и генетическое разнообразие, каждый из нас имеет, имел или будет иметь свою совершенную копию. Видимо, моя жила как раз в то время.

– Двойник, портрет которого мама хранит вместе со своими украшениями?

– Наверняка она откопала его в антикварном магазине.

– Она получила его от своей мамы.

Ноаму ничего не оставалось, как укрепить эту легенду:

– Тогда представь, какой шок она испытала, познакомившись со мной… Превратности жизни подсовывают ей встречу с ливанцем, похожим на портрет со старинного медальона.

– Я навела справки. У матери нет никакой родни. Ни малейших следов. Разумеется, она объясняет это тем, что ее деревня была уничтожена динамитом во время вооруженного конфликта в Афганистане. Взрывы лишили ее семьи и уничтожили документы. Но скажи честно, как это возможно?

– А мне-то откуда знать?

– Ты ее бывший муж.

– Нет. Я солгал.

Пока он отбивался и путался в показаниях, Бритта сохраняла пугающее спокойствие.

– Я прекрасно понимаю, что́ ты говоришь, Ноам. Случайность, статистика, двойник… однако есть кое-что еще удивительнее. Когда мне было четыре года, мы жили в Калифорнии, здесь, в этом самом доме. А потом уехали вместе с папой, которому понадобилось вернуться в Швецию. Среди множества сумок и чемоданов, которые увозила мама, был оранжевый сундучок. Этот оранжевый сундучок мама постоянно перепрятывала в разные места, как будто хотела, чтобы его никогда не обнаружили, и мне было интересно. До такой степени, что при малейшей возможности, когда она не видела, я пыталась его отпереть. Но все напрасно. И вот, когда мы уезжали, я совершила поступок, за который мне до сих пор стыдно: я спрятала этот оранжевый сундучок.

Бритта перевела дух и подавленно замолчала. Ноам понял, что нынешняя Бритта ни за что не пойдет на такой бесчестный поступок.

– Уже в Швеции я поступила еще хуже: я спросила у мамы, где ее оранжевый сундучок. Она покраснела, чуть не заплакала, а потом солгала: сказала, что я сочиняю и у нее никогда не было никакого оранжевого сундучка. В тот момент я мечтала ей поверить. Такой поворот дел избавил бы меня от чувства вины. Я даже убедила себя, будто никакого оранжевого сундучка никогда и не существовало и это лишь плод моего воображения. А теперь пошли.

И тут в дом ураганом ворвалась тетя Ингрид:

– Эстафета четыре по сто метров! Уфф, успела!

Она схватила пульт, включила телевизор и, плюхнувшись в кресло и не рассчитывая на ответ, привычно спросила Бритту:

– Все в порядке, деточка?

Бритта встала, поцеловала ее в щечку и сообщила, что они с Ноамом лезут на чердак.

– В самый разгар эстафеты четыре по сто? С американцами против ямайцев? Ну что ж… Пригнитесь там, чтобы на седьмой ступеньке не удариться головой о балку. Или на пятой? Я туда вообще не хожу. Короче, будьте осторожны.

Бритта привела Ноама наверх, толкнула чердачную дверь между стенными шкафами, за которой была скрыта узкая потайная лестница. Они поднялись выше. Раздраженный проникновением в свои самые сокровенные уголки, домишко трещал больше обычного.

Покатая крыша оставляла на чердаке так мало пространства, что пришлось пригибаться. Бритта указала на спрятанный за картонными коробками ящик:

– Оранжевый сундучок, который я полагала плодом моего воображения. А на самом деле я спрятала его здесь.

Схватив сундучок, девушка поставила его на какой-то чемодан прямо под неоновым светильником.

– Я взломала замок.

Она подняла крышку. Ноам с изумлением обнаружил вещи многовековой давности: Древний Рим, Средневековье, Возрождение, период классицизма – вплоть до нынешнего времени. Они разнились материалами, техникой исполнения и художественными достоинствами, но обладали одной общей чертой: изображали его, Ноама.

Ноам увидел свои портреты, на разный лад исполненные художниками всех времен.

– Думаю, тебе пора кое-что объяснить, – сурово глядя на Ноама, заявила Бритта.

Часть третья. Пора затмений

1

– О чем я думаю?

Сейчас Перикл заговорит. Он стоял перед толпой – резкие черты лица, волевой рот, ясный взор устремлен в небесную лазурь, словно обладатель его желает убедиться, что боги согласны с его мыслями. Перикл не дрогнет. В свои шестьдесят он, прямой как меч, с одной-единственной седой прядью в черных как смоль волосах, выглядел скорее зрелым, нежели старым; окружавшая его глаза тончайшая сеточка морщин лишь подчеркивала отпечаток опыта; а ухоженная борода придавала загорелому лицу особую твердость.

Мы сгорали от нетерпения, поскольку его речь обещала быть судьбоносной. Тысячи граждан с самого рассвета вполуха слушали предыдущих ораторов. Почему? Мы примем решение только после выступления Перикла.

Я познавал политическую жизнь Афин, в которой участвовал вот уже несколько месяцев. Никогда бы не мог представить себя в подобной роли! Родившись в мире, где значение имеет только сила, сначала среди животных, а затем среди людей, я очень примитивно понимал власть: сила проистекает от силы, и ни от чего другого, и правит до тех пор, пока не встречается с другой силой, еще могущественнее. От дикарей до фараонов, через владычество царей и цариц Месопотамии я сталкивался только с фактической властью, даже когда она, как египетская, оправдывала себя, ссылаясь на свое божественное происхождение. Афины отмели эту несомненность. И вместо нее предложили правление, поделенное между множеством людей, которые собирались, спорили, писали законы, брали на себя государственные полномочия, иногда распределяя их наугад, а порой получая выборным путем. Афины победили чистую силу и разрушили династии. Все граждане были равны.

– О чем я думаю? – сказал Перикл.

В то утро наши сердца трепетали. Мы наверняка переживали то, что не испытывал прежде ни один народ: возможность развязать войну или же, напротив, сохранить мир. Тысячелетиями война владела судьбами людей, подобно фатальности, вызванной то покорностью господину, который ее замыслил, то необходимостью противостоять врагам. Здесь же на нас возлагалось бремя выбора. Проголосуют ли граждане за войну? Не исключит ли ее демократическая процедура? Возможно ли, чтобы преуспевающие, счастливые, поглощенные своим трудом, своими развлечениями и семьями люди сменили удобную жизнь на меч и кровь? Неужели ощущение опасности возобладает над личными интересами?

Сейчас Перикл заговорит.

Некоторых раздражало влияние, которого за двадцать лет добился этот аристократ, – такие люди гневно напоминали, что, в конце концов, Перикл всего лишь гражданин, как любой другой, один стратег среди десяти избранных. Во имя чего нам прислушиваться к его речам? Хулители Перикла твердили, что его возвеличивание противоречит самой сути государственного строя; они видели в этом явлении ностальгию по тирании и даже ее подспудное возвращение: демократия принципиально отвергала ниспосланного провидением человека!

Однако подобные высказывания не тревожили подавляющее большинство граждан. Они понимали, что, если демократия может обходиться без лидера, она тем не менее нуждается в фигуре, его олицетворяющей. Сохраняя различие между собственной выгодой и всеобщим благом, Перикл ратовал не за себя, а исключительно за город, желая видеть его сильнее всех прочих. Прошедшие десятилетия сделали его неумолимым; в то время как демагоги потакали массам и старались снискать их одобрение, скармливая им то, что массы желают услышать, Перикл, когда надо, умел дать им отпор. Если демагоги придерживались устоявшегося суждения, то Перикл пытался его прояснить, изменить, способствовать его улучшению. Он не откликался на требования многочисленных частных интересов, но предлагал перспективу гражданского развития, которая представляла бы интерес общий. Если оба, демократ и демагог, суть порождение демократии, то демократ служит ей, тогда как демагог ею пользуется, – хуже того, пользуясь ее услугами, демагог ей вредит, поскольку превращает граждан в клиентов, а группы – в общины, отдавая предпочтение единицам в ущерб всем.

– О чем я думаю? – сказал Перикл.

Не было равных ему ни в уме, ни в отваге. Честный, неподкупный, он, наперекор стараниям завистников и противников, которые пытались воспользоваться Аспасией в надежде опорочить его, ни разу не был замечен в несостоятельности. И в этом тоже, несмотря на абсурдные процессы, они потерпели неудачу. Демократия, этот режим без вождя, нуждался в лидере, в человеке, заботящемся о всеобщем благе и общественном согласии, в том, кто не даст ей зачахнуть, а, напротив, вдохнет в нее жизнь. За здоровьем демократии требовалось следить, и великий демократ проявлял себя больше как ее лекарь, нежели как вождь.

– О чем я думаю, афиняне? Все о том же: не уступать спартанцам. Несмотря на то что обстоятельства меняются, я остаюсь прежним, как и спартанцы: их злокозненные намерения по отношению к нам были очевидны прежде, нынче же стали явными. Оружие они предпочитают обсуждению.

Стоя подле меня, прекрасный Алкивиад так и пожирал Перикла глазами. Он невероятно восхищался своим дядей и непрестанно пытался сформулировать для себя его достоинства, чтобы ему подражать. Особенный интерес Алкивиад испытывал к ораторскому искусству; его внимание было направлено как на мысли Перикла, так и на способ их выражения.

– Стоит вам уступить желанию спартанцев, и вы тотчас услышите новое требование, поскольку они сочтут, что эта покорность есть ваше признание в трусости.

Во времена мидийских войн, когда греческие города противостояли Персии, Афины и Спарта бок о бок сражались против общего врага, соперничая в превосходстве: Афины – с их военно-морской мощью, опирающейся на мореплавателей и триеры, а Спарта – со своими могучими гоплитами, выдающейся и несметной пехотой, агрессивной и закаленной в сражениях. Этот общеэллинский союз скрепил Афины, и афиняне еще больше сплотились в военных действиях; они громили персов в отместку за разграбление Афин, разворачивали свой флот в Эгейском и Черном морях, основали Делосскую лигу – морской союз греческих полисов, включавший Лесбос. Однако Спарта неодобрительно отнеслась к соглашению, по которому Афины мало-помалу подчиняли себе эти города, навязывали свою валюту, свои единицы мер и весов, свой демократический строй и свою культуру. Постепенно полисы превратились в вассалов; поначалу основанный на взаимном согласии, отныне этот союз удерживался силой. Полтора десятка лет назад Перикл заключил тридцатилетний мир с разгоряченными спартанцами. На этот период оба города обязались оставаться на своих позициях и не переманивать чужих союзников. Однако недавние события вскрыли заносчивость Афин, обиду покоренных народов и ревнивые опасения Спарты.

– Однако мы не уступим! Мы не хотим жить, трепеща за свое благополучие!

Так, избежав необходимости произнести слово, Перикл определил достоинство войны: она удовлетворит интересы граждан и стремление ко всеобщему благу; без нее все потеряют всё. По рядам присутствующих пробежал трепет.

Упомянув о возможной катастрофе, Перикл описал другую перспективу:

– Случись война, мы не будем слабейшими. Жители Пелопоннеса сами обрабатывают землю и не имеют ни частной, ни коллективной собственности.

Алкивиад ткнул меня локтем в бок; от восторга он даже разрумянился.

– Потрясающе! Сперва напугать людей, а потом самому же их успокоить.

Легкомысленный, жизнерадостный и возбужденный молодой человек решил, что присутствует при какой-то игре, и не уловил в дядиных словах предупреждения о катастрофе.

– А потому, – усмехнулся Перикл, – они не ведают о существующих конфликтах и рискуют отправляться за пределы своего полуострова, ибо отсутствие средств позволяет им лишь краткие вылазки. Недостаточность финансовых запасов парализует их. На войне случай не ждет.

Вне себя от восхищения, Алкивиад шепнул мне на ухо:

– Какая изобретательность! Он трактует нашу битву как сражение богатых с бедными. И что же? Беднейший из нас внезапно ощущает себя богачом!

Явно осознавая справедливость и истину своих слов, Перикл с невозмутимым лицом продолжал:

– Если они нападут на нашу страну с суши, мы атакуем их с моря. Им негде взять иных пространств, тогда как у нас на островах и на континенте в изобилии имеются поля и пастбища.

Он обратился к огромной толпе граждан:

– Вырубленные деревья через некоторое время вновь вырастают, а вот павшие воины не возрождаются. Мы оплакиваем людей, а не растения. Сбережем свои жизни, а не наши хозяйства, угодья и луга. Объединимся. Будем защищать порт и город, отступим за укрепления. А если бы я счел нужным убеждать вас, то стал бы подстрекать, чтобы вы сами разграбили наши поля, дав спартанцам таким образом понять, что подобным способом вас не покорить.

Алкивиад не мог устоять на месте.

– Великолепно! Он высказывает заведомо безумную мысль, чтобы его предыдущий аргумент выглядел здравым.

Он следил за речью Перикла, как за гонками на колесницах. В порыве страсти подавшись вперед, он шепнул мне:

– Теперь он придаст своей торжественной речи эмоциональную окраску – это сплотит народ.

– Подумайте только о своих отцах, которые поднялись против персов и, хотя положение у них было далеко от нашего, оставили то, чем владели, и благодаря своей воле, а не удаче, обладая скорее отвагой, нежели возможностями, оттеснили варваров и привели нас к нашему сегодняшнему величию. Так что нам не пристало ронять собственное достоинство. Будем всеми способами обороняться от наших врагов и постараемся, не преуменьшив его, передать это наследие своим потомкам.

Толпа стоя бурно приветствовала Перикла. Афиняне решались на сопротивление, они даже желали и призывали его; предстоящее голосование, бесспорно, это подтвердит.

В перерыве я подошел к Периклу вместе с Алкивиадом, который горел желанием поздравить своего опекуна. Отлично понимая ситуацию, он удержался от того, чтобы в качестве знатока риторики рукоплескать Периклу, а оценил содержание его речи и серьезно обсудил с ним безусловную необходимость сражаться.

Встревоженный, я удалился. Война… Афиняне изобрели неслыханную политическую систему, которая отвергала закон природы, право сильнейшего, однако им не удалось упразднить насилие. Неужели, пока существует человечество, войны будут продолжаться?

Озабоченно потирая лоб, ко мне подошел Сократ:

– Важно, чтобы мы победили, Аргус. Потому что Спарта – это олигархия. Демократия должна проявить твердость перед лицом авторитарных режимов, которые убеждены, что она хрупка, изнеженна, развращена покоем, комфортом, роскошью, развлечениями и радостями жизни.

После подсчета голосов, узаконившего вступление в войну со Спартой, граждане разошлись и рассеялись по городу. С улиц доносились радостные крики и победные песнопения.

Пробираясь между зеваками и двигаясь вдоль стен, я улизнул с агоры. Поскольку Аспасия злилась, что не может присутствовать при речи своего супруга, она частенько устраивалась где-нибудь поблизости, чтобы затем поскорее его расспросить. Так что я уже привычно выбирал темные переулки и отвратительные щели между домами. Пока что мне удавалось избегать Нуры. Надолго ли?

Возвращаясь в жилище, которое мы с Дафной для себя подыскали, я с удивлением приглядывался к танцам, стихийно собравшимся хорам и объятиям на каждом углу. Любопытная реакция… В городе распространялась эйфория, более уместная в конце войны, нежели в ее начале. Выходит, если бы две недели назад афинянам объявили, что они одолеют спартанцев, они бы помрачнели, а сегодня это их будоражило, принуждение к бою оказывалось заманчивым предложением. Было ли это эффектом демократии, которая порождала выбранные, а не навязанные действия?

По городским кварталам растекалась волна возбуждения, радостного кипения, почти нетерпеливого желания схватиться врукопашную, и это взбадривало афинян, даря им ощущение чудесного коллективного приключения. Вдобавок это подогревало соревновательный характер греков – менталитет, который они развили до неслыханных высот благодаря состязаниям в красноречии, поэзии, трагедии, живописи, скульптуре и, разумеется, в спорте. Раз уж они радуются всякому соперничеству, почему бы не восхищаться войной?

Я добрался до нашего дома – довольно большого, с цветущим патио внутри. Поджидая меня с улыбкой на вишневых губах, Дафна под оливковым деревцем пекла ячменные блинчики.

– Ты уже знаешь? – спросил я ее.

– Что?

– Какое решение приняла ассамблея?

– Плевать мне на ассамблею. У меня есть для тебя известие поважнее.

Удивленный ее заметным волнением и непривычным цветом лица, я подошел поближе. Аромат с травянистыми и древесными нотками окружал Дафну, словно аура. Она схватила меня за руку и приложила мою ладонь к своему животу:

– Я беременна.

Я так и замер в восхищении. Она улыбнулась. Глаза у меня повлажнели.

– Да, ты не ослышался.

Я бросился к ней, заключил ее в объятья и принялся жадно ласкать. У меня было ощущение какого-то раздвоения: мое тело знало, что делать, а вот рассудку никак не удавалось сосредоточиться.

Внезапно слезы хлынули у меня из глаз и полились по щекам. Они выражали как мое ликование, так и мою печаль. В памяти возник образ сына, моего единственного сына Хама, моего милого ребенка, которого я обожал, младенца, которого я баюкал в своих объятьях и который спустя шестьдесят лет умер – тоже в моих объятьях.

– О, Аргус, я и не думала, что ты будешь так потрясен, – пробормотала взволнованная моими слезами Дафна.

Из окрестных домов раздались гимны и крики.

– Что происходит? – всполошилась она.

– Весь город чествует нашего ребенка, – сквозь смех и слезы откликнулся я.

В ответ она машинально улыбнулась и тут же погрузилась в тревожные размышления. Я не дал ей времени томиться в неведении:

– Начинается война, Дафна. По совету Перикла нынче утром ассамблея за это проголосовала.

Дафна вцепилась мне в локоть:

– Я не хочу тебя потерять!

– Ты меня не потеряешь. Я буду сражаться как отец. Отец, который защищает свою жену и своего ребенка. Поверь мне, Дафна, я убежден: я выживу в битве. Клянусь тебе.

Душевно изнуренная, она внимательно вгляделась в мое лицо, уловила в нем убежденность, невозмутимость и непомерную самоуверенность и, успокоившись, с облегчением бросилась мне на грудь. Теперь уже плакала она.

На какое чудовищное лицемерие толкала меня судьба! Если по сути я Дафне не лгал, то формально обманывал ее: я выйду из боя живым и здоровым, потому что буду сражаться как бессмертный, а не как отец.

* * *

Странная атмосфера воцарилась в Афинах… Небо не изменилось, земля тоже, однако в воздухе ощущались неуловимые ветры, испарения с неявными ароматами, которые сообщали людям странное состояние: они трепетали, ликовали и выражали нетерпение.

После долгих лет относительного мира в Греции, как в Афинах, так и на Пелопоннесе, пышно расцвело юное поколение. И эта молодежь, жаждущая абсолюта в силу отсутствия опыта, обожала войну и с восторгом стремилась к ней. Умы волновал идеал, пришедшее из архаических времен и переданное «Илиадой» и «Одиссеей» божественное вдохновение, которое непрестанно пробуждали к жизни стихи, рассказы и театральные пьесы: есть величие в том, чтобы сражаться, а уж тем более погибнуть в бою. Благодаря смерти на поле чести обыкновенный человек становится выдающимся. «Если так, сын мой, ты покроешь себя славой, о тебе будут вспоминать веками, тебя станут воспевать, ты навсегда останешься жить в памяти людской». Бессмертие обретается через смерть. Ему непременно предшествует героизм. Лишиться жизни не означает лишиться достоинства, наоборот: погибая в бою, человек возвышается. У молодых людей, впитавших эту идею с молоком матери, стремление к действию и славе исключает само понятие об осторожности как признаке гедонизма.

Меня, кто на протяжении веков наблюдал столько кровопролитий, временами подмывало опровергнуть это убеждение, которое, дабы плодить больше героев, способствовало появлению все новых трупов. Увы, я молчал, потому что осознавал, что ко мне не прислушаются.

Готовилась война, а в животе Дафны рос мой ребенок. Победит ли жизнь?

Пока что военные действия разворачивались далеко от нас, в Беотии, точнее, в Платеях, и наши солдаты там не требовались. Мы не сражались – мы толковали о сражениях. Горожане, охваченные воинственным пылом, непрестанно обсуждали наши отряды, вооружение, суда и союзников, но жизнь текла своим чередом в городе, где все разговоры непременно возвращались к двум личностям: Периклу и Алкивиаду.

Афины почитали Перикла и поклонялись Алкивиаду. Первый воплощал ум, второй – красоту. Я, к счастью, соприкасался с обоими. Однако общение с ними таило в себе угрозу: опасность Перикла заключалась в Нуре, опасность Алкивиада – в нем самом…

Я изобретал множество предлогов, чтобы никогда не посещать Перикла, поскольку знал, что его супруга, блистательная Аспасия-Нура, не признавая принципа исключительно мужских вечеров, присутствует на всех мероприятиях.

«Кто говорит „мужской пир“, говорит „пир гетер и проституток“, – отчеканивала она. – Вы, греческие мужи, достойны большего. А мы, женщины, достойны наилучшего». На самом деле каждый, кто присутствовал на пирах Перикла, превозносил Аспасию, столь же красивую, сколь и проницательную в вопросах политики и искусно выражающую свои мысли. Сократ первым воздал хвалу ее достоинствам: «Прекрасная и мудрая». Он охарактеризовал Аспасию выражением, которое обычно употреблял применительно к эфебам.

А неотразимый Алкивиад, который отверг других преподавателей-софистов и посвящал много времени своему учителю Сократу, втрескался в меня после моей победы в олимпийском пятиборье[31].

Алкивиад имел все. Он был наделен совершенной красотой, обладал телом атлета, отличался выдающимся умом, получил блестящее образование и мог похвастаться веселым нравом.

Алкивиад имел все. Не многовато ли? На одной пирушке я постиг это во всей полноте.

В тот вечер я проводил Сократа к поэту Агафону, молодому афинянину, столь же богатому, сколь и жеманному и крайне довольному собой.

Этот последний вот уже неделю праздновал получение премии в конкурсе трагедий и закатывал пиршества, во время которых потчевал хористов и своих друзей. Этот визит был мне в тягость… Мало того что я не знал ни Агафона, ни его творений, так вдобавок меня даже не приглашали. Однако, поддавшись настоятельным уговорам Сократа, я согласился. «Хороший гость всегда вовремя».

Беседа остановила нас с Сократом прямо посреди улицы. Сталкиваясь с какой-то проблемой, Сократ всегда замирал, задумывался и не двигался с места, пока размышления не выводили его к какому-то решению или к четкому осознанию того, что решения не существует.

Так что появились мы в самый разгар ужина. Агафон, ученик Сократа, не возмутился столь поздним вторжением, потому что любил бывшего наставника. Более того, он заметил, что Сократ, обычно босой, в его честь надел сандалии – редкий случай, и предложил дорогому гостю возлечь подле себя. Мне же удалось отыскать никем не занятое ложе неподалеку.

Когда последние остатки еды отправились на кухню, мы приступили к возлияниям – вино употребляли только после трапезы.

– А что, если нам избавиться от танцовщиц и исполнительниц на авлосе? – предложил Агафон. – Разврат мне наскучил. Поговорим о том, о чем никогда не говорят.

– О чем это? – спросил Сократ.

– О любви.

В зале раздался недовольный гул. Сотрапезников удивила тема, и они запротестовали: их сердечные дела никого, кроме них, не касаются; они своих тайн не раскроют.

– Агафон предлагает вам не исповедаться, а проанализировать! – воскликнул Сократ.

– Поразмыслить с философской точки зрения, – с некоторым огорчением подтвердил Агафон.

– Не является ли сама философия любовью? – ответил Сократ. – Любовью к мудрости?

Кутилы нехотя согласились. Сократ дал слово увлеченному софистикой молодому аристократу Федру, который поражал легкостью обращения и искренней приветливостью, поэтому я не удивился, что он охотно согласился принять участие в беседе.

– Какой невероятный бог Любовь![32] – заявил Федр. – Он входит в число самых древних божеств, настолько древних, что ему не приписывают ни отца, ни матери, и он проявляет себя как благодетель человечества. Если мы хотим вести себя порядочно, любовь укажет нам путь. Ни узы родства, ни почести, ни богатства не вдохновляют нас так, как любовь. Она отводит нас от беды и внушает нам стремление к лучшему; без нее ни город, ни человек не предпринимают ничего великого или прекрасного. Влюбленный никогда не краснеет так, как перед своим любимым, когда тот застает его за чем-то предосудительным. Ах, други мои, если бы нашелся способ основать государство любимых и любящих, мы получили бы идеальное общество, поскольку оно зиждилось бы на страхе греха и на поощрении добродетели. А если бы мы организовали армию любимых и любящих, она была бы непобедимой и завоевала бы весь мир.

– Такое уже было, – вмешался Сократ. – В Беотии.

– Ты шутишь! – возразил Федр. – В Беотии не может быть ничего хорошего.

Сотрапезники расхохотались.

– Почему же? А угорь? – поправил его Агафон, который только что потчевал этой рыбой своих гостей.

Все согласились, потому что обожали это блюдо. Сотрапезники снова поблагодарили радушного хозяина, однако продолжали шутить. Афиняне непрестанно насмехались над беотийцами, которые слыли медлительными, туповатыми и бесхитростными – короче, беспросветной деревенщиной. Дошло до того, что стали пересказывать и даже смаковать анекдоты, представляющие беотийцев в смешном виде. Расположенное в центре Беотии озеро Копаис было основным объектом зубоскальства афинян, потому что, как поговаривали, эта череда гниющих болот насыщала атмосферу тяжелыми, влажными и ядовитыми испарениями, которые пагубно влияли на мозги.

Сократ продолжал:

– Некогда фиванский батальон влюбленных сеял страх и уважение. Он состоял из мужских пар. Образцом им служили Геракл и Иолай. Вы же помните Иолая, племянника и возлюбленного Геракла? Он был возничим и управлял колесницей рядом с Гераклом; во время битвы с Лернейской гидрой он, по мере того как Геракл рубил головы чудовища, прижигал шеи, чтобы из них не вырастали новые головы. Геракл и Иолай скрепили союз героизма и эротизма. Гробница Иолая в Фивах веками представляет объект паломничества мужских пар, которые перед ней признаются в своих чувствах. К тому же Филолай, главный законодатель Фив, впоследствии усилил и развил это движение. Следует сказать, что Филолай вместе со своим возлюбленным, олимпийским чемпионом Диоклесом, бежал из Фив, чтобы скрыться от матери Диоклеса, совершеннейшей мегеры. Получив власть, Филолай издал очень благоприятные для мужских пар законы. Кстати, в Фивах эрасты и эромены тоже предаются любовным размышлениям у могил Филолая и Диоклеса, погребенных лицом друг к другу в вечном свидании. Короче, некогда в Фивах вызывал восхищение специальный батальон, составленный из любовников: молодого и зрелого, пылкого и мудрого.

– Спасибо, Сократ, что поддержал мою мысль, – подхватил Федр. – Влюбленный предпочитает погибнуть, нежели спастись бегством на глазах того, кого он любит. А покинуть своего друга или не оказать ему помощи в беде – об этом он даже не помышляет. Бог любви воспламеняет людей до такой степени, что делает из них героев. Эрот – непобедимый стратег. Лишь влюбленные способны умереть один за другого, и я имею в виду не только мужчин, но и женщин[33].

Взволнованные этим повествованием, слушатели надолго умолкли.

Затем многие сотрапезники заговорили, критикуя нарисованную Федром картину. Они упрекали его в том, что он описывает любовь как нечто единичное, хотя в этом вопросе палитра представляется гораздо более разнообразной. Всегда можно различить по меньшей мере два оттенка: чувственный и духовный, тривиальный и возвышенный. Первый принижает, второй возвышает. Один застаивается на уровне кожи и слизистых, другой возносится к душе.

Агафон неожиданно дал мне понять, что пришла моя очередь. Взволнованный, я инстинктивно оттолкнулся от последнего выступления Евфима, неистового хориста, который упорно придерживался точного и ограниченного определения любви.

– Любовь не мала, но велика! – воскликнул я. – Любовь затрагивает не только людей, но и космос.

Сократ с любопытством взглянул на меня. Я остро ощутил напряжение гостей, которые ждали, чтобы я развил свою мысль. Невозможно упорствовать в противоречии – мне следовало их убедить.

– Любовь оказывает влияние на все, – продолжал я. – Она властвует над животными и растениями, землей и небом, солнцем и звездами. Она одна есть причина влечения, а затем и гармонии, каковая из него проистекает. Без любви нет смены времен года. Без любви нет чередования дня и ночи. Без любви нет рождения, взросления и смерти. Что пытается сделать целитель, если не восстановить в организме симметрию, согласовать болящие части со здоровыми, наладить равновесие жизненной энергии? Медицина – это наука о любовных движениях тела.

Последняя формулировка сама по себе ничего не значила, я изобрел ее на ходу. На протяжении моей краткой речи слова порождали слова, мои губы довольствовались лишь ролью их покорных выразителей – и все это в приятном состоянии опьянения. Я превратился в настоящего афинянина: удовольствие разглагольствовать побуждало меня к разглагольствованиям, наслаждение думать запустило механизм раздумий.

Гул голосов показал, что сотрапезники мною довольны. Их реакция меня удивила. Неужто я прав? Я не знал. Чего стоит мое высказывание? Я понятия не имел. На самом деле у меня не было никакого мнения относительно только что изложенного мною, и я мог бы считать сказанное как совершенной нелепостью, так и проникновенным откровением. Осторожно! Склонность к дискуссии опасна, и чувство здравого смысла посылало мне сигнал тревоги: наш разум с легкостью строит теорию, но лишь наша глупость продолжает в нее верить.

Агафон передал слово Гермиппу Одноглазому. Кое-кто уже заранее облизывался, предвкушая новое удовольствие. Я же опасался худшего, потому что терпеть не мог Гермиппа.

Его приветствовали как самого приметного забавника Афин, я же видел в нем величайшего брюзгу нашего города. Хотя мне не довелось присутствовать на театральной постановке ни одной из его комедий, мне пересказывали отдельные куски, и я слышал толки о них на агоре. Ничто не радовало глаз этого разностороннего критикана: ни мужчины, ни женщины, ни политики, ни герои, ни даже боги; его сарказм распространялся на весь космос. Он засекал у человека недостаток и распространял его на всего человека, чтобы тотчас выставить его на посмешище. Влюбленный в Аспасию Перикл превращался в простофилю, которого водит за нос какая-то шлюха; Зевс – в ненасытного любодея, Гера – в ревнивую гарпию, Сократ – в беспробудного пьяницу. Разумеется, он ставил противника в дурацкое положение на потеху публике. Но ради чего? Он низводил благородные стремления до прихотей, эгоизма или безумия. Делал большое – малым, благородное – пошлым, все сплющивал и изничтожал. Послушать его, так в нас нет ничего дельного! Должен признаться, его пустая болтовня если мимолетно и смешила меня, то вслед за этим тотчас вызывала раздражение, чувство подавленности и отвращения ко всей человеческой породе, а вдобавок отнимала у меня надежду на хорошее и совершенно лишала будущего.

Что мог бы заготовить этот злобный ум против любви? Гермипп Одноглазый поднялся, вытянул сморщенную шею и расправил грудь. Стигматы времени проложили борозды на его задубелом лице, испещренном коричневыми пятнами, которые только подчеркивала белая, как лен, борода. Единственным свидетельством обольстительной юности оставался его серо-голубой, словно тень острова на водной глади, правый глаз. Другой был скрыт повязкой – отсюда и его прозвище. Он сделал шаг вперед и объявил:

– В далеком прошлом наша природа была не такой, как ныне. Существовало три рода: мужской, женский и андрогин. Каждый человек представлял собой сферу с выпуклой спиной и боками, четырьмя руками, четырьмя ногами, двумя одинаковыми лицами на округлой шее, повернутыми друг к другу и составляющими одну голову с четырьмя ушами, два органа воспроизводства. Остальное – соответственно. Человек легко передвигался. Когда ему хотелось бежать, он делал это как паяц, что катится, выбрасывая руки и ноги в воздух и совершая кульбиты, просто ловчее, поскольку пользовался восемью конечностями. И эти три человеческих вида с невероятной силой накинулись на богов. Зевс не мог вынести подобного нахальства, он обратился за советом к другим божествам и предложил им решение: «Сделаем людей слабее. Я раскрою́ их надвое, и они будут ковылять на двух ногах. Если же они станут упорствовать в своей наглости, я вновь рассеку их, так что им придется скакать на одной ножке». С этими словами он разрезал людей надвое – так ниткой разделяют яйцо. Аполлон, который ему ассистировал, заново сшил кожу и, как напоминание о наказании, сделал складку на пупке. Однако после разделения тел каждая часть бросилась к своей половине, тоскуя о ней. Все, инстинктивно стремясь к слиянию, обнимались и целовались. Тогда, сжалившись, Зевс перенес органы воспроизводства вперед – прежде люди носили их сзади. Благодаря этому ухищрению люди совокупились. Такая позиция имела два результата: если соитие происходило между мужчиной и женщиной, они зачинали, чтобы продолжить человеческий род; а если это случалось между мужчиной и мужчиной или между женщиной и женщиной, пресыщение на время отталкивало их друг от друга, чтобы они могли позаботиться о прочих своих нуждах. Именно этим моментом датируется зарождение любви. Восстанавливая прежний вид, она силится слить два в одно, залечить рану расставания. Каждый ищет свою половину. В нашем прежнем состоянии мы были единым целым, и любовь есть стремление к этому целому. Мы познаём блаженство, только обретя вторую половину и вернувшись таким образом к нашему изначальному единству. Восславим Любовь.

Гермипп уселся на место, и, к нашему изумлению, его плечи внезапно сотряслись от рыданий, а голова поникла на грудь. Сократ подошел к нему, словно позабыл, сколько раз подвергался его насмешкам, обнял, утешил и шепотом завел с ним долгий и спокойный диалог.

Тем временем Агафон как радушный хозяин решил отвлечь публику и пригласил певицу. Когда Гермипп успокоился, Сократ вернулся ко мне на ложе.

– Это скорбь вдовца. Его супруга, очаровательное создание, которую он обожал, угасла в двадцатилетнем возрасте. Он так и не нашел ей замены. Подозреваю, что этот фигляр насмехается надо всем, чтобы не плакать. Нынче вечером он со своей историей угодил в собственную ловушку. Басня Гермиппа, поначалу забавная, неожиданно выдала всю горечь его траура.

– Никогда бы не догадался.

– Источниками смеха порой являются колодцы слез.

Внезапно ворота задрожали от двойных ударов. Раздался голос явно злоупотребившего вином Алкивиада, который орал во всю глотку.

– Где Агафон? Пусть меня приведут к Агафону!

По приказу хозяина рабы отворили ему. Украшенный тяжелой гирляндой из плюща и фиалок, с цветными ленточками в волосах, Алкивиад остановился на пороге:

– Приветствую вас, друзья. Примете ли вы в свое общество человека, который уже много выпил?

Громкими возгласами все пригласили его присоединиться к нам.

– Рабы, – распорядился Агафон, – снимите с него обувь, чтобы он мог возлечь к столу вместе с нами.

Алкивиад освобождался от своих ленточек, чтобы в знак почтения покрыть ими голову Агафона, и тут заметил возле меня Сократа.

– Сейчас я рассержусь, Сократ! Как тебе удалось возлечь подле самого красивого афинского юноши?

– Кому ты устраиваешь сцену ревности, Алкивиад? Аргусу или мне?

Вместо ответа Алкивиад комически возвел глаза к небу:

– О Зевс, избавь меня от любви: с меня довольно!

Его признание всех насмешило.

– Вы кажетесь мне опасно трезвыми, – продолжал Алкивиад. – Я беспокоюсь. Кого вы назвали царем пира?

– Мы его не выбрали.

– Тогда им буду я! Налейте мне!

Едва заметный дефект речи, как и очаровательные манеры, смягчали развязность Алкивиада. Он опустошил большую чашу и бросил:

– Опасайтесь состояния, которым я закончу. Я напиваюсь быстро. В отличие от Сократа, который вволю закладывает, но никогда не валится с ног.

– Это потому, что я наслаждаюсь вином, а ты – своим опьянением, – парировал Сократ.

Чтобы призвать всех к порядку, Агафон хлопнул в ладоши; его раздражало, что Алкивиад нарушил духовный настрой вечера, и ему не терпелось вернуться к нашей беседе.

– До твоего появления каждый из нас рассуждал о любви. Твоя очередь, Алкивиад.

– О какой любви мне следует говорить: о той ли, которую я питаю к Сократу, или же о той, что мне внушает Аргус?

Произнося эти слова, Алкивиад направил свой синий взор на нас обоих, и веки его часто затрепетали, словно он целовал ими каждого из нас.

Привычный к выходкам Алкивиада, я отвернулся. Стоило этому юноше где-нибудь появиться, как там мгновенно возникало эротическое возбуждение из-за его провокационной манеры двигаться, лепетать, а главное – надолго останавливать на каждом свой взгляд с таящимся в нем веселым и одновременно похотливым огоньком.

– Возможно ли, что речь идет об одной и той же любви? – осведомился Сократ. – Скажу без ложной скромности: мне не кажется, что внешностью я способен соперничать с Аргусом. Я могу заблуждаться, однако…

– Умолкни, Сократ, – оборвал его Алкивиад, – я запрещаю критиковать моего лучшего друга. Которого, кстати, зовут Сократ. – Хихикнув, он указал собравшимся на Сократа. – Вот, други мои, единственный человек, перед которым я краснею. Да, должен вам признаться, кто бы мог подумать, что по отношению к нему я испытываю совершенно несвойственное мне чувство: стыд. Стоит мне услышать его, мое сердце трепещет, его речи вызывают у меня слезы; едва раздается его голос, я тотчас всматриваюсь в себя и начинаю себя ненавидеть. Он понуждает меня изживать мои недостатки. Согласен, он похож на сатира, во всяком случае своими козлиными ногами; к тому же играет словами, как сатир на флейте, и с помощью своей необычной музыки завоевывает и околдовывает. Порой, чтобы покинуть его, я вынужден затыкать уши, однако еще чаще я желаю только остаться подле него, слушать его столько времени, сколько жизни отпустят мне боги. Я не знаю, как мне вести себя с этим человеком. Все ли вы верите, что я его любовник?

Собравшиеся закивали.

– Все в это верят, потому что Сократ любит общество прекрасных юношей и мы с ним проводим много времени вместе. Так вот, нынче вечером вы узнаете правду: я не его любовник.

Раздались насмешливые реплики, присутствующие стали с сомнением переглядываться. Никто не поверил еще по одной причине: Алкивиад коллекционировал победы над мужчинами и женщинами, как никто в Афинах.

Он прервал возражения:

– Позволишь ли мне, Сократ, поведать о том, что произошло между нами?

С улыбкой на устах Сократ кивнул.

– Прежде, когда он приходил давать мне домашние уроки, – начал Алкивиад, – я подозревал, что он в меня влюблен, и мечтал этим воспользоваться. Я рассчитывал, что за мою податливость он меня всему научит. Вот почему я тотчас спровадил всех своих наставников, чтобы чаще работать наедине с Сократом. Я мечтал, что во время наших уединенных занятий он станет говорить мне слова, какие обыкновенно говорит влюбленный своему возлюбленному. Увы, напрасно! Он просвещал меня, а на закате уходил. Тогда я принудил его делать вместе со мной гимнастические упражнения и даже заниматься борьбой, однако ничего не изменилось. Поскольку я так ничего и не добился, мне пришло в голову действовать напрямик. Поэтому я пригласил его на ужин, точно влюбленный, расставивший сети предмету своих чувств. Прежде чем согласиться, он неоднократно отказался от моего предложения. В первый раз он удалился, едва закончилась трапеза; из застенчивости я не стал его удерживать. Во второй раз я продолжил беседу глубоко за полночь, а когда он собрался уходить, сослался на опасность пускаться в столь поздний час через некоторые афинские кварталы, чтобы он согласился прилечь на соседнее с моим ложе. Когда рабы загасили лампу и вышли, я прошептал: «Ты спишь, Сократ?» – «Нет», – ответил он. «Знаешь, о чем я думаю?» – «Расскажи». – «Ты хочешь, чтобы я стал твоим любовником, но медлишь открыться. А я жажду совершенствоваться и не найду в этом помощи более действенной, чем твоя». Он расхохотался: «Любезный Алкивиад, благодарю, что ты увидел во мне красоту, сравнимую с твоей. Однако, если ты попытаешься возлечь со мной, дабы обменять красоту на красоту, ты выиграешь слишком много». – «Неужели?» – «Да, мой мальчик, этот обмен будет благоприятен для тебя. Ты обретешь реальную красоту в обмен на воображаемую». – «Прости, Сократ, но в моем теле нет ничего воображаемого!» – возразил я, проведя его ладонью по своей коже. «Друг мой, приглядись получше. Твое совершенство мимолетно, тогда как то, что могу передать тебе я, вечно». Тут я возлег подле него, обеими руками обхватил этого прекрасного человека и, словно с отцом или братом, провел так всю ночь. Он меня отверг, одновременно обнимая меня. Да, ему нравится общество красивых юношей, но он до крайности презирает их прелести. Можете себе вообразить, в каком я с тех пор смятении.

– Какой урок ты почерпнул из моего отказа, Алкивиад? – тихо спросил Сократ.

– Что твое уродство сообщает тебе огромную власть! Нас не влечет к тебе, зато ты вводишь нас в смущение. И таким образом доказываешь, что есть нечто лучшее, нежели физическая красота.

Сократ расслабился и проникнутым нежностью голосом отвечал:

– Ты, Алкивиад, завораживаешь меня своей любознательностью и необычностью, стремлением ко всему прекрасному, доброму и хорошему. Увлеченный, живой, изобретательный, энергичный, решительный, пылкий, постоянно сохраняющий бдительность – какой мужчина! Однако следует со знанием дела смирять твои порывы, указывать им верное направление. Стремление к прекрасному должно вести к желанию хорошего. Совместными усилиями мы вышли за рамки видимости. Ты ищешь лучшее и для этого навещаешь меня. Я ищу лучшее и для этого просвещаю тебя. Ты понимаешь, что мы вышли за рамки видимости? Именно по любви мы не занялись любовью.

Залившись краской, Алкивиад опустил веки:

– Благодарю тебя, Сократ.

Раздосадованный тем, что перестал быть гвоздем программы, и, вероятно, позавидовавший мощным чувствам, в которых признались друг другу Сократ и Алкивиад, Агафон фыркнул, разбранил рабов, что они не несут вина, и обратился к Сократу:

– Знание… Знание! Разумеется, мы стремимся к знанию! Мы все блуждаем на полпути между неведением и познанием.

– Однако, – с насмешливой улыбкой возразил Алкивиад, – одни идут быстрее других. А кое-кто и вовсе дремлет на обочине.

Все прыснули.

– Невежда не ведает о своем неведении, – добавил Алкивиад.

– Сведущему ведомо его знание, – парировал Агафон.

– Философ знает, что он не знает, – подытожил Сократ.

Последовало молчание, омраченное алкоголем и отягченное усталостью. В нем витали отзвуки дискуссии[34]. Гости кое-как поднялись на ноги. Алкивиад вызвался проводить Сократа, но тот отказался. Ожидавший чего-то подобного Алкивиад развернулся ко мне и предложил продолжить вечер.

– Не дели с ним ложе, – шепнул мне на ухо Сократ, пока Алкивиад благодарил нашего радушного хозяина.

– Я и не собирался, – так же шепотом ответил я.

– Он может быть очень убедительным. К тому же случается, люди уступают, чтобы избавиться от чересчур настойчивого давления.

– Соглашаются, чтобы не соглашаться?

– Именно. Алкивиад ни в чем не знает недостатка. Разве что в недостатке. Если хочешь, чтобы его привязанность к тебе не ослабевала, не давай ему то, чего он хочет.

– Уж не объясняешь ли ты мне, Сократ, как соблазнить соблазнителя?

Когда Алкивиад воротился, я отклонил его предложение, сославшись на то, что меня ждет беременная супруга.

– Ну ладно, – со вздохом согласился Алкивиад, как если бы мое присутствие или отсутствие внезапно стали ему совершенно безразличны, – в любом случае я слишком захмелел и ни на что хорошее уже не способен.

Тем не менее он проводил меня до дому, по дороге развлекая живой и изящной беседой.

Когда я возлег подле Дафны на наше ложе, она сурово взглянула на меня:

– Значит, Алкивиад теперь не может обойтись без тебя? Если это не ты больше не можешь обойтись без него?

– Дафна, уж не ревнуешь ли ты?

– Я знаю, что Алкивиад способен на все.

– Но ты знаешь, что я не способен обмануть тебя.

– В этом я не уверена.

Уязвленный, я отодвинулся от нее. Сожалея, что по глупости ранила меня, она принялась ластиться, стараясь прижаться ко мне теснее.

– Прости. Это ревность…

Я приподнял ее лицо за подбородок и внимательно всмотрелся в него:

– На самом деле ты ревнуешь, потому что он тебе нравится.

– Что?!

– Он ведь, по-твоему, неотразим?

Покусывая покрывавшую нас простыню, Дафна что-то пробормотала.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто смог устоять перед Алкивиадом?

– Сократ.

– Мм…

– Я.

– Поклянись.

– Как бы это сказать? – прошептал я. – Мне нравится его общительность, дерзость, заносчивость, его ухаживания, я с восторгом наблюдаю за этим парнем, меня греет его красота, и не более.

– Хотелось бы верить.

– Что тебя задевает, Дафна? Что я с ним целуюсь – а я этого не делаю; или что восхищаюсь им – а это так?

Она не ответила. Я настаивал:

– Что, по-твоему, важно: поступок или чувство?

Она молчала. Я с нежностью продолжал:

– Разве ты не испытываешь то же самое подле него?

– Испытываю, – едва слышно уступила она.

– Я тебя за это не упрекаю. Почему же ты осуждаешь меня?

– Я боюсь не за Алкивиада. И не за тебя. Мне страшно за себя… Страшно, что я тебя не удовлетворяю. Что больше не привлекаю тебя.

Я обнял ее, прижал к себе и долго успокаивал, рассказывая, как она меня восхищает, каким счастьем наполняет меня. Это ее утешило.

Проходят века, а люди не меняются: они все так же позволяют ревности отравлять себе жизнь. Из-за нее они бранятся, терзают друг друга, расстаются и лишают себя жизни. Какой обман! Ни одно чувство не умеет маскироваться так, как ревность: поначалу она является как составляющая любви, а потом, когда сводится к отсутствию уверенности в себе, – как страх предательства. Ревность лжет еще и другим способом: тот, кто испытывает ее, видит причину этого чувства в другом, хотя на самом деле она коренится в нем самом.

В ту ночь, сформулировав столь решительное определение, я похвалил себя за проницательность. Однако последующие события показали мне, что я неверно истолковал отношение Дафны.

* * *

Война была здесь, у наших дверей. Туманные дали уже не скрывали ее от наших глаз.

Наш неприятель, спартанский царь Архидам, сосредоточивал солдат на Коринфском перешейке, его войско росло день ото дня, ибо каждый город – союзник лакедемонян посылал ему своих генералов, а также и две трети численного состава своей армии. Как это понимать? Действительно ли они стремились завоевать Аттику или же просто хотели поразить наше воображение?

Начался исход. Как и провозгласил в собрании Перикл, всем следовало сплотиться вокруг Афин. Такое решение не слишком обеспокоило афинян-землевладельцев, живущих то в городе, то в сельской местности, зато потрясло тех, кто десятилетиями жил на своих землях круглый год. Какое мучение покидать свое хозяйство, свое селение, свой городок! Мысль о необходимости оставить родные стены и святилища, которые помнят их отцов, дедов и пращуров, разрывала им сердце. Они были убеждены, что у них есть корни, как у деревьев, и эта ситуация, которая вырывала их, как деревья, из родной почвы, буквально подкашивала их, лишала жизненных соков, даже как будто по капле вливала в них стремление к смерти.

За всю зиму противник так и не вступил в бой – спартанцы собрались и ждали момента. Под этой нависшей угрозой – опасностью скорее вероятной, нежели очевидной, – переселение наших соотечественников проводилось как-то нехотя, беспорядочными волнами. Сегодня дороги были пустынны; назавтра буквально захлебывались потоком изгнанников: одни пешие, другие в двухосных тележках, с детьми и домашней скотиной, с рабами, которые следовали за ними, как багаж, а чаще тащили поклажу. Кем-то в этих колоннах двигала осторожность или страх, других подгоняли слухи, то ложные, предвещавшие грабежи, то правдивые, которые называли число выстроившихся вдоль границ гоплитов противника.

Люди шли в угрюмом молчании. Дурное настроение было предпочтительнее паники. Так беглецам удавалось избегать ситуаций «спасайся-кто-может-каждый-за-себя», они не затаптывали друг друга и успели вывезти своих стариков и больных; толпы ссутулившихся людей брели без стихийных стычек, ни один ребенок не отстал от своих родителей, семьи не блуждали в поисках потерявшихся родственников, как бывало во время внезапных переселений народов. Даже скот на судах перевезли на Эвбею или расположенные по соседству острова.

А вот Афины с трудом вмещали в себя наплыв беженцев.

Мало того что запасы свободного жилья – постоялые дворы и гостевые комнаты – были исчерпаны, родственники или друзья, поселив к себе первых прибывших, запирали двери перед следующими. Повсюду ощущалась нехватка буквально всего. Большинство новичков, как умели, осваивали нежилые части города, сады, храмы, башни и крепостные стены. Вдоль Длинных стен, соединяющих город с морем, на многие стадии ютились жилища беженцев; они захватили даже сам порт Пирея. Неприкосновенным остался лишь Акрополь, надежно охраняемый вооруженными стражами: следовало не только почитать священное место, но и оберегать размещенную там казну.

По весне нагрянули последние мигранты, нерешительные, которых in fine[35] убедило печальное зрелище обезлюдевшей сельской местности и опустелых домов. У них не осталось иного выбора, нежели тоже уйти.

А что же спартанцы и их союзники? Они выжидали. Уверенный, что Афины капитулируют и пришлют переговорщиков, царь Архидам задерживал штурм. Он полагал, что состоящий из граждан город никогда не осмелится оказать сопротивление, его обитатели струсят, не захотят умирать в бою, чтобы помешать разграблению своего добра. Этот авторитарный властитель настолько презирал демократию, что полагал, будто бряцать оружием и потрясать регалиями достаточно для того, чтобы заставить ее сдаться.

Когда поспели хлеба, Архидам, чтобы склонить город к уступкам, отправил в Афины эмиссара Мелесиппа. Однако Перикл не позволил спартанцу даже войти в город, а воины сопроводили неудачливого посланца до самого перешейка. Мелесипп ограничился тем, что сказал своему эскорту: «Этот день ознаменует начало великих бедствий для греков».

Напрасно Архидам медлил. Стремительная война подарила бы ему победу, тогда как промедление позволило афинянам объединиться, накопить запасы золота и пищи, скрепить связи с союзниками, усилить флот и мобилизовать дополнительно к шестнадцати тысячам находящихся в гарнизонах и на сторожевых постах солдат еще тринадцать тысяч горожан и три тысячи поселенцев.

Толпы спартанских гоплитов выплеснулись на Аттику. Грабежи, истребление, разрушения, поджоги – ничто не могло остановить их вандализма ни в Элевсине, ни в Ахарнесе. Земля полыхала, небо дымилось.

Когда наши увидели, какие ужасы творит неприятель, многие захотели как можно скорее выйти из Афин, чтобы сражаться. Как смириться с истреблением своих владений? Молодежь видела жестокость грабежей, старики вспоминали мидийские войны; люди были взбудоражены страхом и гневом. Никогда столь часто не обращались к прорицателям, но те давали противоречивые ответы. Жители Ахарнеса поносили Перикла, и вскоре к ним присоединились все те, кого переполняли гнев, отвращение или горячее желание действовать. Но Перикл не доверял эмоциям – ни своим, ни чужим – и никогда не принимал решений, находясь в их власти. Сохраняя уверенность в справедливости своего суждения, принятого на холодную голову, до того, как полыхнуло пламя войны, он придерживался своей стратегии, даже если все больше уклонялся от собраний, ассамблеи и прочего.

Докажет ли лето его правоту?

Вечером накануне смены времени года небо было багровым. Огни пожаров и лучи солнца перемешались, сражаясь с наступающей тьмой, воздух отливал оранжевым, пурпурным, лиловым, а несколько тяжелых темных облаков объединились с непроницаемыми столбами дыма, чтобы задушить свет. И вот в этой-то чудовищной атмосфере агонии захотел родиться наш ребенок. От криков Дафны стало еще тяжелее, и в каком-то смутном предчувствии я опасался беды. Но при помощи окружавших ее Ксантиппы и повитух Дафна за три часа разрешилась от бремени нашим сыном, который, появившись на свет из крови и тьмы, тоже закричал.

Когда Ксантиппа протянула мне младенца, я распахнул тунику, чтобы прижать его к обнаженному телу. Я даже не рассмотрел черты его лица, я только ощущал его тепло и желание жить.

«Только бы он выжил», – думал я, бормоча молитвы.

Меня не отпускали воспоминания о несметных радостях, некогда испытанных мною с первой моей супругой Миной и постоянно сопровождаемых неделями, месяцами и годами скорби: рожденные ею дети неминуемо погибали. Должен ли я привязаться к этому ребенку или же сдержать свой порыв любви? Открыть свое сердце? Или запереть его на замок?

– На кого он похож? – спросила одна из повитух.

Ксантиппа осадила ее:

– Новорожденный не похож ни на кого, кроме как на новорожденного. Черты проявятся позже.

После чего опустилась на колени и с непривычной нежностью погладила покоящуюся на моей груди головку младенца:

– Этот младенчик так и пышет здоровьем. Он вырастет настоящим атлетом.

Почему в этот момент у меня было ощущение, будто я иду по канату и могу упасть или дойти до конца, словно я предугадывал скорее близость горя, нежели счастья? Может, я переносил на этого малютку охватившую афинян тревогу? Или испытывал вину за то, что привел младенца в этот полыхающий войной мир? Такой ли подарок мне следовало ему сделать?

– Пожалуйста, положи его мне на живот, – прошептала Дафна, все еще в поту. – И поцелуй меня.

Ее слова оказали на меня решающее действие. Я прижался к этой восхитительной женщине, к моей супруге, я безусловно встал на сторону жизни и постарался думать о хорошем: мое дитя вырастет, мир восстановится.

* * *

На самом деле тем летом, уже на следующий день, по приказу Перикла афиняне начали морское контрнаступление и напали на города, бывшие союзниками Спарты. Флотилия из ста судов огибала Пелопоннес и высаживала на берег наших солдат, которые уничтожали и грабили вражеские поселения, – эти вылазки оказались столь же смертоносны, сколь и эффективны, особенно в Эгине, откуда они выгнали жителей. Лакедемоняне уже не относились свысока к своему противнику и осознали, что им не добиться победы к осени, как они еще недавно рассчитывали.

А что же я? Я, при поддержке Перикла и Алкивиада, доказывал уполномоченным, что в качестве лекаря принесу больше пользы здесь, в перенаселенных и обезвоженных Афинах, охваченных болезнями из-за отсутствия элементарной гигиены, нежели как гоплит в Элиде или Локриде. Эта правда помогала мне осуществить мое самое сокровенное желание: быть рядом с Дафной, чтобы морально поддерживать ее и лелеять свое дитя.

Нашего мальчика мы назвали Милоном, потому что он, мускулистый, крепко сбитый и сильный, напоминал нам с Дафной знаменитого атлета Милона Кротонского, чьими скульптурными изображениями мы любовались в Священной роще Зевса в Олимпии. Разумеется, мы надеялись, что этот выбор поможет нашему ребенку одолеть детские болезни.

В ту ночь, когда мальчик родился, я заметил, что у него нет характерного признака, отличавшего старших сыновей в моем роду: двух сросшихся пальцев. Однако я не придал этому особого значения, поскольку мы с Миной уже обращали внимание на то, что наши следующие отпрыски тоже не имели этой отличительной черты. Наверняка со временем это родовое клеймо должно совсем исчезнуть… Тем более что для меня время исчислялось столетиями.

Мы жили в осаде. Однако, как и предвидел Перикл, продовольствие поступало – его доставляли морем, поскольку городские укрепления и Длинные стены гарантировали нам доступ в порт Пирей. Погрузившись на триеры, наши солдаты захватывали обессиленные вражеские города, лишенные двух третей своих войск, которые были направлены на поддержание блокады Афин. В воздухе носилось дуновение победы.

Осенью, после победы в Мегарской битве, во время традиционной церемонии памяти павших воинов мы пролили много слез – разумеется, слишком много, однако в них не было горечи отчаяния.

В течение двух дней прах погибших находился под шатром, куда родственники, товарищи и соседи усопших доставляли свои подношения. Утром в день погребального шествия семьи поместили останки своих близких в кипарисовые гробы. Кроме того, носильщики водрузили себе на плечи пустое ложе – ложе пропавших без вести, тех, чьи тела не были найдены[36].

Процессия двинулась по направлению к красивейшему предместью города, району Керамикос.

Алкивиаду пришлось прибегнуть к интригам, чтобы ему доверили произнести полагающуюся подобному событию трогательную речь; в нем признавали столько достоинств и силы духа, что он чуть было не добился желаемого. Однако в последний момент сочли, что значительность церемонии требует более опытного человека, и сказать торжественное слово выпало Периклу, тем более что именно ему приписывались заслуги всех последних военных успехов. Алкивиад, отличный игрок, который благодаря легкому нраву уже позабыл обиду и так же, как и все мы, жаждал услышать выступление Перикла, шествовал бок о бок со мной.

На кладбище я не последовал за ним в первый ряд, который занимали официальные лица, поскольку возле Перикла находилась Аспасия-Нура. Так что я затесался в толпу, чтобы оказаться как можно дальше от нее.

Перикл начал с восхваления наших предков, оставивших нам в наследство свободу.

– Наш политический строй не берет пример с чужих законов: мы, никому не подражая, создаем собственные образцы. Вместо того чтобы зависеть от немногих, у нас все зависит от большинства. Закон применяется ко всем в равной мере; что же касается должностей, то отнюдь не принадлежность к определенной категории, а лишь достоинство облегчает доступ к званиям, и бедность не мешает человеку служить государству.

Далее он пустился восхвалять афинскую культуру, ибо именно за нее многие люди лишились своей жизни.

– Для отдохновения от наших трудов мы ввели множество состязаний и религиозных празднеств. К нам стекаются плоды всей земли. Мы без принуждения сами выбрали жизнь в этом открытом городе.

Затем Перикл умело противопоставил мягкость Афин грубости и неотесанности Спарты. Какое счастье быть молодым афинянином, а не молодым спартанцем! Там все решают власти: родители демонстрируют им новорожденного и, в зависимости от его красоты и крепости, младенца приказывают сохранить или уничтожить; затем, почти нагой, ребенок растет в строгости до семи лет, его обтирают вином, чтобы сделать сильнее. После чего государство отбирает мальчика у родителей и берет его воспитание на себя. Действительно ли это воспитание? Скорее, разведение. Или дрессировка. Обритые наголо, босоногие, из одежды имеющие на весь год только плащ, эти мальчики спят на соломенных подстилках вместе со своими сверстниками. При помощи ударов хлыстом и различных наказаний их обучают быть солдатами. Все призвано сломить в них свободу, чтобы оставить место лишь для повиновения. Если же им вдалбливают какие-то начатки чтения или пения, то навыки сводятся лишь к умению складно пересказать генеалогию спартанских царей. Их приобщают к атеизму, управлению колесницей, владению оружием – копьем, мечом и щитом. Постоянная нагота приучает их терпеливо сносить все превратности погоды в нескончаемых сражениях; столь же постоянное недоедание делает их способными противостоять голоду во время военных операций. Короче говоря, их готовят не к мирной жизни, а к умению выживать в военное время. Какой контраст между этой Спартой, которую выдрессировали для преодоления испытаний, и Алкивиадом, натренированным на получение наслаждений!

– Именно дыша полной грудью и наслаждаясь, вместо того чтобы приучать себя к худшему, мы с отвагой, порожденной не законами, а складом ума, бросаем вызов опасностям. Какое преимущество! Мы избавлены от необходимости заранее испытывать мучения и преодолеваем трудности так же смело, как те, кто вечно страдает.

Далее Перикл превознес власть слова – в отличие от власти приказа.

– Обсуждение не ставит препон действию. Скорее, препоной будет приступить к действию, не прояснив его в обсуждении. Здравая мысль точнее приводит к цели, нежели неведение.

Таким образом, если спартанец обучен беспрекословно подчиняться, то афинянин – управлять.

Поскольку Афины отдают предпочтение разуму, здравому смыслу и свободе, Перикл засвидетельствовал, что две цивилизации противостоят друг другу.

– По сути, я утверждаю: наш город являет собой живой урок. Афинам следует не только отстаивать свой строй, но и внушать его другим, ибо Афины – это самый греческий город Греции. Нет, это не пустое бахвальство, а доказанный факт: мы принудили все моря и все земли открыться перед нашей решимостью и повсюду мы возвели вечные монументы нашим победам.

Все вокруг меня украдкой утирали слезы. Перикл призывал превозмочь скорбь и дать место радости и гордости за наше афинское подданство.

– Вот почему перед нашими павшими и перед вами я столь подробно говорю о самой идее нашего города: у нас и у тех, кто не обладает ни одним из наших преимуществ, разные ставки в бою. Что теряет спартанец, лишаясь жизни? Меньше, чем мы. Он расстается со своей ненавистной участью, с существованием, от которого не ждет ничего хорошего. По правде говоря, смерть и так уже подгрызала его жизнь – настолько скудной, лишенной удовольствий, независимости и свободы она была. После гибели в бою положение спартанца меняется крайне мало. В то время как мы… Наши герои лишились многого; они принесли в жертву не только себя. Дни нашей жизни, как мы знаем, состоят из многих превратностей: счастливая доля – это возможность проявить благородство: в гибели – как эти люди, или в скорби – как вы сейчас. Герои, которых мы сегодня хороним, получили дань нашего уважения, но добавлю, что их дети будут воспитаны государством, за его счет, до достижения отрочества[37]. А теперь, оплакав в последний раз своих усопших, расходитесь.

Речь Перикла вновь обратила все мысли к останкам, дав не только необходимое утешение скорбящим, но и внушив боевое рвение тем, кто скоро сменит в бою павших. Однако, пока он говорил, меня не покидало одно чувство: печаль. Перикл упомянул особый свет Афин – как на заре. А вот я различил в этом сумерки. В его эбеновой шевелюре я видел лишь белую прядь, серебряную нить, сплетенную самим временем. Сколько лет могла бы продержаться демократия? Мне казалось, что, хотя люди способны создать эту идеальную систему, они проявляют неспособность в ней жить. Помимо нападавших на демократию внешних деспотических сил, множились и подтачивали ее внутренние разногласия: кое-кто желал войны, кое-кто – мира, еще кто-то – авторитарного строя, другие – благоприятствования богатым, некоторые – правительства, работающего исключительно в интересах бедных, были также сторонники хаоса во имя риска и авантюризма. Перикл сумел уравновесить эти противоборствующие силы. Теперь, с началом войны, ему, хотя и освистанному, это по-прежнему удавалось. Надолго ли?

И еще одно сомнение терзало меня: то, что я заметил, было моим наблюдением или же я чувствовал это, потому что сопереживал Периклу? Этот человек внезапно показался мне изнуренным, его взгляд – тусклым, тело было напряжено волевым усилием, а не благодаря тонусу мускулатуры, и морщины свидетельствовали о скуке, а не об опыте. Когда он описывал Афины как немеркнущий образец для грядущих веков, я заподозрил, что он не описывает будущее, а уже испытывает ностальгию по прошлому. Афины не процветают – они угасают…

Последующие годы докажут правильность моей догадки.

* * *

А на Афины внезапно обрушился мор. Первая волна охватила Пирей, где от сильной лихорадки скончался какой-то моряк. Цунами никто не ожидал – думали, это просто пена. Потом умер капитан. Следом двое грузчиков. Затем целая семья, которая туда бежала. Вскоре, вслед за хозяевами и прислугой постоялого двора, – его обитатели. Порт охватила паника. Некий гелиаст заподозрил, что спартанцы залили колодец каким-то ядом, и было проведено исследование тех источников, откуда жертвы брали воду. Подобно мертвой волне, что поднимается со дна моря, зараза распространилась, пробежала по Длинным стенам и захватила верхний город. Люди стали погибать от опустошительной эпидемии десятками, сотнями и тысячами.

Этот невидимый враг не делал никаких различий, он беспощадно разил мужчин и женщин, детей и стариков, тщедушных и крепких, легконогого пастуха и дебелого землевладельца. Он проникал в богатого и бедного, в раба и магистрата, в мудреца и невежду, в мыслителя и недоумка. Все поначалу ощущали в голове жар, от которого пекло черепную коробку и краснели глаза. Потом воспаление опускалось в горло, к побагровевшему языку и кроваво-алой гортани, а изо рта вырывалось зловонное дыхание, отдающее тленом и гниющей плотью. Теперь болезнь, угнетая дыхание и вызывая натужный сухой кашель, разливалась в груди и въедалась в сердце. Голодная икота, спазмы, упадок сил и обмороки сменяли друг друга. Пока этот поток раскаленной лавы обжигал внутренности, на поверхности тела появлялись следы разрушений: кожа приобретала синеватый свинцовый оттенок, покрывалась гнойниками и язвами.

Первой реакцией было вызвать лекарей, которые прописывали противоядие, – увы, их тотчас уносила та же болезнь; вторая наводила на мысль молиться каждому своим богам, увеличивать пожертвования, множить подношения – увы, боги как будто отлучились, даже Зевс и Афина покинули афинян.

Обезумев, я метался по улицам, чтобы оказать помощь одним и другим. Поскольку теснота и контакт с больными ставили мою семью под угрозу заражения, я наказал Дафне с нашим младенцем держаться от меня подальше, и теперь из осторожности мы были вынуждены спать и питаться отдельно. Несмотря на мои бесконечные старания, имеющийся у меня и испытанный веками арсенал средств не приносил ни малейшего облегчения. Приняв новое учение Гиппократа, который полагал, что состояние человека зависит от соотношения четырех жидкостей, я пытался проводить дренаж, надсекая ножные жилы, чтобы вывести болезнь из организма. Напрасные усилия! Я стоял перед неведомым бедствием, а лекарь во мне превращался всего лишь в очевидца этой агонии.

И не было ни человеческого, ни божественного способа спасения.

Алкивиад подхватил болезнь. Несомненно, я любил его больше, чем мог себе представить, ибо известие об этом меня потрясло. Я бросился к нему и с ужасом констатировал, что на этого прекрасного светлого юношу напали темные смертоносные силы. Далекий от того, чтобы, подобно прочим, вопить и заливаться слезами, молодой человек сносил свое угасание стойко и даже с юмором, который свидетельствовал о его мужестве. Его глаза ни разу не затуманились, он не бросал на меня умоляющих взглядов и даже подшучивал над своим глухим кашлем:

– У меня грудь кулачного бойца! Прямо как у Леонидаса!

По личному опыту я, увы, понимал, что через неделю он угаснет, и навещал его каждый день. На шестой он горел огнем, корчился от боли, все его тело обрело необыкновенную чувствительность – кожу раздражало прикосновение тончайшей ткани, легчайшей пушинки. На седьмой он познал муки жажды. Рабы в изобилии подавали ему воду – напрасный труд! Проливной дождь успокоил бы его не больше, чем капелька росы. Выходя от него и видя проявления этой чудовищной муки, я отводил глаза; повсюду осужденные на эти страдания в поисках прохлады стремились погрузить горящие члены в ледяные волны рек, даже бросались в них, а другие в это время падали головой вниз в колодец, к которому ползли из последних сил с открытым ртом. На восьмой день Алкивиад, чрезвычайно спокойный, не выказывал ни грусти, ни страха, ни исступления, и это не только не обнадежило меня, но, напротив, заставило ощутить, что смерть уже близко. Может, Алкивиад уже отходит?

На девятый день он почувствовал себя лучше. Я с опаской подозревал временное облегчение, какое нередко случается перед кончиной, – нечто вроде топтания на месте перед большим прыжком. Поджидаемый Аидом в царстве мертвых, Алкивиад вот-вот испустит последний вздох. Однако на десятый день, хоть и обливаясь потом, он как будто ожил. Я с радостью заключил, что у этой болезни, помимо могилы, может быть и другой исход: выздоровление.

Алкивиад останется среди нас! Осмелюсь ли признаться, что я испытал дикую радость? Разумеется, было в моем счастье за единственного спасшегося среди этой гекатомбы нечто непристойное. Еженощно узнавали мы о том, что скончался кто-то близкий: Перикл только что потерял сына и сестру, скончался Фасос, супруга Леонидаса тоже сгорела за неделю, харкал кровью Пирриас; никто уже не успевал оплакивать своих друзей – тревога приглушала альтруизм. Все видели только смерть и умирали при виде ее.

Очень скоро число жертв превысило количество захоронений. Увы, заниматься погребением трупов означало неминуемо сделаться одним из них. Сдались даже самые отважные – те, кто, забыв о себе, прилагал все усилия, чтобы успокоить, напоить и утешить болящих, чтобы отдать усопшим последние почести и даровать могилу. Коснулась болезнь и подлеца, и труса наряду с эгоистом, одиноким, как потерявшийся в лугах баран. Тела валялись на дорогах: мертвые, полумертвые, гниющие и разлагающиеся, бездыханные родители, лежащие на телах своих недвижимых детей. К чему теперь соблюдать погребальные обряды? Наиболее дерзкие торопливо бросали останки своих близких в возведенные другими костры; большинство же воздерживалось и от этого.

Как-то утром Алкивиад заявился ко мне в сопровождении троих друзей: Хармида, Крития и Антиоха, которые, как и он, выздоровели.

– Надо очистить город, Аргус. Нельзя оставлять эти груды трупов разлагаться. Давай попытаемся собрать мертвецов и сожжем их или предадим земле.

По его призыву наша команда расчистила улицы и дворы, а также смрадные зачумленные дома, куда уже никто не входил из опасения подхватить инфекцию. Мы позаботились о том, чтобы захоронения не превратились в груды костей под открытым небом, где в поисках своих хозяев бродят псы, прежде чем и сами передо́хнут. Стаи стервятников кружили над местами, которые мы расчищали; некоторые, движимые инстинктом, не притрагивались к мертвечине, другие жадно хватали отравленные болезнью куски и, проглотив их, издыхали у нас на глазах. Словно не ощущая зловония, подавляя непроизвольное отвращение от зрелища разлагающихся тел, Алкивиад трудился без передышки, пренебрегая усталостью и поддерживая свои силы твердой уверенностью в том, что делает доброе дело.

Эпидемия доказывала всем то, о чем я уже думал: не боги насылают болезнь. Она не имеет ничего общего с небесами, не следует толковать ее как наказание или видеть награду в жизненной силе. Инфекции никак не связаны ни с пороками, ни с добродетелями: их природа исключительно материальна. Изменения или равновесие здоровья не являются состояниями души, они суть состояние тела. В этой области Зла не существует, есть только болезни.

Если меня это соображение поддерживало, то многих оно сбивало с толку. Они полагали, что богам конец, и сами были обречены на скорую гибель. Это бедствие означает, что нет больше понятия греха и порока, отныне ничто больше не сдерживает слабоволие и распутство, думали они. И принялись совершать низости, сводить счеты, нападать, преследовать, воровать, грабить и насиловать. Лучше воспользоваться сегодняшним днем, потому что завтра может и не быть! К чему опасаться возможного суда или тюрьмы, если скоро умрешь. Они не боялись ни людей, ни богов, одна лишь неизбежность небытия страшила их. Успеть совокупиться, прежде чем сгниешь! Афины огласились харканьем, хрипами, чиханием, сиплым кашлем и стонами страданий, к которым примешивались похотливые вопли, кощунственный хохот, жестокие скандалы и удовлетворенное хихиканье.

Зато Алкивиад с каждым днем все больше и больше поражал меня. Этот гедонист, который прежде наслаждался удовольствиями на грани распутства, посвятил себя общественному благу. И предавался своему делу с упоением.

Как-то вечером я похвалил его:

– Я весь день наблюдаю за тобой. Ты не бежишь никакой работы, даже самой омерзительной. Ты всегда находишь слова и поступки, чтобы поддержать несчастных.

– Это нормально, Аргус. Я уже не испытываю страха – только сострадание.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я больше не заболею.

– Этой болезнью – точно, ее ты победил.

Я действительно заметил: у выживших образовалось что-то вроде брони – спустя несколько столетий ее назовут иммунитетом.

– Никакой болезнью! – добавил Алкивиад. – Ни одна хворь больше не коснется меня. В тяжкие дни я погрузился в воды Стикса, но выбрался из них. И этот дар судьбы сделал меня неуязвимым.

Это его замечание я воспринял как легкомысленную шутку, однако в течение вечера убедился в том, что Алкивиад всерьез полагает себя по-настоящему несокрушимым.

А почему бы и нет, в конце концов?

Разве сам я не получил дар бессмертия?

А что, если Алкивиад, вопреки всяким ожиданиям, станет мне товарищем, которому я смогу открыть всю правду о себе?

Эпидемия продлилась долгие месяцы. Инфекция, хотя и проявляясь в самых разных формах, развивалась в теле всегда сверху вниз – от головы до заднего прохода у одних, которые умирали от изнурительных поносов, от головы до конечностей у других – у тех некроз съедал руки и ноги. Дафна и Милон этого избежали, Сократ тоже. Ксантиппе же, хотя она и подхватила заразу, удалось от нее избавиться.

– Болезнь испугалась меня! – объясняла она тем, кто удивлялся ее выздоровлению.

Бедствие прозвали афинской чумой. Я же, поскольку впоследствии имел возможность наблюдать неоднократные вспышки чумы, сомневаюсь в этом диагнозе: при совпадении некоторых симптомов, чумные бубоны тогда отсутствовали. Однако, будь то чума или нечто иное, болезнь убила добрую треть населения[38].

Гиппократ, находившийся на острове Кос, появился в Афинах, когда эпидемия уже начинала слабеть. Он попытался ускорить ее затухание, разжигая мощные костры, куда бросали ароматические растения – иссоп, лаванду, розмарин и чабер: предполагалось, что их дым очистит атмосферу и стены Афин. Гиппократ отрицал использование окуривания, столь распространенного среди его собратьев, однако предпринял такой шаг, на мой взгляд, для того, чтобы успокоить жителей города.

Многое изменилось. Преуспевающих граждан унесла болезнь, неимущие унаследовали их добро. Благочестивые превратились в прохвостов, а распутники стали праведниками. Выздоровев, некоторые потеряли зрение, другие – память, как Пирриас, разучившийся узнавать даже любимую гетеру Кробилу и своих обожаемых атлетов.

В самый разгар эпидемии ассамблея освободила Перикла от должности стратега и наложила на него огромное взыскание. На него ополчились не только богатые землевладельцы, но и бедные крестьяне. Почему бы не связать появление бедствия с его решением развязать войну и загнать всех в Афины? Перенаселение стало причиной повышенной смертности, еще усиленной нехваткой воды, отсутствием гигиены и быстрым распространением вшей. Перикл согласился без единого слова; будучи уверен, что оправдываться ему не в чем, он не прибег к помощи признанного за ним ораторского искусства.

В Спарту были отправлены посланники. Никакого результата.

Осада продолжалась.

Граждане догадались, что сделали Перикла козлом отпущения, несправедливо обвинив его во всех несчастьях, и признали, что более достойного, чем он, нет.

Тогда ассамблея проголосовала снова и восстановила Перикла в статусе стратега. Разумеется, он трудился вместе с девятью коллегами, но ни один из них не был способен мыслить и доказывать свою правоту так, как он. И все же было достигнуто нечто вроде консенсуса, что поставило Перикла во главе руководства. К тому же, даже отстраненный от дел, даже опечаленный смертью своего второго сына, он, в отличие от других, отдавшихся во власть горя, всегда вел себя с достоинством.

Когда похолодание и укоротившиеся дни сообщили о начале зимы, в мою дверь постучался слуга:

– Перикл подхватил чуму.

Я изменился в лице.

– На какой он стадии? – воскликнул я в слабом порыве надежды.

– Его мучает жажда! Руки и ноги уже почернели.

Подробность огорошила меня. На этом этапе болезнь вела только в одну сторону.

– Тебя ждут все домочадцы Перикла, – продолжал слуга. – Иди скорей.

– Зачем?

Я не принадлежал к ближнему кругу Перикла, поскольку избегал Нуры, а потому не имел никакой законной причины находиться у его ложа.

Слуга повысил голос:

– Не ты ли спас Алкивиада?

Я возразил. Я присутствовал при его выздоровлении, однако, к сожалению, ни в коей мере не принимал в нем участия.

– Пожалуйста! Он тебя требует.

Как тут откажешь? Я восхищался Периклом не только как полководцем, но и как человеком. Как стали бы мы жить без фигуры такого размаха? Если самая великая личность эпохи желает моего присутствия в последние мгновения своей жизни, я должен бежать бегом, не размышляя о последствиях…

Я привычно подхватил свою котомку и последовал за слугой. Над городом нависла свинцовая мгла. То тут, то там колыхалось пламя факелов, однако мрачная атмосфера наводила на мысль о том, что они не светят, а скорее наблюдают.

Во дворце меня незамедлительно провели в спальню Перикла.

Войдя туда, я тотчас заметил то, чего не хотел бы видеть: агонизирующего Перикла и плачущую Нуру. Охваченная своей скорбью, она не обратила на меня внимания. Я медленно приблизился к ложу и констатировал, что Перикл, увы, впал в глубокую кому. Значит, не осталось никакой надежды!

Скользнув к Аспасии, слуга шепнул ей на ухо:

– Вот единственный человек, который может его исцелить.

Нура подняла голову и увидела меня. На ее усталом лице не дрогнул ни один мускул, она страшно побледнела и не спускала с меня глаз. Мне показалось, что комната вот-вот воспламенится.

Какое-то мгновение мы молчали. Напряженные. Ошеломленные. Неспособные шелохнуться или заговорить. Ни один из нас не мог и вообразить, что наша встреча произойдет таким образом.

Сделав шаг вперед, я пробормотал:

– Я ничем не могу ему помочь.

Нура прикрыла глаза. Крупная слеза оторвалась от ресниц и медленно скатилась к ее прелестному носу.

– Но если бы мог, то сделал бы это от всего сердца. Я люблю этого человека.

Она бросила на меня растерянный взгляд:

– Я тоже. Очень…

И разрыдалась пуще прежнего.

С повлажневшими глазами, сдерживаясь, чтобы тоже не разразиться слезами, я пытался улыбнуться ей, чтобы дать понять, что я ни в чем ее не упрекаю, не осуждаю ее, более того – понимаю и разделяю ее горе.

Что-то во взгляде Нуры подсказало мне, что она получила мое сообщение.

– Спасибо.

Произнесла ли она это слово? Мне послышалось? Или мне хотелось его услышать?

Отвернувшись от меня, Нура нежно коснулась почти остывшей щеки Перикла и седой пряди в его волосах. Она любовно всматривалась в его черты.

– А теперь, прошу тебя, оставь нас.

Я, пятясь, покинул спальню.

Всю ночь я в растерянности шатался по афинским улицам. На заре закричал петух. И вскоре по городу быстрее молнии разнеслась весть: Перикл умер.

Интермеццо

Вперив взгляд в телевизор, Ноам сидел в гостиной тети Ингрид, в самом сердце Санта-Моники. После долгих недель выздоровления Бритта снова заговорила. Юный символ экологии наконец опять высказывается в средствах массовой информации и выступает с трибун, щедро предоставленных в ее распоряжение мэром Лос-Анджелеса, который счастлив быть вовлеченным в орбиту всемирно известной звезды.

Нелюдимая, сосредоточенная и язвительная Бритта ни в коем случае не стремилась очаровать или убедить. Наморщив лоб и сердито сдвинув брови, она выражала свою мысль бьющими наотмашь фразами:

– Не лгите себе, мы находимся в состоянии войны. На самом деле мира не существует. Нам известны лишь его подобия. Для того чтобы однажды мир сделался реальностью, потребовалось бы не только общее желание, но и согласие в толковании самого слова «мир». Однако все придают этому понятию разные смыслы. Для одних мир – всего лишь способ эксплуатировать население, для других – эксплуатировать природу, для кого-то еще – приносить пользу своему народу или же копить деньги в сейфах. В действительности люди, а особенно лидеры и власть имущие, ожидают от мира возможностей, сравнимых с теми, которые дает война: своей выгоды и безнаказанности, сохранения своих привилегий – сегодняшних удовольствий для себя, а не спасения человечества или грядущих поколений. Откажемся от этой иллюзии мира и вступим в настоящую войну, в ту, что началась без предупреждения и в которой мы должны одержать победу.

Ее взгляд поражал невидимых врагов. Как всегда, негодование придавало словам Бритты потрясающую выразительность и напряженную мощь, никак не сочетающиеся с ее хрупким телосложением.

– Честное слово, она напоминает мне бабушку Августу! – воскликнула из своего кресла тетя Ингрид. – Точно такая же! Бабушка Августа родилась в гневе и всю свою жизнь прожила в гневе. Она с первого мгновения чувствовала, что от нее что-то ускользает, а она ненавидела это ощущение. Просто невероятно, до чего же они похожи! Бедное дитя…

Тетя Ингрид не вдумывалась в то, что́ Бритта говорит и в каких выражениях. Ее интересовала только позиция девочки.

– Она никогда не будет удовлетворена.

Затем Ингрид бросила взгляд на наручные часы – она опасалась, как бы из-за внучатой племянницы не пропустить олимпийские соревнования.

Прямо в центре экрана Бритта продолжала свою обличительную речь:

– Вы, взрослые, возводите во главу угла потребление, а ваша система основана на конкуренции. Вы развращаете наше детство и годы, которые наступят после вашего ухода. Не достигшие зрелости, не ощущающие никакой ответственности, вы, взрослые, недостойны так называться. Мы находимся в состоянии войны. И кто же наш враг? Мы сами, это живущее в беспечности надменное человечество!

Передача закончилась. Ингрид сразу переключила канал, чтобы смотреть Олимпийские игры. И вздохнула с облегчением.

Ноама не слишком впечатлило выступление Бритты. Он надеялся, что, как только девушка исхитрится обмануть бдительность Нуры и Свена, он с ней об этом поговорит.

После их стычки на чердаке Ноаму удалось выиграть время. По множеству своих портретов, собранных в оранжевом сундучке, – нарисованных, написанных, гравированных, скульптурных, относящихся к разным эпохам, – он прежде всего смог оценить, сколь велика любовь Нуры к нему. Что же касается разговора с Бриттой, то здесь он, к сожалению, сплоховал. Ноам решил изобразить удивление, прикинуться, будто ничего не понимает, утверждать, что столкнулся с огромной тайной, – она ему совершенно не поверила.

– Ты многое от меня скрываешь. А мама еще больше.

Что тут ответить? Ему редко приходилось сталкиваться с девушкой такого ума, а ситуация заставляла относиться к ней как к дурочке.

– С точки зрения ребенка взрослый – это всегда куча секретов.

– Я не ребенок! – выкрикнула она.

Устав от борьбы, Ноам бросил:

– Да, Бритта, у меня есть секреты. И я храню их потому, что они мои только наполовину.

– Как это?

– Они принадлежат и Нуре тоже. Я с удовольствием открыл бы тебе свои тайны, но не Нурины. Только это одно и то же.

Подозревая какую-то очередную хитрость, Бритта поначалу слушала Ноама со скептическим выражением лица, но теперь внимательно пригляделась и оценила его искренность.

– Значит, однажды я соберу вас обоих вместе и ради меня вы освободитесь от своих тайн.

Ноам кивнул, заранее зная, что такого никогда не случится.

Ближе к вечеру, неузнаваемая под маркизетовой вуалью и темными очками, Бритта заскочила в коттедж в Санта-Монике.

Она появилась в тот момент, когда по телевизору показывали последние соревнования по легкой атлетике, что позволило ей спокойно поболтать с Ноамом на кухне. Взволнованная Бритта была с ним гораздо откровенней, чем обычно. Она призналась ему, до какой степени боится снова вернуться к жизни публичного человека, снова размахивать факелом проблем, которые ей небезразличны. Кроме того, несмотря на все полученные ею комплименты, включая те, что появились в социальных сетях, она по-прежнему чувствует себя неуверенно. Она испытывает нечто вроде раздвоения: словно отделившись от самой себя, девушка со стороны наблюдает за своими поступками, слышит свои слова и критикует себя.

Тронутый ее искренностью, Ноам тоже признался, что несколько разочарован, поскольку, как ему кажется, она, не найдя новых мыслей и слов, вернулась к своим прежним формулировкам.

– Я не мусолю одно и то же, – возразила она. – Это мир вынуждает меня, потому что не меняется. Он повторяется, так что приходится и мне.

И вдруг Бритта искренне улыбнулась – редкий случай для нее.

– Нет, ты прав. Чтобы придать себе уверенности, я воспользовалась тем, что однажды уже сработало. Я имитировала Бритту Торенсен. Переработала саму себя.

Оба прыснули, и в этот момент к ним, чтобы заварить чай, присоединилась Ингрид. Когда Бритта спросила тетушкиного мнения о своем выступлении, та лишь присвистнула от восторга:

– Поразительно, девочка моя! Столь ничтожное создание, как я, не могло бы судить такую личность, как ты.

Нарезая испеченный еще утром яблочный пирог, Ингрид бросила на них заговорщицкий взгляд:

– Должна вам сказать: я довольна.

– Чем?

– Тем, что решила проблему, которая долгие годы отравляла мне жизнь.

– И что это за проблема?

– Оранжевый сундучок!

Ноам и Бритта замерли. Приняв торжественный вид и страшно вращая глазами, Ингрид продолжила:

– Знаменитый секрет оранжевого сундучка.

– Как?! – пробормотала Бритта. – Ты разгадала секрет?

– Ну да! Я наконец пролила свет на эту тайну.

Не зная, что и думать, Ноам не шелохнулся.

– Рассказывай! – взмолилась Бритта, стискивая локоть двоюродной бабушки.

Ингрид буквально расцвела.

– Вообразите, что из-за какого-то оранжевого сундучка я разругалась со Свеном и Нурой. После вашего отъезда, когда тебе, душечка, было четыре года, Нура позвонила мне и сказала, что забыла здесь оранжевый сундучок. Я поискала. Но ничего не нашла. Мы снова созвонились. Она разозлилась. Не давала мне покоя, требовала, чтобы я все перерыла. Я повиновалась, снова перевернула все вверх дном и поклялась ей, что ничего не нашла. Она вопила, что это невозможно, короче, напряжение росло, мы наговорили друг другу гадостей, вмешался Свен, я упрекнула его в отвратительном поведении жены, он из принципа стал ее защищать, хватил через край, я тоже, и мы разругались в пух и прах.

В дверь позвонили.

– Очень кстати.

– Что кстати? – спросила жаждущая продолжения Бритта.

– Ну как же! Я обнаружила сундучок на чердаке, за картонными коробками. И сразу позвонила твоим отцу и матери, чтобы предупредить их и извиниться.

Ингрид высунула голову в коридор, чтобы разглядеть, кто это томится за стеклом входной двери.

– Ну вот и они!

2

Время войны или время мира? Порой я задумываюсь над тем, что для людей естественнее…

По своему темпераменту я скорее бы склонился к миру – жизнь и так подсовывает нам достаточно неприятностей и жестокостей, чтобы к ним еще что-то добавлять; однако подозреваю, что мое мнение расходится с общепринятым, поскольку на протяжении многих тысячелетий я пережил больше периодов вражды, нежели перемирия. Можно подумать, конфликт – это фон, на котором все вырисовывается… Столкновения, будучи чужеродными событиями, не только нарушают спокойствие – они уточняют привычный ход вещей, после сбоя которого произойдет какое-то исключение. С точки зрения веков мир сводится к интервалу между двумя войнами.

Афины великолепно приспособились к ситуации. Человеческому демону всегда сопутствует его брат-близнец – гений: если люди не могут помешать себе сражаться, они тем не менее силятся сделать свою каждодневную жизнь сносной. В городе установилась военная экономика, а также культура войны – со своими торжествами, богослужениями и соревнованиями, что предоставляло возможность отдохнуть и снять напряжение. Одновременно создавалась и военная политика: из-за боев, которые обескровливали население, а главное – из-за чумы, скосившей его треть, ассамблея попыталась облегчить доступ к гражданству – закон об этом незадолго до кончины принял сам Перикл, который, впрочем, двадцатью двумя годами раньше издал ограничительные поправки к нему[39]. Была предпринята попытка изменить положение бастардов. В обществах, предшествующих иудеохристианству, слово «бастард» имело объективный смысл, лишенный уничижительной окраски. Так называли мальчика, зачатого вне брака, и в это не вкладывали понятия проступка, а уж тем более греха. Такой отпрыск не имел на себе клейма постыдного происхождения, однако был исключен из права наследования. Поскольку брак был задуман для того, чтобы упорядочить собственность – а вовсе не для того, чтобы дать основу любви, как по глупости сочтут позднее, – имущество родителей наследовал законный ребенок; бастарду не доставалось ничего. Афины добавили к этому еще одно ограничение: скупясь на гражданство, город отказывал в нем бастарду. Среди бастардов он различал две категории: традиционный бастард (νόθος) – рожденный от рабыни или наложницы, и чужестранный (µατρόξενος). Когда гражданин до брака имел сына от наложницы либо вне брака от любовницы, гетеры, проститутки или даже рабыни, это был традиционный бастард, то есть лишенный гражданских прав. Столкнувшись с вызванными войной людскими потерями, экклесия приняла решение расширить доступ в ряды граждан для всех потомков.

Похороны Перикла прошли в благороднейшей строгости. Его смерть была не только исчезновением конкретного человека – она стала тем моментом, когда вся афинская история отошла на второй план. Опираясь на торжествующий империализм, Перикл олицетворял развитие демократии. Благодаря податям, которые выплачивали вступившие в Делосский союз города, Афины обогатились, преобразовались, стали красивее – помимо прочих храмов, Перикл возвел в центре Акрополя Парфенон.

Обмытое, забальзамированное и пропитанное благовониями тело в белых одеждах в течение дня было выставлено в вестибюле дворца стратега на парадном ложе. Весь город прошествовал перед ним, и все в один голос твердили, что усопший уже похож на свое мраморное изваяние. Достоинство, которое читалось на его мертвом лице, удерживало скорбящих от чрезмерного выражения горя, громогласных излияний чувств и безобразных стенаний, а плакальщиц – от царапин, которые они, по обычаю, наносили на свои щеки.

Во время отдания последних почестей никто не мог бы проникнуть ни в мысли, ни в чувства Аспасии, и никто не знал, остригла ли она по традиции волосы. Все было окутано тайной. На протяжении всей церемонии она сохраняла безучастный, почти отсутствующий вид. Покрытая вуалью, во время погребения она держалась в центре и одновременно поодаль; в центре – потому что следовала за смертным ложем того, кого любила, поодаль – поскольку от нее исходили такие волны одиночества, что никто не посмел приблизиться к ней, такой хрупкой и такой сильной. Даже Алкивиад, потрясенный утратой того, кто был ему вместо отца, не рискнул нарушить отчаянную отчужденность Аспасии. Меня и сегодня не оставляет убеждение, что в тот день малейшее прикосновение убило бы ее. Я постарался найти место как можно дальше от Нуры и сделаться невидимкой, чтобы не быть ей в тягость.

Я также воздержался от участия в поминальных трапезах, которые устраивались для близких и друзей на третий, девятый и тридцатый дни после погребения. Мне рассказали, что Аспасия только раз присутствовала при этих похвальных речах и возлияниях, не разомкнув уста, под муслиновым покрывалом, словно призрак. Все удивились, что она не высказала своего мнения во время дискуссии, когда Алкивиада противопоставляли Фукидиду, человеку суровому и аскетичному, выходцу из сказочно богатой семьи, владевшей золотыми приисками во Фракии. Оба они горячо обожали Перикла; дальше их мнения расходились относительно наследия, оставленного усопшим: Алкивиад видел в Афинах Перикла рассвет, Фукидид – сумерки. По мнению юнца, стратег указал путь к афинской демократии и процветанию; теперь граждане приложат все усилия, чтобы извлечь пользу из его наследия, развить и усовершенствовать его. Фукидид же считал, что Перикл являл собой зерцало гражданственности, увы, навсегда утраченный образец.

– Это был гражданин, который правил от имени демократии, – заявил он, сплетая лавровый венок государственному деятелю.

Алкивиад ссылался на народ, а Фукидид – на добродетель. Последний был убежден в том, что теперь, соблазнив граждан своими речами, демагоги захватят власть и разрушат творение Перикла, основанное на равновесии, порядочности и преданности общему делу. Присутствующие настаивали, чтобы Аспасия высказалась в пользу одного из этих двух мнений, но она, покачав головой, отказалась молвить хоть слово, безразличная ко всему, что не имело отношения к ее скорби[40].

Очень скоро будущее покажет, что, не оценив ни одну из этих позиций, она была права.

Что делать? Отныне Нура знает о моем присутствии и, без всякого сомнения, уже справилась о лекаре, что женат на свояченице Сократа, недавно стал отцом и так сильно ценим Алкивиадом. Нагрянет ли она теперь в мой дом? Или ждет, чтобы первый шаг сделал я?

Чувства сменяли друг друга и уходили. Сможем ли мы с Нурой стать друзьями после того зловещего приключения в пирамиде и неприятных капризов Лесбоса? Прежде я всячески отвергал такую мысль, но внезапно понял, что это возможно.

Жившая во мне злоба ослабела. Эффект времени? Эффект нежности, которая исходила от моего союза с Дафной? Зрелище рыдающей Нуры привело меня в замешательство: да, я страдал ее страданием, хотел немедленно прийти ей на помощь, доказать, что она не одна на свете, что у нее есть поддержка. Я сердился только на сильную и крепкую Нуру; на хрупкую и уязвимую Нуру я уже не злился. Осознав, как ей плохо, я тотчас позабыл все свои обиды, и ко мне вернулась моя былая любовь. Моя вечная любовь? Разумеется, она никуда и не исчезала; просто ее перекрывали другие эмоции. Я желал Нуре добра, я страдал вместе с ней. Да и как мне наслаждаться, когда Нура мучается?

Вот что мне следовало бы заявить на пиру у Агафона: любить – это значит действовать, полагая, что счастье другого человека важнее твоего собственного. Самопожертвование относится к разновидности любви. Оно включает двойной отказ: неприятие эгоизма и отторжение личного удовольствия.

Эти мысли вконец измучили меня. Кому открыться? Разумеется, не Дафне, которая больше всего на свете боялась, что не вызывает во мне постоянной страсти. И уж конечно, не Алкивиаду, который различит в моих терзаниях привкус экзотики. Может, Сократу? Он не поверит, что некогда я имел любовную связь со вдовой Перикла. По правде сказать, мне следовало бы обсудить это с самой Нурой. Хотелось бы ей такого разговора? Почему она не появилась здесь? В силу своего характера она не скупилась на инициативу – я уже не раз ощущал это на собственной шкуре.

Долгие недели этот вопрос занимал меня, пока я наконец не решился отправить Нуре письмо, сочинение которого доставило мне много мучений: я переписывал его десятки раз, поскольку стоило мне вообразить, как Нура читает мое послание, как я мгновенно понимал, что оно слишком длинно, слишком коротко, слишком сентиментально, слишком витиевато, слишком претенциозно, слишком надуманно, слишком примирительно или слишком высокомерно. Поэтому в конце концов я нацарапал следующее:

Нура, недавно ты узнала о том, что мне известно уже четыре года: мы с тобой оба живем в Афинах. Видя твою скорбь, я ощутил, что весь гнев покинул меня. Я чувствую, что готов предложить тебе свою дружбу. Могу ли я нанести тебе визит? Ноам.

Раб отнес мою записку Аспасии.

И вернулся с пустыми руками. Нура колебалась. На следующий день я снова отправил раба за ответом. Ему пообещали дать его завтра.

Я терзался и томился, не в силах отвлечься хоть на что-нибудь, кроме Дафны и Милона, хотя и это делал скорее сознательно, нежели по побуждению, как если бы заранее предвидел отказ Нуры.

Наконец ответ пришел – его передал Нурин слуга.

В полдень четвертого дня месяца после Больших Дионисий.

Во мне мгновенно вспыхнула радость: Нура согласна! Краткость записки казалась мне доказательством ее полной готовности. Без путаных двусмысленностей она одаривала меня отчетливым «да».

Мы с Нурой встретимся и построим новые отношения. Во всяком случае, попытаемся.

Но потом мое ликование поубавилось. На что, по сути, она согласилась? На встречу. Не более того. Никакого стремления, никакого волнения – всего лишь время свидания. И внезапно в краткости ее записки я смог уловить нечто иное: «Можем обсудить, но я не уверена».

Мне следовало запастись терпением. К счастью, в это время года в Афинах проходило исключительное событие – Большие Дионисии. Эти праздники выпадали на весенние месяцы и включали в себя театральное состязание.

Я их никогда не посещал: моего участия требовали занятия спортом, потом война, потом чума. Возможно, я и в этот раз пропустил бы представления, если бы не необходимость занять мозги до наступления четвертого дня месяца. Кстати, не могло ли упоминание в записке о Дионисиях быть подспудным приглашением прийти на праздник?

Чтобы дать нам с Дафной возможность побывать на театральном представлении, Ксантиппа согласилась позаботиться о малыше Милоне. Хотя она и была без ума от зрелищ, однако все же отдавала предпочтение нашему мальчугану, а тот, не замечавший уродства своей тетки и буквально помешанный на ее благовонии из шалфея, всякий раз при ее появлении визжал от восторга, тянул ей навстречу ручки и улыбался, как улыбаются только чистому чуду. Так что Ксантиппа, не привыкшая вызывать столь сильные чувства, влюбилась в младенца до такой степени, что стала с ним почти неразлучна.

В то утро мы с Дафной, держась за руки, пришли в расположенный на склоне Акрополя театр Диониса. Там под робким весенним солнцем царила атмосфера праздника: всюду звучали радостные восклицания и взрывы смеха, во всем ощущалось возбуждение и спешка – так население Афин, долгие месяцы поджидавшее этого события, встречало возвращение фестиваля.

Я впервые попал в театр. Что за странное скопление всякой всячины! Проскениум, огромное деревянное возвышение, по которому будут перемещаться персонажи, имел три входа: по одному с каждой стороны и один посередине. По всей его длине шла написанная на холсте декорация – она служила фоном, скрывала кулисы, оборудование и актеров и изображала место действия. Перед этим возвышением для игры раскинулось широкое полукруглое пространство с земляным полом, которое называли орхестрой. Там размещались музыканты, танцоры и хор. Зрители со своими подушками рассаживались вокруг, прямо на поросший травой круглый холм, – это потом возведут каменные ступени, а в то время, когда я открыл для себя театр, он еще соединял дикую природу с построенными элементами.

Мы недооцениваем того, сколь важна была для Афин холмистая местность. Она снабдила город местами с естественной акустикой. Взять, к примеру, этот театр Диониса, прислонившийся к склону, который возвращал звуки. Или холм Пникс над агорой, где собирались ассамблеи: целая толпа могла не только рассесться там, но и слышать голоса выступавших с трибуны ораторов; в этой природной аудитории, способной вместить шесть тысяч сидящих на склоне слушателей, звук речей достигал последних рядов. Возможно ли было бы развитие демократии без отлогости Пникса?

Лишенные подобного рельефа собрания были бы ограничены до советов узкого состава, режим склонился бы к олигархии или даже к деспотизму. Не в обиду прекрасным умам, которые полагают себя выше обстоятельств, политика – это также дело климата и рельефа[41].

Большие Дионисии уже стартовали. Мы с Дафной пропустили конкурсы дифирамбов и комедий – в последнем победил юный Аристофан. Мы пришли в разгар трехдневного конкурса трагедий, сильнее всего разжигавшего страсти афинян. Я был далек от возбуждения, которое с самого утра охватило Дафну, и неуверенно уселся. Трагедия? Театр? Подобного опыта у меня совсем не было… В ожидании зрелища люди громко переговаривались; они прихватили с собой еду и напитки и позаботились о том, чтобы занять определенное место, в котором пробудут до наступления темноты. Стражники, вооруженные луками, деревянными дубинками и бичами, наводили порядок, если разгорался конфликт. Публике будут предложены четыре написанные одним автором пьесы – три трагедии и сатирическая драма. Завтра и послезавтра свои тетралогии представят другие драматурги. В заключение жюри назовет победителя. Прогнозы шли своим чередом, заключались пари, поскольку в предыдущие годы ценители уже аплодировали участвующим в состязании поэтам Софоклу, Еврипиду и Филоклу.

В первом ряду, в окружении архонтов, Алкивиада и Сократа (я заметил, что Аспасия к ним не присоединилась), восседал великий жрец Диониса. Его присутствие было обязательным, поскольку театр произошел от какого-то античного дионисийского культа, который давно забыли. Меня заинтриговало само слово «театр», потому что по-гречески это означает «место, где видят» или «место, где случаются видения». Однако в тот момент этому пространству лучше подошло бы определение «место, где видятся», ибо афиняне с удовольствием разглядывали присутствующих и приветствовали друг друга – чем сейчас как раз и занималась Дафна.

На орхестре разместились музыканты, призывая к тишине, раздались звуки ударных, затем заиграли авлосы, кифары и лиры.

За ними вступил хор – прекрасный, подобный мощному потоку. Он расположился рядами. Его согласованность потрясла меня. Одинаковые одежды, словно доспехи, маски вместо шлемов, слаженные движения – все напоминало о сплоченности боевого отряда.

Хористы, представлявшие жителей Микен, повели рассказ. Они в унисон пропели о своей гордости служить великолепному и славному Агамемнону. В их ликовании слышались нотки страха и благоговения перед своим порой жестоким правителем.

На проскениуме появился Агамемнон. Уверенно, низким и глубоким голосом, он изрек фразу, от которой нас пробрало до нутра. Присутствующие испуганно ахнули. Агамемнон поражал своим ростом, превышающим два метра, и голосом, громыхающим, как барабан. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять природу такой чрезмерности: лицо актера, словно шлем – голову, скрывала огромная маска, превосходящая размеры лица, а парик из черных волос, длинных и курчавых, втрое превышал обыкновенную прическу. Вдобавок его фигуру увеличивал костюм из стеганой ткани, а передвигался он на котурнах, которые добавляли к его росту добрых две ступни.

Агамемнон возопил о своей ненависти к троянцам и решимости осадить их город, дабы увести Елену и вернуть свою свояченицу ее супругу Менелаю. Он не мог стерпеть, что ради троянского принца Париса коварная Елена покинула царя Спарты. Он клеймил и Елену, и Париса, и все население Трои. Появилась супруга Агамемнона Клитемнестра. Мне было известно, что на подмостки вхожи лишь мужчины, которые исполняют и мужские, и женские роли; поэтому воплощение царицы меня потрясло. Не только платье и маска с золотистыми прядями являли образ женщины бесконечного изящества, но и сам актер грациозно двигался и декламировал стихи в правильной тесситуре, с шелковистой нежностью великолепного женского голоса. Иллюзия была полной.

Между Агамемноном и Клитемнестрой начался спор. Она, почтительная и покорная, столь страстно любила своего воина, что не укоряла супруга даже за его жестокость завоевателя – Агамемнон убил ее предыдущего мужа, а также рожденного от того сына. В поначалу томной, а затем страстной арии она с гордостью спела о том, что подарила ему четверых детей: Ифигению, Хрисофемиду, Электру и Ореста. После финальной ноты публика взорвалась аплодисментами.

Декорации сменились, мы оказались на морском берегу. Хор – теперь это была группа солдат – сообщил нам, что флоту мешает выйти в море полный штиль в заливе Авлиды, где собрались греческие отряды под предводительством Агамемнона. Суда гниют. Невозможно добраться до Трои, чтобы вступить в сражение. Прорицатель передал Агамемнону: для того чтобы вызвать ветер, он должен принести в жертву свою дочь Ифигению.

Перед Агамемноном встает дилемма: убить дочь или отказаться от карательной операции. Какая его часть одержит верх в этом споре: отец или военачальник? Он горячо и нежно любит Ифигению, щедро расточает ей свое внимание и заботу, дал здоровое воспитание. И вот теперь, как греческий военачальник, он должен ее умертвить! Клитемнестра отправляется в Авлиду. Без тени сомнения она уговаривает супруга не убивать их дочь. Пусть лучше убьет войну, оставив гнить неподвижные корабли! Да и за что биться, в конце концов? Умертвить плоть от плоти своей, убить множество людей – и все ради чего? Чтобы вернуть Елену, ее идиотку-сестру, которая ненавидела Менелая и намеренно сбежала от него: сколько зря потраченных сил! Семья важнее политики! Пусть сердце восторжествует над государством!

Увы, чем сильнее Клитемнестра защищает дочь и семью, тем яростнее возражает Агамемнон, доказывая, что реальность не ограничивается исключительно семейной жизнью.

Разумеется, все мы знали исход трагедии, однако, увлеченные спором, затаили дыхание. Всякий раз, когда начинала говорить Клитемнестра, у меня перехватывало горло – так мне хотелось, чтобы она убедила Агамемнона и спасла их дитя. Но ответы Агамемнона тотчас вносили смятение в мою душу, потому что я осознавал их здравый смысл. Короче, я попеременно принимал сторону то одной, то другого. Эти персонажи символизировали две несогласные части моего существа: любовь и политику, частный интерес и общественный. Поначалу я размышлял – что выбрать? Но по мере того как разворачивалось действие, я изменил вопрос: как выбрать? Со своей точки зрения Клитемнестра права. Но и Агамемнон со своей – тоже. Клитемнестра ошибается, по мнению Агамемнона, Агамемнон – по мнению Клитемнестры. Выходит, существуют два взаимоисключающих способа мыслить правильно. Если поддержать один, отбросив другой, это, разумеется, не устранит дилеммы, однако и не решит. Успех одного из спорящих означает не победу правого, а всего лишь удачу одного лагеря в ущерб другому. Истина не проистекает из триумфа одного из утверждений, но состоит в напряжении между ними, поскольку оба допустимы.

Трепеща от этой мысли, я только что открыл для себя трагедию, это греческое изобретение, которое и сегодня представляется мне вершиной интеллекта: жизнь ставит нас в сложные и неразрешимые ситуации. Когда противоборствуют две величины, мы сталкиваемся с двумя соперничающими обоснованными позициями, которые не согласуются между собой. Исключение одной приносит лишь иллюзию решения, столь же ложную, сколь и недолговечную, поскольку антагонизм никуда не девается. Трагедия в полной мере доказывает конфликтность существования.

Агамемнон принимает решение: его дочь будет умерщвлена.

Напряжение возрастает – и на сцене, и в зале.

Появляется Ифигения. Маленькая, хрупкая, с босыми ногами, в крошечной маске. Желая защитить дочь, Клитемнестра инстинктивно бросается к ней, пытаясь спрятать ее в складках своего пеплоса, но не успевает – Агамемнон хватает девочку за руку. Та не сопротивляется; со всей детской значительностью и чистотой осознавая свою участь, она произносит всего несколько слов: «Отец и мать, я люблю вас. Я знаю, что меня ждет, и повинуюсь вам. Прошу вас лишь об одном: чтобы обо мне больше не говорили. Никогда! Чтобы Ифигения не стала именем ни жертвоприношения, ни несправедливости, ни жертвы, ни героини. Чтобы это имя ничего не значило. Чтобы меня, которая лишь промелькнула на земле, совершенно забыли».

Это было душераздирающе. Охваченная состраданием к этому бесстрашному ребенку, публика вместе с Клитемнестрой лила слезы.

Зазвучал похоронный марш, глухой, леденящий душу; девочку окружили статисты, изображающие языки пламени. Внезапно, грубо выпущенная на волю ударами кнута, музыка взорвалась безудержными воплями и грохотом и пустилась в инфернальную пляску. Мне показалось, что огонь распространяется, ослепительный, усиленный лучами солнца; он мириадами искр отражался в желтых, оранжевых и красных полосах костюмов, которые дергались в болезненных движениях неистового танца. К громыханию присоединились хриплые крики. Музыканты без устали терзали кожу своих барабанов, хористы надсаживали глотку, танцоры напрягали ноги. В неразберихе рук, ног и запрокинутых голов они хлопали в ладоши и стучали пятками; дрожала земля, звенели бубенцы, вращались трещотки. Сила придавала актерам еще больше сил. По мере того как они истощали свою энергию, она же их подпитывала. И это неистовство было заразительно. От этого я весь покрылся мурашками. Я входил в транс. Кровь приливала ко всем членам. Я с трудом сдерживался, чтобы не броситься, не затрястись в этой бешеной пляске, не поддаться этому опьянению. Ноги танцоров, отбивая такт и синкопу, вели все действо с властной силой, которая сводила космос к звуку и ритму этого биения. Демонический шум вокруг невинной жертвы внушал мне ужас и сострадание.

Сменившись мрачным затишьем, гвалт неожиданно прекратился, хотя его эхо еще звучало у меня в ушах: голоса, дробь ударных, душераздирающая жалоба авлоса: Ифигения умерла.

Покачиваясь, Агамемнон вслушивался в тишину. Он обратился к богам и призвал их сдержать свое обещание. И тут задул ветер, он постепенно крепчал, чтобы погнать греческие паруса в Геллеспонт. Троянская война состоится. Искупительная жертва дочери принесет победу царю.

Агамемнон направился к своим войскам, а онемевшая от горя Клитемнестра молча рухнула на землю. Когда царь удалился, она приподнялась и бросила вслед мужу: «Ненавижу тебя, Агамемнон! В моих глазах ты больше не супруг и не отец. А потому предупреждаю: воспользуйся войной, она дарует тебе последние мгновения мира! Ибо еще до твоего возвращения я отомщу тебе».

Все было кончено. Потрясенные, зрители аплодировали изо всех сил. Я в восторге повернулся к Дафне:

– Это и есть театр?

Какое откровение! До сих пор я знал только публичные чтения с участием рассказчика-чтеца. Прежде мне никогда не рассказывали историй таким образом – с персонажами, которые говорят, хором, который комментирует, декорациями, которые меняются, а также оркестром и балетом, которые доводят страсти до пароксизма. Здесь устное повествование было заменено действием[42].

Кажется, именно в тот миг я влюбился в это искусство. И спустя два с половиной тысячелетия это восхищение не рассеялось. Меня по-прежнему всегда охватывает восторг, подобный испытанному в первый раз. В театре смерти не существует. Призраки живут, отсутствующие присутствуют. Заимствуя тела и голоса актеров, исчезнувшие возвращаются к нам.

Так когда-то явились в мое афинское утро Агамемнон, Клитемнестра и Ифигения. Невидимый мир повстречался с видимым. Время вновь повторилось в преображенном пространстве.

Я наблюдал за Дафной, которая со слезами на глазах бурно приветствовала труппу. Ее обуревали те же чувства, что и меня. Вокруг нас эти чувства разделяли сотни людей с покрасневшими глазами. Наши сердца бились в унисон. Чудо… Привыкший размышлять и чувствовать в одиночку, я был до глубины души потрясен этим коллективным опытом. Вместе с другими, но не затерявшись в толпе, я был приятно вырван из своего обычного одиночества.

Пока не началась вторая трагедия, мы немного выпили, чтобы взбодриться. Я сгорал от нетерпения.

Действо продолжилось.

Хор микенцев ликовал, что после десяти лет сражений Троянская война завершилась победой греков, они ждали возвращения своего царя. Вошла Клитемнестра. Она нервничала, однако светилась от счастья. Почему? Она испытывала сильную страсть к своему любовнику Эгисфу, двоюродному брату Агамемнона. Он был противником Троянского похода, и ему царь доверил временное управление городом в свое отсутствие. Если поначалу царица соблазнила его в отместку своему супругу, то потом с удивлением поняла, что любит Эгисфа. Так что к внезапному появлению Агамемнона она отнеслась без радости.

И вновь актер, воплощавший образ Клитемнестры, ошеломил нас. По мельчайшим деталям – чопорное платье, отяжелевшая походка, менее уверенные интонации – мы ощутили, что минуло десятилетие; эта женщина одновременно казалась той же и другой. Скорбь ожесточила ее характер, в ее движениях и словах сквозила недоверчивость. Она размышляла у нас на глазах: как поступить? Во всем признаться? Бежать из Микен вместе с Эгисфом? Скрыть правду от Агамемнона? Когда Эгисф сообщил Клитемнестре, что Агамемнон везет с собой красивую пленницу, прорицательницу Кассандру, дочь царя Приама, которую поражение сделало рабыней, Клитемнестра впала в ярость. Что? Он осмеливается явиться к супруге под руку с наложницей? Участь тех, кто приближался по плодородной равнине Аргоса, была решена: Эгисф устранит Агамемнона, а Клитемнестра займется Кассандрой.

Вернувшиеся были тепло встречены; лицемерия в поведении встречавших никто не заметил. Спустя час, когда Эгисф топил Агамемнона в ванне, Клитемнестра заколола Кассандру кинжалом.

По мере того как разворачивалось действие, оно будило во мне мысли, отличные от тех, что породил первый эпизод: сперва я полагал, что все правы, теперь – что все ошибаются. Агамемнон ведет себя как грубая скотина, Клитемнестра изрыгает ненависть к грекам, Эгисф устраняет двоюродного брата, чтобы сохранить для себя его жену и трон. Протагонистов поражает эпидемия злодеяний. И все же я был проникнут снисходительностью: палачи одновременно были жертвами. Невозможно было поставить по одну сторону безвинных, а по другую – виновных; в каждом жило и худшее, и лучшее. В конце пьесы, когда Клитемнестра и Эгисф с окровавленными руками упиваются своим преступлением, появляются двое детей, Электра и Орест, которые в несколько секунд осиротели: обескровленный отец лежит мертвый, а мать перестала поступать по-матерински.

После второй трагедии, которая восхитила нас не меньше первой, нам дали передышку. Устроившись на траве, чтобы перекусить, мы с Дафной обсуждали поведение персонажей.

– Ты заметил, – вздохнула Дафна, – что бы ни случилось, мы приносим зло, даже когда желаем добра.

Размышляя о своих многочисленных обманах – я скрывал от Дафны свое бессмертие, любовь к Нуре и наши с ней встречи, – я задумчиво согласился.

– А ты? – спросил я.

– Что – я?

– Да, ты. Могу поспорить, моя честная и ясная Дафна никому не сделала ничего дурного.

Она помрачнела:

– О, я встречалась со злом. А потом из этого зла попыталась извлечь добро.

– Когда же это?

Она побледнела, скорбно взглянула на меня и после короткого колебания снова замкнулась.

– У каждого свои секреты! Ты мой муж, а не наперсник.

Мог ли я возразить супруге – я, который бессовестно врал ей?

Музыканты и хористы вернулись на орхестру. Мы имели право на третью трагедию.

На этот раз хор представлял микенских женщин. Удрученные, они размышляли, что за болезнь отравляет город, лишая сил взрослых и выкашивая детей. Каким своим проступком они заслужили подобное наказание? Какую вину теперь искупают? Все присутствующие в театре Диониса содрогнулись: эти вопросы возвращали нас к недавним испытаниям смертоносной чумой. Хор выдвинул гипотезу: слишком много крови пролито в царской семье, вот боги и сердятся.

На проскениум вышла Клитемнестра. Время иссушило ее тело, придало голосу металлический тембр. Я вздрогнул: в течение одного дня актеру в маске удалось изобразить три возраста. Какое перевоплощение! Клитемнестра меланхолически пропела о своих горестях: ей стало невыносимо видеть себя в зеркале, она отдалилась от Эгисфа, она бранится со своей дочерью Электрой, которая порицает ее, отказываясь признавать кровожадную беспощадность отца, она огорчена отсутствием известий от единственного сына, Ореста, который бежал. Разумеется, она поддерживает подобающие отношения с Хрисофемидой, но эта смазливая и беспечная кокетка, точная копия двадцатилетней Клитемнестры, напоминает ей, до чего она постарела.

Появляется юноша. Сердце матери тотчас узнаёт в нем сына, однако Клитемнестра не признаётся в этом: она чувствует в юноше испуг, тревогу и враждебность. Посланный Дельфийским оракулом, приказавшим ему воротиться домой и отомстить за отца, Орест должен встретиться со своей сестрой Электрой. Та ждет его, чтобы свершить правосудие. Она сообщает брату, что он должен убить Эгисфа и Клитемнестру. «Мою мать? Почему? Ведь это Эгисф лишил жизни нашего отца». Электра настаивает: Эгисф уступил воле Клитемнестры, истинная виновница – она.

Эта Электра мне не нравилась. Мрачная, суровая, гневливая, она хотела, чтобы карающей рукой ее злопамятности стал брат. Почему бы ей самой не свершить мщение? Рука Агамемнона не дрогнула, убивая дочь, Клитемнестра без тени сожаления умертвила Кассандру, а вот Электра для совершения злодеяния не обладает ни мощью своих родителей, ни их жестокостью. И перекладывает эту гнусную работу на милого мальчика, своего младшего брата.

Клитемнестра слышит их разговор. Она бросается к Эгисфу и прощается с ним. Тот не понимает ее поведения и, видя, как она уходит в рыданиях, решает, что супруга лишилась рассудка. Через тридцать секунд Орест закалывает отчима мечом. После чего отправляется на поиски Клитемнестры. Но она сама приходит к нему. Мы тотчас понимаем, что его она любит, а себя теперь ненавидит. Она жаждет только прижать его к груди, приласкать и утешить, но держится высокомерно и нарочито вызывающе. Догадываясь, что у сына никогда не хватит смелости на убийство, она раззадоривает его, осыпая издевательствами, насмешками и оскорблениями. Задетый за живое вопиющей дерзостью Клитемнестры, Орест в конце концов вонзает клинок ей в грудь. Она падает, шепча слова благодарности. Стенание Клитемнестры потрясло публику: непереносимо печально она пела о радости умереть, расстаться с этой безжалостной жизнью, в которой она совершила столько ошибок, а главное – освободить своего мальчика от породившего его монстра. Последние слова этой несчастной матери были признанием в любви к сыну-матереубийце.

Я уже поднимался с места, чтобы устроить им овацию, когда орхестру и проскениум захватили какие-то отвратительные существа. Грязные, в лохмотьях, с короткими крыльями и пеной на губах, они сипели от злобы. Это были Эринии, порождение ада, беспощадные богини, явившиеся покарать Ореста. От ужаса публику бросило в жар. Наводящие страх Эринии размахивали кнутами и потрясали горящими факелами. Из глаз у них по маскам землистого цвета текла кровь; на голове вместо волос извивались змеи. Эти мерзкие существа мучили и терзали Ореста под хрип и визг расстроенных инструментов, в какофонии лая и тявканья. Когда ему удалось вырваться от них, они бросились вдогонку.

Зрители попадали в обморок.

Обессиленные, мы испытывали ужас и изнеможение. Это приключение завело нас слишком далеко в темные зоны человеческой природы. Когда раздались восторженные крики, мы немного пришли в себя. И долго – наверное, слишком долго, дольше, чем следовало, – приветствовали актеров, хор и музыкантов. А все они бесконечно кланялись, потому что своими слезами мы смывали испытанные страдания.

После этого апофеоза, перед началом сатирической драмы мы с Дафной спустились по склону в первый ряд, где нас с сияющими глазами принял в объятия Алкивиад.

– Что за чудо эта трилогия! – воскликнул он. – Теперь не важно, какую сатирическую драму мы увидим, – я убежден, что победит Филокл. А вам известно, что он племянник Эсхила?

Не зная, кто такой Эсхил, я промолчал. Зато словоохотливая Дафна рассыпалась в похвалах:

– Филокл обладает суровостью великого Эсхила, однако, в отличие от своего родственника, подобно Софоклу, а особенно Еврипиду, множит персонажей.

– В первой трагедии Филокл исполнял роль Агамемнона, а в следующих двух – Эгисфа. Да-да, сам автор!

– Невероятно! – удивилась Дафна. – Как ему удается так меняться от роли к роли?

– Но самый поразительный – это актер, который играл Клитемнестру! – воскликнул Алкивиад. – Он заставил нас позабыть про его пол. А какой чарующий у него голос! Филокл нашел его в Коринфе и пригласил в Афины.

Тут уж и я добавил к общему восторженному хору свои хвалебные слова.

– Пойдемте поздравим его вместе с Филоклом. Поприветствуем, кстати, и нашего друга Агафона, который финансировал этот шедевр.

Мы прошли за ограждение, которое вооруженные стражи охраняли от публики, чтобы та не ринулась за кулисы. После того как мы поздравили мецената Агафона, Алкивиад подвел нас к Филоклу, который, освободившись от своих сценических одеяний, стал мужчиной нормального роста, с бритым лицом и искрящимися глазами. Каждый полученный им комплимент он переадресовывал своему покойному дяде Эсхилу, великому трагическому поэту предыдущего поколения: ведь это он его всему научил. По настоятельной просьбе Алкивиада он согласился отвести нас к Клитемнестре. Та или, скорее, тот как раз снял маску и повернулся к нам.

Это был Дерек.

* * *

Когда я вспоминаю этот момент…

Встретившись лицом к лицу со своим единокровным братом, я испытал шок: это было настолько же удивительно, насколько и очевидно.

Почему очевидно? А кто же лучше, чем Дерек, мог воплотить образ персонажа с неспокойным рассудком, сыграть роль одновременно и жертвы, и преступника? Жертва – он ею был, потому что наш отец по своей извращенной воле сперва бросил его, а затем в тот день, когда сыну исполнилось восемь лет, напомнил ему о себе, чтобы оскопить. Преступник – все в Дереке свидетельствовало об этом: он лгал, предавал, манипулировал, мучил и властвовал. Под личиной Нимрода, а потом Сета он непрестанно истреблял, совращал и нарушал порядок мира, чтобы установить свой. Вдобавок эта истерзанная душа жила в не менее истерзанном теле. Лишенный тестикул, а значит, потомства и даже возможности раздеться, не вызвав смятения, Дерек таскал за собой длинное, странное мужское тело, к которому прицепился женский голос. В высшей степени трагический персонаж, вместилище всяческих двусмысленностей, одновременно мужественный и женственный, страдающий и высокомерный, он наделил Клитемнестру всеми своими аномалиями, изъянами, обидами, исступлением и растерянностью.

А почему удивительно? Как же я мог не догадаться, что это он скрывается под маской микенской царицы? Хотя я веками опасался чего-то подобного, мне и в голову не приходило вообразить Дерека в самом сердце афинской реальности – в театре! Во время спектакля он непрестанно варьировал окраску и модуляции голоса, виртуозно пользовался своим ясным и сочным тембром, так что публика с замиранием сердца следила за каждым звуком. Выходит, я, сам того не подозревая, на протяжении целого дня пылко восхищался самым безжалостным человеком, которого знал на этой земле.

Повернувшись к нам, он не признал меня в нашей компании и, обессиленный и перевозбужденный одновременно, с вежливым равнодушием, которого ничто не могло поколебать, принимал поздравления моих спутников. Скорей! Развернуться, бежать, пусть даже вызвав толкотню, пусть даже удивив Дафну! Она же, плененная искусством Дерека, осыпала его похвалами, не отпуская моей руки.

Он взглянул на нас и машинально улыбнулся. Моя наружность не вызвала у него никакой реакции. Он даже не моргнул. Может, он стер мои черты из памяти? Пораженный этой догадкой, я замер.

На самом деле его глаза просто скользили по нашим лицам. После шестичасового представления он, возможно, испытывал огромную, обескровившую его усталость, а главное – его внимание было приковано к одному Алкивиаду. Прекрасный и любезный молодой человек со свойственным ему темпераментом в изящной манере декламировал свой панегирик, обволакивая Дерека пылким взглядом, как если бы тот выходил из формы, в которой его только что отлили из расплавленного золота.

Дерек краснел от комплиментов. Он сохранял сдержанность, однако его настороженное молчание требовало все новых и новых похвал: сам Алкивиад, легендарный Алкивиад, неотразимый Алкивиад, восходящая звезда Афин, человек, которому завидовали и которого желали как мужчины, так и женщины, пренебрег всеми, чтобы взирать только на Дерека! Это произвело на актера столь ошеломляющее воздействие, что он не видел никого, кроме Алкивиада.

Мне удалось отделиться от компании и укрыться в зарослях душицы, где гудели пчелы. Сердце билось с перебоями. Столкнуться с Дереком здесь, под чистым, просвещенным и прозрачным небом Греции, в обществе, которое больше прельщают игры разума, нежели темные силы? Что думать? Несмотря на опасный характер единокровного брата, я видел больше положительных моментов, чем отрицательных: во-первых, он меня не узнал, что позволяло мне оставаться в Афинах; во-вторых, он так и лучился блаженством. Что может быть естественнее? Его обожают, чего прежде с ним не бывало. Долгие века он провоцировал только страх, недоверие, ненависть – и ни малейшей любви. Какая перемена! При появлении Дерека на проскениуме ни у кого не возникло растерянности, которую его вид вызывал без маски; входя в образы своих персонажей, таких, например, как Клитемнестра, он превращал свою особость в преимущество. Благодаря сцене его озлобленность получала выход и приглушалась. Возможно, он наконец нашел занятие, которое ему подходит? Театр, который выводит на сцену чудовищ, и в самом деле нуждается в подобных монстрах, чтобы существовать.

Такой анализ ситуации вдруг показался мне чересчур оптимистичным. «Не обольщайся, Ноам! – сказал я себе. – Ты уже давно усвоил: от Дерека нельзя ждать ничего хорошего. Увы, демоны, вызванные к жизни жестокостями нашего отца, навеки пометили его и никогда не оставят в покое. Любое равновесие рано или поздно окажется если не иллюзорным, то по меньшей мере исключительным или неустойчивым».

Как же быть?

Я решил поговорить об этом с Нурой. Какое счастье, что она не присутствовала на трилогии Филокла, потому что Дерек непременно узнал бы в первом ряду ту, которую, как и Алкивиада, забыть невозможно. Может, мне следует немедленно предупредить ее, чтобы она избегала посещений театра Диониса? Судя по всему, затворница не собиралась участвовать в празднествах; если бы она только пожелала, то уже с конкурса дифирамбов располагалась бы подле верховного жреца.

Нас пригласили снова занять свои места. Должен признаться, что, возвращаясь, чтобы увидеть завершающую день сатирическую драму, я едва волочил ноги. Вдобавок пьеса показалась мне крайне пустой. Может, меня не заинтересовал сам жанр? Стремление рассмешить – и не более того – представлялось ничтожным по сравнению с высоким драматизмом предыдущих трех пьес. Может быть, Филокл не особенно силен в комическом жанре? Впрочем, думаю, что после трех захватывающих трагедий и непредвиденной встречи с братом я плоховато соображал.

В последующие дни Дафне не надо было уговаривать меня пойти в театр. Я влюбился в него. Когда я смог разделить это увлечение с ней, знающей поэтов лучше, чем я, наши разговоры превратились в страстные диалоги. Поскольку в Афинах стоял удушающий зной, служители натянули над публикой тент, чтобы защитить ее от палящего солнца.

Старинный друг Перикла Софокл представил нам посвященную Эдипу тетралогию высочайшего уровня. Одна из трагедий, «Эдип-царь», потрясла меня до глубины души. В ней слышались отголоски чумы, и она ставила меня, зрителя, в довольно необычное положение: я знал об Эдипе больше, чем сам Эдип, я видел, как он заблуждается, делает ошибки, совершает непоправимое. По сути, пьеса показывала мне не то, как человек постепенно открывает истину, а то, как он ослепляет себя – кстати, в буквальном смысле, потому что в конце Эдип выкалывает себе глаза. Эта сцена особенно ошеломила меня, потому что в тот самый миг солнце скрылось за тучей…

В последний день сцена была предоставлена Еврипиду, самому молодому, но не менее значительному из трех поэтов. Он придумал способ смешать юмор с драмой, что вызвало ожесточенный спор между мной и Дафной. Мне понравилось такое соединение, а вот она разглядела в нем гибель трагедии. Впрочем, никто из нас не стремился победить, мы просто находили в этой перепалке живое удовольствие.

По окончании Больших Дионисий жюри назвало Филокла первым, Софокла вторым, а Еврипида – третьим[43].

И вот наконец взошла утренняя звезда дня моей встречи с Нурой. Ни один ребенок еще не бегал по улицам, только разгуливали между стен и по крышам после ночной охоты кошки и едва слышно щебетали птицы.

Нура пригласила меня к полудню, однако я уже на рассвете поспешил во дворец Перикла и заранее трепетал от нетерпения перед увитым виноградными лозами фасадом. На пороге вяло махали метлами два дряхлых раба.

Я сообщил им, что меня ожидает Аспасия. Они удивились и попросили повторить, что я сказал. После чего, пожав плечами, проворчали:

– Аспасия вчера отбыла со своим багажом и слугами. Сказала, что навсегда. И отказалась уточнить, куда именно.

* * *

Какая ирония! Афины лишили меня Нуры, а взамен даровали Дерека. Притом что я годами избегал ее, рискуя поссориться с Периклом, она исчезла в тот самый момент, когда мы могли бы начать спокойные отношения, а мне отныне придется скрываться от своего единокровного брата.

Разумеется, Алкивиад очень скоро сообщил мне, где укрылась Аспасия. Она занимала прелестный сельский домик в окрестностях Афин, расположенный в обширных владениях Лисикла, богатого торговца скотом, человека грубого, красномордого, одержимого манией величия и претендующего на высокую политическую должность. Так что Аспасия наверняка извлекала доход из своих осмотрительных советов. Однако «нельзя заставлять петь осла», как напоминал Алкивиад и продолжал: «А уж тем более торговца баранами!» И уж конечно, я бы отправиться туда не рискнул: столь коварно ускользнув от меня, Нура ясно дала мне понять, что не желает меня видеть.

Жизнь пошла своим чередом. Дафна объявила мне, что вновь носит под сердцем нашего ребенка, и это известие отвлекло меня от Нуры. А может быть, ее отъезд означал: «Сосредоточься на времени, которое ты можешь провести с Дафной»?

Младенец появился на свет утром месяца маймактериона[44], когда над городом, пребывающим в атмосфере праздности и скуки, сеял мелкий дождик, в один из тех дней, когда не знаешь ни чего ждать, ни чем занять бесконечные часы. Прижав к себе ребенка, еще липкого от беловатой восковой первородной смазки, – мальчика, моего второго сына, – я как-то отвлеченно подумал, что счастлив. Я силился уподобиться семейству, в лоне которого Сократ, Ксантиппа и их туповатый Лампрокл трубными звуками возвещали свое ликование. На самом же деле я мечтал о дочери, уменьшенной копии Дафны…

И все же мне удалось изобразить радость. Мы дали нашему малышу имя Софрониск, в честь отца Сократа, и подали сладкое прамнейское вино с Лесбоса, что некстати напомнило мне о пребывании на этом острове. Наблюдая за ликованием, к которому я старался присоединиться и которое румянило щеки Дафны, я все отчетливее осознавал, что мое прошлое, слишком нагруженное событиями и обреченное на тайну, лишает меня легкости, столь необходимой для простых радостей бытия. Ночью, укладывая младенца в колыбель, я шепнул ему на ушко:

– Не бойся, Софрониск, я все равно буду тебя любить.

Странная реакция, не так ли? Да не такая уж и странная: в последующие годы я пойму, что в этой печальной и вынужденной любви было много вещего… Пока же я неделя за неделей довольствовался тем, что учил Милона говорить и заботился о часто болеющем Софрониске.

А вот Дерека я вообще больше не видел. Он странствовал по греческим театрам, перемещаясь из города в город по настоятельным просьбам лучших трагических поэтов Софокла, Еврипида и Филокла. Он или ставил пьесы, или в небольших городках играл те из них, что уже были показаны на престижных фестивалях. Благодаря исключительному тембру Дереку часто поручали исполнение женских ролей, и повсюду публика поражалась его способности одинаково ярко изобразить как молодую девушку Антигону, так и старуху Гекубу. Во время следующих Дионисий я имел случай в Афинах видеть его Медею, слава о которой сохранилась в памяти греков.

Во время представления этой посвященной аргонавтам трилогии я вновь тешил себя надеждой, что мой брат исцелится своим искусством. И действительно, он воплощал образ Медеи – радостной, нежной, влюбленной, которая с желанием смотрела на прекрасного Ясона. Он, словно облако, парил над землей, не прикасаясь к ней. Затем история повелела ему идти дальше… Медея предложила Ясону свои умения волшебницы, чтобы помочь любимому пройти испытания, которые позволят ему завладеть золотым руном.

Справившись со всеми препятствиями, Ясон воротился к Аэту, отцу Медеи, и потребовал обещанное сокровище. Тот не соглашался. Вне себя от ярости, Медея взяла в заложники младшего брата и сбежала на корабле вместе с Ясоном. Когда Аэт послал за ними свое войско, она не колеблясь раскромсала тело брата на куски и побросала их в волны; это задержало преследователей, которые старались собрать все. Если автор, Филокл, оправдывал подобную жестокость безумием Медеи и самозащитой, то персонаж Дерека выглядел двусмысленно: его Медее нравилось причинять вред, разрушать. Прикрыв глаза, я не мог отделаться от воспоминания о том, как давным-давно Дерек приказал своим сбирам разрезать меня на куски и рассеять мои останки по всему Нилу.

Ужасы множились. Медея шла к своей цели по трупам. Публика трепетала. Ничто больше не останавливало преступницу. Для убийства Пелия она воспользовалась доверчивостью его дочерей и предложила им расчленить отца, захватившего трон Ясона. Позже она разбушевалась, узнав, что в сердце Ясона у нее есть соперница. Не мудрствуя лукаво, она послала юной Креусе отравленную тунику, которая воспламенилась, едва девушка надела ее; в огне сгорели и Креуса, и ее отец, а во дворце начался пожар. Затем, возмущенная тем, что Ясон отверг ее после всего, что она для него сделала, в порыве переполнявшего ее гнева Медея заколола кинжалом Мермера и Ферета – сыновей, которых родила Ясону. В этот момент Дерек утратил всякий контроль над собой и всю тонкость перевоплощения: вместо того чтобы подчеркнуть неоднозначность мести, сделать акцент на душевном страдании матери, убившей двоих своих обожаемых мальчиков, он вывел на сцену свирепую кровожадность, дикую необузданность и сладостную пикантность жестокости. Передо мной было воплощенное извращение. Дерек сокрушил трагическое, чтобы погрузиться в драму. Вместо мятущейся души он изобразил злую женщину. Исключительно злую. А вот сосуществование добра и зла – этот отличительный знак трагедии – он попросту затоптал[45].

Подобное буйство жестокости потрясло нас. На склон холма надолго опустилась тишина. Потом послышались аплодисменты; поначалу робкие и неуверенные, очень скоро они превратились в гигантский шквал, выплеснувшийся на сцену. Мы отходили от спектакля при помощи оваций. Наши крики «браво» и «ура» создавали между нами и действием спасительную дистанцию. Это потрясение вылилось в колоссальный триумф.

В тот вечер мне не удалось избежать пира, который устроил у себя Алкивиад. И снова мои опасения были развеяны: не сводя глаз с нашего радушного хозяина, Дерек смотрел на Алкивиада, как Медея на Ясона в начале их идиллической любви: он кокетничал, улыбался, смеялся, изображал беспечность и принимал жеманные позы. Мне он казался нелепым, и я заметил, что Алкивиад разделяет мое мнение, хотя его забавляет это паясничанье и он готов принять неумеренные выходки столь выдающегося актера.

Во время пира Сократ упомянул персонаж Медеи.

– Никто не становится злым по собственной воле. На самом деле злых намерений не существует. Человек верит, что делает добро, когда совершает зло. Мы полагаем, что если не делаем добра, то хотя бы делаем хорошо себе. Пример? Ревнивец, который убивает, Медея, которая осуществляет свое мщение.

– Значит, по-твоему, – возразил Алкивиад, – совершив свои преступления, Медея чувствует себя лучше?

– Точно.

– А что об этом думает наш превосходный трагик?

Алкивиад повернулся к Дереку. Тот, выбираясь из глубоких размышлений, процедил сквозь зубы:

– Лучше не думать.

– Что?

– Медея никогда не чувствует себя хорошо, ни до, ни после. Она не была счастлива сначала, когда любила, – не стала счастливой и потом, когда отомстила за себя.

– Чего же ей не хватает?

Дерек вдруг помрачнел и твердым голосом спросил:

– Почему это ей чего-то не хватает?

От его властного тона все замерли. Он продолжал:

– Возможно, у нее есть даже большее.

– Что, например? – примирительно спросил Алкивиад.

– Отсутствие сомнений. Сомнения ослабляют. Сильный не знает сомнений.

– Ты имеешь в виду нравственность? – уточнил Сократ.

– Нравственность – это принадлежность слабых. Сильный себя ею не обременяет.

Сократ только рот разинул. Столь полное отрицание того, что он разъяснял, лишило его способности дышать и думать. Затем порядочность философа сделала его молчаливым, поскольку он предался размышлениям над утверждениями Дерека[46]. Мгновенно, словно волна, что отступает, оставляя спокойную поверхность моря, Дерек принял любезный вид и рассыпался в благодарностях Алкивиаду. В глубине залы начался настоящий гвалт.

Алкивиад улыбнулся:

– Очень вовремя! Идемте, я покажу вам свое недавнее приобретение.

Он пригласил нас следовать за ним. Носильщики отошли, и мы увидели статую обнаженного Алкивиада на каменном пьедестале.

– Перед вами последнее творение Поликтета.

Афины любили скульптора Поликтета, который соперничал в мастерстве со своими современниками: с Фидием, тогда уже канонического возраста[47], или плодовитым Мироном, известным своими атлетами.

Алкивиад хихикнул:

– Я позировал несколько месяцев! Мне никогда не приходилось столько времени проводить обнаженным перед кем бы то ни было.

И он принялся прохаживаться вокруг статуи, чтобы рассмотреть ее под разными углами.

– Я взволнован возможностью рассмотреть свое тело, – пробормотал он.

– И что ты о нем думаешь? – осведомился Сократ.

– Я нахожу себя прекрасным. Поистине прекрасным. – Он пожал плечами и вздохнул: – Однако не будем: это невозможная любовь.

Он расхохотался, и все присутствующие следом за ним, хотя никто не знал, проявил ли сейчас Алкивиад искренность, или то была ирония – по мне, так и то и другое: юмор позволял ему выразить то, что у него на уме, и не вызвать упреков.

– Как будет называться эта статуя? – воскликнул Сократ.

– Пока сомневаюсь. Или «Я», или «Нарцисс».

Все снова рассмеялись. Восхищенный этим прекрасным лицом и совершенной анатомией, Дерек уже и не знал, куда смотреть: на скульптуру или на ее модель. Он переводил глаза с одной на другого, что Алкивиад счел за попытку оценить сходство.

– О, ты можешь сличить, – заверил он трагика. – Это в точности я. До малейших деталей. К тому же Поликтет отобрал мрамор без прожилок, что мне кажется столь же очаровательным, сколь и реалистичным.

Он продемонстрировал свою руку с безупречной кожей. Затем, обойдя статую сзади, пощупал ее крепкие и круглые ягодицы.

– Ах нет, одно различие все же есть. Мой двойник не выделяет никакого тепла.

Он схватил Дерека за руку и приложил его ладонь сперва к каменной ягодице, а затем к своей:

– Чувствуешь разницу?

Дерек судорожно сглотнул. Приглашая нас в свидетели, Алкивиад обратился к присутствующим:

– А прикоснуться ведь хочется ко мне, а не к ней. Верно?

Сократа позабавила столь типичная для этого избалованного ребенка сценка.

– В действительности ты завидуешь статуе.

– Уже нет.

– А должен. Мрамор вечен, а твоя плоть – нет.

– Что ты об этом знаешь? – дерзко возразил Алкивиад.

Он поискал меня взглядом и подмигнул, чтобы подкрепить сказанное. После чумы, в которой он выжил, Алкивиад считал себя бессмертным. Да и, по правде говоря, стройный, с горящими глазами, гладкой кожей и густыми волосами, он казался вечно молодым.

Все покинули помещение, где Алкивиад выставил свою статую, но Дерек остался и продолжал восторженно любоваться ею. Мною овладел страх. Потому ли, что в Медее я увидел Дерека? Я вдруг заподозрил, что он вступит с Алкивиадом в роковые отношения. Я не знал, чего мой единокровный брат ждет от аристократа, но он явно рассчитывает на многое – на большее, чем Алкивиад мог предложить кому бы то ни было. Как сдержать его порыв?

Я поговорил об этом с Алкивиадом, едва мне удалось отвести его в сторонку:

– Пожалуйста, не доверяй этому притворщику.

– Ты шутишь, любезный Аргус? Уж не путаешь ли ты актера с его персонажами? Его талант помутил твой рассудок.

– Чудовищ изображают хорошо только в том случае, когда обнаруживают их в себе.

– Да что ты? В таком случае это в той же мере относится и к зрителю трагедий: разве был бы он так напуган, если бы не замечал в себе чудовищ?

Его справедливое замечание повергло меня в ступор. Алкивиад продолжал:

– Мы все, Аргус, способны вести себя как чудовища. Только задрапированные в складки своей добродетели лицемер и дурак могут утверждать обратное. Я способен на худшее. Ты тоже. Вот почему театр нас исцеляет: представляя наших чудовищ на подмостках, он дает им жизнь, но в то же время изгоняет их из нас. Освобождая их, он освобождает от них нас. Он предлагает очищение[48]. Так что ты уж мне поверь: играя волков, наш трагик превращается в кроткого агнца.

– Твоими бы устами да мед пить, Алкивиад!

* * *

Слишком долгая война отупляет и затягивает.

Пелопоннесская война становилась беспорядочной, нескончаемой и запутанной. Ни одна сторона не добивалась решающей победы. Военные действия больше напоминали диверсии, нежели выверенные стратегические операции: спартанцы регулярно захватывали Аттику, властвующие на море афиняне при случае занимали предмостные укрепления на вражеской земле, такие как Пилос. Гражданские войны топили в крови города, где афиняне поддерживали сторонников демократии, а спартанцы – приверженцев олигархии. Распри подтачивали Грецию, а победитель все не определялся.

В обоих лагерях возникло желание мира. Хватит разрушений! Хватит разграбленных городов! Хватит сожженных нив! Хватит насилия, а главное – смертей! Города лишались своих солдат, жены лишались мужей, сыновья и дочери – отцов. Матери начали заявлять, что не будут больше рожать мальчиков, если им суждено бессмысленно погибнуть. Продовольствие заканчивалось, торговля замерла, даже политическая жизнь еле-еле теплилась. Афины любым способом стремились увеличить численность своих граждан: рассматривался вопрос о поощрении бигамии[49] и даже об освобождении рабов – гребцов на триерах. В Спарте потери вызвали сильную озабоченность, опасались внутренних бунтов: в частности, спартанцев тревожило возможное восстание рабов. Илотам – рабам, которые принадлежали государству, но использовались и частными лицами, – объявили, что их освободят в зависимости от выдающихся достоинств и услуг, оказанных ими во время военных операций. Воевать вызвались две тысячи илотов, каковые и были отобраны; украсив себя цветочными гирляндами, гордые и свободные, они прогуливались вокруг храмов. В действительности же они сами загнали себя в ловушку: спартанцы их ликвидировали, предвидя, что первыми потребуют свободы самые сильные, наименее покорные и наиболее строптивые, то есть самые опасные рабы. Все они сгинули, и никто так никогда и не узнал, как они погибли.

К этому чудовищному массовому убийству привела спартанская навязчивая идея безопасности.

Афиняне взяли в плен три сотни гоплитов, и тут открылась брешь: смерть в сражении приносила спартанцу славу, а вот сдача в плен без боя покрывала его бесчестьем. Это подвело поборников мира к идее предложить переговоры между двумя обескровленными городами. Афинянин Никий с Агисом II, которому его старик-отец только что уступил трон, обговорили условия. Смена военачальников – Перикл умер, Архидам II отрекся – позволяла каждому лагерю обратиться к новой политической ориентации, что и привело к заключению на пятьдесят лет договора, названного «Никиевым миром» и предполагавшего возвращение пленников и захваченных территорий.

Сократ пригласил своих учеников и друзей отпраздновать это событие: десятилетний конфликт заканчивается! Надо радоваться. Живые должны пировать во славу мертвых.

При золотистом свете факелов рабы постоянно подносили продолговатые блюда с козьим, овечьим и коровьим сырами и разными сортами хлеба, жаренной на решетке рыбой, кальмарами, креветками, морскими ежами и мидиями, расставляли на столе то мармелад из фиг, то пюре из фасоли или фаршированный лук.

Алкивиад с отсутствующим видом и пустым взглядом развалился на ложе и ничего не ел. В ответ на настойчивое предложение Сократа попробовать фаршированную птицу он бросил:

– И ради этого ты меня спас, Сократ?

Он намекал на осаду Потидеи, во время которой философ оказал ему помощь. В перестрелке пехотинец Алкивиад был ранен, а Сократ, тоже пехотинец, рискуя собственной жизнью, вынес его с поля боя. Без его вмешательства на месте сражения был бы подобран труп юноши.

– Неужели ради этого я, к тому времени всадник, дрался в страшной схватке при Делии? Ради этого пало такое множество друзей? И ради этого поредело мое поколение?

Десяток из своих почти тридцати лет Алкивиад провел на войне. Он бормотал:

– И все ради этого…

– Мир остается миром, – возразил Сократ. – А не военным триумфом.

– Ты сам себя обманываешь! Договор подписали только Спарта и Афины. Коринфяне, беотийцы и мегаряне отказываются его признавать.

– Разумеется, – согласился Сократ. – Это представляет угрозу.

– Это доказывает, что речь идет не о мире, а о перемирии. Хотя с виду войны как будто бы и нет, подспудно она продолжается. Я противник такого мира.

– Ты выступаешь за войну?

– Ты не слушаешь меня, Сократ: я не за войну, я против такого мира. В отличие от Никия, я не хочу договариваться со Спартой, я хочу ее сдерживать.

Алкивиаду вот-вот должно было исполниться тридцать – возраст, когда он мог быть избран на политическую должность. Афинская конституция указывала, что на этой стадии человек достигает достаточного опыта и устойчивости мнений, чтобы активно участвовать в гражданской деятельности. С идеей добиться выборной должности Алкивиад стремился опередить время; слава его предков сразу снискала ему уважение, а имеющиеся связи предоставили возможность спорить, вмешиваться и влиять на решения. Поскольку он почти достиг требуемого возраста, препятствий для его честолюбия уже не оставалось.

– Кстати, ради чего Никий подписал мирный договор? Ради своих Лаврийских рудников.

– Никий не думал о личной выгоде. Он действовал в наших интересах.

– Скажешь тоже! Вот уже десять лет спартанцы регулярно уничтожают предприятие, закупоривая скважины, затыкая проходы и разрушая галереи. Эти скоты догадались, что война в меньшей степени зависит от оружия, нежели от богатства, обеспечивающего его поставки. Поэтому теперь тысячи рабов, которых Никий там использует, занимаются восстановлением рудников, вместо того чтобы их эксплуатировать. Его доходы чудовищно снизились.

– Ты заблуждаешься, Алкивиад. Эти принадлежащие Никию, Гиппонику и Филомониду серебряные, медные и галенитовые рудники составили богатство и блеск Афин. Мы не только финансировали дороги, триеры и пропилеи Акрополя, но и отчеканили деньги – монеты из высококачественного серебра, которыми принудили пользоваться наших союзников. Без этого мы не увидели бы афинскую сову на монетах всего Средиземноморья.

– Пфф! Ты меня не разубедишь. Договор Никия нужен для того, чтобы его рудники работали на большей мощности.

Алкивиад стал настоящим врагом Никия.

Будучи старше Алкивиада на двадцать лет, Никий, вопреки утверждениям юноши, совершенно не был одержим идеей обогащения: ни собственного, ни города. Более того, этот склонный к умеренности человек даже постоянно старался сдержать развитие империализма. Я очень ценил его общество – общество собеседника неторопливого и свободного, чьи четкие и правильные черты лица свидетельствовали о душевной гармонии. В отличие от Алкивиада, он не стремился понравиться и именно по этой причине нравился. Он внушал искреннюю симпатию, которая побуждала собеседника чувствовать себя в своей тарелке, тогда как Алкивиад своим выразительным и чарующим, словно звук флейты, голосом пленял слушателя, загонял в сети своих бирюзовых глаз, золотой гривы и светло-коричневого тела. Перед Никием человек ощущал себя самим собой – перед Алкивиадом он превращался в добычу.

Разъяренный этим спокойным соблазнением, Алкивиад прозвал Никия «кумиром колбасников», поскольку в Афинах каждый парвеню желал прикупить себе рудник. Алкивиад не пользовался доверием большинства и поэтому усиливал свое давление на Никия, используя личные средства и связи, чтобы оказать влияние на политику, расторгнуть союз со Спартой и доказать, что этот мир представляет собой опасный обманный маневр. И действительность частично подтверждала это: сопровождаемые столкновениями и пререканиями реституции задерживались, поступления тоже. Оба города совершали просчет за просчетом и от нерешительной войны перешли к неустойчивому миру. Во всем царила нестабильность.

Торговец по имени Гипербол, владелец мастерской по изготовлению масляных ламп, счел, что раскол Афин, который усиливали нападки и интриги Алкивиада, слишком опасен. Стремясь оздоровить пагубную атмосферу в городе, Гипербол решил прибегнуть к оригинальной практике – остракизму. Это позволяло ради политического равновесия временно изгнать человека, признанного вредоносным. За подвергнутым остракизму в течение десятилетней ссылки сохранялось его имущество, а затем он возвращался без каких-либо дополнительных наказаний.

Я находил мудрой эту временную, не карательную меру, которая отстраняла от власти вероятных тиранов или их друзей и защищала процесс демократии.

Ежегодно народ, поднимая руку, голосовал за необходимость остракизма. Если побеждало за, следовало второе голосование, требующее определенного количества граждан, которое уточняло, кто именно подлежит этой процедуре.

Гипербол потребовал принципиального голосования, и оно состоялось. Оставался вопрос: кто будет изгнан?

Хотя во время народного собрания Алкивиад не показал ни малейшей реакции, подойдя ко мне, он тотчас взорвался:

– Это буду я!

– Вовсе не обязательно.

– А я тебе говорю, что этот Гипербол Дешевое Пойло целит в меня! Он уже много дней не пьет вина только ради того, чтобы встречаться с людьми и уговаривать их запустить процедуру.

– Попытайся отвести удар, направь стрелу на Никия.

– У нас с ним поровну сторонников. Однако в данный момент у меня недостает аргументов, я не могу очернить его еще больше. Даже не знаю, как выйти из этого положения…

Внезапно пораженный какой-то идеей, он умолк.

– Ты ведь хорошо ладишь с Никием, Аргус? Приведи меня к нему.

Встретившись с Никием, Алкивиад сообщил ему, что остракизм коснется одного из них. Учитывая различие идеологий, которое создало и расширило разрыв между гражданами – что может быть банальней, любезный Никий, – один из них может быть приговорен к изгнанию. Не лучше ли им сплотиться, дабы избежать подобного риска?

Соперники пришли к согласию и договорились мобилизовать своих сторонников.

Наступил день голосования. Гражданам было предложено написать на глиняных черепках[50] имя того, кого они желают изгнать. После обработки и подсчета голосов имя жертвы было названо: Гипербол. Шестью тысячами голосов инициатор процедуры остракизма был сам подвергнут остракизму!

Покидая собрание, Алкивиад принял бесхитростный вид и скроил недовольную мину.

– Как жаль! – посетовал он. – Эта посредственность, вместилище пороков и скверного вина, привлек всеобщее любопытство! Шесть тысяч голосов! Кто бы мог подумать, что этот простолюдин станет знаменитостью! Увы, наши отцы изобрели остракизм не для таких, как он, а для людей более выдающихся, более опасных. Отстранение подобной бездари подтачивает нашу конституцию.

– Браво, мой мальчик, – шепнул Сократ. – Отменная ловкость! Ты спас свою шкуру.

В глазах Алкивиада блеснул воинственный огонек, и он возразил:

– Более того! Если нас осталось двое, Никий и я, инициатива в моих руках. И я очень рассчитываю не потерять ее.

Действительно, для Алкивиада наступила пора больших успехов. Убежденный, что нет лучшего способа привлечь внимание народа, чем спорт, он, закупив чистокровных лошадей у коневодов всей Греции, создал первоклассную конюшню, присвоил торговлю колесницами и заплатил мастерам, чтобы они усовершенствовали колеса и ступицы. А затем отправился на Олимпийские игры. Мы с Дафной сопровождали его вместе с двоими нашими исполненными восторга сыновьями[51]. За всю историю Олимпии ни один человек, будь то гражданин или государь, никогда не выставлял на Игры семь колесниц. Один Алкивиад это сделал. Герольд трижды выкликал его, чтобы вручить оливковый венок: он занял первое, второе и четвертое места. Афины ликовали, наши города-союзники тоже, и во время роскошных пиров, которые в последующие дни Алкивиад организовал в Олимпии, Эфес преподнес ему богато украшенный шатер, остров Хиос – корм для коней, а Лесбос – вино к его столу. Во время чествования Мирон сделал первые удары зубилом, чтобы изваять статую, изображающую Алкивиада на квадриге, – для этого скульптор во время состязания сидел среди публики.

Благодаря такому триумфу слава Алкивиада распространилась еще шире и он обрел пламенных почитателей. В Афины он вернулся героем дня.

Предчувствуя, что в его силах затмить Никия, Алкивиад благоразумно сдержался, чтобы тотчас же это не продемонстрировать. Во время распрей на Мелосе он оставил там нескольких колонистов. На острове зазвучали неслыханные речи, защищавшие право сильного, а не справедливость или закон. «Закон природы гласит, что правит тот, кто сильнее». Это спровоцировало чудовищную и безобразную бойню на Мелосе: афиняне уничтожили всех способных сражаться мужчин, а женщин и детей взяли в рабство. К чему такая жестокость? Афины усиливали репрессии из опасений других бунтов, новых предательств. Резня на Мелосе была призвана устрашить, стать примером ужасной участи непокорных. Что же до повсеместной ненависти к нам, то она стала показателем нашего могущества.

В тот момент Алкивиад не только не произнес ни единой речи, но даже разыграл комедию, изобразив снисходительность; он взял себе в наложницы юную красавицу с острова и сделал ей ребенка, которого впоследствии заботливо воспитал.

Тем не менее лава достаточно поплескалась в недрах кратера и уже готова была вырваться на свободу. Отметив для себя безразличие Спарты во время захвата Мелоса, Алкивиад сделал вывод, что его час пробил.

И тогда он задумал завоевать Сицилию. Что? Афины, такой маленький город, – и завладеет огромным островом? Однако афинянам это не показалось таким уж безумным решением: у многих на Сицилии, в населявших ее греческих колониях, были родственники и все знали, что остров в изобилии экспортирует пшеницу. Впрочем, во время своих тайных собраний Алкивиад не ограничивался идеей о присоединении этой территории: он вынашивал более амбициозный план. Почему бы не занять италийский полуостров? А затем Карфаген? А потом все территории варваров, с иберами и галлами? После чего достаточно будет просто вернуться на Пелопоннес, осадить его со всех сторон, с суши и моря, и Спарта покорится Афинам. Греция объединится под его, Алкивиада, властью, и Средиземное море станет греческим, иными словами афинским, а наш город будет править колоссальной империей. Алкивиад предлагал не что иное, как изменить ход истории.

Вопреки пессимистическим предвидениям астролога Метона идея Алкивиада распространилась стремительно: множество афинян пылко об этом возмечтали, другие пожимали плечами, а кое-кто счел, что подобные слухи ощутимо напугают спартанцев.

Когда я спросил мнение Сократа, тот, чтобы поговорить, пригласил меня прогуляться по афинским улицам, которые он называл «моя мыслильня».

– Сократ, демократия меня восхищает, однако я испытываю сомнения относительно ее имперских позиций.

– Может ли одно существовать без другого? Разве для того, чтобы демократия была возможна, не надо, чтобы каждый ел досыта и деньги переходили из рук в руки? Только нищие спартанцы с пустыми желудками терпят олигархию.

– Захват чужих городов зачастую оборачивается несправедливостью – вот, например, недавняя аннексия Мелоса…

– Отказ от этой империи поставит нас под угрозу, – возразил Сократ.

– Мы живем при демократии, но под тиранией империи.

Сократ бросил на меня удивленный взгляд.

– Я не сказал бы лучше, – согласился он. Затем яростно поскреб в затылке и пробормотал: – Твое беспокойство законно: империя стремится к экспансии, развитие толкает к господству. Мы пособничаем болезни Алкивиада.

– Какой болезни?

– Иметь все, но хотеть еще. Жажда все большего.

– Это лечится?

– Я занимаюсь воспитанием и образованием Алкивиада с его самого нежного возраста. А после ухода Перикла – с удвоенной энергией. Я ожидал, что он повзрослеет. Увы, он по-прежнему путает безрассудство с благоразумием.

В этот момент мы повстречались с Ксантиппой в сопровождении рабов, которые несли в дом воду. На жене Сократа было красное платье, которое особенно ей не шло.

– Я могу пройтись с вами? – окликнула она нас. – Если только вы не стыдитесь…

– Если ты не стыдишься своего мужа, я не стыжусь своей супруги. Пойдем в мою мыслильню.

Невнятно что-то пробурчав, она присоединилась к нам и нашему разговору.

– Алкивиад, – продолжал Сократ, – стоит на распутье: одна дорога ведет к наслаждению, другая – к справедливости. Я предлагаю ему выбрать вторую, стремиться выше, к высотам царей Спарты или Персии, а поскольку он занимается государственными делами, подать нашим согражданам пример добродетели.

– Алкивиад и добродетель? – воскликнула Ксантиппа. – Да ты бредишь, мой бедный Сократ! Он только что женился и уже обманул жену с половиной Афин.

– Из каждой нашей беседы Алкивиад делает правильный вывод.

– Неужели? Но забывает о нем, едва расставшись с тобой. Его нравственность держится только в его ушах.

– Ксантиппа!

– Тебе слишком нравится расточать свои наставления перед Алкивиадом.

– Это умнейший человек из всех, кого я знаю.

– Достаточно ли ума, когда он не продвигается прямо вперед? Алкивиад быстро схватывает, верно мыслит, соглашается с твоими аргументами, делает интересные замечания, загорается от всех твоих высказываний. Разумеется, тебя восторгает ваша гимнастика ума! Тем не менее ты переоцениваешь силу своих уроков: на поведение Алкивиада они никак не влияют.

Я промолчал, но подумал, что Ксантиппа права: если в присутствии Сократа Алкивиад говорил, что хочет добра, то в его отсутствие тотчас поддавался другим искушениям.

Завершая беседу, Ксантиппа подытожила:

– Ты обожаешь раздавать советы, Сократ, и я даже уверена, что они превосходны, но следи за тем, чтобы к ним прислушивались.

Почувствовав, что не только встревожила Сократа, но и раздосадовала, Ксантиппа благоразумно отступила и простилась с нами:

– Побегу к тетушке Лампито, она меня ждет. Спасибо, поболтать с вами было настоящим наслаждением.

И ее лицо скривилось в отвратительной гримасе, которая должна была служить обворожительной улыбкой. До самого дома Сократ больше не проронил ни слова.

Чтобы начать сицилийский поход, Алкивиаду было необходимо выиграть в голосовании народного собрания, а Никий, как и предполагалось, плану Алкивиада воспротивился. Поединок между двумя государственными мужами обещал быть столь же захватывающим, сколь и ошеломляющим моментом в политической жизни Афин. Ставкой в нем было будущее Алкивиада.

Алкивиад взял слово и заговорил в своей очаровательной манере, а легкий дефект речи лишь сглаживал углы его мысли. Его «с» посвистывали, а «р» обретали крылья и устремлялись к «л», прибавляя таким образом его резким словам приятной вялости, что делало их менее напористыми.

Искусный оратор, в выступлении перед экклесией он не коснулся своего главного замысла, слухам о котором умышленно позволил распространиться, и ограничился четко сформулированным ходатайством: наш союзник, расположенный на Сицилии город Сегеста, просит помощи, а взамен предлагает много денег. Народное собрание практически единодушно проголосовало за отправку туда шестидесяти кораблей, командование которыми отчасти возьмет на себя Алкивиад. Растерявшийся Никий испугался последствий, которые грозили бы Афинам, если бы они отважились на поход к сицилийским берегам, и раскрыл хитрость Алкивиада, который затем наверняка рассчитывал под благовидным предлогом расширить свои планы и втянуть город в войну против всего острова.

Спустя несколько дней, воспользовавшись тем, что афиняне снова собрались, чтобы обсудить вопрос о снаряжении флота, Никий обратился к согражданам:

– При малейшей неудаче наши враги перейдут в наступление – лакедемоняне исступленно ищут способ смыть свой позор. Не будем же подвергать город опасности вдали от порта. Не будем стремиться к новой империи, не укрепив нашу. Нам следует не расточать наши средства, а восстановить их и употребить себе во благо. Если юноша, возбужденный тем, что был избран командующим, рекомендует вам этот поход, не соглашайтесь. Поразив вас роскошью своей конюшни, отныне этот молодой человек желает в исполнении служебных обязанностей обрести средства для покрытия своих огромных расходов. Подобные люди вредят интересам государства. Дело серьезное, и нельзя допустить, чтобы его наспех решали неопытные юнцы.

Закончив свою обличительную речь, Никий обратился к притану – магистрату, который наблюдал за ходом заседаний и вел подсчет голосов. Посоветовав вернуться к голосованию, Никий предложил совершенно незаконный выход. Даже не пытаясь скрыть этого факта, он превратил его в аргумент:

– Поскольку ты, притан, печешься об интересах города, вынеси мое предложение на голосование и призови афинян сделать выбор в пользу второго решения. Если ты опасаешься возвращаться к завершившемуся голосованию, вспомни, что нарушение закона перед таким количеством свидетелей не будет преступлением. Хороший магистрат оказывает своей родине максимум возможных услуг.

На мой взгляд, Никий победил, а Алкивиад проиграл. Совершенно невозмутимый, тот поднялся на трибуну:

– Действия, вызвавшие столько шума вокруг моего имени, не только снискали мне известность, но и доказали свою пользу для моей родины. После побед, одержанных мною на Олимпийских играх, остальные греки даже преувеличивают свое представление о могуществе нашего города, хотя прежде полагали, что война истощила его. А то, что я позже потратил на хорегии, придало нам силы и авторитета в глазах чужеземцев. Безрассудство же, которое служит не только моим интересам, но и интересам города, вовсе не ничтожно. Что до моей молодости, она и вправду вдохновляет и определяет мою политику, которая своей пылкостью увлекает вас за собой.

Противопоставляя свою молодость старости Никия, Алкивиад ловко обыгрывал то, что ставили ему в упрек. Он лучше, нежели его соперник, воплощал собой афинский характер: приверженность к крайним средствам, воодушевление, горячность, стремление к материальному благополучию, далекую от расчетливости отвагу, оптимизм в безнадежных ситуациях, страсть к риску и жажду славы.

– Это не преступление – иметь о себе высокое мнение и считать себя птицей более высокого полета, нежели остальные.

Какой апломб! Алкивиад публично ставил себя выше большей части общества, которое отстаивало свое право на равенство. А по сути, разве каждый присутствовавший на экклесии афинянин втайне не отождествлял себя с ним? В честолюбии Алкивиада, как в зеркале, отражались амбиции любого гражданина.

– Не противьтесь отправке флота на Сицилию из опасения, что нападаете на обширную территорию. Она заселена всего-навсего неоднородными группами людей, ни один из которых не считает, что имеет какую-то родину, – каждый только и думает, как бы прикарманить то, что стащил у общины. Учтите к тому же, что эти люди не могут похвастаться настоящей тяжелой пехотой. Да не отвлекут нас от главного рекомендованное Никием бездействие и его выпады против молодых и старых! Поход туда возвысит нас здесь. Молодость и старость одна без другой не могут ничего; подлинный секрет силы заключается в их объединении. Если мы станем почивать на лаврах, наш город одряхлеет, его знания истощатся. Зато непрестанный бой принесет ему все растущий опыт и укрепит в нем навык защищаться не только на словах, но и на деле.

Его речь, которая горячо поощряла афинские имперские склонности, потрясла собравшихся и – в этом все убедились после выступлений других ораторов – укрепила пылкое желание афинян выступить в поход.

Осознав свое поражение, Никий снова взял слово и пункт за пунктом объяснил, сколько сложностей принесет эта операция. Города Сицилии, уже хорошо вооруженные и в настоящий момент независимые, смогут объединиться, денег у них достаточно, имеется конница. В случае неудачи Афины не смогут ограничиться морской операцией, им придется привлечь и наземные силы: большое количество лучников, пращников и бронированных пехотинцев, а для этого потребуется наладить поставки продовольствия и интендантскую службу.

Пугая афинян, Никий рассчитывал их отговорить. А добился обратного: его поблагодарили за замечательные советы и, не сходя с места, определили все виды снаряжения, за которые ассамблее следует проголосовать, договорились о ста кораблях вместо шестидесяти, необходимом количестве вооружения и расширенном личном составе войска. Какая ирония! Возражения Никия дали Алкивиаду возможность получить средства, о которых он мечтал.

* * *

Процесс вооружения и оснащения ускорился.

Сицилийский поход подстегивал нетерпение – все жаждали выступить в поход и переоценивали силы Афин. И стар и млад – все были убеждены, что вернутся живыми и здоровыми, победителями и богачами. Стоило кому-то усомниться, как его тут же признавали плохим патриотом. Критиканы умолкли. Даже Никий притих; к тому же ассамблея постановила, что сицилийскую кампанию возглавят три стратега, облеченные всеми полномочиями власти: Алкивиад, Ламах и… сам Никий.

Подготовку неожиданно нарушило одно событие. Это происшествие могло бы остаться в разряде исторических анекдотов, однако вскоре оно изменит сам ход истории.

И роль, которую в нем сыграл я, до сих пор, вот уже два с половиной тысячелетия спустя, вызывает у меня недоумение.

Ту ночь я провел рядом с Макарией, родственницей Алкивиада. Хотя женщину и окружали повитухи, ее муж позвал меня, чтобы я оказал помощь при родах, потому что вопли измученной супруги не только приводили его в ужас, но и говорили о силе ее страданий. У роженицы и вправду был узкий таз, сопротивлявшийся появлению на свет младенца; мои снадобья, не усыпляя молодую женщину, хотя бы помогли ей меньше страдать. Младенец появился перед рассветом; я перерезал пуповину, положил дитя на материнский живот и доверил обоих прилежным рукам повитух.

Шел месяц таргелион[52] с его короткими ночами; город окутывали сумерки, а молодая луна вообще ничего не освещала. Факела у меня не было, и я передвигался в темноте, радуясь, что наизусть знаю лабиринт пустынных в этот час улочек, ведущих к моему кварталу.

Меня насторожил какой-то резкий звук. Я остановился и прислушался. Ничего. Я двинулся дальше, и сразу раздалось то же позвякивание, но уже из другого места. На сей раз я прислонился к стене и стал ждать. Звук повторился, такой короткий, настолько мгновенно сменившийся тишиной, что я уж подумал, не слуховые ли это галлюцинации.

Опять этот звук. Чтобы определить его источник, я затаил дыхание и весь обратился в слух.

Со множеством предосторожностей я добрался до перекрестка. Его пересекала какая-то высокая фигура. На углу она опустилась на колени и чем-то взмахнула. Тот же самый звук! Фигура выпрямилась. Человек сделал несколько шагов, снова склонился – и я наконец смог лучше разглядеть, что происходит: он поднял массивную цепь и стегнул ею межевой столб. То же самое звяканье.

Я незаметно приблизился еще на несколько шагов. Полностью сосредоточенный на своем деле, человек не заметил, что уже забрезжил рассвет. Спрятавшись за углом дома, я находился метрах в четырех, когда он опять склонился над каменной стелой и обрушил на нее новый удар металлической цепью.

Где-то вдали сдавленно прокричал петух. Это как будто стало сигналом. Человек обернулся и понял, что зарождается новый день.

Я тотчас узнал Дерека.

Скривившись от света встающего солнца, мой единокровный брат опустил на лицо капюшон и, сунув свое орудие под мышку, удрал.

Когда он исчез, я внимательно осмотрел стелу, на которую он накинулся со своим орудием: это был Гермес. Афины изобиловали изображениями Гермеса. Эти прямоугольные блоки известняка в форме колонн среднего размера выполняли две функции: практическую и религиозную. Они служили отметками, определяющими границы частного жилища или святилища, обеспечивая им божественную защиту поддержкой Гермеса – покровителя торговли и посредника между людьми и богами. В каждом случае грубая работа скульптора в реалистической манере касалась лишь верха и середины стелы. Таким образом, Гермес представал в виде столба, увенчанного бородатой головой, с эрегированным фаллосом на лицевой стороне в центре стелы.

Дерек лишил Гермеса мужественности.

Обернувшись, я заметил, что подобной участи он подверг и остальных Гермесов на этом перекрестке. Из прилегающей улочки раздался удивленный возглас, сопровождаемый потоком брани: идя к своей печи, булочник обнаружил изувеченного Гермеса. Не желая быть уличенным в подобном разбое, я бросился домой.

Спал я тревожно и мало.

Проснувшись, я узнал от Дафны, что весь город бурлит от негодования: ночью были оскоплены все Гермесы; изуродовали даже наиболее значимых – тех, что украшают главный вход на агору.

Я отправился к Сократу, собравшему в своем доме друзей и учеников. Все бурно обсуждали случившееся. Кто лишил межевые столбы их гениталий? Сперва обвинили пьяных гуляк, но такая гипотеза не годилась: кощунственные действия носили систематический характер и не могли объясняться сильным опьянением, тем более что ни один местный житель не сообщил, что ночью слышал хоть малейшие отголоски криков или непристойного смеха. Предположили, что это выходки коринфян, каковые, будучи союзниками Сиракуз, куда вскоре отправится наша флотилия, опасаются нашего сицилийского похода. Эта гипотеза тоже никуда не годилась: чересчур грубо, чересчур очевидно! Тогда что? Кто? Где корни этого заговора? Какова его цель? Я понял, что, покуда загадка не разрешится, могут заподозрить неповинных, и уже собирался сообщить им о том, что видел, но тут в комнату ворвалась Ксантиппа и воскликнула:

– Не ищите больше, это я!

– Что?! – возмутился Сократ.

Горделиво подняв голову, она развернулась к нему:

– Это я отломала Гермесам их петушки. Мы с подругами отправляли дионисийские ритуалы.

Она с такой уверенностью брала на себя это преступление, что мы только в безмолвном ужасе взирали на нее.

– Зачем ты это сделала, Ксантиппа? – пролепетал Сократ.

– Чтобы покончить с господством фаллоса! Чтобы положить конец вашей эре всемогущих самцов!

– Но… но это жестоко!

– Неужели? – возмутилась она. – А не жестоко, когда к тебе относятся не как к гражданину, а в лучшем случае как к рабу? Здесь, в Афинах, вы, мужчины, не уважаете женщин!

– Но Ксантиппа…

– И нечего ныть! Пока мы только и сделали, что напали на ваши истуканы, вас-то мы не покалечили. Однако если вы не исправите эту несправедливость, то, пока вы спите, с вами могут случиться неприятности.

Взмахнув рукой, словно мясник – ножом, Ксантиппа испепелила присутствующих взглядом и величественно – насколько это позволяла ее шаткая походка и тело-колобок – покинула нас.

Потрясенные, Сократ и его друзья размышляли над услышанным. Я выскользнул из комнаты. На кухне, усевшись в уголке, Ксантиппа от души хохотала, однако при моем появлении попыталась сдержаться.

– Не стоит, любезная Ксантиппа. Меня восхитил твой спектакль. И я предвижу, что он заставит их задуматься.

– Спектакль? Какой еще спектакль?

– Ты не калечила Гермесов.

– Думаешь, я на это не способна? – оскорбилась она.

– Вовсе нет. Но я мельком видел преступника.

Мгновенно заинтересовавшись, она сбросила маску таинственности и проворными шажками поковыляла ко мне:

– Кто он?

Тут я осознал, какому риску может подвергнуть меня моя искренность. Стоит мне открыть рот, как Дерека арестуют и в нынешней взрывоопасной обстановке без промедления предадут смерти. Решиться на это я не мог.

– В темноте я не разглядел, – опустив голову, пробормотал я. И пристально взглянул на нее. – В любом случае это была не ты. Прошу тебя, пойди к Сократу и признайся ему и его друзьям, что ты пошутила.

– Ну что за жизнь! – проворчала она. – Уж нельзя даже похвастаться, что совершила зло…

Прав ли я был, не раскрывая этой тайны? В последующие недели высказывалось множество самых абсурдных предположений: в этом чистейшем вандализме подозревали происки неких врагов города. Якобы готовится заговор против Афин! Я же тем временем искал, где скрывается Дерек. Тщетно.

Тайна есть лучшая пища для огня, что тлеет под черным делом. Поскольку никто ничего не знал и все завязли в болоте подозрений, проблема обернулась наваждением и магистраты предложили награду в сто мин – огромная сумма! – тому, кто сообщит какие-нибудь сведения; иными словами, потворствовали оговорам и наушничеству. Рассчитывать на корыстолюбие – это потакать подлости. Тогда проявилось все самое уродливое, что было в Афинах. Люди предавали, клеветали, мстили, сводили счеты, отвечали злом на зло, подставляли своих соседей и родителей, братьев, сестер, дальних родственников, врагов, тех, кому задолжали деньги. Многие доносы оказались направлены против Алкивиада – «Не следует доверять слишком зарвавшимся гражданам: они устанавливают тиранию», – но главным образом по психологическим причинам. Алкивиад, непочтительный к обычаям и обожающий провоцировать, держался с такой заносчивостью и самомнением, что некоторые приписывали ему все возможные пороки. Чересчур красивый, чересчур молодой, чересчур богатый, чересчур свободный, чересчур блистательный, чересчур удачливый, чересчур обольстительный, чересчур предприимчивый, этот любимец богов сделался мишенью тех, кого судьба обделила. Во всяком случае, очень привлекательной мишенью. Его безудержный успех вызывал столь же безудержную зависть, и неудачники не упустили случая. Многие пришли поведать, что видели, как он совершал чудовищную кастрацию статуй вестника богов с оравой приятелей, и назвали их поименно. Когда доносчиков спрашивали, как им удалось разглядеть лица, те отвечали, что в ту ночь луна светила особенно ярко. Из чего был сделан вывод, что все они лгут, потому что преступление было совершено в кромешной тьме новолуния. К тому же Алкивиаду не составило труда доказать, что в тот момент он находился в другом месте, что полностью его оправдало.

И все же магистраты, призвав к изобличению «всякого кощунства», открыли ящик Пандоры. Некий раб Андромахос описал кощунственное поведение группы, которая в пародийном ключе разыгрывала Элевсинские мистерии. Алкивиад собственной персоной принимал участие в этом фарсе и даже им руководил. Назавтра один чужестранец, Тевкр, засвидетельствовал то же самое, а послезавтра его слова подтвердил некто по имени Диоклидас. Их сообщения не выглядели правдоподобными, однако сомнение зародилось, объявили чрезвычайное положение. Предполагаемые участники бежали, некоторых из них нейтрализовали стихийно организованные дружины.

Сам же Алкивиад мужественно сопротивлялся. Он все отрицал, списывая основные обвинения на клеветнические нападки. Он понимал, что о нем слишком много говорят, что умы кипят, что ораторы подливают масла в огонь, и знал, что демократия опасается олигархической или тиранической клики – этот подспудный страх вновь и вновь проявлялся по малейшему случаю – и что на него, высокомерного и горделивого, легко могут указать как на врага демократии. Поэтому накануне решающего похода он потребовал немедленного судебного процесса. Он не мог допустить воцарения беспорядка и требовал полного своего оправдания: ему предстояло вести людей и он не желал смириться с тем, что его авторитет по-прежнему запятнан слухами.

Дело откладывали. Он настаивал. Тщетно.

И все же эти проволочки не поставили под угрозу отбытие флотилии, тем более что аргосские и мантинейские гоплиты, то есть больше тысячи солдат, заявили: они завербовались только потому, что походом командует Алкивиад.

Признаться ли? Я мечтал последовать за ним. Хотя в Афинах, с их несравненным интеллектуальным, творческим и политическим брожением, я не скучал, а в своем домашнем быту не томился – общество Дафны меня полностью удовлетворяло. Однако то ли меня охватила эпидемия перемен, которая завладела афинскими мужчинами, то ли я сам не знал своих внутренних исканий, но однажды днем, когда мои сыновья во дворе играли с другими мальчишками в войну, меня охватила эта внезапная тяга к чужим краям. Подобно всем афинским ребятам, дети изображали сражения пехотинцев, грубыми голосами кричали что-то воинственное, выпячивали грудь, метя игрушечным оружием в невидимого противника. Первым моим движением было прервать их забавы – настолько смехотворными мальчишки казались мне со своими мечами из оливковых веток и пробковыми щитами. Но внезапно я осознал, что разделяю их боевой дух. Рисковать, задействовать свою силу, сражаться! Да, я жаждал отправиться в путь. Не имитировать войну, но участвовать в ней.

Я пришел к Алкивиаду и предложил сопровождать его в сицилийском походе в качестве лекаря.

Его губы расплылись в широкой улыбке, он загоготал, а потом хлопнул меня по плечу:

– Будет лучше, если ты останешься здесь.

– Прошу тебя, позволь мне самому судить.

– Ты нужен Дафне.

– Еще раз: позволь мне судить самому.

– Отец должен помогать матери.

– И это говоришь мне ты, отец, оставляющий здесь кучу законных и незаконных детей?

Он искренне расхохотался.

– Я гораздо полезнее на поле брани, чем над пеленальным столом! – воскликнул он.

– Я тоже.

Он нахмурился:

– Аргус, Дафна снова беременна!

Я опешил. Дафна беременна?

– Ты не заметил?

Я оцепенел.

– Ты что, не рад? – встревожился Алкивиад.

Я что-то промямлил и, поспешно вернувшись домой, ворвался в кухню, где Дафна с Ксантиппой лепили пирожки.

– Дафна, Алкивиад только что сказал мне, что ты беременна.

Обе женщины вздрогнули, а Дафна покраснела.

В мгновение ока я различил в ней знаки, предвещающие грядущее событие: налившиеся груди, бархатистость кожи, слегка округлившийся живот. Я бросился к ее ногам:

– О, прости… прости!

– За что? – удивленно прошептала Дафна.

– Прости, что я не увидел…

Вздохнув, Дафна заставила меня подняться и нежно поцеловала. Я утонул в исходящем от нее аромате майорана, который напоминал о предрассветных садах.

С любопытством глядя на нас, Ксантиппа хриплым голосом пошутила:

– Не так страшно, что ты не заметил, – хуже было бы, если б ты этого не делал!

Разумеется, это все меняло, и я тут же принял решение, что остаюсь с Дафной в Афинах.

* * *

Итак, несколько хмурый, но уверенный в том, что предстоящий успех окончательно заткнет рот хулителям, Алкивиад вышел в море.

Зачем Дерек это сделал?

И в отместку кому?

Хаос, в котором теперь погрязли Афины, явственно отдавал кознями моего единокровного брата: неразбериха среди равнодушных к общему интересу мятежных группировок, эпидемия поспешных доносов, обострение отрицательных эмоций, волны отвратительной подозрительности, внезапные изгнания, панические веяния, анархия, неуверенность, страх…

Конечно, я разгадал, что́ именно в биографии Дерека подвигло его оскопить статуи: его самого лишил мужественности наш отец. Жестокость, которой он подвергся, возвращалась… И все же почему сейчас? Почему здесь? Какое событие подтолкнуло его? Этот всплеск злобы приводил меня в замешательство еще и потому, что брат показался мне счастливым, умиротворенным своим мастерством трагика, которое позволяло ему выпускать на волю своих демонов и в ответ получать обожание толпы зрителей.

Мои поиски ни к чему не привели. Те, кто его знал, – Софокл, Еврипид, Филокл, хореги и актеры – понятия не имели, где он живет. В это время не было никаких значительных фестивалей. «Не беспокойся, Аргус, когда он понадобится, то сразу найдется. Впрочем, никому так и не удалось понять, чем он занят вне театра». Мне об этом было известно больше, чем им, и становилось все труднее и труднее держать свое знание при себе.

Прав ли я был, что молчал? Изобличение Дерека пресекло бы все ложные и пагубные доносы, а также преступления и даже убийства, порожденные этой атмосферой нестабильности, грозящей гражданским восстанием. Мог ли я хранить молчание? Шквал слухов едва не унес моего друга Алкивиада… Разумно ли было предпочесть ему моего виновного в стольких злодеяниях брата?

Дерек всегда был моей ахиллесовой пятой – я только что узнал это греческое выражение[53]. Его прошлое жертвы склоняло меня преуменьшать его настоящее палача. Находя причины его поведения, я в конце концов начинал путать не только объяснение с извинением, но даже оправдание с прощением. Его беда пробуждала во мне все самое лучшее, не любовь – я вообще не испытывал к Дереку любви, – но доброту, снисходительную доброту, которая разрасталась до бесконечности, едва о нем заходила речь. Впрочем, текущая в наших венах кровь не несла добродетель человеколюбия, поскольку наш отец всю свою жизнь проявлял извращенный эгоизм. Откуда эти приливы милосердия?

Ни дело оскопленных Гермесов, ни то, что касалось Элевсинских мистерий, не улаживались. Одни лжесвидетельства сменялись другими, и загадка становилась все запутаннее. Ситуацию неожиданно изменило вмешательство одной женщины.

Некая вдова, Агариста, женщина зрелого возраста, принадлежащая к большому аристократическому семейству в упадке, сделала разоблачение, столь же точное, сколь и внушающее доверие. Почему так поздно, с таким промедлением? Ее одолевали сомнения, от которых она хотела полностью избавиться. Она узнала про пьеску, пародию на Элевсинские мистерии, которую ставили у Хармида, родственника Алкивиада. Этот последний принимал в ней участие, исполняя роль самого иерофанта, верховного жреца, которому поручено провести заключительный ритуал посвящения.

Это убедило судей. Алкивиаду было предъявлено обвинение и велено незамедлительно явиться в суд. Сократ, я и еще несколько человек попытались вмешаться, но, к несчастью, Алкивиад уже оттолкнул от себя слишком многих. Вестник догнал его на Сицилии и потребовал вместе с сообщниками прибыть в Афины. Худшее свершилось. Поскольку Алкивиад отказался возвращаться, его участь была решена: его принудили к окончательному изгнанию, а затем приговорили к смерти. Его имущество конфисковали, рабов продали, а имя выгравировали на стеле позора.

Исключенный, изгнанный, разоренный, приговоренный к смерти, Алкивиад – тот, кто имел все, – лишился всего.

Я не поверил в такой конец.

В припадке гнева я отправился к Агаристе, женщине, которая уничтожила Алкивиада. Я проник в ее жилище – некогда это был дворец, но теперь запустение, облупившиеся и поросшие дикими травами стены и запыленная мебель свидетельствовали о медленном и нездоровом упадке. Немного удивленная моим приходом древняя служанка провела меня к своей госпоже, утонувшей в глубоком кресле. Высохшая, костлявая, она в нем почти исчезла.

Ее тоже удивил мой визит. Она тепло поблагодарила меня, потому что с тех пор, как на войне сгинули ее муж и сыновья, о ней никто не вспоминает. А поскольку она уже не может ходить…

– Что вы сказали?

– Ноги отказывают мне…

– Как же вы ходили свидетельствовать?

– Свидетельствовать? Когда?

– Вы воспользовались креслом с носильщиками?

– С какой целью?

Она не прикидывалась изумленной. Служанка тоже.

После нескольких фраз я раскрыл тайну: она никогда не покидала своего дома, где в одиночестве вот уже три года ждет смерти. Впрочем, совсем недавно у нее был посетитель, мужчина со странной внешностью, очень длинный, с высоким голосом. По правде сказать, она не слишком поняла, зачем он приходил, – ей даже показалось, что, когда они разговаривали ни о чем и обо всем, он больше рассматривал ее, чем слушал.

Эта подробность укрепила мои подозрения! Тщательно изучив старуху, Дерек, пользуясь своим даром комедианта, выдал себя за нее, чтобы доконать Алкивиада. В придачу к делу Гермесов он сфабриковал и дело об Элевсинских мистериях.

Разъяренный, я выскочил из обветшалого дворца и бросился к Сократу, твердо решив на сей раз выложить ему все. К черту моего братца! Прочь сомнения! Мы наконец могли оправдать Алкивиада и его товарищей.

Сократ принял меня, но, прежде чем я успел открыть рот, возвел глаза к небу и скорбно сообщил:

– Алкивиад не вынес изгнания. Вместо того чтобы куда-нибудь удалиться, он примкнул к врагам и только что обосновался в Спарте. Он поступает на службу к лакедемонянам. Он предал Афины.

Интермеццо

Ноам сидел в глубине зала, в предпоследнем ряду кресел, возле отмеченного синим светом выхода. Он был начеку, в любой момент готов бежать – привычка, приобретенная с тех пор, как он попал в Лос-Анджелес: поначалу для того, чтобы не допустить встречи с Дереком, управляющим финансами «Этернити Лабс», трансгуманистической клиники, где лечили Бритту, а теперь – чтобы не встретиться с Нурой.

Когда Свен и Нура внезапно явились к тете Ингрид, Ноам не колебался ни секунды: сказав, что не хочет с ними сталкиваться, он удрал через заднюю дверь. Под вечер, не вдаваясь в объяснения со старой дамой, которая, впрочем, так ценила его общество, что воздержалась от вопросов, он вернулся, ушел к себе в комнату и снова взялся за рукопись. Пребывая в глубоком разладе с Нурой, которая сблизилась с Дереком, он, прежде чем встретиться с ней, стремился понять ее мотивы.

Но возможно ли понять Нуру?

Прямо перед ним на сцене среди приглашенных была Бритта. На этот раз она не выступала крупнейшей звездой, а просто участвовала в дебатах. Ведущему удалось пригласить набирающих популярность деятелей американской политики, молодых мэров или губернаторов, нацелившихся на Белый дом. Ноама забавляло, что эта кучка претендентов на власть беседует под наблюдением всемирно известной Бритты.

В данный момент она слушала с напряженным лицом, вдумываясь в каждое слово. Ноам считал, что она вернулась к общественной жизни преждевременно. Нервная, то сдержанная, то агрессивная, то запальчивая, то подавленная, она реагировала без радости, просто по обязанности или из упрямства, и, несмотря на свою молодость, казалась Ноаму состарившейся Часто, устраивая разнос своим собеседникам, она заходила далеко, слишком далеко, вплоть до нетерпимости и разрыва. Ноам тревожился: всякий раз, когда Бритта кидалась на стену, стремясь ее пробить, он опасался, что стена выстоит, а вот Бритта рухнет. Этим и закончится. Вопрос лишь в том, когда это случится.

А потому он присматривал за ней как мог. Странно, но, доверившись Ноаму, она дала ему такую возможность. Теперь, когда она повзрослела и сама это поняла, ее аутизм сверходаренного человека стал усложнять ей жизнь. Она осознавала, насколько оторвана от остальных, и упрекала себя в неумении находить компромисс. Девушка жила в дурной компании самой себя. Она мечтала стать человечнее. И выбрала для этого Ноама.

Политики высказывались. Первый, ярый националист, ратовал за американцев, за ограничение иммиграции, обложение импорта высоким налогом, прекращение финансовых вливаний за границей; даже на стуле он сидел, расправив плечи, гарцуя, словно шериф на коне, и неустанно чеканя: «America first!»[54] Второй зациклился на порядке, безопасности, преследовании преступников и правонарушителей и проповедовал ультраконсервативные правила нравственности. Третий насмехался над предыдущими, а его идея сводилась к отсутствию предложений. Четвертый склонялся к программе, направленной на сдержанность как на национальном, так и на международном уровне, обещая, что с ней ничего не изменится, все будет продолжаться как есть, но лучше. Пятый выдвинул социальный проект, выступая за расширение участия граждан в распределении средств, зал его освистал, а он в ответ открыто заявил, что ненавидит богатых, которые все равно что хищники.

Когда ведущий передал слово Бритте, та долго молчала. Словно порыв свежего воздуха, это сразу привлекло внимание зала. Может, она инстинктивно знает, как произвести впечатление? И пользуется своей неловкостью?

– Мне стыдно находиться на этой сцене. Я вижу одни только вычислительные машины, которые обращаются к разным сегментам населения: к ксенофобам, невротикам, зубоскалам, всем тем, кто отрицает всякую эволюцию, кто обвиняет других в своих бедах. У каждого из вас вполне определенная аудитория, и вы довольствуетесь возможностью обеспечить себе ее голоса. Наблюдая за вами, я вижу матрешек – вы ведь наверняка знаете эти наборы, в которых каждая кукла вмещает в себя другую, поменьше, и так до самой последней. С виду вы похожи на демократов, а на самом деле вы демагоги; вы – не рупор народа, а выразители мнения отдельных лиц. Что таит в себе кукла демагога? Честолюбца, испытывающего непристойное желание – жажду власти; власти не ради действия, а власти ради власти. А кукла честолюбца? Нарцисса, убежденного, что должен обладать властью, потому что полагает себя существом высшим. Я здесь чувствую себя среди людей, страдающих расстройствами личности, – им бы следовало обратиться к специалистам, а не брать на себя ответственность. Вы посягаете на места поистине политических умов, тех, кто метит высоко и действует с дальним прицелом, тех, кто озабочен не результатом грядущих выборов, а будущим страны и даже планеты. Да, господа, которым протягивают микрофон, вместо того чтобы потакать предвзятому мнению, измените умы, заставьте людей думать лучше и глубже. Вместо того чтобы поднимать уровень сознания, вы его принижаете. И расширяете пропасть между людьми, чтобы никто не украл у вас ваших избирателей. На самом деле этой пропастью вы и живете. Какая низость! Вы не государственные деятели, вы – политические дельцы и даже хуже: вы – вбрасыватели бюллетеней, торговцы голосами. Вы извращаете демократию. Я покидаю это собрание.

Дрожащая, слабая, с дергающимся лицом, Бритта удалилась с подмостков. Некоторые зрители аплодировали, другие улюлюкали; участники дебатов снисходительно улыбались; кто-то покрутил пальцем у виска, – мол, эта шведка потеряла разум.

Ноам вскочил: в его голове внезапно возник образ из прошлого – Алкивиад! Бритта представляла собой полную противоположность Алкивиаду: ни грана оппортунизма, никакого желания обольстить или восхитить, ни малейшего следа изворотливости. Он почувствовал, что отныне она в опасности. Хотя Ноам и страшился появления Свена или Нуры, он ринулся за кулисы и проник в гримерку раньше всех. Увидев его, Бритта без сил бросилась ему на грудь и захлопнула за ними дверь. Ноам хотел предупредить ее, но колебался, осознавая, какую пропасть это может создать уже между ними. Сам он только что присутствовал при трагедии: каждый отстаивал свою точку зрения, даже не пытаясь услышать и понять других. Разумеется, Бритта была права, утверждая, что эти люди не видят общественного интереса, однако она не переделает мир, нападая на него и предрекая вечные муки тем, кто им правит.

– Бритта, – мягко заговорил Ноам, отстранившись и положив руку ей на плечо, – я знаю, ты твердо убеждена в том, что затеяла. Однако общество – это не просто борьба добра со злом. Ты, одна против всех, похожа на Антигону. Таким образом ты обрекаешь себя на заранее проигранную битву. Твоя непримиримость помешает услышать тебя даже тем, кто мог бы принять твою сторону. Порой приходится сочинять, чтобы добиться перемен.

Он не осмелился живописать ей картинку, что вертелась у него в голове: одинокая Антигона перед войском Креонта – идеалистка, противостоящая политиканам-реалистам. Тем не менее в трагедии Софокла, как и в жизни, Креонт побеждает. Сильный одерживает верх, хотя это не доказывает его доблести. По приговору Креонта Антигону погребли заживо. Бритта заживо замуровывает себя в собственном радикализме.

Бритта резко отстранилась от него:

– Оставь меня! Не хочу этой теплой водицы!

– Подумай, Бритта! Ты хочешь всего лишь противодействовать или радикально преобразовать планету?

Тут в дверь постучали. В коридоре послышались голоса Нуры и Свена. Ноам скользнул в туалет в глубине гримерки, Бритта презрительно пожала плечами и открыла родителям. Вбежав в комнату, они принялись обнимать ее, расхваливать и поздравлять. По их мнению, она была безукоризненна, энергична и решительна; ни одного лишнего слова, ни одной пустой мысли, блестящее выступление. Их переполняла гордость. Бритта потихоньку оттеснила их к двери, – мол, она сейчас придет, только сходит в туалет. Захлопнув дверь, она вернулась к Ноаму:

– Только у тебя хватило смелости меня критиковать. Родители меня боятся.

– Они тебя любят.

– Чувства мешают им мыслить объективно. А вот к тебе я теперь прислушаюсь.

Часть четвертая. Неоднозначный свет разума

1

Не является ли погружение в политику бегством от личной жизни? У меня часто складывалось впечатление, будто общественная жизнь питается трудностями, которые испытывают некоторые люди, сталкиваясь с личным; они терпят крах в семье и, как следствие, предпочитают жить в обществе.

В Афинах очень ангажированные политиканы были мало озабочены своим домашним очагом; женясь и заводя детей, они исполняли свой долг, свою обязанность, как гражданскую, так и религиозную, что не вызывало в них никакой личной привязанности, так что покинуть семью им было несложно. Кое-кто на протяжении своей карьеры имел любовниц, с которыми поддерживал разнообразные отношения, зачастую беспорядочные, в чем я видел скорее жажду власти, включая сексуальную, нежели подлинную преданность. Так, никто не мог удержать Алкивиада: личная жизнь ни в чем не ограничивала его, поскольку каждую ночь он укладывал к себе в постель женщин или мужчин, и сводилась к череде удовольствий без последствий. Может, такое распутство отчасти отражало его тягу к имперскому господству, которой он не скрывал? Даже Перикл, который уравновешивал политическую активность с любовной, дома соединялся с Аспасией, которая тоже живо интересовалась государственными делами; их общая страсть укрепляла взаимную любовь, и, в сущности, они сформировали тройственный любовный союз: Перикл, Аспасия и власть.

Я тоже, в свою очередь, подтвердил это правило, но с креном в сторону личного: рождение дочери резко отдалило меня от афинских дел.

Едва появившись на свет, Эвридика вызвала во мне неистовую любовь. Она кричала и билась в руках повитухи, но мгновенно успокоилась в моих, словно не познакомилась со мной только что, а узнала меня. Может, мы прежде встречались? Долгие месяцы ждали друг друга? Нас обуяла волна радости. Приникнув ухом к ее крошечной, еще податливой грудке, такой нежной и хрупкой, я услышал ее сердечко, и его тихое биение показалось мне трепетом, а не ударами, обещанием, а не реальностью. Ее невероятная хрупкость сочеталась с настойчивой жаждой жизни; дочка потрясла меня. Касаясь ее кожи, я ощущал ее потребность во мне, ее полную беспомощность и абсолютное доверие. Мое сердце мгновенно распахнулось ей навстречу. С нашего первого общего мгновения я посвятил ей свою жизнь.

Все, кроме нее, представлялось мне незначительным, скучным. Эта крошечная девочка противостояла дурным известиям, доходившим с Сицилии, где велись яростные бои, и бесчестью Алкивиада, который открывал неприятелю военные тайны Афин, и упадническим настроениям, отравлявшим наш город, и непристойным, бессовестным распрям, разобщавшим горожан и вовлекавшим нас в гражданскую войну. Да, одна лишь Эвридика, с бледным пушком на голове, влажными розовыми губками, пухлым тельцем и чудесной кожей, моя Эвридика со светлым и нежным взглядом отодвигала ужас на задний план.

Дафна мгновенно уловила пылкую страсть, которой я воспылал к нашей дочери, и, глядя на нас, колебалась между радостью и ревностью. Однажды я заявил ей:

– Дафна, с тех пор как я обожаю Эвридику, я не стал любить тебя меньше. Наоборот, я еще сильнее люблю тебя за то, что ты подарила ее мне.

В знак того, что мои слова ее успокоили, она, взмахнув ресницами, прикрыла глаза, но на ее лице осталась тень печали. Ее любовь была беспокойной; с первой нашей встречи в Дельфах и до сегодняшнего дня, наперекор преодоленным препятствиям, вопреки нашей постоянной привязанности и неистощимому взаимному влечению наших тел, она пребывала в тревоге. Уверенная в том, что она меня не стоит, что однажды я ее брошу, что тучи над нашим будущим сгущаются, эта мятущаяся душа в каждом моем взгляде и каждом жесте ожидала увидеть страшное подтверждение своих опасений. Как контрастировала эта подозрительность с жизнерадостностью, которая вскоре неизменно возвращалась и меня пленяла! Поэтому мне часто случалось, не принуждая себя, успокаивать Дафну: я любил ее, хотя время от времени ее тревога немного меня угнетала, и едва сдерживался, чтобы не упрекнуть жену в этом недоверии, которое в итоге могло навредить нашим отношениям.

Ничего подобного не было в нашей Эвридике! Моя дочь не испытывала никаких сомнений: я принадлежал ей. Убежденная, что занимает центр вселенной, во всяком случае моей, она властвовала надо мной, доверяя нашей нежности и самой жизни.

* * *

– Я волнуюсь, – как-то вечером прошептала Ксантиппа, глядя на младенца, которого мы укладывали в колыбель.

– Почему? – мгновенно встревожился я и обернулся к ней.

– Она слишком прекрасна. Что-то с ней будет?

Я рассмеялся и перевел взгляд с непривлекательного лица Ксантиппы на очаровательную мордашку Эвридики. Ксантиппа настаивала:

– Что бы я сделала, будь я столь же прекрасна, как она?

– Как Елена Троянская, перешла бы от Менелая к Парису.

– Вот об этом я и говорю: будь я такой же красивой, стала бы настоящим бедствием, спровоцировала бы войну, множество смертей, посеяла бы вокруг себя горе и хаос. Возьми, к примеру, Алкивиада!

– А что Алкивиад?

– Слишком хорош, слишком умен, слишком любим. У него было все, а теперь нет ничего. Я боюсь такого проклятия для Эвридики.

– Ее воспитание решит эту… проблему, Ксантиппа.

– Пфф! Можно подумать, я слышу Сократа. В прежние годы он бахвалился, как ты. А теперь, когда Алкивиад сделался предателем на троне, он повесил нос, прижал уши и поджал хвост.

Сократ и правда страдал. Тот, кого мы знали говоруном, затейником, горячим спорщиком на любую тему, больше не показывался из дому. Он разочаровался в Алкивиаде и в самом себе, и его раздражение объяснялось любовной досадой и ударом по самолюбию.

Примкнув к спартанцам, Алкивиад показал свой характер. Неприкрытое коварство. Если искренность может носить маску, под которой скрываются разные чувства, предательство сбрасывает ее и обнажает душу. Алкивиад думал только о себе. Оппортунист, а не человек принципов, он только что сознался в том, что его политические предпочтения основываются исключительно на личных соображениях и что он ставит себя выше любых идеалов: гражданской доблести, патриотизма и защиты демократии.

Как-то вечером, нарушив слишком затянувшееся молчание, Сократ изрек следующее:

– Теперь Алкивиад ближайший друг спартанского царя Агиса. Его жизнь сводится к карьере. Нет, он не честолюбив. Он алчет славы.

– Ты преувеличиваешь, Сократ, – возразил я. – Афины предали Алкивиада прежде, чем он предал свой город. После истории с Гермесами и мистериями интриги его противников ослепили большинство наших граждан – отсюда жестокий и несправедливый приговор. Не забывай, Сократ, это Афины изгнали Алкивиада, лишили его имущества и приговорили к смерти. Это они начали, а не он!

– Демократию следует почитать, даже если она ошибается. Иначе можно счесть себя выше ее. Знаешь, что он выкрикнул, когда ему зачитали смертный приговор? «Ну что же, я им докажу, что еще жив!»

– Вполне понятная реакция.

– Понятная, но не заслуживающая оправдания.

Его тон резко изменился; черты лица, обычно такого подвижного, застыли в умоляющей гримасе.

– Пожалуйста, уходи!

– Что?

Сократ схватил меня за руки, стиснул их в своих горячих шершавых ладонях и повторил:

– Уходи! Отправляйся в Спарту. Там тебя не знают в лицо. Найди Алкивиада и передай послание, которое я ему написал.

– Как, Сократ? Разве ты пишешь?

Я действительно удивился, потому что в обществе, где были в ходу разнообразные тексты – поэмы, эпопеи, трагедии, обвинительные речи, упражнения по риторике, – Сократ почитал делом чести никогда ничего не записывать. Он обучал только устно, на прогулках беседуя со своими учениками. Злые языки говорили, будто таким способом он обеспечивает себе постоянное обновление учеников, потому что никому и никогда не удалось обнаружить ни единого из его наставлений. Другие языки, еще злее, утверждали, что он не умеет писать. Перед судом истории я лично свидетельствую, что Сократ превосходно владел письмом и исписал для Алкивиада целый свиток[55].

Я отказался. Помимо того, что я категорически не желал расставаться с Эвридикой, миссия, которую хотел поручить мне Сократ, была чревата многими рисками. Как афинянину войти в Спарту? Его же искромсают на куски!

Сократ так страстно желал, чтобы его послание дошло до Алкивиада, что прибег к хитрости. Родные Алкивиада всегда поддерживали связь с семейством спартанского государственного деятеля Эндия, у которого тот укрылся и который гарантировал условия его жизни в Спарте. Начав с этого, Сократ обнаружил родственника Эндия, который приведет меня к Алкивиаду. Как? Выдаст меня за одного из купленных им рабов, при условии, что я обрею голову.

Я колебался, но, догадавшись, что, если Алкивиад не прочтет послания, Сократу больше не вернуть себе чувство собственного достоинства и не возвратиться хоть к какой-то общественной жизни, согласился ради Сократа – только ради него, даже если – признаюсь – в глубине души меня снедали любопытство и желание увидеть Алкивиада.

Примкнув к группе из шести илотов, сопровождавших повозки с гончарными изделиями, я покинул Аттику и много дней шел на Пелопоннес, миновал долину Лаконии, разглядел величественный массив Тайгет, склоны которого под тающими снегами сплошь покрывали черные пинии. А потом прибыл в Спарту.

Какой контраст с Афинами! С трудом верилось, что я вижу нашего мощного соперника: Спарта не представляла собой город в прямом смысле этого слова, а состояла из четырех соединенных между собой поселений. Никакого великолепия искусства или архитектуры: ни статуй, ни храмов, ни колонн, ни портиков – никакой роскоши. Спартанцы же все были на одно лицо. Обветренные, бородатые, длинноволосые, они носили красные туники, легкие сандалии – и никаких украшений. Даже в гражданском сразу было видно солдата.

Родственник Эндия привел меня к нему в дом. Согнувшись, как раб, я дотащился до просторной приемной, где меня уже с нетерпением поджидал предупрежденный о моем визите Алкивиад.

Какой шок! Если он увидел меня без единого волоса на голове, то я оказался перед заросшим светлым мехом медведем. Алкивиад-афинянин превратился в Алкивиада-спартанца; свои короткие кудри он сменил на львиную гриву, спадающую ему на грудь; некогда ухоженная борода отросла и спутанными прядями закрывала шею. Что же до брошей, браслетов и перстней – уж и не знаю, куда он их дел. В противоположность былой привычной жеманности он предстал передо мной почти обнаженным, в простой обуви, в эксомиде – тунике из грубой шерсти, скрепленной только на одном плече и оставляющей другое свободным, чтобы удобнее было обращаться с оружием. Может, я и не узнал бы его, если бы не эти ярко-голубые глаза.

Обрадовавшись нашей встрече, он бросился ко мне и прижал к груди. По силе его объятия я почувствовал, что он абсолютно искренен.

– О друг мой Аргус! Какая радость!

Он прикоснулся к моему бритому черепу:

– Даже так тебе не удается себя изуродовать. А я? Навожу ли я на тебя страх в таком виде, потому что спартанец стремится напугать?

Я признался, что, хотя его внешность и привела меня в замешательство, выглядит он роскошно. Он снова сгреб меня в объятья.

– Разумеется, твой ребенок уже родился?

Я был тронут, что он вспомнил эту подробность – крошечную деталь среди множества забот, наверняка отягощающих его сознание. Такая чуткость взволновала меня.

– Ее зовут Эвридика.

– Она красивая?

– Самая красивая на всем белом свете.

– Она тебе нравится?

– Я в нее просто влюблен.

В восторге Алкивиад сделал несколько танцевальных па, но потом, сообразив, что его новому персонажу такое поведение не пристало, спохватился.

Не говоря ни слова, я протянул ему свиток Сократа. Он побледнел. Когда он принимал от меня послание, руки у него дрожали. Он отошел на несколько шагов, уселся на скамью и медленно развернул свиток с тем же почтением, какое внушал ему учитель.

Глаза Алкивиада мерцали, он покусывал губы и что-то бормотал: незримое присутствие Сократа очевидно его будоражило.

Разумеется, письмо Сократа я в пути прочел. Сократ снова и снова дружеским тоном вопрошал Алкивиада, просил ученика оправдать его поступки. В свойственной ему манере Сократ не судил его, не предлагал никакого решения, но побуждал Алкивиада размышлять самостоятельно. Поэтому лишенные пренебрежения или упреков фразы проникали в самые глубины сознания и воздействовали на него. Этот влюбленный в мораль философ никогда не морализировал: он предлагал собеседнику вместе с ним идти по пути здравого смысла.

Дочитав, Алкивиад с повлажневшими глазами отбросил свиток, поднялся со скамьи и, блуждая взглядом по мебели, принялся мерить комнату шагами. А потом обратился ко мне:

– Предатель, верно? Надо думать, именно так меня называют в Афинах.

Я, растерявшись перед необходимостью подтвердить очевидное, не поднимал взгляда, чтобы не видеть его искаженного страданием лица.

– Афинам плохо, – уклонился от ответа я.

– Еще недавно я до безумия любил Афины, тратил свое состояние ради славы и сияния Аттики, готов был отдать за нее свою жизнь. А теперь я всеми силами сражаюсь против нее вместе с ее врагами. Пойдешь со мной?

– Нет.

– Меня изгнали. Ограбили. И приговорили к смерти.

– Ты вполне мог уйти в какой-нибудь отдаленный город.

– Никогда! Я люблю Афины. Увы, города, который я люблю, больше нет. Я хочу воссоздать его и с этой целью отдаю свою помощь, опыт и знания спартанцам. Самые большие враги Афин – не лакедемоняне, а некоторые афиняне – те самые, что вынудили меня, обожающего Афины, стать противником города. Я запрещаю тебе говорить, что у меня есть родина и сейчас я нападаю на нее. Она мертва, и я рассчитываю ее воскресить. Я дорожу ею и прилагаю все усилия, чтобы она возродилась к жизни.

– Даже раскрываешь спартанцам слабости Афин, указываешь врагам, как застать твой город врасплох и посеять в нем хаос?

– Да!

– Даже вступаешь в союз с олигархией?

– После того, что со мной сделала демократия, моя любовь к ней ушла. Сегодня народное собрание избирает меня стратегом, а завтра приговаривает к смерти. То же самое собрание!.. А что плохого я за это время сделал? Ничего. Лжецы, доносчики, завистники, бездари и мужланы толстопятые в мое отсутствие наплевали на меня. Мой бедный Аргус, ты зря думаешь, что демократия строилась против тирании, как твердили нам в детстве наши учителя! В действительности демократия – это тирания, тирания тупого народа. Я отвергаю ее. Ничтожества присвоили себя право оклеветать меня перед массами! Народ!.. Поле флюгеров, что вертятся под ветром слов. Олигархия представляется мне гораздо привлекательней. Здесь, в Спарте, с одной стороны – люди, с другой – вожди, как царь Агис, способный размышлять, анализировать, принимать решения, а значит, править. Каким военным опытом обладает торговец лампами? Каким представлением о стратегии – колбасник? Каким политическим ви́дением – флейтист? На уровне народа существует только одно равноправие – равноправие невежества. Чтобы вести народ, нужны лидеры. Дадим власть только здравомыслящим людям. Кстати, вспомни-ка: Перикл сделал демократию жизнеспособной, потому что полностью ею управлял, а дураки даже не заметили. Демократия пользовалась настоящим замаскированным правителем, Периклом, и не знала об этом. Афинская демократия того времени была иллюзией, Аргус; а вот та, которая позже покарала меня, вполне реальна, и я ненавижу ее так же, как спартанцы.

Как мне это стерпеть? Голова кружилась. Я сделал вид, что согласен, и попросил Алкивиада выделить мне местечко, где я мог бы немного отдохнуть. Он поспешно предложил мне спальню, и я не заметил в его поведении ни малейшего опасения, что он дает кров проникшему в страну врагу. Как будто он уже стал в этих краях хозяином.

– Встретимся позже, за ужином, любезный Аргус! – воскликнул он. – А я пока наведаюсь во дворец к царю Агису.

Я заперся в освещенной узким оконцем каморке и, опустившись на плиточный пол, глубоко задумался.

Алкивиад талантлив во всем – почему бы и не в предательстве?

От чудовищности содеянного им голова шла кругом. Никто другой не мог бы предоставить противнику столько конфиденциальных сведений и нанести такой вред Афинам, а теперь он намеревается идти на город, и не для того, чтобы освободить его от врага, как сделали бы многие генералы в конце войны, но чтобы отдать его неприятелю. Он не просто вернется из изгнания – он вынудит капитулировать всех, кто его изгнал. Он оккупирует землю, которую некогда старался защитить.

Отомстить за себя – значит придавать себе большое значение.

Безжалостно отомстить за себя – значит поставить себя выше нравственности.

Больше ничто не останавливало Алкивиада. В его собственных глазах он вел себя достойно; не задумываясь о своей лжи, двурушничестве и бесчестности, он с пылом защищал высокое представление о своей персоне. Цель оправдывала средства. Какая цель? Он сам. Какие средства? Любые, особенно те, что помогут ему быстро восстановить репутацию. Что он называл своей честью? Не принципы и не добродетели – только свой престиж. Как будто, что бы там ни было, он никогда не бесчестил себя, а вот другие его дискредитировали.

Что я по возвращении скажу Сократу? Что я сам об этом думаю?

Вдали от Алкивиада я мыслил ясно и осуждал его. Увы, во время нашего разговора я смолчал. Смелости не хватило? Поступил ли я подло? Действительно, его обаяние, его дар красноречия, его безукоризненная горячая искренность – даже когда он настаивал на худшем – чуть было не заставили меня согласиться. В его присутствии мои убеждения ослабли, тогда как его – окрепли.

Вечером мы с ним встретились, и он по-прежнему вел себя как житель Пелопоннеса. Вернувшись после купания в холодной речной воде, он ничем не умастил тело, будто совершенно забыл своих массажистов и парфюмеров. Как настоящий хамелеон, он переобулся и теперь носил подошвы с широкими ремешками, которые удерживали на его ногах эту обувь, нисколько не похожую на сандалии с замысловатой шнуровкой и декоративными петлями, которые в Афинах называли его именем. Невозможно соединить нынешнего Алкивиада с тем, который ребенком отказался учиться играть на авлосе, потому что, если он станет дуть, нарушится гармония его лица[56]…

Он поднял на смех прохожих, замеченных нами на улице:

– Ты обратил внимание? Длинные волосы делают красавцев еще красивее, а уродов – еще уродливее. Взгляни-ка на этого: ну прямо стервятник в полете. А тот – старый каплун. А вон тот – гиена с большими волосатыми ушами.

Илот принес две деревянные чаши. Алкивиад подал мне какое-то отвратительное темное месиво – черную похлебку на основе ячневой крупы, ржаной муки и уксуса.

– Это моя обычная пища, Аргус.

Я осторожно попробовал.

– Ну как тебе?

– Нет ли у тебя чего похуже?

– Есть, сыр. Он так воняет, что я всякий раз спрашиваю себя, из каких козьих выделений спартанцы его производят.

Он достал из кармана два круглых комка:

– Бери. Это я проглатываю прежде всего.

– Сырой лук?

– Неотразимое спартанское оружие. От него изо рта идет такой смрад, что достаточно просто дыхнуть на неприятеля – и он валится замертво.

Он бросил мне головку, с хрустом откусил от своей и бодро продолжал:

– Я разгадал секрет здешней стряпни: подавать блюда не для того, чтобы их ели, а чтобы ели меньше. Режим питания был разработан с учетом осад и неурожаев. Он приучает тебя к голоду.

– Как же ты это терпишь?

– Я согласен на все, что возвратит мне Афины.

Алкивиад ставил меня в тупик. Я решительно не знал, что и думать, потому что внезапно мне бросились в глаза его отвага, дерзость и решимость. Он, ненавидимый и подозреваемый всеми, как спартанцами, так и афинянами, – он, ренегат двух враждующих лагерей, навсегда потерявший чье бы то ни было доверие, тем не менее продолжал идти своим путем, лихо преодолевал трудности и сражался, чтобы отвоевать для себя достойное место. Разумеется, он сверх всякой меры восхищался собой, он испытывал к себе огромное почтение, однако не это ли придавало ему силы, когда приходилось сносить столько оскорблений, подвергаться все новым опасностям, заставлять себя улыбаться и смеяться в этом жестоком, агрессивном, зловещем, несправедливом и нестабильном мире? Был в Алкивиаде мощный талант к жизни, и это вызывало уважение. Этого исключительного человека нельзя было судить по обычным меркам, он не подходил под привычные стереотипы, путал ярлыки, которые на него навешивали, выворачивал позорное тряпье, в которое его обряжали, и превращал его в царскую мантию. Да, и сегодня я признаюсь: я не только уважал этого клятвопреступника, этого презренного негодяя, но и восхищался его удалью.

Назавтра, прежде чем расстаться с Алкивиадом, я попросил назвать мне его худших врагов в Афинах. Он убедительно перечислил тех, кто спит и видит его уничтожить. Однако в этом списке не оказалось моего единокровного брата Дерека, хотя мне было неопровержимо известно, что погубить Алкивиада замыслил именно он: и скандал с Гермесами, и ложные показания относительно Элевсинских мистерий были его рук делом. Я туманно намекнул. Алкивиад замкнулся.

– Кто? – вздохнул он. – О ком ты говоришь?

Я напомнил, как он восторгался трагиком после представления, где мы оба присутствовали.

– Извини, не помню.

Исполненное безразличия лицо Алкивиада явственно давало понять, что разговор окончен. Он подчеркнуто не желал говорить об актере.

– Кстати, известно ли тебе что-нибудь об Аспасии? – спросил Алкивиад.

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– Чтобы ты мне рассказал.

– Откуда мне знать? Единственный раз мы с ней встретились на погребении Перикла.

– Да что ты? Однако всякий раз, когда я навещал вдову в ее уединении, она расспрашивала меня о тебе.

Теперь пришел мой черед резко прервать разговор и пуститься в дорогу.

Да, разумеется, с точки зрения Алкивиада, я тоже скрытничал, но его поведение ставило меня в тупик не меньше, чем мое озадачивало его. Почему всякий раз, когда заходит разговор о Дереке, Алкивиад уклоняется от ответа? Почему Дерек испытывает столь мстительную ненависть к Алкивиаду? Что случилось?

Я брел в задумчивости. Как бы то ни было, произошедшее между ними породило разные реакции: Дерек методично изобретал все новые методы мщения, Алкивиад же пожимал плечами, делая вид, будто ничего не помнит. Впрочем, Алкивиад так и не наказал моего брата, виновника своей погибели, – значит он и не знает, что своим поражением обязан ему.

Я вернулся в Афины, размышляя об этой загадке. Оказавшись в родных стенах, я тотчас отправился к Сократу и весь вечер пытался играть роль адвоката Алкивиада и оправдывать его убеждения.

– Спасибо, – выслушав меня, сказал Сократ. – Ты меня успокоил.

– Да что ты? – удивился я; мне-то казалось, что я произношу речь в защиту предательства.

– Выходит, он не ставит себя выше всех, не мыслит себя без Афин, так или иначе хочет вернуться сюда. В данный момент, чтобы этого добиться, он силится получить власть. Мне ненавистен его метод, однако его намерение я уважаю. Мое обучение оказалось не совсем напрасным.

– Сократ, но он отрекается от демократии и поощряет олигархию!

– Да ладно, он болтал для ушей, что вас подслушивали. Вас окружали шпионы. Он не говорил правды: он сказал спартанцам то, что им приятно слышать.

Я с сожалением взглянул на Сократа. Не принимая в расчет резкую перемену взглядов Алкивиада, его многочисленные измены и восхваление несправедливого строя, он извинял своего ученика. Как его в этом упрекнуть? Ему тоже требовалось оправдаться, заглушить свою боль и обрести силы, чтобы жить дальше.

Никогда Эвридика не была для меня такой панацеей, как в ту ночь: один только ее вид радовал меня, ее присутствие в моей жизни примиряло меня с остальным миром, ее поцелуй давал прощение всем заблуждениям взрослых, а слюнявый лепет казался мне исполненным большей мудрости, чем поэзия Гомера, оды Сапфо, диалектика Сократа и сто трагедий Софокла.

* * *

Под давлением Алкивиада война между Афинами и Спартой возобновилась[57]. И снова увязла.

Получив информацию от Алкивиада, спартанцы отправили гоплитов на помощь Сиракузам и городам, которые осаждала наша флотилия, что укрепило сопротивление афинянам, которые снова объединились. Наш Никий, колеблющийся стратег, допустил ряд ошибок, которые привели город к катастрофе, гибели и пленению наших воинов и уничтожению триер. Сам он был казнен на месте. Безжалостность судьбы: затеяв сицилийский поход, Алкивиад намеренно превратил его в катастрофу, Никий же, который противился этой экспедиции, сохранял ей жизнь.

Спартанцы под водительством Алкивиада тоже развернулись на суше, чтобы мобилизовать афинян и помешать нам отправить на Сицилию подкрепление. Они завладели аттическим фортом Декелия, расположенным в пяти часах пешего перехода от Афин и контролирующим проход в Беотию. К нам перестали поступать продукты земледелия, ремесленных мастерских и рудников. Алкивиад в очередной раз отомстил за себя Никию, чье семейство потеряло свою серебряную руду…

Взятие Декелии и блокада на суше стали особенно убедительной местью Алкивиада. Оглушительный успех лакедемонян подорвал доверие городов-союзников к Афинам, и они перестали платить дань. Начался падеж скота и лошадей, ухудшилось снабжение продовольствием, двадцать тысяч рабов перешли на сторону неприятеля. Афины укрепили оборону, организовав сменную стражу и конную охрану. Отныне город одновременно вел две войны: на море вдали и на суше у себя. Алкивиад, великий полководец афинян, стал великим полководцем Спарты.

Чтобы его поколебать, потребовалось землетрясение.

В начале ночи долину Лаконии расколол толчок, стены задрожали, жители закричали. Опасаясь, как бы крыши не рухнули им на голову, семьи ринулись вон из своих домов. Царь Агис первым выскочил из своего дворца и, несмотря на неразбериху, заметил поспешно выходящего из спальни его супруги Алкивиада в одной набедренной повязке – тот мигом бежал, понадеявшись, что остался незамеченным.

Агис, человек хладнокровный, невозмутимо исполнил свои царские обязанности: он, как если бы на город напал неприятель, приказал дуть в трубы, что собрало народ в центре агоры и удержало тех, кто хотел вернуться домой, чтобы спасти пожитки.

Наутро Агис увидел, что землетрясение не разрушило Спарту, в отличие от того, которое пятьдесят лет назад[58] разорило дома, поглотило гимнасий со всеми его эфебами и раздавило столько горожан, что пришлось рыть огромную общую могилу. Посреди засыпанного пылью города, немного успокоившись, царь в надежде усмирить гнев бога морей Посейдона, отвечавшего за подземные толчки, приказал провести церемонии в его честь. Не желая прослыть рогоносцем, своей супруге Тимее и Алкивиаду он ничего не сказал. Однако втайне стал вынашивать план устранения обольстительного и неосторожного советника, хотя тот и оказал ему неоценимую помощь. Таким образом, и в Спарте, и в Афинах Алкивиад расплачивался за свое непристойное поведение и бессовестность.

Почуяв, что ветер переменился, Алкивиад сам составил план своего отбытия – шедевр изворотливости. Он придумал для себя боевую задачу, вышел в море в сопровождении пяти кораблей под командованием спартанского полководца Халкидея и направился в Малую Азию. В Ионии он присоединил к Спарте союзников Афин: Эритру, Клазомены, Теос, Милет, Эфес и остров Хиос. После чего заключил договор с сатрапом Тиссаферном, представлявшим персидского царя и заинтересованным в ослаблении Афин.

Тем временем оказалось, что царица Тимея беременна. От кого? Это будет обсуждаться еще долгие десятилетия. В Спарте, как и в Афинах, Алкивиад играл слишком большую роль, оказал обоим городам слишком много услуг; он беспокоил, он вызывал недоверие. Царь Агис жаждал покарать Алкивиада и только ждал момента, когда отпадет острая необходимость в этом советнике. Однако и царь больше не мог сдержать душившей его ревности – не только супруга, но и военачальника, поскольку все военные успехи приписывались Алкивиаду. Едва были установлены добрые отношения с сатрапом, Агис послал командующему своей флотилией приказ быстро и незаметно убить Алкивиада. Да только его супруга Тимея сумела подкупить агентов разведки и предупредила любовника о намерениях Агиса.

Алкивиаду удалось вовремя скрыться.

Где отныне он будет в безопасности?

Что ему оставалось делать?

Он погорел в Афинах, был застигнут на месте преступления в Спарте, поэтому без колебаний обратился к третьему игроку в регионе: он перешел к персам.

* * *

Испытывая отвращение к политике, я сосредоточился на Дафне и детях. Для того чтобы я мог жить в этом мире, он должен был сократиться до моей семьи; чтобы не потерять веру в человечество, я погружал свой взгляд в глаза Эвридики; чтобы сохранить хоть немного самоуважения, я посвятил себя медицине.

Спартанцы не оставляли нас в покое, в Афинах кипели разногласия, Алкивиад не прекращал без стыда и совести плести свои интриги. Неоткуда было ждать ни светлой полосы, ни обнадеживающего слова, ни многообещающего плана.

Обосновавшись среди грозных персов, Алкивиад тотчас решил соблазнить сатрапа Тиссаферна. Как известно, в завоеваниях такого рода он не знал себе равных. Длинный, как шест, и плоский, как лист, Тиссаферн обладал смуглым, худым, угловатым лицом с намертво сжатыми челюстями и навеки застывшей суровой гримасой. Переживший множество заговоров, искушенный в политических играх и крайне осторожный, он ко всем относился с подозрением, ценил только коварных и злокозненных, вроде себя самого. Хитроумный Алкивиад даже не пытался завоевать доверие Тиссаферна, но решил его обольстить: афинский полководец явился перед сатрапом при полном параде, в богатых, изысканных царских одеждах, расшитых золотом и драгоценными камнями. Прекраснее, чем статуя Аполлона, он демонстрировал свои чары и великолепие, рассыпался в комплиментах и не скрывал ни своего коварства, ни развращенности. Более того, он выставлял свои недостатки напоказ, придавая им блеск утонченности, что изумило перса, решившего, что он видит перед собой свой улучшенный портрет. Всемирно признанные впоследствии изворотливость и хитрость Алкивиада восхитили коварного сатрапа, который и сам был начисто лишен прямодушия. Между ними тотчас начался непрекращающийся обмен любезностями и подарками: ни один не желал прослыть варваром, каждый стремился превзойти другого в царских манерах. Очарованный Алкивиадом, Тиссаферн старался подражать ему и даже его затмить. Он дошел до того, что предложил Алкивиаду поселиться в своем самом роскошном доме, в имении, изобилующем источниками и окруженном цветущими садами, густыми лесами и девственными лугами.

Побывав афинянином среди афинян и спартанцем среди спартанцев, среди персов Алкивиад повел себя персом. Тиссаферн не только не осуждал его за это, но, напротив, восхищался легкостью, с которой тот менялся, гибкостью, которая позволяла этому утонченному эфебу с Акрополя, суровому Ахиллу Лаконии превратиться в хвастливого принца при дворе сатрапа, властного повелителя своего непостоянного характера. Алкивиад не изменял себе: он был изменчив по натуре. Его нравы преображались в зависимости от окружения. При любых обстоятельствах, если возникала необходимость, он ловко перенимал выражение лица и манеру поведения собеседников. Наслаждаясь подобной приспособляемостью, Тиссаферн, возможно, оказался первым человеком, который по-настоящему любил Алкивиада таким, каким тот был…

Алкивиад повел ловкую политическую игру: силами Персии воздействовать на оба государства, Афины и Спарту. Действуя, как маятник, он удерживал Афины в слабой позиции, однако не позволял спартанцам их одолеть, убеждая сатрапа не отправлять этим последним слишком много денег, вооружения или кораблей. Кроме того, он советовал царю персов, перед которым Тиссаферн отчитывался, покорить обе воюющие стороны, ослабив их. Пока идет война, Персия ничем не рискует. Если же однажды Спарта и Афины объединятся, Персия окажется под угрозой. Поэтому лучше, не жертвуя собственной безопасностью, с минимальными затратами использовать греков против них самих.

Сократ, которому передали эти слова, интерпретировал их иначе. Уверенный в порядочности Алкивиада, он усмотрел в его тактике тонкий расчет, возможность ослабить Спарту.

– Вот увидишь, Аргус! Скоро Алкивиад покинет сатрапа и даст Афинам возможность одержать победу. После чего прибудет сюда победителем. А пока он готовится.

Предвзятость такого суждения смутила меня, и я пожал плечами.

Однако ценой многочисленных неожиданностей, ухищрений и запутанных комбинаций история доказала правоту Сократа.

* * *

Добившись того, что ни один город не мог одолеть другой, Алкивиад надумал сблизиться с Афинами, воспользовавшись помощью друзей, которых сохранил в афинской армии на Самосе. Объявив, что вернется в Афины, если олигархический строй изгонит мошенников, взамен он пообещал городу поддержку Тиссаферна. Безусловно, такая разменная монета была необходима для того, чтобы изгнанник, приговоренный к смерти, настойчиво добивался нового правительства и требовал покончить с эрой демократии. Подобным ниспровержением он рассчитывал избавиться от своих самых заклятых врагов в лагере демократов и обеспечить себе безопасность.

Вопреки здравому смыслу операция состоялась: Алкивиад, жаждущий олигархической революции, готовился ответить демократическому вызову подлостью на подлость, интригой на интригу, коварством на коварство. Почему? Олигархия установилась в истерзанных Афинах и без Алкивиада. Писандр, не лишенный здравомыслия афинянин, добился «более разумного режима», при котором обязанности распределялись среди ограниченного числа лиц, входящих в совет из четырехсот членов, набранных путем жеребьевки в придачу к нескольким президентам. Как и многие другие реакционные режимы – на протяжении своей дальнейшей жизни я смогу в этом удостовериться, – этот насильно заставил признать себя во имя воздержанности, чтобы препятствовать моральному разложению. Результат? Этот суровый режим, называемый олигархией четырехсот, подавил всякую легальную оппозицию и приступил к беззаконным арестам и казням.

Демократы, вроде Сократа и меня, не оставляли мысли свергнуть олигархию. В этом нам помогали два человека: Алкивиад, который говорил от имени Тиссаферна, и царь Агис Спартанский, который находился в форте Декелия и выпроводил афинских послов, отклонив их мирные предложения. В действительности эти двое поняли, что тогдашнее правительство не может адекватно представлять Афины, охваченные одновременно внешней и гражданской войнами.

Тогда, имея в виду существование двух городов – олигархических Афин в Афинах и демократических Афин в изгнании на острове Самос[59], – Алкивиад прибег к помощи сил, имеющихся у Афин на Самосе. Благодаря воздействию, которое он оказывал на сатрапа, его сочли человеком, ниспосланным богами, и изгнанник стал воплощением надежды. После нескольких решающих сражений в Афинах была восстановлена демократия.

Народное собрание проголосовало за возвращение Алкивиада. Он мог вернуться сразу.

Однако, внезапно проявив осторожность, он выждал четыре года.

В тот день мы – Дафна, наши дети и я – отправились на пристань Пирея. То, что им предстоит увидеть Алкивиада, этого легендарного человека, который с самого их рождения был предметом множества споров, переполняло наших отпрысков возбуждением. Если у моего старшего, Милона, крепкого двадцатичетырехлетнего парня, еще сохранились какие-то воспоминания, то Софрониску и Эвридике Алкивиад представлялся каким-то баснословным существом, обладающим всеми вообразимыми достоинствами или недостатками и сыгравшим важную роль в жизни не только Афин, но и их собственных родителей. Сократ и Ксантиппа тоже пришли с нами: Сократ – чтобы наконец вновь обрести своего дорогого ученика, а Ксантиппа – чтобы следить за Сократом, который мог не сдержать порыва чувств.

Отсутствие Алкивиада имело такое же значение, как некогда – его присутствие. Его имя передавалось из уст в уста; обожаемый, ненавидимый, пробуждающий зависть, он вызывал любые чувства, кроме равнодушия, и давал пищу эротическим фантазиям и политическим страстям. Испытывая одновременно влечение и отторжение, афинское население не могло без него обходиться.

Весной Еврипид в некотором смысле подготовил возвращение Алкивиада, обратив на изгнанника внимание публики и вызвав к нему сочувствие. Последняя созданная им для Больших Дионисий трагедия «Финикиянки» глубоко нас потрясла. Повествуя о братьях, которые до самой смерти противостояли друг другу, она рассказала нам о нас. Не только символически изобразила наши раздоры, но и наглядно продемонстрировала смертоносную логику братоубийства: преступления порождают преступления, ненависть проистекает из ненависти, единоборство не заканчивается единодушием, поскольку взаимопонимание достигается путем согласия, а не сражения. Наша гражданская война между сторонниками олигархии и защитниками демократии, изображенная в трагедии как противостояние двух сыновей Эдипа, Этеокла и Полиника, доказывала жестокую точность предсказания Дельфийского оракула: «И весь за ним твой царский род погибнет»[60].

Дерек вновь появился в Афинах, чтобы исполнить роль Иокасты в трагедии Еврипида. В этой версии мифа Иокаста, мать, а затем супруга Эдипа, выражала скорее материнское, нежели политическое здравомыслие. Ее сыновья Этеокл и Полиник в соответствии с данной друг другу клятвой должны были чередоваться на фиванском престоле. Однако Этеокл, старший брат, который первым получил власть, отказался уступить ее младшему, как было договорено. Бежавший в Аргос Полиник поднял там войска, чтобы напасть на Фивы и забрать то, что ему причитается, – узурпированное братом правление, и осадил семивратный город. Как тут не признать в образе изгнанника Алкивиада? Полиник, страдающий вдали от родной земли, нашел слова, которые взволновали нас: подобно Одиссею, он пел о ностальгии, что по-гречески означает «тоска по родине», и вызвал наше сочувствие. Как и Алкивиад, он мечтал возвратить себе свой город, пусть даже ценой объявления ему войны.

Многие мои друзья, начиная с Сократа, усмотрели в этом оправдание Алкивиада, потому что никогда прежде ни один трагический поэт не изображал отстраненного от власти Полиника с такой симпатией. Я, в отличие от них, не заметил в этой трагедии подобного посыла; на мой взгляд, Еврипид изобличал столкновение честолюбцев: оба брата совершали опасную ошибку, поскольку каждый полагал себя единственным легитимным обладателем власти.

Иокаста – изображающий ее Дерек – использовала всю свою энергию, чтобы примирить сыновей и тем спасти Фивы. Старая, в черных одеждах, с редкими волосами – почти лысый парик над мертвенно-бледной маской, – она страдала, видя свою разодранную в клочья семью. Принудив сыновей к перемирию, она призвала их к себе. Преисполненная мудрости и прозорливости, Иокаста действовала не как чудовище, а как хорошая мать, как голос разума.

Возможно, поэтому Иокаста в исполнении Дерека нисколько не убедила меня. Кроме того, что его явно не вдохновляла роль прародительницы – Иокаста была не только матерью, но и бабушкой Этеокла и Полиника, потому что зачала их со своим сыном Эдипом, – изображение сдержанности по-прежнему было ему чуждо, а призывы к примирению не соответствовали его характеру. Без чрезмерности, без пароксизма, без неистовой жестокости, лишенный высокопарного исступления, он становился средним актером и больше декламировал, нежели воплощал. Когда он декламировал: «Из демонов ужаснейший теперь твоей душой владеет – Жажда чести. Оставь богиню эту!» – его голос показался мне тусклым, будто в нем отсутствовала плотность, сам звук. Произнося эти мелодичные стихи: «Ты одурманен ею и не видишь другой прекраснее ее богини, что Равенством зовется на земле. Среди людей она так мирно правит, друзей она и ратников роднит и с городом связует город вольный», он не сумел подавить зевок. Ему попросту было скучно.

В конце пьесы посредничество Иокасты терпело крах (тем более в исполнении Дерека): братья вступали в бой и погибали. Над их мертвыми телами Иокаста убивала себя, добавляя кровь к крови: в этот момент игру Дерека оживляла искорка жестокой радости.

Я тотчас бросился за кулисы, решив с ним поговорить, пусть даже таким образом я разоблачу себя, однако он, более обычного неуловимый и осознавший, что исполнил роль посредственно, уже исчез. Так что я оставался в неведении, почему он так яростно старался разрушить репутацию Алкивиада.

А теперь мы терпеливо ждали на пристани Пирея, глядя на лазурное море, что плескалось на скалистой отмели, и я размышлял, не настал ли момент раскрыть все, что я знаю, и обезвредить брата. Я слишком долго тянул. Он ничем не заслужил моего молчания.

Полдень. Солнце метало отвесные лучи. Никакой тени. Никакой прохлады. Прибыв из Афин, мы, сотни человек, в ожидании стояли на пристани – было так тесно, что мы едва могли пошевелиться. День обещал быть насыщенным: это будет день сплошного трепета, когда ощущаешь, что вот-вот произойдет нечто из ряда вон выходящее. Мы стояли беспорядочной, шумной и беспечной толпой, которая колыхалась сильнее, чем волны у нас перед глазами. По мнению некоторых, Алкивиад, единственный виновник всех наших бед, не был желанным гостем, а его прибытие наверняка вызовет новые несчастья. Однако большинство радовалось предстоящей встрече с блудным сыном, этим ниспосланным богами кумиром Афин, поспешно приговоренным и несправедливо изгнанным, жертвой неуемной озлобленности и ограниченности, которые и погрузили наш город в хаос.

Мы вглядывались в морскую даль, в ее сверкающую синеву, оттенки которой смягчались у линии горизонта.

Там уже виднелись паруса. Суда безмятежно приближались. Их кили ласкали волны. В волны осторожно погружались весла. При редких порывах ветра паруса издавали звуки, напоминающие фырканье коней.

Один корабль, как разведчик, прокладывал на морской глади ровный, шелковистый путь для остальных. Следующие за ним двадцать судов были украшены ослепительно сверкающими эмблемами победы и щитами на бортах. Флагман шел под высоким алым парусом: там на носу гордо стоял Алкивиад. В кильватере тянулись отбитые у неприятеля галеры, которые в еще более значительном количестве перевозили знамена и знаки побежденных войск и ростры уничтоженных кораблей. Их было не меньше двух сотен. Хрисогон, победитель на Пифийских играх, задавал такт гребцам игрой на авлосе, звук которого был таким мощным, что казался пронзительным. А трагический поэт Каллипидес своим звенящим, как медь, голосом подавал команды. Оба они были в прямых расшитых цветных туниках – обычном облачении для состязаний.

Наконец первые корабли отдали якорь. Напряженная толпа в нетерпении затаила дыхание.

Я на расстоянии наблюдал за Алкивиадом: он, хотя и великолепно организовал свой триумф, приближался к порту с опаской. Когда форштевень завис над пристанью, Алкивиад не сошел с корабля. Стоя на носу, он настороженно вглядывался в толпу, взглядом ища своих близких в толпе. И согласился ступить на пристань, лишь когда его родные и друзья, Сократ, Ксенофонт, Критий, его двоюродный брат Эвриптолем и я – все те, кто добивался его возвращения, – стали подавать ему знаки, размахивая руками. Он знал, что те, кто изгнал его, тоже здесь. Не обращая никакого внимания на других стратегов, люди с криками радости и аплодисментами бросились навстречу Алкивиаду и украсили его венками и цветочными гирляндами. Он попытался пробиться к нам, но, как обычно, был подхвачен толпой, которая чествовала его и мешала сдвинуться с места. Те, кому не удавалось приблизиться, вставали на цыпочки и вытягивали шеи, не спуская с него взгляда; старики указывали на него более молодым, которые еще никогда его не видели. Всеобщее ликование сопровождалось слезами в память о пережитых драмах. Все наперебой твердили, что сицилийский поход не потерпел бы неудачу, если бы Алкивиаду позволили вести операцию и командовать армией.

Алкивиад добрался до Сократа и надолго прижал его к груди. После чего обнял меня, трепеща от волнения, – и это невозмутимый завоеватель! Я заявил, что он совершенно не постарел. Он тоже всмотрелся в мои черты и отметил в них такую же странность. Годы пощадили нас. Заговорщицким тоном он шепнул мне на ухо:

– Ты же видишь, Аргус, мы с тобой оба бессмертны. С тех пор как мы пережили чуму, время о нас забыло.

Так ли это? Свидетельством правоты Алкивиада был его лучезарный вид. Проворно повернувшись к Дафне, он в знак приветствия подмигнул. По-видимому, подобная фамильярность не понравилась моей супруге, потому что она тотчас отвела взгляд.

– А где же прячется ваша маленькая прелестница?

Я понял, что он говорит об Эвридике. Его интерес к моей семье в очередной раз глубоко тронул меня. Я подхватил стоявшую у меня за спиной восьмилетнюю дочку и представил ему:

– Это Эвридика.

Алкивиад рассмотрел ее, и его ярко-голубые глаза округлились.

– Твой папа сказал правду, Эвридика: ты неземная красавица. Можно тебя поцеловать?

Вместо ответа моя малышка бросилась в объятия Алкивиада и запросто поцеловала его в щеку.

– Клянусь Аполлоном, – с восхищением воскликнул он, – она совсем не дичится!

Тут в разговор вмешалась Ксантиппа. Она властно поставила девочку на землю.

– Да, не дичится. Но мы ее научим. Невозможно сразу обладать всеми достоинствами.

– Ах, моя драгоценная Ксантиппа! Какое наслаждение снова видеть, что ты верна себе и все так же приветлива! Кстати, знаешь, ты и внешне совсем не изменилась.

– Ну да, я и в двадцать выглядела старухой. Теперь, когда я возрастом сравнялась со своим лицом, все говорят, что я как двадцатилетняя.

– Довольно шуток, – пробурчал Сократ. – Идемте на ассамблею.

На песчаном пляже Пирея нас ожидали лошади. Мы поспешно двинулись в путь, составив почетный эскорт Алкивиаду, озабоченному, как бы чего не случилось, поскольку, хотя и избранный стратегом, официально он по-прежнему был приговоренным к смерти.

И вот он появился перед собранием. Посетовав – впрочем, сдержанно и не слишком настойчиво – на афинян, он приписал свои невзгоды зависти, затем припомнил злокозненные планы кое-каких врагов и призвал народ набраться смелости. Афиняне вручили ему золотой венок, объявили верховным главнокомандующим на суше и на море, вернули ему имущество, дав во владение обширные сельскохозяйственные угодья, и преподнесли множество даров, после чего велели жрецам из рода Эвмолпидов снять изреченные в его адрес проклятия.

Вечером, когда в доме фатоватого Крития мы праздновали возвращение Алкивиада, тот в который раз продемонстрировал нам свою склонность к соглашательству. Отдельные ворчуны принялись нападать на него, утверждая, что в действительности богам не слишком нравится, что он вернулся: Афина не удостоила его возвращение своим присутствием и даже не одарила его ни единым взглядом, а провела день, так и не показавшись из-под покрывала. Этот аргумент был притянут за уши, поскольку двадцать пятое число месяца таргелиона совпадало с ежегодным праздником Плинтерий: в этот день в храме Афины на Акрополе производили уборку, снимали со статуи богини одежды и украшения и торжественной процессией, в окружении юношей и девушек, несли ее под покрывалом к морю.

– Это что еще за россказни? – возмутился Алкивиад.

– Ты вернулся в недобрый день, – ответил Сократ.

– Неужто мне следовало заниматься подобными расчетами?

– Так не удивляйся последствиям своей беспечности, Алкивиад. Похоже, здесь все религиознее, чем ты. Ты чересчур вольно относишься к отправлениям культа. Как ты думаешь, почему без тени сомнения именно тебе приписывают оскопление Гермесов? А потом и пародию на мистерии?

– Да, кстати! – воскликнул Алкивиад, возведя глаза к потолку. – Нашли ли за время моего изгнания того, кто это совершил?

Я колебался. Следует ли мне ради покоя Алкивиада и Афин разоблачить единокровного брата? Пока я размышлял, сотрапезники уже ответили ему отрицательно.

– Отлично! Хотите видеть меня благочестивым? Я стану набожнее святоши из святош.

Сократ скривился. С самого детства своего ученика он силился привить тому хотя бы минимум благоговения перед сакральным, почтения к божествам. Увы, Алкивиад полагал, что нет ничего превыше его собственной персоны. Ритуалы, молитвы, жертвенные возлияния, церемонии, паломничества – все для него сводилось к зрелищу; он принимал в этом лишь формальное участие, не вкладывая душу, – как в командной игре, где ему важно было только влиться в коллектив и не выделяться. Алкивиад вел себя не как циник, а скорее как прагматик: «Люди в это верят? Ладно, тогда и я скажу, что верю». О благочестии Алкивиад имел лишь поверхностное представление.

Был ли он атеистом? Тогда это слово не имело никакого смысла или же обозначало того, кто не отправляет тех же культов, даже суеверного. Греки жили в непосредственной близости к богам, в их сознании социальное и религиозное сливались. Порицанию подвергался не атеизм, а святотатство. Алкивиад не предавался ни вере, ни скептицизму: он ограничивался тем, что имитировал обряды и в случае необходимости разделял господствующие убеждения.

В последующие дни он блеснул. У афинян существовал обычай устраивать грандиозное шествие в Элевсин для проведения мистерий. К сожалению, с тех пор, как Декелию захватили спартанцы, в любой момент дорогу мог заступить неприятель. Поэтому пришлось отказаться от всякой торжественности, сократить церемонию и обряды и запретить остановки, а вдобавок отныне туда стали добираться украдкой, вдоль берега. Чтобы восстановить подорванную репутацию и снять с себя былые обвинения, Алкивиад решил вернуться к традиционному пути на праздник. И взял на себя охрану шествия. Безопасность будет обеспечена оружием.

На всем протяжении пути стратег приказал поставить караульных, а жрецов окружить солдатами и в тишине, верхом на великолепном мускулистом скакуне, сам повел кортеж. Этот поступок взволновал и восхитил всех. И в Элевсине тот, кого считали святотатцем, снискал самые высокие почести, связанные с празднованием мистерий.

На пиру он сильно опьянел, и в какой-то момент я заметил, что он вот-вот потеряет контроль над собой. Опасаясь какой-нибудь дерзости, издевки или скоропалительного заявления, которые могли бы навредить его только что вновь обретенному авторитету, я подхватил Алкивиада под мышки и дотащил до ложа.

Оказавшись в спальне, предоставленной ему в Элевсине, он поднял голову и пробормотал:

– Возляг со мной, Аргус. Ненавижу одиночество.

– А что, если я желаю одиночества?

– Ты не хочешь сделать мне приятное?

– Все зависит от того, что ты имеешь в виду.

Он рассмеялся и закашлялся.

– Аргус, ты так боишься, что я к тебе прикоснусь, – по-моему, ты только этого и жаждешь. Это тебя пугает?

– Нисколько.

– Так что же тебя удерживает? Боишься, что после этого полюбишь меня?

– Я уже люблю тебя. Нет нужды прибавлять такие подробности…

Это внезапное признание потрясло Алкивиада, а поскольку алкоголь затуманил его сознание, он улегся, раскинулся на ложе, заурчал и, поглаживая складки простыни, свернулся калачиком.

– Прошу тебя, останься. Сегодня я почувствовал себя таким чужим всему.

– Религиозным обрядам?

Он брезгливо оскалился. Я уселся напротив его ложа.

– Я побуду с тобой. При условии, что ты раскроешь мне один свой секрет.

– Секрет? У меня? Обо мне всё всем известно. Моя личная жизнь публична. Кстати, жаль, потому что я легко обошелся бы без истории с Агисом Спартанским, который видел, как я обнаженным выхожу из спальни его жены…

– Что произошло с тем актером?

Алкивиад слегка напрягся, и я догадался, что сейчас он мне солжет. Я слишком долго ждал этого момента и ни за что не ослаблю хватку. Я настаивал, утверждая, что этот человек смертельно зол на него и всеми силами старается ему навредить.

– Это он-то? Силенок не хватит! – презрительно бросил Алкивиад.

– Расскажи, что произошло, иначе я уйду.

Страшась остаться в одиночестве, он тем не менее упорствовал.

– На что я только не соглашусь ради ночи с тобой, Аргус!

Я тряхнул перед ним флягой, которую прихватил из пиршественной залы:

– На-ка, Алкивиад, взбодрись.

Он ухмыльнулся:

– Ты пытаешься меня подпоить, чтобы я точно на тебя не набросился.

– Может, и так, – согласился я.

Он влил себе в рот струю вина, отчего его язык сделался красным, а влажные губы заблестели. Я безмятежно прилег рядом. Алкивиад задумчиво уставился в потолок. Уверенный, что он заговорит, я терпеливо ждал. Он еще дважды отхлебнул вина.

– Обещай, что никогда не повторишь того, что я тебе расскажу, – прошептал он.

– Клянусь.

– Потому что мне надо улучшить дурную репутацию, – расхвастался он.

– Прекрати ходить вокруг да около. Рассказывай.

Его взгляд застыл. Он копался в памяти.

– Тебе, Аргус, это может показаться странным. Этот неприятный тип оскорбляет чувства, согласен? Слишком уродлив, слишком длинен, с непропорциональными конечностями, почти горбун, с чересчур бледной кожей, болезненным цветом лица и жидкими волосами. И все же как-то вечером мне пришло в голову пригласить это лекарство от любви к себе в постель.

Опасаясь моего осуждения, Алкивиад бросил на меня испуганный взгляд. Я не шелохнулся.

– По правде сказать, он первый позарился на меня. И его похоть передалась мне. Этот урод смотрел на меня с таким вожделением, с такой алчностью, с таким ожиданием, что я ощутил, что хочу… хочу не его, а утолить его желание. Мне частенько случалось обладать кем-то по доброте, даже из чистой жалости… Я дарю себя.

Я никак не прокомментировал эту причуду, поскольку знал, что он говорит правду: со всем простодушием и искренностью Алкивиад считал себя величайшей наградой, лучшим подарком, о каком только могли мечтать люди. Он, который так любил себя, при случае, как милостыней, делился частицей этого обожания. Собственное великодушие было вершиной его эгоцентризма.

– Я прикинулся обольщенным. Кстати, все произошло довольно интересно, лучше, чем я мог вообразить. Чем большего я добивался, тем сильнее его охватывала паника. Он боялся того, что намечалось, не меньше, чем желал. Хочешь, признаюсь? Пламя страха в глубине его зрачков по-настоящему возбуждало меня. При мысли о том, что я представляю такую опасность, у меня буквально вскипала кровь. Его тревога направляла меня. Так я подвел его к своему ложу. И тут…

При этом воспоминании Алкивиад умолк. Черты его мертвенно-бледного лица окаменели. Я осторожно настаивал на продолжении:

– И что?

– И тут я обнаружил, что он… ну…

– Ну?

Он развернулся ко мне:

– И я расхохотался. Это было безумно смешно. Я никогда в жизни так не смеялся – и никак не мог остановиться.

– Почему?

– У него неполный комплект.

– То есть?

– Аргус, у него нет тестикул. Он не мужчина и не женщина. Он… он…

– И как же он отреагировал на твою смешливость?

Словно проснувшись, Алкивиад отвлекся от воспоминания и обрел привычную надменность:

– Понятия не имею. Он сбежал. О чем тут говорить. Да и не стал бы я интересоваться… этим.

– Должно быть, он почувствовал себя униженным.

– А я? – вскинулся Алкивиад. – Я что, не был унижен? Мало того что я уложил к себе в постель уродца, так вдобавок он еще оказался монстром. Я не собираюсь кричать об этом на всех перекрестках.

Словно потягивающийся кот, он потерся о мой бок:

– А вот тобой… Тобой я бы хвастался…

– И речи быть не может.

– Обожаю, что ты мне сопротивляешься.

Я протянул ему флягу:

– Пей и оставь меня в покое.

Пожав плечами, он сделал небольшой глоток.

– Ты вообще понимаешь, Аргус? Сегодня я вел процессию в Элевсин, меня назначили мистагогом и иерофантом. Меня! Подумать только…

Я резко склонился над ним:

– Ты правда тогда поставил пародию на мистерии?

– Конечно. Я был инициатором. Очень занятно. Кстати, этот актер тоже принимал участие в нашем фарсе. Мне даже кажется, что это было как раз перед тем вечером, когда я сделал глупость… Давай не будем об этом. Мне стыдно.

После этих слов он сразу заснул, – похоже, его совесть не стерпела копания в столь постыдных картинах.

Поутру Алкивиад проснулся в прекрасном настроении, он снова был обольстителен, похмелья и следов усталости как не бывало. Однако чувствовалось, что душа у него не на месте.

– Скажи, дражайший Аргус, мы с тобой вчера переспали? – в конце концов пробормотал он.

– Нет, просто уснули рядом.

– А, тем лучше. Потому-то я об этом и не помню. – Он широко улыбнулся. – Замечательно, у нас полно планов на будущее.

И отправился умываться.

Вернувшись, он спросил, знаю ли я, куда делась Аспасия. Он хотел бы нанести ей визит в поместье, где она укрылась, а ему сообщили, что она исчезла уже много месяцев назад, не уточнив, где и как с ней встретиться.

– До чего загадочная женщина! – продолжал он. – Сколько бы я в детстве ни посещал ее, она всегда от меня ускользала! Жаль, что ты с ней так по-настоящему и не познакомился.

Я кивнул. Вместе с этими двумя, Дереком и Нурой, в наше с Алкивиадом время вторглось мое прошлое.

Движимый преданностью, я решился раскрыть ему известные мне и касающиеся его сведения: я застал Дерека, когда тот оскоплял Гермесов, и совокупность улик позволяет мне предполагать, что он загримировался под вдову Агаристу – ту самую, что обвинила Алкивиада в пародии на Элевсинские мистерии.

Он отнесся к моим словам скептически и с презрительной гримасой довольно резко попросил меня прекратить молоть чепуху. Тут я понял, что для его гордыни невыносимо, что один человек – всего один, – и вдобавок, по его мнению, недочеловек, оказался причиной несчастий, которые лавиной накрыли его; ему требовалась как минимум тысяча виноватых, общий, если не всеобщий заговор, не меньше, иначе это обесценивало его крах.

– И все же остерегайся его.

– Да-да, – нараспев произнес он, уже ни на йоту не доверяя моим предостережениям.

В ту зиму Алкивиад, как будто все тот же и, однако, изменившийся, поскольку пережитые испытания сделали его осторожным, возобновил беседы со своим ментором Сократом. Я с интересом прислушивался к их разговорам и отмечал, что зачастую он открыто спорит с философом.

Оба они полагали, что определенные пороки – непостоянство, бесчестность, личная корысть, фаворитизм и кумовство – разрушают власть. Сократ настаивал, что нужно искоренять в себе эти пороки, Алкивиад – что надо таить их от посторонних взглядов. Их разногласия коснулись и обязательных для власти добродетелей – великодушия, неукоснительности, милосердия и честности. Сократ полагал, что обладание ими необходимо, Алкивиад – что их можно симулировать. Их доктрины все больше и больше расходились: если Сократ добивался морали, то Алкивиад довольствовался ее видимостью.

– Богатство, дражайший Сократ, – это репутация. И если она существует и блистает, не важно, зиждется она на истине или на лжи. Демократия сводится к господству мнения. Тот, кто овладевает мнением, оказывается безукоризненным демократом.

– Ты слишком торопишься, Алкивиад. Что лучше – чтобы народ боялся тебя или любил?

– Разумеется, чтобы любил.

– Однако ты сам познал страшную оборотную сторону любви.

– Это было за моей спиной! Чтобы очернить меня, воспользовались моим отсутствием.

– Именно. И все же что бы произошло, если бы тебя боялись больше, чем любили?

На мгновение Алкивиад растерялся. А затем уверенно возразил:

– В Спарте вождя боятся. В Афинах – любят. Ты что, Сократ, предпочитаешь олигархию демократии?

– Нет, но я предполагаю слабость демократии: народ испытывает потребность любить, а правитель – быть любимым. Слишком много чувств. Слишком много страсти. Слишком много подводных камней!

– Тогда какое решение ты предлагаешь?

– Уважение. Перикла не любили и не боялись – его уважали, потому что он был справедлив. В нем преобладали человеческое достоинство и порядочность.

Ксантиппа, которая то и дело появлялась в комнате, снуя туда-сюда, дабы убедиться, что слуги занимаются своим делом, не упускала ни единого слова из беседы мужа с учеником и, даже выйдя, приникала ухом к двери. Бывало, когда спорщики расходились, чтобы прилечь, она решалась прокомментировать подслушанное Сократу. Однажды вечером она воскликнула:

– Алкивиад всякий раз покидает тебя совершенно девственным!

– То есть как?

– Я имею в виду единственную девственность, которая у него осталась: девственность сознания. На нем, мой бедный Сократ, нет ни следа твоего обучения. Что это за наука, если ничто из услышанного не усвоено!

– Молчи! Ты всегда его недооценивала.

– Зато ты переоцениваешь свое влияние на него.

– И что ты мне советуешь? Перестать вмешиваться? Я не могу позволить ему делать и заявлять неизвестно что.

– С таким же успехом можно ловить форель в бурном ручье…

Ксантиппа, светлая голова, уловила, что идеи учителя и ученика теперь не совпадают. По мнению Сократа, власть должна быть мудрой; по мнению Алкивиада – действенной. Один видел достоинства правительства в нравственном совершенстве, другой – в политическом.

Дафна тоже испытывала к Алкивиаду недоверие, за которым скрывалась ревность. Всякий раз, когда я за полночь возвращался домой после наших с ним встреч, она дотошно расспрашивала меня:

– Что он тебе рассказывал? О чем вы говорили?

Она едва прислушивалась к моим ответам и раздраженно делала вывод:

– Ты слишком часто с ним видишься.

А вот сыновья мои его обожали. Милон и Софрониск упросили меня оплатить им снаряжение гоплитов – оружие, шлемы, щиты и доспехи, – чтобы сблизиться с Алкивиадом и сражаться бок о бок с ним. Прежде я ухитрялся держать сыновей подле себя, намереваясь обучить их медицинским премудростям.

Мои сыновья были правы: пора уже покончить с этой войной. Хотя Афины видели в Алкивиаде спасителя, город еще не был спасен. При поддержке персов спартанцы жестоко атаковали нас.

Мы обратились к тому, кто был послан нам богами.

Народное рвение подтолкнуло самых богатых и влиятельных граждан, доверяющих Алкивиаду, дать ему все, что он потребовал, чтобы сражаться со Спартой. И тот с сотней кораблей вышел в море. Высадившись на острове Андрос, он одержал победу над местной армией и спартанским войском, но потерпел поражение при взятии города. Это удивило. Все были убеждены, что для него нет ничего невозможного, и со дня на день ожидали известий о взятии Хиоса и остальной Ионии. Если и существовал когда-нибудь человек, ставший жертвой собственной славы, то это Алкивиад. Зная дерзость предыдущих завоеваний полководца, некоторые заподозрили его в нерадивости и недостаточной вовлеченности. При этом даже не потрудились оценить возможности лакедемонян, которым помогали персы, делавшие мощные финансовые вливания, и которыми командовал новый, исключительно талантливый военачальник Лисандр. Алкивиад же, с трудом плативший своим матросам и солдатам, отправился в Карию, чтобы собрать там деньги на содержание армии. На Самосе он передал командование флотом своему верному другу Антиоху, опытному лоцману, горлопану, бесстрашному, но беспечному и недалекому на грани тупости. Алкивиад запретил ему вступать в битву, даже если она будет развязана неприятелем. Однако безрассудный Антиох с двумя триерами устремился к Эфесу, где, столкнувшись нос к носу со спартанскими кораблями, принялся поносить и провоцировать противника. В ответ на оскорбления Лисандр выслал навстречу неприятелю несколько кораблей, а затем и всю флотилию. Афиняне поступили так же. Лисандр разгромил афинян, убил Антиоха, завладел многими кораблями и взял в плен множество вражеских солдат.

Сколько времени продлились бы славословия, лившиеся на Алкивиада? Один из его хулителей, Фрасибул, тотчас отбыл с Самоса в Афины, чтобы сообщить народу, что, чудовищно злоупотребив своей властью и доверив командование флотом своему товарищу по разврату, Алкивиад погубил всех, а сам отправился в соседние края ради собственного обогащения и распутства с гетерами. Кроме того, Фрасибул осудил полководца за то, что тот построил во Фракии, недалеко от Византии, форты, чтобы обеспечить себе отступление. Афиняне слишком рассчитывали на Алкивиада? Доверие мгновенно ослабло. Столь же скорые на решения, как и на отказ от них, они безоговорочно поверили в эти обвинения и, подобные алчному пламени, сожгли того, кому курили фимиам, перешли от подобострастия к ненависти, сместили Алкивиада и назначили других стратегов. Было составлено официальное обвинение. Начиналась новая травля этого человека… Идиллия закончилась.

Получив известие о столь неожиданном повороте, Алкивиад испугался за свою жизнь. На сей раз он поспешно оставил флотилию, покинул лагерь афинян и укрылся в своих стенах, в одном из малых фортов, возведенных им в Херсонесе.

Вернется ли он? Или это окончательное изгнание?

Недоразумение разрушило союз человека и города: Афины хотели владеть Алкивиадом, а Алкивиад хотел владеть Афинами.

Увижу ли я его еще когда-нибудь?

* * *

И пришел ужас. Животный.

Нам казалось, мы о нем думали, даже подготовились к нему и надеялись, что обезопасили себя от худшего. Однако внезапная катастрофа всегда ошеломляет, поражает и опустошает.

Ранним утром, под блеклым осенним небом, когда Афины медленно пробуждались от хриплых петушиных криков, в нашу дверь постучал вестник. С бледным лицом он произнес слова, которых мы с Дафной желали бы никогда не услышать: оба наших сына погибли в бою.

Потрясенная, Дафна пошатнулась, поискала стену, чтобы опереться, вытянула руки, но, натолкнувшись на пустоту, рухнула на пол. Я бросился на помощь и прижал ее к своей груди. Уткнувшись мне в плечо, она задыхалась. Я кивком поблагодарил изнуренного вестника, который тотчас отправился продолжать свой зловещий обход, бродить от порога к порогу и извещать родителей о кончине их детей. Словно громом пораженный, я ничего не чувствовал. Как жизнь могла покинуть моих мальчиков, таких сильных, таких юных? Как дыхание могло исчезнуть из их груди, такой широкой и крепкой? Как мои сыновья могли превратиться в трупы?

Дафна так страдала, что я отложил все и не занимался ничем, кроме нее. Затем мне пришлось сообщить страшную новость малышке Эвридике, которую так обожали старшие братья. Чтобы облегчить ее непонимание, сдержать ее слезы, умерить ее стенания и взять на себя бо́льшую часть ее страданий, я окружил дочь нежностью и ласками.

Сражение при Аргинусских островах обернулось полной катастрофой. Правда, Афины одержали верх над Спартой, однако непомерной ценой. Часть афинского флота под командованием преемника Алкивиада Конона пошла на дно возле Лесбоса: утонули двадцать пять триер (у спартанцев – семьдесят пять), а вместе с ними гребцы, матросы и гоплиты, которые должны были сойти на берег. В ту же минуту ветер усилился, внезапно начался шторм, что помешало экипажам поднять на борт тех, кто еще держался на плаву. Всех поглотила разбушевавшаяся пучина. Так что Милон и Софрониск, которые плыли на третьей триере, не погибли в бою, а утонули. Их плоть кормила рыб.

Победа Афин отдавала горечью. Прежде всего, для этой экспедиции город привлек огромные силы, чтобы пополнить войска; экклесия даже предоставила метекам и вольноотпущенным рабам статус граждан. Во-вторых, многие семейства, как и мое, страдали от невозможности получить тела своих отпрысков, тем более что гражданская традиция предписывала не оставлять без погребения тех, кто погиб за родину. Скорбящее население Афин не было склонно ликовать по случаю военных успехов. Хуже того, назрел, распространился и прозвучал вопрос: почему тонущим не оказали помощь? В этом обвинили отправленных на место восьмерых стратегов. Путем голосования собрание объявило военачальников не соответствующими своим должностям и потребовало их незамедлительного возвращения в Афины.

Двое бежали, шестеро вернулись. До суда их поместили в тюрьму. В первый день слушаний они снискали симпатию народа, сложив всю вину за случившееся на шторм, из-за которого невозможно было ни спасти живых, ни извлечь из воды утонувших: попытавшись, армия понесла бы еще больший урон. К несчастью, из-за превратностей календаря процесс пришлось приостановить: на следующий день начинались церемонии Апатурий – слово означает «те, у кого общий отец»: это семейный праздник, когда все собираются дома, а отцы вносят в списки фратрии имена законных жен, родившихся с прошлых Апатурий детей и сыновей, достигших шестнадцати лет и ставших гражданами. В течение этих трех дней в семьях особенно остро чувствовалось отсутствие солдат и моряков. Ко дню возобновления прений ветер переменился, скорбящие родители явились в черных одеждах и с обритой в знак траура головой, стратегов осудили и вознамерились приговорить к смерти.

Сократ категорически воспротивился. В тот год он исполнял должность притана и восстал против этого коллективного приговора, доказав его незаконность: афинский закон строго предписывал судить людей лично, а не группой. Философ отказался попирать право.

Слушая его мощное обращение, я заметил, до какой степени Сократ изменился. С некоторых пор он активно и очень заметно включился в политическую жизнь. Подобно Периклу, философ осмеливался оспаривать общее мнение. Еще недавно он беседовал, теперь выступал с речами – подобное поведение мало соответствовало его природе, а еще меньше – его философии. По размышлении я заметил, что такая метаморфоза произошла с ним, когда Алкивиад окончательно покинул афинскую армию на Самосе и укрылся в стенах форта во Фракии. Учитель перестал раскрываться через своего ученика, больше не полагался на него – теперь он сам вступил в бой, он действовал. Освободившись от своей обременительной любви, а заодно и от неоправдавшихся надежд, Сократ породил иного Сократа.

Увы, сколь бы мощно ни прозвучало его выступление в защиту правосудия, исступленно жаждущий отмщения и взвинченный ораторами-демагогами народ приговорил восьмерых стратегов, руководивших победоносным сражением при Аргинусских островах, к смерти. Шестеро присутствовавших на заседании были казнены.

Спустя несколько недель обескровленная Спарта послала Афинам предложение о мире. По-прежнему разгоряченное собрание отклонило его, что привело к последнему акту этой войны, новому морскому сражению.

Желая почтить память своих сыновей, я, несмотря на опасения Дафны, предполагал принять в нем участие, однако неожиданное событие заставило меня увидеть происходящее в ином свете.

На Афины обрушился снегопад. Сильный. Гнетущий. Он похоронил под собой храмы, статуи и монументы: обычно разноцветные, они превратились в белых как мел призраков. Приглушенные падающими хлопьями звуки уже не доносились из квартала ремесленников, город погрузился в гробовое молчание. Из-за холода и гололеда никто не отваживался выйти на улицу. Все словно вымерло, застыло навеки. Подобно воспоминаниям о наших ушедших, на нас давил снежный саван.

Мы дрожали от холода. В непривычном к суровым зимам городе снег был редким, если не экзотическим явлением. Вдоль сточных канав лежали умершие от обморожения нищие. Тогда жрецы обошли Афины, собрали скитающихся по городу несчастных бездомных и устроили их в храмах. В жилищах домочадцы, включая рабов, сидели в одной комнате и жались к очагу или дымовой трубе.

В тот день Дафна предупредила меня, что уходит к Ксантиппе, где они обе целый день будут ткать. Ничем не занятый, расстроившись, что мне предстоит томиться от одиночества, я все же отпустил ее, надеясь, что, пусть даже вдали от меня, Дафна немного утешится.

Я подремывал возле огня, в тоске вспоминая приятные моменты, связанные с моими мальчиками, когда в дверь постучали. Слуги сообщили, что меня желает видеть женщина, прибывшая в двухколесной повозке с четырьмя рабами.

Уверенный, что какому-то больному требуется моя помощь, я поспешил наружу.

На пороге стояла Нура в широком плаще из черной шерсти. Запорошенный снегом, он казался расшитым алмазами.

– Ноам, пожалуйста, приюти нас.

Мертвенно-бледная, с изможденным лицом и почти синими губами, Нура умоляла меня. Нас хлестал подгоняемый северным ветром мелкий секущий снег. Ошеломленный, я только и смог тупо повторить:

– Вас?

Она жалобно выдохнула:

– Папу, рабов и меня.

Я вытаращил глаза и с опаской приблизился к повозке. В ней на покрытых простынями носилках неподвижно лежал старик с зеленоватой помятой кожей и закрытыми глазами. Тибор напоминал окоченевший труп.

– Он мертв? – огорченно пробормотал я.

– Нет, но умирает. Прошу тебя, Ноам, нас настиг снежный вихрь, а папа уже угасал и как будто глубоко заснул.

– Входите!

Как обычно, мои рефлексы врача победили, и все остальное для Ноама перестало существовать. Не задумавшись о том, как Нуре удалось отыскать Тибора, своего исчезнувшего много столетий назад отца, не пытаясь разузнать, куда они оба направляются, я принялся отогревать компанию, старался ободрить каждого, подавал горячее питье. Тибора уложили возле очага, и я укутал его в несколько плотных слоев шерстяной ткани.

Придя в себя, рабы присоединились к моим слугам в кладовых. Мы с Нурой вдвоем остались перед очагом, где потрескивали поленья, подле бесчувственного тела Тибора. Дым разъедал глаза.

Нура пристально посмотрела на меня:

– Я всего лишь проездом, Ноам. Я уважаю твою жизнь и не потревожу ее. Твоя супруга дома?

– Она у своей сестры Ксантиппы.

– Это жена Сократа?

– Точно.

– Я не собиралась видеться с тобой, я пересекала страну, чтобы… да не важно, но из-за снежной бури ехать стало опасно. Особенно для папы.

Как же просто семейный мир из моего прошлого заполнил наше афинское жилище! «Папа…» Нура всегда с невыразимой нежностью произносила этот удвоенный слог; ее губы смыкались, словно в поцелуе.

Какая прелесть в этом повторении! «Па-па…» Это слово, помимо своего смысла, в устах Нуры выражало огромную привязанность, доверие – и трепет ожидания. Наверняка потому, что это был первый мужчина, на которого она распространяла свои чары. С самого детства Нура занимала единственное место подле своего отца, поскольку остальные члены семьи – мать и братья – сгинули под оползнем. Этого человека я прежде считал своим наставником: несравненный целитель, он внушил мне страсть к врачеванию, к изучению лечебных свойств растений, к размышлению над строением и функционированием тела. Долгие годы, еще до того, как я стал его зятем, он не скупясь втолковывал мне свои знания, чтобы после его кончины я продолжил его дело, потому что Нура не проявляла интереса к отцовскому наследию.

Привычный ход событий был прерван роком. Пораженные молнией в пещере во время потопа, Нура, Дерек и я получили этот необъяснимый и обременительный дар бессмертия. Затем, позже, мы узнали, что и Тибор тоже испытал удар молнией и это навсегда изменило его. Правда, разряд настиг его на пороге смерти, когда он угасал. Если мы – Нура, Дерек и я – выжили молодыми, двадцатипятилетними людьми, то он продолжал существовать в теле девяностолетнего старика, страдающего артрозом, ревматическими болями, атрофией мышц, отсутствием тонуса, затруднением дыхания, вялостью пищеварения и сердечной одышкой. Короче говоря, неспособный жить, Тибор бесконечно агонизировал. Во время нашей последней встречи, в Египте, в Доме Вечности, он страстно мечтал покончить с этим и под маской Анубиса присматривался не к жизни, а к смерти.

– Как же ты нашла Тибора?

Вздрогнув, Нура сгорбилась:

– Я прислушивалась к тому, что рассказывают. И к легендам тоже.

– Отвечай, Нура.

Она подняла свое треугольное личико и пристально взглянула на меня:

– Ты правда хочешь знать?

– Да.

– Способен ли ты понять?

– Станет ясно, когда ты заговоришь.

– Поклянись, что не станешь ругать моего отца.

– Нет человека, Нура, перед которым я бы так преклонялся.

– Вот именно. Но то, что я тебе сейчас поведаю, не соответствует твоему представлению о нем.

Взволнованный и серьезный тон, которым она это произнесла, свидетельствовал о ее искренности.

– Скажи мне правду, Нура.

Она потерла ладони, словно тщась избавиться от пробегающих по телу волн холода.

– Ладно, ты сам этого хотел.

Она потянулась, придвинулась к Тибору, всмотрелась в его лицо и заговорила своим чистым хрустальным голосом, который завораживал меня, как прохладный источник:

– Ты помнишь легенду о Минотавре? Каждый грек знает эту историю. Я, как и ты, десятки раз слышала ее, прежде чем заподозрила, что она может навести меня на следы отца. Как ты знаешь, Минотавр – это получеловек-полубык. Какая здесь может быть связь с отцом? На первый взгляд никакой. Ничего общего между чахлым стариком и быком, этой тонной мышц с дымом из ноздрей, смертоносными рогами и грозными черными глазами. Минос, царь Крита, частично виноват в его рождении, поскольку оскорбил Посейдона, отказавшись убить быка из страха перед богом, хотя этот монстр появился из чрева его супруги. Поэтому он воспользовался присутствием на Крите искусного афинского ремесленника Дедала, чтобы спрятать Минотавра. Эта деталь привлекла мое внимание… Несравненный изобретатель, Дедал, чтобы скрыть Минотавра, предложил Миносу построить лабиринт, то есть прорытую в толще горы сеть пещер и коридоров, полную изгибов и неожиданностей. Заблудившийся там никогда не нашел бы выхода из этой нескончаемой череды рукавов, которые кружили и возвращались к исходной точке, подобно волнам с их приливами и отливами. И однажды я именно благодаря этой подробности внезапно подумала о папе! Я вспомнила, что в детстве он на дощечках рисовал мне лабиринты и научил меня умно передвигаться в них, ведя пальцем по стенам. А потом, когда я сообразила, что каждый год Минотавру доставляли юношей и девушек, сомнений у меня не осталось.

– Почему?

– Могущественный Минос посылал корабль в Афины. Город платил Криту дань семерыми мальчиками и семью девочками. Оказавшись в лабиринте, они уже никогда не выбирались из него.

Она замолчала.

– Не понимаю, – в недоумении прошептал я.

– Строитель Дедал заперся в лабиринте.

– И что?

– Несколько раз люди обнаруживали скелеты и пепел принесенных в жертву.

– Я по-прежнему не улавливаю связи.

– Минотавр пожирал их.

– Это легенда…

– Нет дыма без огня и легенды без достоверного факта.

– Ну?..

– Достоверный факт – это папа. Разве ты не заподозрил после вашей встречи в Карпатах? Местные племена распространяли о нем слухи. Приносили в жертву девушек и юношей.

– Не понял…

– Папа возвращается к жизни, если насосется свежей крови юношей и девушек.

Я хранил молчание. В моей памяти возникали образы, фразы и сцены, вновь пробуждая тревогу, которую я испытал когда-то в странствии по Карпатам, где обнаружил Тибора. Под именем Залмоксиса он скрывался в пещере, почитавшейся в окрестностях священной. Тревогу? Я вдруг осознал, что мое тогдашнее замешательство послужило мне защитой, некой ширмой, позволившей не заметить очевидного. В тот момент некоторые противоречивые детали, перед которыми я, впрочем, сумел устоять, могли бы просветить меня: враги Залмоксиса утверждали, будто этот демон при случае требует человеческих жертв; его последователи опровергали подобные обвинения, напоминая, что этот мудрец обязал свое окружение придерживаться вегетарианской диеты, а детям запретил приближаться к себе. По-видимому, Тибор обнаружил восстановительную силу крови именно тогда, когда идея отнимать жизнь возмутила его – великого целителя, который стольким ее спас. Так что он боролся с самим собой, порой уступая, затем укоряя себя, потом запрещая себе саму мысль об этом и вновь принимаясь за старое. Кстати, не умолял ли он меня во время нашей беседы поскорее найти Нуру? Ничего не уточняя, он заверил меня, что во время моих поисков он «будет сопротивляться без…». Сопротивляться чему? Без чего?

Выговорившись, Нура с облегчением переводила дух. Вероятно, то, что она поделилась этой тайной со мной, немного успокоило ее. Она вглядывалась в меня, ожидая реакции.

– Бедный… – прошептал я. – Мне его жалко.

Лицо Нуры осветилось: я не только не порицал ее отца – я ему сочувствовал.

– Он постоянно страдает, – добавила она. – Или его мучает собственное тело, или же, если тело, впитав кровь, некоторое время щадит его, эстафету принимает рассудок и терзает отца за совершенные преступления. Папа не обладает душой убийцы или эгоиста, которая толкала бы его умерщвлять без зазрения совести.

Я медленно кивнул. Вдумчивый и самоотверженный, Тибор имел призвание исцелять, он посвятил все свое время и силы заботе о своих современниках. Что за чудовищная участь для него – необходимость лишать жизни, чтобы жить!

Теперь я понимал, почему он укрывался в пещерах и подземельях: он стремился войти в царство мертвых, трупных червей, разложения и заточить себя там. Но поскольку смерть не желала избавить его от этого томления, он время от времени покидал свой приют и предавался убийствам, которые кое-как поддерживали в нем жизнь.

Нура рассказывала дальше: взбудораженная легендой о Минотавре, она догадалась, что Тибор придумал эту историю, чтобы раз в году в его логово поставляли свежую плоть. Там, на Крите, она и обнаружила его прошлым летом в плачевном состоянии, потому что он уже несколько десятилетий запрещал себе питаться кровью.

У нее внезапно сел голос, и она едва слышно прошептала:

– Я скучаю по тебе, Ноам.

– Измени свою жизнь.

– Я очень на это рассчитываю. Я пытаюсь. Теперь уж я не скоро встречу такого, как Перикл.

Нура была права. Никаких шансов. Ее пальцы теребили медальон, который она носила на золотой цепочке, и я узнал заключенную в стеклянную каплю светлую прядь, некогда украшавшую черную шевелюру Перикла. Когда мне случалось воображать нашу случайную встречу с Нурой, я ожидал увидеть ее воинственной, высокомерной, даже агрессивной. Она же оказалась простой, искренней, смирившейся и потерпевшей поражение.

Я попросил ее в нескольких словах рассказать мне, что произошло на Лесбосе после моего отплытия.

– Отплытия? – возразила она. – Я бы назвала это бегством. Я продолжала любить Сапфо и научилась делиться ею. Затем нам пришлось отплыть с Лесбоса, потому что тиран Мирсил намеревался выступить против нее. Проведя долгие годы изгнания во Фракии, мы вернулись под власть Питтака. Сапфо уже состарилась. Я видела, как она мирно угасла в своей постели.

– Мне говорили, будто из-за неразделенной любви она бросилась со скалы в море.

– Это легенда! Людям непременно хочется, чтобы она умерла несчастной, чтобы расплатилась за испытанное сладострастное наслаждение и блаженство. Так вот, пусть кое-кому это и не понравится, но она мирно скончалась у меня на руках, с любовью глядя на мое неизменившееся лицо[61].

Нура отвернулась. Я догадался, что она решилась открыть мне самое сокровенное – то, что долгое время хранила в святилище своей души. Пытаясь скрыть слезы, она, чтобы сменить тему разговора, указала на Тибора:

– Я стараюсь заботиться о папе. Мы скоро уедем… далеко.

Я обратил внимание на то, что в последний момент она скрыла, куда они направляются.

– Нура, давай придумаем какой-нибудь способ поддерживать связь. Мы оба, ни ты, ни я, не знаем, что может случиться завтра. Когда-то мне годами пришлось бродить по свету, пока я тебя не отыскал.

– Тогда ты страстно любил меня, – вздохнула она.

– Мы никогда не перестаем любить.

Насторожившись, она подняла голову. Блеснули ее зеленые глаза.

– Ты прав, Ноам. Чувство меняется, но не исчезает. Если мы больше не любим друг друга, значит никогда и не любили.

– Я действительно любил тебя. Значит, я…

Невозможно произнести самые главные слова, однако, невысказанные, они стояли в горле и не давали дышать. Нура почувствовала мое намерение и тоже прошептала:

– Я действительно любила тебя. Значит, я…

Она сознательно осеклась. Молчание витало между нашими чувствами и целомудрием. Что за неосязаемая очевидность всегда соединяла нас? Глядя на Нуру, я как никогда остро ощущал, что живу единственный раз.

Она прервала затянувшееся молчание:

– Статуя Афины.

– Что?

– Колоссальное изваяние Афины из золота и слоновой кости на Акрополе, в наосе, в центре Парфенона. Откроешь лючок под масляным светильником. Это я велела его установить. Туда ты можешь сунуть папирус для меня. А я – для тебя.

– Ты это… предвидела?

– Так, подумала… Фидий мне ни в чем не отказывал. Тогда я не знала, для чего это может пригодиться, а сегодня догадалась. Ну что, Ноам, подойдет тебе такой ящик для посланий?

– Да.

В комнату вошла малышка Эвридика. Она только выбралась из постели и еще потягивалась – веки припухли со сна, волосы в беспорядке, слипшиеся реснички, влажные губки. Не заметив посторонней женщины, тепленькая, она, мурлыча, прижалась ко мне и получила порцию утренних поцелуев.

Когда дочь оторвалась от моей груди, я представил ей Нуру. Две кошечки, одна прекраснее другой, приглядывались, принюхивались и оценивали друг друга. Наэлектризованный воздух вибрировал. С обеих сторон я ощутил нечто вроде ревнивого беспокойства. Они вот-вот выпустят когти. Затем Эвридика приняла решение почтительно поздороваться с Нурой – так склоняются перед очень пожилой дамой. Сколько неуважения было в этом чрезмерном подобострастии! Манерное поведение девочки было рассчитано на то, чтобы, оставаясь вежливой, таким образом уничтожить гостью, а я при этом не мог бы упрекнуть дочь в бестактности или неуместном жесте. Нура, ничуть не одураченная, отреагировала с ледяной любезностью. Понимая, что мы еле избежали неприятного момента, я кликнул слуг и попросил их увести Эвридику на завтрак.

Когда девочка вышла, Нура ограничилась единственным комментарием:

– Эта Эвридика – неземная красавица.

Она перестала хмуриться, поднялась и пощупала пульс Тибора:

– Папе лучше. Он согрелся.

Подойдя к Тибору, я подтвердил ее наблюдение.

– По правде говоря, – продолжала она, – он не так страдает, когда погружен в эту летаргию. Мы покидаем тебя, Ноам. Спасибо. Я больше не стану нарушать твой день.

Моя рука сама собой вцепилась в ее руку, чтобы удержать, но, подумав, я разжал пальцы. Улыбаясь краешком губ, она оценила порыв больше, чем последовавшую за ним реакцию.

– Живи то, что должен прожить здесь, – заключила она. – Доведи до конца свою историю с Дафной. Вы с ней счастливы?

– Сейчас нас обуревает скорбь – мы оплакиваем наших погибших на войне сыновей. Но в обычное время мы буквально купаемся в счастье.

– Вот и отлично.

– Моя Дафна такая пылкая, такая веселая, такая искренняя, такая чистая…

Нура едва заметно скривилась:

– Искренняя и чистая – вот уж я бы не сказала. Притягательная и страстная – да… Искренняя и чистая – нет.

– Это по какому праву ты так говоришь?

– Потому что я знаю. И ты знаешь.

Я встал между нею и Тибором, и она подняла глаза. От волнения мой голос дрогнул:

– Дафна меня обманывает?

– Ноам, что значит «обманывает тебя»?

– Она встречается с другим мужчиной?

Нура вытаращила глаза.

– Ты что, ничего не знаешь?! – воскликнула она.

– Что? Что я должен знать?

– Значит, ты так ничего и не понял. Она подарила тебе троих детей, Ноам!

– Ну и что?

– Ты не можешь иметь детей, – объявила она, не спуская с меня сурового взгляда.

Я зло расхохотался:

– Ты путаешь меня с собой, Нура. Хуже того: тебе бы хотелось, чтобы я был как ты.

Она отбросила любезности и возразила оскорбительным тоном:

– Ты и есть как я. Бесплодный. Теперь я в этом уверена.

– Что за чушь…

– Да! Ты бессмертен, а значит, бесплоден. Если нет смерти, нет и рождения.

– У меня с Миной было двое сыновей и две дочери, пусть даже они не выжили. А потом у меня появился Хам.

– До пещеры. До молнии. До события, которое нас изменило. Будь честен, Ноам, ты уже много веков не производил потомства – ни со мной, ни с теми женщинами, которых обнимал. Природа не желает, чтобы бессмертные размножались. Более того, она это исключает! Природа непрерывно продолжается, только непрестанно порождая живых, то есть смертных. Только смертный производит на свет. Жив тот, в ком предполагается начало и конец. Ты, я, Дерек, папа – да, у всех нас было начало, но случилось несчастье, и конца у нас нет и не будет. Мы не можем передать жизнь, потому что больше не обладаем ею. Мы ни живые, ни мертвые, мы не передаем ни жизнь, ни смерть, которые непременно ходят вместе. Если бы папа мог говорить, он бы тебе подтвердил. Он рассказал мне, что ваши разговоры нередко касались этой темы, и это навело его на мысль, что ты принял такое положение вещей. Однако я вижу, это вовсе не так!

Я был подавлен. Силы, которые сопротивлялись во мне этой очевидности, вдруг показались мне смехотворными, настолько она была явной.

На задах дома скрипнула дверь.

– Откуда же взялись мои дети? – осведомился я.

– Разумеется, от Дафны – ты же присутствовал при родах. А вот с кем она их зачала, я не знаю.

– То есть Дафна спала с другими мужчинами?

– Наверняка.

Я утратил способность соображать. Нура возобновила приготовления к отъезду и, складывая какую-то тряпку, обронила:

– Во всяком случае, что касается твоей дочери, ответ очевиден – он написан у нее на лице.

– Что?

– Эвридика – вылитый Алкивиад. Нечего и сомневаться.

Этот удар сразил меня наповал. В отдалении хлопнула дверь. Только бы Эвридика не слышала этого разговора. Я опустился на каменный пол и не смел пошевелиться.

– Эвридика… Алкивиад… – бормотал я.

Нура хлопнула в ладоши, созывая рабов, и приказала им перенести отца и загрузить повозку.

Я так и сидел, уронив руки, и она встала передо мной на колени:

– Ты сердишься?

– Оставь меня в покое!

– Не томи себя, Ноам. Потребуй от Дафны объяснений. Может, тебе удастся не держать на нее зла. У меня самой…

– Замолчи! Мне кажется, ты уже и так достаточно сказала.

– Но…

Переполнявший меня гнев дал мне силы вскочить на ноги.

– Ты несешь дурные вести! До того как ты сюда вошла, я был счастлив. Ты появилась – и теперь я несчастен. Ты разбила мое счастье.

– Я разбила иллюзию, а не твое счастье… Поговорите с Дафной! Она наверняка…

– Убирайся!

Я грубо подхватил узлы, которые она собирала, и швырнул их к дверям:

– Убирайся!

Нура вздрогнула:

– За что такая враждебность, Ноам?

– Мне отвратительно то, что я сейчас услышал.

– Но ведь не я, надеюсь?

– Убирайся!

– Пожалуйста, не путай вестника с вестью.

– Убирайся! Ты не меняешься, Нура. Ты явилась, чтобы растоптать меня, и ты меня растоптала. Ты всегда топтала меня.

– Я была убеждена, что ты уже определил границы наших отношений.

– Готово! Ты сокрушила меня. Я пресмыкаюсь. Довольна, что прикончила меня?

– Чему может повредить правда?

– Радуйся.

– Но я…

– Убирайся!

Я заорал. Если она будет настаивать, мне с собой не совладать – я это чувствовал. И она тоже.

Из глаз Нуры хлынули слезы. Она попыталась подхватить свои вещи, но ее трясло, и она уже ничего не видела.

Ее слезы не только не растрогали меня, но только раздражили еще сильнее. Если кому и следовало рыдать, то мне! Меня бесило одно ее присутствие; я стремительно выскочил из комнаты и огромными шагами бросился в другое крыло дома. По пути какой-то слуга сообщил мне, что Дафна только что вернулась и почти сразу же снова ушла. Я подумал про стукнувшую дверь и предположил, что жена слышала обрывки моего разговора с Нурой. Да какая разница? Я больше не хотел жить с Дафной, этой лживой, ловкой и фальшивой женщиной. С законченной предательницей. Я буду требовать немедленного развода.

Я заперся у себя в спальне и рухнул на кровать. Закрыв глаза, заткнув ладонями уши и стараясь бежать из этого мира, я в поисках сносного положения вертелся с боку на бок, перекатывался то на живот, то на спину. Тщетно! Все мое тело жгло огнем; во мне не осталось ничего, кроме ненависти, и она пожирала меня.

Интермеццо

Пришло время объясниться. Место встречи выбрала Бритта. На закате дня, недалеко от китайского квартала, в баре «Библиотека», царила уютная атмосфера, наводящая на мысль о библиотеках Викторианской эпохи. Посетителей встречал стоящий на камине бюст Шекспира, фотографии в рамках позади него напоминали нечто вроде семейного альбома, в котором фигурировали портреты Марка Твена, Джека Лондона, Хемингуэя, Фицджеральда, Стейнбека и Сэлинджера; кругом стеллажи красного дерева, заставленные книгами в толстых переплетах. Банкетки, скамьи и пуфы словно бы приглашали гостей заглянуть сюда и поболтать, потягивая коктейли.

Бритта устроилась возле очага, над которым горели шесть толстых свечей. Теплую интимную обстановку в основном создавали расставленные почти повсюду свечки и горелки. Их колеблющееся пламя внушало ощущение хрупкости и рассеивало впечатление искусственности декораций.

Бритта, Нура и Ноам сидели в обитых кожей креслах. Заказав напитки, они не промолвили больше ни единого слова. Никто не решался заговорить первым. Наконец Бритта нарушила молчание, обратившись к Нуре:

– Зачем ты мне внушаешь, что ты моя мать?

Нура вздрогнула. Ноам тоже. Этого они не ожидали. Выйдя из оцепенения, Нура набралась духу и воскликнула:

– Милая моя, да что ты говоришь! Я носила тебя под сердцем, я произвела тебя на свет!

– О, насчет этого – никаких сомнений! Вы мне говорили, папа показывал фотографии.

Бритта вытащила из рюкзака аккуратно сложенный документ и положила его на низкий столик.

– В клинике я попросила, чтобы сравнили наши ДНК. У нас нет ни одного общего гена.

Нура побледнела. Ее черты исказились, нос заострился, губы задрожали. Отведя глаза, она пробормотала:

– Но зачем… Почему?

Бритта повернула к ней недовольное лицо:

– У меня всегда были сомнения. Долгое время я от них отмахивалась – все дети проходят такую стадию. Однако в клинике, побывав между жизнью и смертью, я дала персоналу стакан, из которого ты пила, и они проверили.

Потрясенная Нура отпрянула и забилась поглубже в кресло. Поняв ее замешательство, Бритта попыталась выразить хоть какое-то сочувствие:

– Я люблю тебя, мама, но то, что я узнала, объясняет мою сдержанность.

– Сдержанность?

– С тобой я никогда не расслабляюсь, как с папой. Я постоянно настороже.

Нура побагровела от гнева:

– Ну да, я не могу зачать! Может, ты думаешь, я от этого не страдаю? Жестокая кара! К счастью, в наше время наука научилась частично восполнять бесплодие. У меня обнаружили синдром истощения яичников. Тогда в лаборатории сперму Свена ввели в яйцеклетки женщины-донора, а затем подсадили мне один из эмбрионов. Я выносила тебя, Бритта, и познала самое великое счастье в своей жизни. Роды принесли мне столько радости! С тех пор я каждый день ликую, что веду свою дочь по этому миру!

– Я вовсе тебя не упрекаю, мама. Просто я наконец разобралась, почему никогда полностью тебе не доверяю.

– Что?! – дрожа от негодования, воскликнула Нура и вскочила. – Из-за того, что между нами нет генетической связи?

Бритта невозмутимо парировала:

– Из-за того, что ты непрестанно мне врешь.

Ноздри Нуры гневно затрепетали. Она изо всех сил старалась сдержать свой пылкий темперамент, который вот-вот толкнул бы ее к жестокому спору или к стремительному бегству. Ценой неимоверных усилий ей удалось успокоиться, и она снова опустилась в кресло.

Ноам не вмешивался. Он понимал, что в своем решающем противостоянии женщины стремятся положить конец разногласиям, которые его не касаются.

– Лгать и молчать – это не одно и то же, – медленно произнесла Нура.

– Да что ты? – с иронией переспросила Бритта.

– Я хотела пощадить тебя. Я не желала делиться с тобой своей болью, мне не хотелось, чтобы она тебя угнетала. Я лгала только ради тебя, думая о тебе, мечтая о твоем счастье.

– Да что ты? – повторила Бритта. – А оранжевый сундучок? Тот самый, которого, по твоим словам, не существует, но обнаруженный тетей Ингрид? О нем ты тоже что-то многовато умалчиваешь.

К этому Нура не была готова. Смущенная как настойчивостью Бритты, так и присутствием Ноама, она опустила глаза. Ей, лишенной союзников, было совершенно очевидно, что ее поведение сулит только одиночество.

– Ты… ты… посмотрела, что там?

– Конечно. А как по-твоему? Иначе почему он так легко открылся в тот день, когда ты снова его получила?

Нура оцепенела. Бритта развернулась к Ноаму и без малейшей агрессии, с искренним интересом спросила:

– Откуда берет начало твоя семья? Почему у вас сыновья и отцы веками неотличимы один от другого? Как это возможно?

Ноам и Нура внезапно ощутили одно и то же едва уловимое облегчение: Бритта пока ничего не заподозрила, она пошла по ложному следу.

– Или ты двойник своего отца? – поинтересовалась она.

Ноам откашлялся.

– Моего отца в молодости, пожалуй. И деда. Это всегда всех удивляло.

Он заморгал, а это свидетельствовало, что он себя не одобряет. Он осуждал себя за то, что обманывает Бритту, которая с полным основанием требует правды. И что же теперь делать?

Бритта вновь обратилась к Нуре:

– А ты?

– Что – я?

– По вашей линии что, у женщин фатальная генетическая предрасположенность влюбляться в мужчин из его рода? Они ведь все из поколения в поколение на одно лицо.

В смятении Нура с трудом импровизировала на ходу:

– Я не влю… Я живу со Свеном, Бритта, я обожаю Свена, моего мужа, отца моей дочери, твоего отца. Что ты еще придумаешь?

– Да, ты любишь папу, но и Ноама ты тоже любишь.

– Ты заблуждаешься, Бритта. Подумай о портретах… Я унаследовала оранжевый сундучок с этим лицом на портретах, которое сохраняется веками и неподвластно времени. Так что можешь себе представить, какой шок я испытала, увидев Ноама. Двойника мужчин, которых любили женщины моей семьи. Есть от чего потерять голову, верно?

– Хм…

Такой ответ не устраивал Бритту. Девушка знала, что, поскольку не умеет сострадать, не особенно блистает и по части понимания других людей. Так что сейчас она решила отложить эту проблему. Нура и Ноам слегка взбодрились. В конце концов, гипотеза Бритты, ее объяснение целым поколениям точных копий Ноама, обходит стороной самый главный и скандальный факт – их бессмертие.

– Какая завораживающая история эта твоя линия… – буркнула Бритта Ноаму. – Возможно, это означает, что хромосомы не смешиваются и участие, отведенное женщине в воспроизводстве, практически равно нулю.

– Несомненно, – откликнулся Ноам.

– В генетике это, возможно, первый случай, – хихикнула Бритта.

– Э-э-э… ну да…

– Если не отклонение. Ты никогда не пробовал разобраться?

Ноам напрягся. Он категорически отказывался снова запутываться во лжи. Что ответить Бритте?

Она улыбнулась ему:

– В любом случае его обнаружат. Потому что образец твоей ДНК я тоже передала в «Этернити Лабс».

Ноам и Нура в панике переглянулись. Передача образца ДНК Нуры для сравнения с ДНК Бритты привела к этой сцене, но передача ДНК Ноама для исследования его генетических особенностей ставила под угрозу их обоих. Они не просто так оберегали сведения о своей аномальной природе: у кормила власти «Этернити Лабс» находился тот, кому ни за что нельзя узнать ничего, – Дерек.

2

Что это было – конец света?

Чреватые копотью тучи, зловещие и черные, нависли над пейзажем и подавляли его своей гигантской тенью. От их враждебности атмосфера становилась удушающей. Воздух кусался, холод проникал под одежду, липкая влажность отравляла легкие. Даже прибрежный песок как-то злобно съежился, сгорбив ноздреватую спрессованную спину. А неподвижное море сократилось до размеров усеянного ошметками пены серого щита, которого на горизонте едва касались какие-то безмолвные паруса. Я направлялся к Эгоспотамам. Ничто больше не держало меня; вот уже долгие недели я ни с кем не перекинулся ни единым словом. После визита Нуры Дафна исчезла, я без объяснений передал Эвридику заботам Ксантиппы и оседлал коня, чтобы добраться до сурового, уединенного полуострова, где предстояло произойти сражению между Спартой и Афинами.

Если это был не конец света, то конец моего мира. То, во что я верил, – верность Дафны, дружба Алкивиада, текущая в венах моих детей кровь моих предков – все рухнуло. В свете того, что поведала Нура, во мне за время многодневной скачки из Афин пробудились воспоминания. Вечное беспокойство Дафны не имело ничего общего с тревогой потерявшей уверенность в себе супруги, как я наивно считал; то был скорее страх испугавшейся разоблачения клятвопреступницы. Ревность, которая овладевала моей женой, когда я долгие часы проводил с Алкивиадом, ни в коей мере не свидетельствовала о ее любви ко мне – она объяснялась опасениями, что однажды он чересчур разоткровенничается. Алкивиад же, справляясь о своей дочери, убеждался, что я ее люблю, а она делает честь красоте и здоровью своего отца. А я-то еще был ему за это благодарен! Какая наивность! Я полный кретин, недоумок, олух – и ведь ни тени сомнения, хотя я и замечал, что Дафна смотрит на Алкивиада как-то по-особенному. Меня терзало предположение относительно Милона. Уверенный, что я зачал его с Дафной в Олимпии как раз в тот день, когда одержал победу в Играх, я объяснял ширину его плеч и мощное телосложение силой, показанной мною в том состязании. Однако, по всей видимости, в те летние месяцы Дафна смастерила его с другим атлетом. С каким? Я копался в воспоминаниях, пытаясь понять, какой борец – непременно борец, учитывая комплекцию Милона, – предоставил основное сырье. Тщетно… Что же касается Софрониска, мне еще труднее было придумать, кого бы определить в его производители. Зато я вдруг обнаружил полную внешнюю непохожесть троих своих отпрысков, что прежде никогда не бросалось мне в глаза, поскольку я всегда стремился найти сходство их черт с материнскими.

Кому, кроме Дафны и жеребцов-производителей, были известны эти тайны? Точно уж не Сократу, который, помимо всего прочего, детей недолюбливал. Ксантиппе? Думая об этом теперь, я вспоминаю, что она всякий раз меняла тему, когда, склонившись над колыбельками, мы заговаривали о наследственном сходстве. Тем не менее, с основанием или нет, я считал Ксантиппу правдивой. На мой взгляд, она понятия не имела о последовательных адюльтерах сестры, но чуяла, что дело нечисто. Наверняка она тщательнее, чем я, вглядывалась в лица моего потомства, и это тревожило Дафну.

По прибытии в Херсонес я топтал земли, в которых укрывался Алкивиад. Он владел построенными на берегах пролива небольшими фортами и жил во Фракии как местный царек.

Для чего здесь присутствовали войска? После жестокого поражения при Аргинусских островах командование флотом принял блистательный спартанский полководец Лисандр. Благодаря своей дружбе с оказавшим ему внушительную финансовую поддержку персидским царевичем Киром Младшим Лисандр в кратчайшие сроки восстановил свой флот. А затем усилил атаки на города – союзники Афин, расположенные на островах или в Аттике. Он даже довел свои корабли до берегов Пирея, откуда, спасаясь от нашего преследования, устремился в Геллеспонт. Там он разместил свои эскадры в городе Лампсаке, который разграбил. Через этот важный пост мы ввозили зерно. Итак, сто восемьдесят афинских триер прибыли к противоположному берегу Геллеспонта, в пятнадцати стадиях[62] от Лампсака, чтобы наблюдать за Лисандром, снять его экономическую блокаду и вступить с ним в бой.

Миновав пустошь, заваленную ржавыми якорями, шкивами, сломанными мачтами и множеством отходов морского путешествия, я обнаружил стоянку наших триер. Какой абсурд! Они были не причалены к пристани или дебаркадеру, а попросту стояли вдоль пляжа. Что за причуда?

Я добрался до временного лагеря, разбитого моими соотечественниками.

Несколько очагов. Шатры. Воткнутое в песок оружие. Корабли возвращались. Люди расслаблялись кто во что горазд. Одни дремали, другие пели, плясали, беседовали, играли в кости, гоняли мяч или прогуливались вдоль берега. Ноздри мне щекотал запах поджаренного на огне осьминога. Подойдя к главному шатру, я представился Тидею и Менандру, стратегам, с которыми имел случай пировать в Афинах.

Они приняли мое предложение врачевать моряков и заботиться о раненых, похвалившись тем, что в настоящий момент не испытывают в моих услугах никакой нужды. А затем поделились своей стратегией: их флот ежедневно поднимает паруса и направляется к городу с учебной атакой. Там он поджидает у выхода из порта и дает бой спартанцам. К сожалению, Лисандр не принимает его и держит свои корабли на якоре, в самой глубине удобной гавани. А наши к вечеру возвращаются на пляж.

Внезапно наш интерес привлек появившийся вдали силуэт.

Какой-то одинокий всадник, чьи черты в сумерках невозможно было разглядеть, резко остановил загнанного скакуна на вершине дюны и теперь внимательно всматривался в побережье. Задрапированный в длинный темный плащ, он не выставлял напоказ эмблемы армии.

Щелкнув языком, он послал коня вниз. Скакун неторопливо двинулся в нашу сторону, ловко ставя копыта в рыхлую почву.

Перед нами предстал Алкивиад. Прибывший из неведомых краев, он будто явился из иного времени – столько событий произошло, пока он отсутствовал. Его окружала аура одиночества. Он скитался, волоча за собой свое изгнание. Прежде неизменно окруженный разношерстной свитой или многочисленным войском, сегодня он вырвал себя уж не знаю из какого уединения. Остановив коня и осознавая, что густое молчание придает моменту весомости, он без единого слова кивком поприветствовал стратегов.

Когда среди них Алкивиад узнал меня, его глаза вдруг осветились особым огнем; его обрадовало мое нечаянное присутствие, однако он мгновенно взял себя в руки – ему было важно держать ситуацию под контролем.

Он спешился, передал коня гоплиту и подошел к нам. Светло-гнедая кобыла двинулась было за ним, как если бы служила ему не только скакуном, но и защитницей, хранительницей, – Алкивиад действовал так не только на людей, но и на животных.

Пока он приближался, мы не спускали с него глаз. Молодость покинула его. Зато красота осталась прежней. Юношеское сияние он обменял на приглушенный свет зрелости: меньше эффектности – но четче черты, меньше блеска – но больше выразительности в лице, меньше гибкости – но больше телесной крепости, меньше чувственности – но больше твердости в изгибе губ. У него даже поздняя осень выглядела великолепной. Вглядываясь в него, я находил ответ на вопрос, который Алкивиад задавал себе после чумы: получил ли он бессмертие? Очевидно, нет. Годы оставили на нем свой отпечаток. Пусть горделиво, сохраняя великолепие, но его организм изнашивался. Выходит, не стать Алкивиаду моим товарищем по бессмертию. Впрочем, тем лучше. На роли изменника мне вполне хватает Дерека…

Его встретили с некоторым изумлением. К его внезапному выходу на сцену никто не был готов. И на этом сюрпризы не закончились.

– Уводите отсюда флот, – сказал Алкивиад.

– С чего бы это? – осведомился Тидей.

– Я наблюдал за вашими позициями и расположением Лисандра из своих фортов. Снимайтесь как можно скорее! Очень плохая стоянка. Нет ни снабжения, ни защиты. Эгоспотамы – это всего лишь деревушка возле ручейка, где пасутся козы. Если Лисандр, чтобы прокормить свое войско, может рассчитывать на город, то у вас тут пропитание уже на исходе и вам придется доставлять все из Сеста, а это пятнадцать стадиев.

Кивнув на берег, он презрительно скривился:

– А это что? Это! Лисандру это на руку.

– Что?

– Откройте глаза! Когда начинает темнеть, ваши моряки возвращаются из Лампсака сюда, они идут медленно, устаревшим способом, ошибочным боевым порядком. Они забыли, что значит быть начеку, они болтаются без дела, лодырничают. А стоит им сойти на берег, все становится еще хуже.

Алкивиад указал на пляж, где моряки, рассевшись вдоль берега, занимались кто чем.

– Они развлекаются, смеются, переругиваются, отдыхают – а ведь напротив них стоит мощный флот, обученный в полной тишине совершать маневры по одному-единственному приказу командующего.

Во время этого разговора Тидей старался придерживаться нейтрального тона, а гораздо более обидчивый Менандр оскорбился и перебил Алкивиада.

– Ты что, явился критиковать нас? – бросил он. – По какому праву? Сам-то ты в прошлом не особенно отличился.

– Я явился не критиковать вас, а дать совет.

Красный от злобы, Менандр призвал афинян в свидетели:

– Невероятно! Какая наглость! И ведь ничто его не останавливает!

Тидей, которому передалось негодование Менандра, резко осадил Алкивиада:

– Ты что, намекаешь на недостаток у нас ума и знания военного дела?

– Разумеется нет, Тидей. Однако цель заслуживает того, чтобы напрячь извилины. Стратеги во все времена обсуждали свою тактику и заранее испытывали ее на прочность.

– Вот именно! Стратеги обсуждают между собой, так что отстань от нас! Ты не стратег.

– Я им был. И не раз.

– Неужели? А сколько же раз ты был смещен?

От этого напоминания Алкивиад побледнел. Ему удалось обуздать свое негодование, и он отчетливо произнес:

– Милость и немилость народа не свидетельствуют о его знаниях. Я обладаю опытом ведения войны. Прошу вас, Тидей и Менандр, немедленно снимайтесь отсюда. Становитесь на якорь у Сеста, там есть рейд и богатый рынок.

– Нет! – возразил Менандр.

– Лисандр думает так же, как я, – настаивал Алкивиад.

– Уж конечно! – ухмыльнулся Менандр. – Всем известно, что ты можешь думать как спартанец, потому что предал Афины ради Спарты. Всем известно, что ты можешь думать и как перс, ведь ты предал всех греков, чтобы обольстить сатрапа. На самом деле ты так легко думаешь, как враг, что уж и не разобрать, кто говорит, когда говоришь ты.

Уязвленный Алкивиад снова проглотил свое раздражение. Явно обеспокоенный участью афинян больше – вопреки обыкновению, – чем своей собственной, он постарался оставить в стороне свою репутацию и честь. Стратеги же интерпретировали его молчание как свою победу.

– Странно, – не унимался Менандр. – Ты всегда покорял все земли, но теперь никого не убеждаешь…

– Уж не растерял ли ты свой талант? – притворно удивился Тидей. – А может, не осталось ушей слушать человека, который столько раз предавал?

Едва сдерживаясь, Алкивиад ответил:

– Судите меня, как вам будет угодно, но прислушайтесь к тому, что я говорю.

– Отступник не будет диктовать нам, как себя вести, – сквозь зубы процедил Менандр.

Алкивиад повернулся ко мне и взмолился о помощи:

– Аргус, помоги, прошу тебя!

– Нет.

Мой ответ прозвучал прежде, чем я успел подумать. Алкивиад поморщился, решил, что ослышался, и продолжал:

– Аргус, объясни им, что я прав, что они должны довериться мне.

– Нет, Алкивиад, мы не можем тебе доверять.

– Но…

– Оказать тебе доверие было бы величайшей ошибкой. Я эту ошибку уже допустил.

Алкивиад окаменел. Его быстрый ум мгновенно постиг, что именно я узнал.

– Аргус, ты смешиваешь личное и общественное.

– Ты тоже! Ты похвалялся тем, что уничтожил границы между своими интересами и интересами города.

– Я действительно потратил целые состояния, чтобы…

– А город разбазарил на тебя колоссальные суммы, – ответил я. – Стены́ между личным и общественным нет: мы разделяем одну точку зрения.

Прозвучавшие в моих словах твердость и враждебность привели его в замешательство.

– Я не узнаю тебя, Аргус.

– А вот я тебя никогда и не знал, Алкивиад. Давай положим конец этому недоразумению.

Я сознавал, что мои слова огорчают его; однако он прогнал от себя эту горькую мысль, сосредоточился на том, что полагал своей миссией, и вновь обратился к афинским стратегам:

– Несовершенен и достоин упреков – как мне утверждать иное? – но я прошу вас: пусть все мои дурные поступки не отяготят того, что я вам говорю; пусть мои многочисленные ошибки не помешают вам сегодня услышать правду. Покиньте эту нелепую стоянку, иначе вашей ошибкой воспользуется Лисандр.

Менандр расставил ноги, расправил грудь и, скрестив руки, окинул Алкивиада пренебрежительным взглядом:

– Мы останемся здесь. И будем действовать по нашему усмотрению.

– Себе на погибель! – воскликнул Алкивиад.

– Ради нашей победы!

– Клянусь Афиной, как бы мне хотелось быть кем-то другим, чтобы вы мне поверили!

– Только вот ты – это ты, – заключил Менандр.

На сей раз Алкивиад не выдержал удара. Его будто оглушили. Махнув рукой, Тидей дал понять, что разговор окончен.

– Уходи. Стратеги мы, а не ты.

Алкивиад бросил на меня последний умоляющий взгляд. Я отвел глаза.

Выбитый из колеи, удрученный, он ссутулился, развернулся, тяжело ступая, двинулся к своей лошади, с трудом взобрался на нее и удалился – без единого слова и жеста. Ночь окончательно заволокла небо, тьма распространялась со скоростью холодного порыва ветра.

Гнетущая тишина опускалась на нас, прерываемая лишь хлюпаньем лодок, и наконец силуэт всадника миновал череду дюн и исчез во тьме.

Тогда афиняне разразились радостными криками и, гордые, что смогли противостоять Алкивиаду, принялись поздравлять друг друга.

Лишь узрев их ликование, я вдруг постиг, что, возможно, мы ошибаемся: движимые гордыней, они противостояли Алкивиаду, но устоят ли они против Лисандра? Если Алкивиад рискнул прийти сюда, зная, что будет освистан, оскорблен и унижен, значит он, видимо, был уверен, что афиняне заблуждаются. А я-то почему к нему не прислушался? Из-за Эвридики и Дафны – по причине, с его настойчивым предостережением никак не связанной. Мотивы, запустившие механизм нашего упрямства, явственно доказывали, что мы сильно расположены обманываться.

Но разве представший перед нами человек не слыл виртуозом в искусстве обманывать других? Наше недоверие к Алкивиаду стало плодом того, что он посеял. Бесконечным вилянием на службе своему честолюбию или самолюбию он под конец жизни полностью истощил кредит доверия к себе…

Но можно ли теперь считать Алкивиада только лжецом? Человек, который обманывает один раз, даже два или больше, не обманывает каждый раз. Предательский поступок не делает из человека окончательного предателя, как мудрый поступок не делает абсолютным мудрецом. И более того: зная Алкивиада, разумно было иметь в виду, что он способен на худшие уловки, однако презреть его аналитические способности означало бы отмахнуться от его ума.

Уже назавтра грянул ответ.

Как и предвидел Алкивиад, когда афиняне возвращались на стоянку, день тщетно прождав перед Лампсаком, Лисандр воспользовался моментом раздрая и направил за ними вслед флотилию, которая внезапно атаковала. За несколько часов упорного боя спартанцы захватили или потопили сто семьдесят афинских судов – спастись удалось только девяти триерам, – массу людей убили, а остальных доставили в Лампсак. Там, узнав от одного лазутчика, что афиняне в случае победы якобы собирались отрубить спартанским пленникам правую руку, лакедемоняне перерезали три тысячи пленных.

Чуть позднее они взяли Афины, сожгли афинские эскадры и разрушили Длинные стены. Война была окончена. Афины ее проиграли.

Была бы история другой, прислушайся мы тогда к Алкивиаду?[63]

* * *

Я никуда не спешил. В Афинах меня никто не ждал – разве что напуганная Дафна и Эвридика, которая ничего не поймет. Что делать? Я видел только одно решение: развестись, поручить Эвридику заботам ее матери и перебраться в другой квартал, подальше от них. А вот порывать с Сократом и нашими общими друзьями мне не хотелось. Кое-кто из них наверняка узнает, что Дафна меня обманула. Ну что же, бесчестье падет на нее, а не на меня.

Каково же было мое потрясение, когда, проникнув в город, я обнаружил свободно разгуливающих повсюду спартанских солдат! Я прошел вдоль целой череды покинутых и сожженных домов, пробрался мимо кучи пепла и груды сваленных под стенами камней, видел двери, крест-накрест забитые досками для защиты от нищих и бродяг. Что случилось?

Превозмогая отвращение от одной только мысли о столкновении с Дафной, я вернулся домой. Бесцельно слонявшиеся по коридорам слуги с воодушевлением встретили меня, довольные, что после долгих дней и недель разлуки вновь видят своего господина. Дафна так и не появилась, сообщили они мне, а Эвридика живет у Ксантиппы.

Я поспешил к Сократу. Признаюсь, я волновался, как поведет себя девочка. Как я отреагирую, если она бросится мне в объятия? Хлынет ли моя былая любовь к дочери наружу из небытия, куда я ее спрятал? Или я смогу оттолкнуть ее, навязать дистанцию, которая отныне будет определять наши отношения?

К моему превеликому счастью, в тот момент, когда я оказался возле дома Сократа, они с Эвридикой как раз выходили. Я спрятался за фруктовым лотком. Увидев радостное лицо философа, понаблюдав за их оживленной беседой, я пришел к выводу, что девочка его очаровала. Рука в руке они удалились в сторону агоры.

Я постучал в дверь и спросил Ксантиппу. Раб проводил меня в патио.

Встрепанная, с тревожным и недоверчивым лицом, Ксантиппа бросилась мне навстречу:

– Здравствуй, Аргус! Где она?

– Кто?

– Почему она не вернулась с тобой?

– Да о ком ты?

– О Дафне, разумеется.

Я нахмурился. В нескольких словах я объяснил ей, что не встречался с Дафной с тех пор, как привел сюда Эвридику.

– Как?! Вы разве не вместе уехали?

– Ни в коем случае.

– Тогда где же она? Мы давно ее не видели.

Я еще больше помрачнел. Меня возмущало, что кто-то может беспокоиться о столь лживой особе, как Дафна!

– Пусть катится в ад и гниет там!

Мои слова ошеломили Ксантиппу. Хватая ртом воздух и прижав руку к сердцу, она нащупала кресло и рухнула в него.

– И это говоришь ты? Аргус, который перед ней преклоняется?

– Я узнал, что она много раз мне изменяла. Наше потомство не от меня.

К моему великому изумлению, Ксантиппа возвела глаза к небу и вздохнула с облегчением. Судя по всему, она была в курсе.

– Как?! Ксантиппа, неужели ты знала?

– Да, потому что она мне все рассказала. И я утешала ее.

– Утешала?

В который уже раз все встало с ног на голову! Утешают предательницу, а не преданного? Если бы не одержало верх неистовое желание узнать больше, я бы ушел в тот же миг.

– Пора уже мне поделиться с тобой тем, что я знаю, – снова заговорила Ксантиппа. – Твоя жена сделала это ради тебя. Да, она тебе изменила, она солгала тебе – но из любви.

Взгляд ее затуманился слезами. Она вытерла их краем рукава и прошептала:

– Прошло столько времени!.. Один человек насильно взял ее, когда вы были в Олимпии. Тогда она скрыла это от тебя, потому что не хотела отвлекать от Игр, от пятиборья. А главное, ей было так стыдно! Вот что ужасно, Аргус, – ей было стыдно… Однако за что? Какой-то мужлан, груда мышц, повалил ее на землю. Дафна не провоцировала его – он на нее напал. Она во весь голос звала на помощь, он зажал ей рот своей здоровенной пятерней. Она сопротивлялась – тогда он пригрозил ей ножом. С приставленным к горлу лезвием, превращенная в массу плоти, она стерпела надругательство. Дафна очень страдала. Еще и потому, что, вспоминая тот отвратительный вечер, она обвиняла себя, проклинала, что пошла именно по той дорожке, не осталась подле тебя, выздоравливающего в постели… Как все это глупо… когда вы вернулись из Олимпии, она мне выложила эту историю, ей стало чуточку легче, и она решила обо всем забыть. Но первые же приступы тошноты сообщили ей, что она в тягости. Ее первая беременность. От кого будет этот ребенок? От тебя или от насильника? Все девять месяцев она пыталась успокоить себя, вспоминая вашу потрясающую ночь любви после твоей победы. Когда Дафна сравнивала ее со стремительным насилием того громилы, она преисполнялась уверенности, что боги даровали ей дитя от тебя. Увы, когда Милон родился, мы с ней по его уже тогда широким плечам и могучему телосложению заподозрили, что это плод насильника.

В горле у Ксантиппы пересохло, она схватила кувшин и плеснула себе воды. Я же, слушая эту историю, все глубже погружался в оцепенение.

– Она заставила себя полюбить Милона. Я тоже. Мы постарались не видеть в этом безвинном создании плод преступления. Бедняжка не сделал ничего дурного… Надо сказать, ты нам очень помог, Аргус, – ты принял его с большой любовью. От твоей нежности мы испытывали стыд, смущение, что сами не можем к нему так относиться, смятение оттого, что дурачим тебя.

– А потом? Софрониск?..

– Прошло несколько лет. Дафна поняла.

– Что поняла?

– Что вопреки вашим частым соитиям ты… то есть она никак не беременеет. Какой жестокий контраст с олимпийским борцом, который оплодотворил ее с одного раза! Вот тогда-то она и заподозрила твою несостоятельность… Такое бывает, Аргус, не кори себя[64].

Я опустил голову. Две эти женщины прежде меня узнали об одной из важных моих особенностей.

– Дафна хотела тебе угодить, – продолжила Ксантиппа. – Ты мечтал о большой семье. Она… она сделала то, что требовалось.

– С кем?

– Какая разница?

– Прошу тебя, Ксантиппа, я готов выслушать все.

– Она зачала Софрониска с моим рабом. Понадобилось всего два-три раза, чтобы… получилось. Дафна невероятно способна к деторождению. Хватило одного цикла.

– С твоим рабом?

– Этот похотливый кролик нисколько не привлекал ее, потому она его и выбрала. Дафна полагала, что меньше обманывает тебя – даже как будто хранит тебе верность, если совокупляется с мужчиной, к которому не испытывает желания.

Представив себе эту картину, я почувствовал, что убит наповал. Дафна без моего ведома организовала все, чтобы скрыть мою стерильность. Ее поступком двигали бесстрашие и преданность.

Ксантиппа добавила в свой стакан меда и проворчала:

– А ты все требовал девочку. Причем громогласно. Дочку! «Маленькую Дафну».

– И тогда она явилась к Алкивиаду…

– А, так ты знаешь? Тем лучше.

– Какая связь между тем рабом, который ей не нравился, и Алкивиадом, который нравился?

– Ты о чем? – воскликнула Ксантиппа.

– С Алкивиадом она себя не заставляла! – утратив контроль над собой, выкрикнул я. – Она не закрывала глаза, не стискивала зубы, она распахнулась ему навстречу! Сколько я ее знаю, она млеет перед ним.

– Так же, как и ты! Как Сократ! И как я! Да как все в Афинах!

– Дафна переспала с мужчиной, который ее привлекал.

Побагровев, Ксантиппа бросилась на меня и уже занесла руку, чтобы ударить.

– Кретин! Как можешь ты упрекать Дафну в чем бы то ни было! В голове не укладывается, у меня бред… Это ведь ты бесплоден! Ты бесполезен! Это ты мул! И вдобавок тебе что, хотелось бы, чтобы после изнасилования и неприятных гимнастических упражнений она мучилась в третий раз? Ты что, отказал бы ей в праве не подохнуть от омерзения, делая тебе ребенка? Кстати, едва увидев, ты мгновенно полюбил малышку Эвридику. Неблагодарный! Жаль, у меня под рукой нет знатного толстого полена, уж я бы огрела тебя, превратила в лепешку, растолкла в порошок!

Я тотчас осознал несправедливость устроенного мною скандала.

– Прости меня, Ксантиппа, беру свои слова назад.

– Дафна с Алкивиадом сделали это ради тебя. Оба! Да, они оказали тебе услугу. Согласна, Дафне было приятно, но она всегда предпочитала красавчику Алкивиаду тебя, придурок! Алкивиад – это мираж, видение; невозможно строить жизнь на иллюзии, как бы ярко она ни искрилась. Ладно, а теперь помоги мне ее отыскать. Где она спряталась?

Мы замолчали. Мы пытались найти разгадку, а в остатках меда на дне стакана тонула оса; она билась, старалась вырваться, цепляясь за стенки, снова падала и с гудением продолжала свои тщетные попытки.

В поисках подсказки я просеял годы наших воспоминаний через решето последних откровений: Дафна никогда не переставала любить меня. Более того, она принудила себя к тому, что было ей отвратительно, она смирилась с этим, чтобы меня осчастливить.

Закончив прогулку, вернулись Сократ и Эвридика. Ошеломленная девочка, порозовев от волнения, замерла на пороге патио:

– Папа!

Она подбежала и бросилась в мои объятья. Она плакала от счастья и сквозь слезы все повторяла:

– Я думала… Я думала, ты умер… Как Милон и Софрониск…

Чтобы успокоить дочку, я прошептал ей на ушко что-то ласковое.

– А где мама? – всхлипнув, произнесла она.

– Мама скоро вернется, – пробубнила Ксантиппа. – А пока вот тебе папа. Правда ведь, Аргус? Подтверди, что ее папа здесь.

Державшийся поодаль, чтобы не нарушать наше свидание, Сократ от удивления разинул рот и переводил взгляд с нее на меня: какая муха укусила Ксантиппу?

Я обхватил ладонями прелестную мордашку моей Эвридики и принялся гладить ее светлые локоны.

– Да, моя любимая, твой папа здесь, – прошептал я и поцеловал ее в лоб.

* * *

Каждый день я нарезал круги по городу, из конца в конец прочесывал Афины в поисках Дафны. Самым логичным в данной ситуации ей было бы затаиться у своей сестры, старшей в семье. Однако растущая тревога Ксантиппы рассеяла это предположение. У кого она прячется? У подруг, которых я не знаю? У любовника? Любовников? Моя жена становилась для меня незнакомкой.

А вот мои отношения с Эвридикой укреплялись. Я понял, что, однажды став отцом, остаешься им навсегда. Происхождение Эвридики ничего не меняло ни в моем поведении, ни в моей привязанности к ней. Мое чувство стало даже лучше: я любил Эвридику просто потому, что она есть, а не потому, что в ней было что-то от меня; я любил ее беспричинно, без родительского нарциссизма; глядя на нее, я не любовался собой – я любил ее, потому что вместе мы создали единое целое, которое способствовало развитию каждого из нас; я любил ее в бесспорном свете любви. С тех пор как наша биологическая связь распалась, я пересмотрел свои отцовские желания: теперь отцовство для меня заключалось в заботе, в постоянном внимании, которое я ей оказывал, и времени, проведенном нами в болтовне и играх.

Афины переживали худший период своей истории.

Как здесь, так и в других завоеванных городах спартанцы применили мощное давление, чтобы свергнуть демократию и установить олигархию. Некоторые наши граждане поддержали их, побуждая «вернуться к конституции предков» – довольно расплывчатому понятию. В этом я усмотрел ту же методику, что семь лет назад была использована олигархией четырехсот: обещая возрождение путем возврата к прошлому, они устанавливали авторитарный режим. После капитуляции Афин перед двойной угрозой – разрушением города и массовым уничтожением его населения – Ферамен договорился с Лисандром об олигархии под управлением тридцати избранных магистратов. Разумеется, ассамблея выступила против, но при поддержке размещенного в наших стенах спартанского гарнизона нам навязали новую власть.

В этом правительстве Тридцати тиранов особенно выделялись двое: Ферамен и Критий. Благодаря Сократу я часто встречался с ними с давних пор. Оба они, выходцы из богатых семейств, получили блестящее образование и баловались с музой, занимаясь творчеством. Характерами они разнились: Ферамен был сговорчивым, а Критий – непреклонным.

Обычно, если сравнивают дуб и тростник, преимущество на стороне тростника. В бурю гибкий тростник лучше негнущегося дуба. Тростник сгибается, дуб падает. В нашем случае произошло обратное, поскольку дуб оказался с червоточиной.

Сперва Тридцать тиранов подвергли гонениям афинян, связанных с прежним свободным режимом: тех, кто открыто не выступал за них, они считали своими противниками. Начались изгнания, поспешное бегство темными ночами новолуния, казни без суда и следствия. Вмешался Сократ: перед коллегией граждан, в которую входили только друзья Тридцати, он выступил в защиту закона и жестко раскритиковал приговоры в отсутствие процесса. Ему позволили разглагольствовать среди этого принужденного к покорности народного собрания. Здесь или на агоре каждый из Тридцати тиранов перемещался с десятком стражей и носильщиков, которые размахивали кнутами и прятали под одеждой кинжалы. В Афинах царил ужас. Почему Тридцать не устраняли Сократа? Из верности и презрения: многие у него учились, однако все придерживались убеждения, что сила превыше слов.

Как-то вечером я пировал у Крития, некогда бывшего другом Алкивиада. И развлекался, сравнивая внешность обоих. Первый не уступал второму. В самом деле, Крития признавали очень красивым мужчиной, однако сравнение позволяло оценить подлинную красоту – достояние Алкивиада. Безукоризненные черты не делают лицо гармоничным. Конечно, челюсть у Крития имела правильную форму, четкую и мужественную, но как-то выделялась, словно бы не являлась частью лица. Его губы великолепного алого цвета были красиво очерчены, а между тем подлинное изящество незаметно – глядя на Алкивиада, мы не задумывались о линии его нижней губы, нам просто хотелось его поцеловать. Его радужки являли собой россыпь золотистых крапинок и сразу притягивали внимание, их открыто рассматривали – как драгоценный камень; они не терялись в свете души. Мы смотрели в глаза Крития, а вот Алкивиад смотрел на нас. У обоих были длинные ресницы, однако у Крития они затеняли взгляд, а у Алкивиада образовывали оправу. Что же до фигуры, то Критий ее поддерживал, и это было заметно: излишне рельефная мускулатура, чересчур загорелая кожа, заученные позы. Ничего общего с чувственным Алкивиадом, который всегда выглядел так, будто только что встал с постели и готов тотчас туда вернуться. И наконец, что касается одежды и украшений, Критий постоянно смешивал аккуратность и вычурность: туники непременно на грани неприличного подчеркивали его анатомию, их цвета назойливо перекликались, наводя на мысль о шарлаховом петушином гребне, лиловых сережках цесарки или переливчатых зелено-голубых перьях фазана; обильные украшения ослепляли – достаточно было бы одного браслета и одного изумруда поскромнее. Иными словами, Критий во всем демонстрировал настойчивую чрезмерность, начисто лишенную той самой легкой небрежности, которая и порождает природную изысканность.

В тот вечер Ферамен напал на Крития, хотя им же и был приглашен:

– На этой неделе мы перешли границы дозволенного. Зачем было убивать Килона? А Кекропса? В чем их обвиняли?

– Это был случайный выбор, – ответил Критий.

– Случайный?

– Власть внушает страх, а произвольный выбор обостряет его и превращает в ужас. Я приветствую тот факт, что мы сечем головы, которые торчат над толпой. Все, что заставляет верить во власть, укрепляет ее.

– Мне стало известно, что ты побуждаешь каждого из Тридцати выбрать кого-то из богатых граждан, – продолжил Ферамен, – чтобы казнить и завладеть его имуществом!

– Разумеется! Чтобы поддерживать систему, нам нужны деньги! Снижения пособий бедняков оказалось недостаточно.

– Смерть Пирриаса навела страх на торговцев.

Так из этой перебранки я узнал об убийстве Пирриаса, славного человека, покладистого и словоохотливого, который когда-то, отметив мои физические достоинства, финансировал мою спортивную подготовку. Помимо этого, он дал мне, как и Дафне, афинское гражданство. Я был многим ему обязан. Я опечалился, хотя мы больше не встречались после того, как у него началось что-то вроде старческого слабоумия.

– Осторожно, – пророкотал Ферамен, – мы впадаем в беззаконие. Несправедливая власть теряет доверие к себе.

– Ничуть, – возразил Критий. – Власть пребывает своим собственным доказательством, и другого у нее нет. Чтобы сохраняться, ей достаточно утвердить свою силу.

Я поскорее сбежал к Сократу. Мне хотелось вместе с ним вспомнить милого Пирриаса. После того как Критий своим эдиктом запретил преподавание риторики, философ не принимал никаких ходатайств Тридцати.

– Меня удивляет, – вскричал я, – что Критий, один из твоих учеников, получивший образование у лучших софистов, запрещает риторику!

– Он оказывает ей наивысшую честь: он обнаружил в ней опасность и теперь боится ее. Нападки на риторику сводятся к нападкам на демократию, преимущественно на искусство ведения спора и сосредоточение ума. Критию нужны не граждане, которые думают и спорят, а подданные, которые ему подчиняются.

– Как умный, образованный человек может порицать знание? Я бы скорее ожидал подобного от мужлана.

– Критий обладает умом столь же блистательным, сколь и бесплодным. Рассудок служит ему не для того, чтобы мыслить, а исключительно чтобы показать, что он мыслит. Разумеется, он думает, но в то же время не думает ничего. Он как ветер! Проворный, но бессодержательный. Гораздо лучше наполненный человек, лишенный талантов, чем талантливый, но пустой. По правде говоря, изворотливость ума Крития скрыла от нас его бесчеловечную сущность. И теперь он наслаждается своим могуществом. – Сократ взмахнул папирусом. – Ты был на представлении его трагедии «Сизиф»?

– Нет.

– Вот послушай, что он позволяет себе писать: «…один искусный мыслью муж страх божий для людей измыслил, чтобы злодеев ужас даже втайне отвадил мыслить, говорить и делать. Тогда он божество-то и придумал, есть будто бог, что вечной жизнью крепок, умом он видит, мыслит все и слышит и, в суть облекшись божью, подмечает. Все сказанное смертными услышит, все сделанное сможет разглядеть. И хоть замысли зло ты в тишине, не будет это тайной для него…»[65] Критий описал богов как изобретение человека, высшую полицию, которая восседает в облаках. Критий не почитает богов! Куда он приведет Афины! Без идеи, что над нами существует нечто, никого невозможно удержать от неверного шага.

Я вскочил, внезапно озаренный догадкой:

– Сократ, я знаю, где может скрываться Дафна!

* * *

Я правильно догадался, но было слишком поздно.

Прибыв к святилищу в Дельфах, я соскочил с коня, широкими шагами поднялся на Парнас к моей бывшей берлоге, бросился к входу и ворвался внутрь. Дафна лежала в глубине пещеры, на том самом ложе, где мы с ней впервые занимались любовью. Мертвая.

Прежде всякой скорби мною овладела ярость: почему я сразу не почувствовал, что Дафна укрылась здесь?

Опустившись перед ней на колени, я увидел, что она перерезала себе вены на запястьях. Растекшаяся вокруг кровь покрылась черной пленкой, а кожа приобрела голубоватый оттенок мрамора. Я схватил Дафну за руку. И отпрянул, ощутив непривычный холод. Она совершила самоубийство пару дней назад. Как раз когда я покинул Афины и направился в Дельфы. Значит, я мог прибыть вовремя, если бы…

Я замолотил кулаками по стенкам пещеры. Меня переполняла ярость. Я пытался излить ее, нанося мощные удары по камню. Тщетно. Все во мне кровоточило. Чем больше я бил по скале, чем больнее было рукам, тем больше болела и разрывалась на части моя душа. Я слишком хорошо представлял себе, что произошло. Если бы Дафна хотела покончить с собой, она сделала бы это сразу. Но она ждала. Чего? Что я примчусь… Укрывшись в нашем любовном гнездышке, она назначила мне свидание. Без сомнения, она провела свои последние дни и ночи, неотрывно вглядываясь в расщелину, служившую входом в пещеру, и дальше, за линию горизонта, каждое мгновение надеясь, что вот-вот увидит меня. Если бы я появился, то доказал бы ей, что мы по-прежнему неразрывно связаны, что я желаю ее и оправдываю то, что она совершила. Долгие недели ее сердце билось с этой надеждой.

Я ее разочаровал.

Сердце, которое мне так нравилось слушать, прильнув ухом к ее белой округлой груди во время сиесты, – это сердце из-за меня терпело смертную муку, а потом остановилось. Я стал причиной смерти Дафны!

Я примчался сюда, движимый любовью к ней. А теперь этот порыв вызывал у меня лишь отвращение к самому себе. Стоя перед мертвой Дафной, я подумал, что никогда не прощу себе этого мрачного зрелища, что возненавижу себя и вечно буду испытывать к себе только омерзение.

Снизу, от ведущего к храму священного пути, донеслось пение, тихое, задумчивое, точно благозвучное стенание. Этот протяжный речитатив мгновенно перевернул мне душу. Когда наконец я перестану думать только о собственных страданиях? Зачем перед лежащей здесь Дафной сводить все лишь к собственной скорби, заблуждениям и горестям? Может, пора подумать о ней?

Меня охватила холодная апатия. Я взглянул на мертвую Дафну и решил позаботиться о ней, о ней одной. Прежде всего обмыть ее, потом побыть с ней и, наконец, обеспечить ей погребение.

Мне никогда не описать словами, что я испытал, занимаясь последним смертным омовением своей супруги. Под мокрыми тряпками, которыми я ее обтирал, была она и в то же время не она. Это была она, потому что я узнавал форму ее тела. Но уже не она, потому что ее плоть утратила свою теплую упругость. Труп Дафны был лишь воспоминанием о ней.

Я плакал навзрыд, думая о ее прерванной жизни, о ее полных ужаса последних месяцах, о жестоком страдании, которое привело ее, потерявшую всякую надежду, сюда и заставило в отчаянии положить конец своим дням. Я осознавал свое значение в ее жизни: я был смыслом этой жизни – и оказался не на высоте.

Ту ночь я провел подле нее – не рядом, а в нескольких пядях. Я молился – не знаю кому, не знаю о чем, как всегда; я просил, чтобы, если ей суждено войти в иной мир, она была там счастлива. Все больше я размышлял о том, что ощутил, когда был заперт в пирамиде, – тот миг, когда, много столетий назад, я просто вознесся над своим иссохшим трупом. Веря, что ничто не исчезает полностью, я был убежден, что какая-то часть Дафны парит где-то в воздухе, и обводил взглядом пространство вокруг. Я улыбнулся ей. И послал ей поцелуй.

К утру запах гниения сгустился – затхлый дух, который я без труда отделил от аромата моей любимой: она всегда пахла майораном, зловоние шло от ее разлагающегося организма – не от нее. Я решил не перевозить ее в Афины – после столь долгого путешествия ее состояние могло бы шокировать Ксантиппу и Эвридику. Поэтому я спустился к храму, договорился со жрецами, уплатил им, и уже после полудня мы сожгли ее труп.

Я собрал пепел в лекиф – глиняный кувшин с узким вытянутым туловом, самый красивый из всех, что предлагали дельфийские гончары. Ремесленник изобразил на нем нимфу Дафну, которая превращается в лавровое деревце, чтобы избежать ласк Аполлона. Это же вскоре сделают и останки моей Дафны: они напитают гумус, чтобы из него выросло дерево и жизнь продолжалась. Прежде чем тронуться в путь, я долго гладил урну, а потом опустил в нее остатки букета, некогда привезенного с Лесбоса. Я едва успел в последний раз взглянуть на засохшие, утратившие цвет фиалки, на которых кое-где еще сохранился сиреневый отлив. Стоило мне прикоснуться к ним, как они рассыпались в прах.

Три дня спустя я добрался до Афин.

Реакция Ксантиппы поразила меня. Когда я сообщил ей сокрушительное известие, она не набросилась на меня, как я предполагал, – впрочем, я бы принял это как должное; она побледнела, ухватилась за мою руку, села, утерла слезы и прошептала:

– Я так и думала… Я оплакиваю ее с твоего отъезда.

– Ты что-то почувствовала?

– Пустоту. Я ощутила пустоту. Небывалую. А потом отругала себя.

– За что?

– Что раньше тебя не догадалась, где она прячется.

Я наклонился к ней и высказал, что было у меня на сердце:

– Как же я себя ненавижу, Ксантиппа! Никогда не прощу себе своего поведения.

– Мы оба виноваты. И все же надо похоронить это в глубине себя и позаботиться об Эвридике. Теперь у этой малышки остались только отец и престарелая тетка… Давай наревемся раз и навсегда, Аргус, потому что перед ней нам нельзя проронить ни слезинки. Только радость, жизнь, движение! У нас нет выбора.

Прощание с Дафной получилось простым, теплым и романтичным, как она сама. Наша процессия прошествовала на окраину города, где мы рассыпали пепел вокруг лавровой рощи, где Дафна любила прятаться в детстве. Сократ произнес речь, Эвридика спела ее любимую песню, я прочел стихи ее любимого поэта Софокла, Ксантиппа разложила на траве квадратный кусок ткани, достала провизию, и мы поели, разбросав крошки, на которые тут же слетелись синицы. Мухи и осы гудели в пахнущем соснами прозрачном свете, который лился с неба, и дожидались своей доли угощения.

Это были такие радостные, исполненные прелести моменты, что мне казалось, будто Дафна пляшет, резвится и порхает над нами.

* * *

Афины сражались в крови, криках и ужасе. Ни у кого уже не осталось, чем защищаться, потому что население было безоружно. Чтобы спасти свою шкуру, талантливые метеки, среди них оратор Лисий, поспешно бежали – чего не удалось сделать его несчастному брату, философу Полемарху, который погиб. Лучше бежать, пусть даже оставив все свое имущество, и спасти самое главное – жизнь. Население дошло до того, что стало скучать по войне. Режим Тридцати превратился в неуемную тиранию. Сторонник крайних мер Критий одержал верх над умеренным Фераменом и без тени сомнения задумал избавиться от него: он состряпал несколько несправедливых законов, которые касались прошлого и позволили приговорить Ферамена к смертной казни. Лишь один Сократ, дрожа от ярости, осмелился возразить:

– Нельзя казнить гражданина без суда и следствия. Разве не понимаете вы, афиняне, что ваше имя сотрут так же легко, как уничтожили имя Ферамена?

Ассамблея никак не откликнулась, а Ферамена, тотчас возвращенного в его узилище, заставили принять яд.

В тот же вечер Эфор, тайный поборник демократии, собрал в своем доме нескольких ее защитников, в том числе Сократа и меня, и объявил, что хочет под большим секретом кое-что нам сообщить. Мы поклялись хранить тайну, и он рассказал, что изгнанные в Фивы демократы объединились, сформировали войско под командованием Фрасибула и намереваются идти на Афины, чтобы ценой беспощадного сражения восстановить демократию. Мы подняли кубки за успех этого плана, а после второго возлияния, с облегчением предвидя благоприятный исход, каждый внес посильную лепту в финансирование этого заговора против тирании.

Увы, в тот же вечер нам сообщили о смерти Алкивиада.

Только что прибывший странствующий торговец драгоценными камнями поделился с нами тем, что слышал в Византии.

После поражения афинян Алкивиад вышел в море, совершив таким образом двойное бегство: с одной стороны, он избавлялся от слежки победителей-спартанцев, которые намеревались подчинить своей власти фракийских царьков, в числе коих был и он; а с другой – уходил от Тридцати, видевших в нем возможного зачинщика демократической реставрации. Загнанный беглец достиг неизвестных территорий Азии и попросил убежища у сатрапа Фарнабаза.

В глазах Тридцати Алкивиад олицетворял надежду демократов на лучшие дни, поэтому они вынуждали Лисандра и спартанцев надавить на сатрапа и устранить изгнанника. Но тому не понравилась идея обагрить руки кровью своего друга Алкивиада, с которым они торжественно связали себя взаимными клятвами. Увы, Алкивиад, почуяв неладное, снова бежал и тем избавил Фарнабаза от сомнений. Прошел слух, будто Алкивиад намерен непосредственно связаться с царем царей, персидским властителем, чтобы выработать линию поведения. Отныне для Фарнабаза не было ничего проще, чем нанять убийц и послать их в поселение, где временно укрылся Алкивиад. Ночью сбиры подожгли дом. Проснувшийся от пожара Алкивиад попытался потушить его, закидав одеялами, одеждой и коврами, но вскоре, почти обнаженный, великолепный, с высоко поднятым мечом, выскочил из огня. Спрятавшиеся поблизости вандалы изрешетили его стрелами и дротиками.

Кончина некоторых людей вызывает особое потрясение – смерть тех, кто напряженно участвует в жизни. Алкивиад принадлежал к этим избранным. Рядом с ним невозможно было верить в смерть. Да ведь и сам он считал себя бессмертным.

Его голову сбиры принесли сатрапу в корзине.

Это горе сильно подкосило Сократа. Несмотря на то что Алкивиад неоднократно разочаровывал его, он постоянно ждал, что любимый ученик исправится и станет лучше. Алкивиад был воплощением его веры в прогресс, науку и разум. И вот Алкивиад встретил свою погибель на обочине, забитый трусами, как скот.

Мы в молчании вернулись к Сократу.

На пороге его дома, прежде чем распрощаться, я обернулся к нему:

– Кто был Алкивиад?

– Как я могу это описать, дорогой Аргус?

По своему обыкновению, он отвечал вопросом на вопрос. Зная, что ничего не дождусь от него, пока не заговорю сам, я со вздохом произнес:

– Гений жизни.

Он со мной согласился. По его щекам текли слезы. Лицо конвульсивно подергивалось.

– Он воплощал свободу, абсолютную свободу: свободу желания и действия. Его свобода не знала преград, переходила границы добра и зла и даже утверждала свою независимость от морали. Возражая ему, я чувствовал себя стариком. Алкивиад олицетворял молодость Афин.

* * *

Счастье вернулось. Но свет всегда порождает тень.

Мы наконец вышли из мрака тирании к солнцу демократии. В этом обретенном ценой ожесточенной битвы свете мы не допускали больше темных зон, воронок несправедливости, неравенства или отсутствия безопасности, которые слишком напоминали бы о терроре Тридцати.

То же самое происходило и в моей личной жизни: я с радостью посвящал себя Эвридике, хотя порой грустил о былом. В ее детской мордашке я поочередно подмечал черты Дафны и Алкивиада – двоих исчезнувших людей, которых я любил. Девочка с роскошной золотистой шевелюрой своего отца в полном неведении улыбалась мне губами своей матери. Круглолицая, как мать, она обладала светящейся, как у отца, кожей. Некоторые особенности ее поведения также настраивали меня на меланхолический лад: решительная, как Алкивиад, она не боялась ничего и никого, при этом проявляла чувствительность Дафны и была такой ласковой и нежной, что я прозвал ее Осьминожкой – настолько необъяснимым образом девочка ухитрялась обхватить всего меня руками и ногами.

И все же кое-что меня огорчало: мы с Ксантиппой подмечали в девочке досадную склонность к лени, объяснявшуюся тем, что Эвридика слишком верила в себя и свои способности. Ее тетка частенько взрывалась:

– Учись! Трудись! Иначе только и сгодишься, что дуть в авлос![66]

Благодаря Фрасибулу демократы устранили Тридцать тиранов, и гарнизон спартанцев покинул Афины. У лакедемонян тоже случились перемены: Лисандра отстранили, а новый царь Павсаний в знак примирения согласился прекратить войну. Победила умеренность. С одной стороны, аннулировали первый декрет Фрасибула, предоставлявший гражданство воинам, среди которых было несколько рабов; с другой – отвергли предложение Формиона, предполагавшее лишить гражданства безземельных граждан. И наконец – и это главное, – объявили всеобщую амнистию, под страхом смерти запрещавшую кому бы то ни было поминать прошлое. За исключением главных вождей, никто из сторонников олигархии не мог подвергаться преследованиям из-за своей позиции во время гражданской войны. Ни один афинянин не имел права упрекать ни одного из своих сограждан в поддержке режима Тридцати. Несмотря на разногласия, предательства и репрессии, появилась возможность жить вместе.

Я же пребывал во власти сомнений и колебаний. Поведать ли Эвридике все? Раскрыть ли ее истинное происхождение? Признаться ли, что ее растит человек, не имеющий с ней никакой [кровной связи?

Совершенно измучившись этими размышлениями, однажды я подошел к Сократу прямо на агоре.

– Зачем ты спрашиваешь меня, Аргус?

– Пожалуйста, Сократ, прекрати отвечать мне вопросом на вопрос!

– Я хочу сказать, что тебе прекрасно известна моя позиция: я поборник правды и всегда советую ее открыть.

– Даже если она оскорбительна? Я огорчу Эвридику, которая сочтет, что она одинока и предана. Что она сирота. Будет ли она испытывать ко мне прежние чувства?

– Э-э-э, да ты больше боишься за себя, чем за нее.

– Я боюсь за наши отношения. Мы построили их вместе. Если их поколебать, вся конструкция может рухнуть. Я не уклоняюсь от правды, я открою ее Эвридике, когда она сможет понять.

– А сейчас она не может?

– Нет.

– А если никогда не сможет?

– Тогда буду молчать. Душевное равновесие и счастье Эвридики важнее правды.

– Я уважаю твою точку зрения, но не разделяю. Разве умалчивать правду не означает лгать?

Несколькими четко сформулированными вопросами Сократ, по своему обыкновению, помог мне разобраться в себе. Однако его отношение к правде показалось мне чересчур категоричным.

– Твоя правда, Сократ, сводится к бесплотной и бесчувственной формулировке – это правда для математиков.

Я высказал свое замечание, когда мы уже покинули агору и шли по главной афинской улице. Озадаченный, Сократ остановился и задумался. Прислонившись к стене какой-то лавки, он не двигался, но в его чертах читались все изгибы и повороты его переменчивого сознания. Тут я оставил его, зная, что меня он уже не замечает и, возможно, простоит так еще долгие часы.

Едва подойдя к дому, я обнаружил исхудалого черноволосого подростка, который поджидал меня, сидя на корточках у порога.

– Ты Аргус? – вскричал он, поспешно вскочив.

Я кивнул.

– Я Непос. Меня прислал Алкивиад. Я принес тебе письмо от него.

Я тут же пригласил его войти, и мы уединились во дворе. Я заметил, что он на грани голодного обморока, и призвал слуг, чтобы его накормили. Пока он поглощал салат из гороха и овечьего сыра, я пристально разглядывал его. Непос казался скорей рисунком, нежели картиной. Круглые глаза, черточки бровей и тонкие губы создавали какой-то избыточный, почти карикатурный образ: ярко-красные губы контрастировали с темно-коричневой кожей; брови образовывали сплошную горизонтальную полосу над глазницами; темная радужка совсем не отличалась от зрачков, отчего они казались огромными. К этому прилагались обильная грива и непропорционально большие кисти и ступни – складывалось впечатление, будто эти части тела выросли у него прежде всего остального; в целом этот подросток походил на огромную марионетку, которую трудно было воспринимать всерьез.

Проглотив последний кусок сыра, он утер подбородок, поблагодарил и объяснил мне причину своего визита:

– Вот уже много лун я иду из Византии. Прежде чем покинуть сатрапа Фарнабаза, Алкивиад вручил мне папирус, чтобы я передал тебе, если он умрет.

– Спасибо, что выполнил его поручение.

Я протянул руку, чтобы принять папирус. На секунду Непос в сомнении опустил глаза, а затем осипшим голосом спросил:

– Могу я прежде просить об одной милости?

– Давай. О какой?

– Чтобы ты отпустил меня на волю.

Я взглянул на его нескладную фигуру. Как отказать парнишке после проделанного им путешествия? Он заслуживал того же, что мои слуги, прежде бывшие рабами. Среди них только те, кто пожелал, остались служить в моем доме[67].

– Клянусь, Непос, как только ты вручишь мне письмо Алкивиада, я тотчас дам тебе свободу.

Потрясенный доверием, которое я мгновенно ему оказал, мальчик почтительно поклонился и облобызал мне руки. Он предавался излиянию чувств, а меня тем временем донимало сомнение: где же этот подросток, одетый лишь в жалкую короткую тунику, мог прятать послание Алкивиада?

– Ты принес устное сообщение?

– Вот еще…

Я быстро окинул взглядом его тело: никакой повязки на несуществующей ране, что позволила бы спрятать рукописные листы, ни массивных серег, в которых можно было бы скрыть свернутые в трубочку свинцовые пластинки. Что за невидимый способ он использовал? Я снова протянул руку:

– Дай мне.

Непос нагнулся и указал пальцем на свой висок:

– Все здесь.

– Где?

На сей раз он настойчиво ткнул пальцем себе в макушку.

– Непос, ты надо мной издеваешься! – рассердился я. – То ты говоришь, что Алкивиад ничего тебе не передал на словах, то утверждаешь, что его послание у тебя в голове.

Он улыбнулся:

– Не в голове, а на голове.

От его дерзости я оторопел. А он добавил:

– Обрей мне голову – тогда поймешь.

И правда, когда я тщательно уничтожил его невероятную гриву, на белой и нежной, словно сердцевина салата, коже появилось вытатуированное послание: «Форт Берей, к северу от Сеста. За Гермесом, письмо, подарок, проблема».

Даже мертвый, Алкивиад продолжал изумлять меня и возбуждать во мне любопытство.

Спустя некоторое время я поцеловал Эвридику, сообщил Ксантиппе, что поручаю девочку ее заботам, а сам ненадолго отлучусь во Фракию. Слугам я приказал приютить Непоса на время моего отсутствия.

На сей раз я решил отправиться в Малую Азию морем, а не по суше, поскольку, если норд-ост или борей не воспротивятся, это будет быстрее. Чтобы рискнуть взойти на корабль, мне надо было очень любить Алкивиада! Я уже говорил, что после всего пережитого во время потопа чувствую себя на воде не в своей тарелке и не готов доверить свою жизнь каким-то трухлявым доскам.

Найти в Пирее корабль, отбывающий в нужном направлении, оказалось несложно. Капитан Карифен доставлял во Фракию амфоры с маслом. Стоило мне произнести слово «Сест», он тотчас заверил меня, что этот город ему по пути, мы уговорились о цене, и я присоединился к десятку пассажиров, закреплявших свои мешки и корзины на палубе, между вонючими клетками с курами.

Я провел три отвратительных дня и ночи. Отбыли мы под чистым серовато-синим небом, однако вскоре оно изменилось. Его заволокли тучи, подгоняемые резким ветром, который завывал и хлестал нас по щекам. Поначалу меня раздражала бортовая качка, потом несмолкаемый грохот волн утомил меня и наконец, внезапно сделавшись оглушительным, привел в полное оцепенение. Килевой качки мой оптимизм не пережил. Я ненавидел эту воняющую болотом, блевотиной и тухлой рыбой мокрую палубу, на которой днем мы сидели на корточках, а ночью лежали, каждый миг опасаясь свалиться в воду. На третью ночь разразилась буря чудовищной силы, волны безжалостно захлестывали нас, корпус судна трещал, каждый думал, что умирает; даже несокрушимый Карифен и его самые стойкие матросы, лишенные своих небесных ориентиров, выказывали признаки паники.

Назавтра все успокоилось; ровная и ясная тишина принесла нам облегчение. В розовом свечении, подобно цветку, что открывается навстречу перламутровому сиянию, встала заря, и в последующие часы я, загипнотизированный скольжением судна, что плавно вспарывало пену, тщетно искал глазами обещанную капитаном землю, вглядываясь в синий изгиб, что прочерчивали волны под бледным куполом неба.

Наконец стал вырисовываться берег. Приближающийся пейзаж напомнил мне о неудачном сражении при Эгоспотамах, столь же убийственном, сколь и роковом для Афин, – побоище, при котором я присутствовал, стоя на верхушке дюны, охваченный бессилием.

Меня высадили в Сесте, мирном порту, который, в отличие от меня, уже как будто позабыл и о том сражении, и о натиске штормовых волн.

«Форт Берей, к северу от Сеста. За Гермесом, письмо, подарок, проблема».

После нескольких часов отдыха у Исократа, торговца, знакомого мне еще по Афинам, я уже на рассвете отправился к небольшому форту, где Алкивиад назначил мне необычную встречу.

Без труда узнавая путь то у фермера, то у крестьянина, я шел среди гелиотропов, среди мастиковых и земляничных деревьев. Я поднимался все выше, и гумус постепенно сменялся камнями, которые все чаще встречались по обочинам тропы и на лугах.

Еще издали, следуя за медленно бредущим стадом баранов, я заметил маленький форт. Пастухи со спадающими на плечи густыми курчавыми волосами несли ягнят, неспособных идти, и в своих длинных плащах с длинным ворсом тоже были словно покрыты руном. Они подтвердили мне, что скоро я доберусь до форта Берей.

Тут небо заволокло тучами, и, когда я почти достиг вершины, легкое облачко накрыло меня, словно в паровой бане.

Внезапно откуда-то появились вооруженные люди и враждебно нацелили на меня свои копья.

Поняв, что они не связаны с лакедемонянами, а наняты самим Алкивиадом, я рассказал им, что перед своей кончиной мой друг Алкивиад просил меня прийти сюда. При известии, что я знаком с их работодателем, они потребовали плату, поскольку многие месяцы исполняли свои обязанности, не получая содержания. Я достал одну мошну, тщательно скрыв остальные:

– Забирайте и пропустите меня.

Пока они делили монеты, я миновал массивные, обитые гвоздями ворота под каменной аркой и проник за известняковую ограду.

«Форт Берей, к северу от Сеста. За Гермесом, письмо, подарок, проблема».

Мне не стоило никакого труда обнаружить Гермеса. Миновав занятый стражами первый этаж, я отправился наверх. Алкивиад навел там порядок, придав аскетичной военной постройке нотку афинской утонченности, которую не перебивал даже стойкий запах селитры. В большой комнате с пробитыми в стенах бойницами он установил барельефы. Я присел на корточки перед тем, что изображал вестника богов и хранителя секретов, любезничающего с нимфой Калипсо. Тщательно рассмотрел, каким образом барельеф прикреплен к стене, заметил крючки и, вооружившись висящей подле очага кочергой, принялся отрывать каменную плиту.

Когда она поддалась, за ней обнаружилась полость, а в ней – два сундука и три тонкие свинцовые таблички. Я вытащил их, подошел к бойнице и в оранжевом свете заходящего солнца стал читать.

Алкивиад Аргусу, приветствую тебя!

Я рад писать тебе и возношу мольбы, чтобы это письмо нашло тебя в добром здравии. У нас послание часто начинают такой формулировкой: «Если ты благополучен, то и я благополучен». Я переиначу ее: «Если ты здесь, значит ты благополучен, а я мертв».

Когда ты прочтешь мое письмо, я больше не буду принадлежать этому миру. Вот уже некоторое время мною владеет стойкое тревожное предчувствие. Беспокойство мое не объясняется рационально (снова и снова я сталкивался с не меньшими опасностями, нежели сейчас, а то и бо́льшими, и всегда выходил победителем) – оно вызвано моими снами. Один из них повторяется. Я вижу себя в женских одеждах – они принадлежат моей нынешней подруге, гетере Тимандре, которую я тебе весьма рекомендую. Эта яркая брюнетка с глазами цвета морской волны держит меня в объятиях и гримирует мне лицо, как будто я намереваюсь играть беспутную царицу, которой предстоит оргия. Неожиданно появляются какие-то люди, прерывают наше занятие, отрубают мне голову и сжигают мое тело. Я, совершенно невозмутимый, присутствую при этой сцене. К счастью, пробуждение, вырывая меня из кошмара, избавляет меня от смерти, но я боюсь однажды не проснуться.

Ты сам рассудишь, брежу ли я, описывая этот сон, или же боги, оказывая мне удивительную милость, предостерегают меня.

После нашей встречи при Эгоспотамах накануне катастрофы, которую я, впрочем, предвидел – в тот раз на основе своих наблюдений, а не образов, тревожащих мои ночи, – я многое понял.

Прежде всего я почувствовал, что ты заподозрил, как на свет появилась Эвридика. Ты на меня сердишься? И на Дафну тоже? Избавься от ненависти, Аргус, от ненависти к своей супруге, к своему другу или к самому себе. Не упрекай нас в своем бесплодии и себя тоже не кори. Успокойся и прими эту реальность. Мы занимались любовью с мыслями о тебе, Аргус, мы занимались любовью ради тебя. Дафна отдалась, в глубине души испытывая желание к тебе; я тоже совершил это, желая тебя, о равнодушный красавец, презревший мои ухаживания. Короче говоря, мы зачали прелестную Эвридику втроем – ты тоже был с нами. Позаботься о ней, прошу тебя. Очень скоро ты увидишь, что мы продолжаем жить в ней.

Во-вторых, встретив тебя на том злополучном пляже, я постиг, что мы с тобой – люди не одного замеса. До тех пор я льстил себе надеждой, что могу избежать старения. А потом увидел тебя, все такого же, без единой морщины, без малейшего следа увядания, ни поредевших волос, ни седины на висках… Наоборот, живой взгляд – тот же самый, что двадцать пять лет назад в Олимпии… Твой вид нанес удар моему заблуждению. В последующие дни я тщательно обследовал себя и сделал вывод, что действительно старею, тогда как ты нисколько не утратил своей молодости. Это внезапное прозрение не принесло мне добра. Вот уже несколько месяцев время догоняет время; то, что я так старался отвергнуть, мстит за себя, – так бык, которого долго держали в путах, сметает все на своем пути, когда его отпускают на свободу. Разбушевавшись, время наказывает меня тем, от чего прежде щадило: появляются морщины, кожа обвисает, пищеварение дает сбои, я сразу состарился на тридцать лет. Расставшись со своими иллюзиями, я потерял веру в собственную неуязвимость. Сейчас, когда я пишу это письмо, Алкивиада, которого ты знал, больше нет.

В-третьих, я занялся тем актером. Поразмыслив, я сделал вывод, что ты был прав и именно этот человек, изуродовав Гермесов и обвинив меня в святотатственном надругательстве над Элевсинскими мистериями, ускорил мое падение. Так вот, едва постигнув это, я столкнулся с тем же феноменом, который наблюдаю у тебя: этот… эта тварь не стареет и выходит невредимым из худших переделок – ты тоже обладаешь такой особенностью, если вспомнить поразительные случаи твоего восстановления после спортивных травм. Я спрашиваю себя, какие же бездны тайн связывают вас, тебя и его? Я даже подозреваю, и довольно давно, что вы с ним родня; хотя этот монстр, когда я спрашивал его о тебе, как будто и понятия не имел о твоем существовании. Я убежден, что мой миролюбивый, великодушный и обаятельный друг Аргус много чего скрывал от меня за время, что мы были знакомы, – или незнакомы, следовало бы написать мне.

Признаюсь, я был готов прирезать этого актеришку, однако что-то отвело мой кинжал. Возможно, то, что вас объединяет? Эта странная способность к неизменности, благодаря которой ты остаешься прекрасным, а он – уродом…

В одном сундуке я собрал подарки для Эвридики: передашь их ей не от отца, а от ее старинного почитателя Алкивиада. В другом деньги: они позволят тебе заплатить жалованье солдатам, которые будут охранять этот форт столько времени, сколько ты сочтешь нужным.

Наверняка ты ждешь, что теперь я изреку некую мудрость, скажу что-то значительное, из тех великих мыслей, которые украшают память о человеке, слова прощания на манер тех, что поэты вкладывают в уста уходящих со сцены героев. Увы, с тобой говорит не мертвец, но живой человек – тот Алкивиад, который всегда только и делал, что поступал, как Алкивиад, и который пользуется этой последней беседой, чтобы поцеловать тебя в губы, как в первый вечер. Твой язык был восхитителен на вкус, и я приходил в бешенство оттого, что впоследствии ты мне в нем отказывал. В результате свой я предложил всем на свете… Если это станет моим последним словом, будь уверен, что я славно позабавился и ни о чем не жалею.

Береги себя.

Снова и снова я перечитывал это письмо. И всякий раз оно источало другой аромат: то заносчивости, то очарования, то ясности сознания, то проницательности, то мудрости Алкивиада. Я шепотом проговаривал его фразы и словно бы слышал его голос, интонации и даже его легкий дефект речи.

Он избавил меня от злопамятности, если таковая еще оставалась, и – в отличие от Сократа – дал дельный совет, как вести себя с Эвридикой: не раскрывать ей имени настоящего отца, всегда относиться к ней как к своей дочери – дочери нас троих, ибо, когда они с Дафной слились, между ними незримо присутствовал и я.

Хотя это послание опечалило меня, гораздо сильнее оно меня успокоило. То, что Алкивиад предвидел скорую смерть, принесло мне утешение: он мужественно встретил свой конец. Он интуитивно разгадал нашу с Дереком тайну, и она вызвала в нем лишь любопытство – спасибо ему за это. Возможно, мне следовало бы открыться Алкивиаду, а не тяготиться под грузом молчания…

Я сломал восковую печать и открыл первый сундук: груда роскошных украшений – янтарные ожерелья, сердоликовые печатки, золотые перстни с яшмой, лазуритом, который придает решимости, с агатом от дурных мыслей и кораллом от сглаза, с горным хрусталем, способным очистить мысли и тело… Не ларец с драгоценностями, а настоящая аптечка.

Второй был наполнен серебряными монетами, которых хватило бы содержать целую армию. Почему Алкивиад доверил все это мне? Какой смысл держать штат солдат, охраняющих маленький форт, куда он никогда не вернется? Не лучше ли было бы отдать крепость на волю ветра, птиц, грызунов и волков или даже пастухов, которые летом приводили бы сюда свои стада?

«За Гермесом письмо, подарок, проблема».

Значит, есть какая-то проблема. Какая? Я толком не постигал, а потому не мог решить.

Стемнело. Я спустился в зал, где слуги приготовили стражникам ужин. Поедая овощную похлебку, я прислушивался к скучному разговору этих мужланов, которые обсуждали погоду, свои нужды, пищеварение и даже, хоть они немного и робели при мне, сексуальные проблемы.

Один подхватил миску и ломоть хлеба, сложил все это в корзину и бросил:

– Пойду покормлю его.

И стал спускаться в подвал по ступеням, которых я прежде не заметил.

Почему один из них содержится там? Вероятно, дисциплинарное наказание. Любое военное подразделение иерархично и непременно предполагает наличие карцера.

Я взял масляный светильник и пошел следом.

Солдат направлялся не в подвал – нормальный, заставленный амфорами и забитый провизией, – а пробитое в скале и уходящее вниз подземелье с зарешеченным входом.

– На! – крикнул солдат, отпирая крошечное окошко между прутьями.

Корзина на веревке скользнула в каменный колодец.

Я нагнулся и посмотрел вниз: узник в непроглядной тьме поднялся, чтобы получить пропитание.

Дерек!

Я отпрянул.

Он меня не заметил и, забрав пищу, отошел в угол своего каменного мешка.

Я торопливо выбрался из подземелья, справился со своими чувствами, изобразил полнейшее равнодушие и задумался, глядя на тлеющие угли.

«Проблема»? Не то слово! Алкивиад поймал Дерека, хотел казнить, однако, заинтригованный, не решился и поэтому удерживал здесь в плену. Вот ведь задачку он мне подкинул!

Что делать? Отпустить Дерека? Ну уж нет: он будет исключительно опасным, гораздо опаснее, чем предполагал Алкивиад; в это беспокойное время он способен задумать неизвестно что, лишь бы дать волю своей жестокости. Убить Дерека? Тем более нет, потому что он все равно вернется к жизни и так обнаружит, что бессмертен. Пока, даже если он догадался, что ему удается избежать старения, трусость не позволяет ему рисковать физически. Зато, когда он узнает, что его тело восстанавливается даже после смертоносных ударов, никакая преграда уже не встанет перед его чрезмерной наглостью и больше ничто не остановит его.

По сути, не прикончив Дерека, Алкивиад выбрал наилучшее решение. Я бы поступил так же. Я бы уговорился с солдатами, чтобы они продолжали держать этого узника в заключении. Так я наверняка знал бы, где находится Дерек, а его заточение защищало бы нас с Нурой от его мстительных помыслов.

Назавтра я возобновил уговор со стражами. Сообщив им адрес Исократа, моего доверенного лица в Сесте, у которого они смогут ежемесячно получать жалованье, я, больше не взглянув на Дерека, пустился в путь прочь из Берея, чувствуя некое удовлетворение и одновременно некую неловкость из-за того, что оставил его гнить в недрах форта.

* * *

Мы отпраздновали пятнадцатилетие Эвридики.

Я не изменился, а вот моя дочь непрестанно перетекала из одной формы в другую – нередко она менялась неуловимо, иногда разительно. И рука об руку с этими превращениями шагала моя любовь: я обожал лепечущего младенца, потом вдумчивую девочку, теперь я нежно пестовал говорливую и сияющую юную девушку. Связь, которая объединяла нас с самого ее рождения, непрерывно крепла.

Сократ старел картинно, Ксантиппа – еще лучше. В отличие от красоты, уродство неподвластно времени, которое не только не усугубило его, но приглушило, если не свело на нет. Мало-помалу Сократ и Ксантиппа приобрели внешность, соответствующую их душам, словно их упрямый дух победил материю. Черты Сократа стали гармоничнее; его нескладная фигура, прежде похожая одновременно на человечью и звериную, мужскую и женскую, юношескую и старческую, теперь соответствовала образу мудрого старца. Что же касается Ксантиппы, обвисшая кожа смягчила ее лицо, седые волосы окружили его ореолом доброты, чрезмерная тучность преобразилась в обаятельную приятную округлость, а нежный аромат шалфея одержал верх над тяжелыми камфарными испарениями. Из устрашающего дракона Ксантиппа превратилась в славную бабушку, хотя и сохранила свою язвительность и привычку не стесняться в выражениях. Короче говоря, оба они стали равны себе: Сократ наконец-то походил на Сократа, а Ксантиппа – на Ксантиппу.

В тот день мы – Сократ, Ксантиппа, Лампрокл, Эвридика и я – от души напелись во все горло и отдыхали в тенистом патио. Сократ с Эвридикой затеяли партию в петтейю. Эта стратегическая игра, подсказанная военной наукой, заключалась в том, что игроки освобождали или блокировали фигуры противника на расчерченной квадратами доске – нечто среднее между шашками и шахматами. Дядюшка и племянница любили сходиться в этом бою: старик радовался, видя в партнерше живой, воинственный дух Алкивиада, а Эвридике эти турниры помогали усмирить ее взрывной характер. Поначалу, при первых поражениях, она впадала в ярость и отшвыривала доску, а впоследствии научилась хорошим манерам и разве что нещадно жульничала. Теперь же гордячка выплескивала свою агрессию в чистой игре, тщательно соблюдая правила. Мы же с Ксантиппой и ее сыном Лампроклом (живым доказательством того, что ум, пусть даже врожденный, не передается по наследству) скромно ограничились игрой в бабки: бросали бараньи косточки – астрагалы – и держали пари на то, как они лягут.

Эту сцену семейного счастья прервал явившийся к Сократу вестник. Посланный архонтом-басилевсом, важным избранным магистратом, он сообщил нам, что один гражданин, Мелет, пришел к царскому портику и обвинил Сократа в отказе почитать традиционных богов Афин, в измышлении новых божеств и развращении молодежи. Сократ только пожал плечами – он был убежден, что подобную жалобу не станут даже рассматривать; однако эмиссар добавил, что архонт-басилевс решил дать делу ход. И суд состоится через несколько месяцев.

Когда он ушел, мы окаменели от удивления и страха. Затем, чтобы разрядить обстановку, я поднял эту новость на смех, ведь Сократ всегда почитал богов нашего города и во время процессий и церемоний демонстрировал свое благочестие. Ему невозможно вменить в вину никакого кощунственного поступка и никакого святотатственного высказывания. К тому же во время Пелопоннесской войны Афины сочли правильным принять новые божества, например фракийскую богиню Бендиду, которую почитали в Пирее, и Асклепия, который с недавнего времени обзавелся собственным святилищем у подножия Акрополя. Два первых пункта обвинения – непочтение к афинским богам и измышление чуждых божеств – не только не имели под собой никакой почвы, но и ступали на территорию, на которой никак не могли иметь успех.

Мое заявление разозлило Ксантиппу.

– Аргус, первые два обвинения нужны, чтобы подготовить третье: развращение молодежи.

– Я никогда не развращал молодежь! – воскликнул Сократ.

– Да, – согласилась Ксантиппа, – потому что ты даже меня не смог развратить. Неудачная шутка… Всем было бы плевать на твою набожность или безбожие, если бы ты не преподавал. Развращение в твоем случае подразумевает не непристойности или интимные связи, а отношения, которые поддерживают с тобой молодые люди. Отцы подыхают от ревности.

– Да брось ты!

– Вспомни Аристодема, который подражает тебе во всем, даже ходит босым, как ты.

– Ребячество…

– Или маленького Платона, который больше не разговаривает со своей родней.

Сократ, восхищенный интеллектуальными способностями этого мальчика, возвел глаза к небу и вздохнул:

– Что бы они поняли из того, что он говорит?

– В Афинах на этот счет даже придумали глагол: «сократизировать». Повсюду ропщут, что молодежь сократизирует. Ты об этом знал?

– Признаюсь, это вызывает во мне определенную гордость.

– Что значит «сократизировать»? – не унималась Ксантиппа. – Все критиковать, размышлять над каждым суждением, ни с чем сразу не соглашаться. Вот и вообрази себе испуг отцов… Стоит им отдать приказ сыновьям, как те тотчас давай изворачиваться: «Зачем? Ради чего? Что дает тебе основания это утверждать?» Отцы видят в подобном поведении не мудрость, а дерзость, не мысль, а глупость.

– Пусть развивают в себе способности наставника, если хотят занять мое место!

– Так это же ты, Сократ, присваиваешь себе их роль! Как только сыновья связываются с тобой, они осознают границы влияния, которое эти всемогущие папочки на них оказывают, и отдаляются. Ты крадешь детей у родителей.

– Я ничего у них не отбираю, я только кое-что добавляю их потомству! – возмутился Сократ. – Может, эти отцы претендуют на то, что способны просветить своих чад во всех областях? На суде сутяга полезнее сыну, чем отец. В болезни врач лучше позаботится о сыне, чем отец. Не так ли, Аргус? А учитель имеет призвание обучать сыновей.

– Это плохо кончится! Отцы чувствуют, что сыновья ими пренебрегают. Ты подрываешь их авторитет.

– Осведомленность не проистекает из факта отцовства. Единственное ценное влияние – результат знания. О, скорей бы суд, уж я поставлю им мозги на место!

После чего Сократ запретил все разговоры об этом до судебного заседания.

Все это представлялось мне каким-то фарсом, но слова Ксантиппы встревожили меня, и я попытался разузнать что-нибудь об инициаторе предстоящего разбирательства, Мелете. И обнаружил, что к нему присоединились еще двое, Анит и Ликон. Согласно афинским законам, им предстояло разделить на троих отведенное для обвинительной речи время, а в случае проигрыша в суде – и штраф.

Мелет, живший на доходы от своих виноградников, никогда не совершал ничего примечательного. За год до жалобы один из его сыновей захотел поступить в обучение к Сократу, но тот ему отказал. Философ действительно хвалился тем, что, в отличие от софистов, сам выбирает себе учеников, поскольку не требует вознаграждения. «Я не из тех людей, кто говорит, когда ему платят, и не говорит, когда не платят». Он владел землями, которые приносили ему доход, и полагал, что волен принимать учеников или им отказывать. Я имел возможность мельком видеть отвергнутого сына Мелета и заподозрил, что Сократа не впечатлила внешность этого страшилища. Сократ предпочитал окружать себя красотой – как мужской, так и женской. К примеру, он много времени посвящал Эвридике. Не мог ли оскорбленный отказом уродливый сынок подбить отца утолить его жажду мщения?

Анита, никудышного поэта, но богатого владельца кожевенного производства, я помню эфебом, который двадцать лет назад бегал за Алкивиадом. Возлюбленный насмехался над исходящим от него отвратительным запахом дубильных веществ, и оскорбленный Анит повел себя как отвергнутый любовник. Что не помешало ему добиться поразительных успехов, поскольку он был избран стратегом; несмотря на то что Тридцать тиранов изгнали и разорили его, он примкнул к Фрасибулу и способствовал восстановлению демократии, снискав себе широкую популярность. Какая связь с Сократом? По некоторым слухам, философ произнес одну фразу, которая задела обидчивого отца: Сократ не скрыл своего удивления пред исключительными умственными способностями его сына – удивления, которое в глазах этого мнительного человека уже само по себе казалось оскорбительным, – и посоветовал ему раздобыть лучшего учителя, чтобы сын мог – как знать? – избежать необходимости заниматься семейным дубильным ремеслом.

Но по таким ничтожным и себялюбивым причинам нельзя требовать для человека смерти. И уж во всяком случае на это не дал бы согласия архонт…

Что же касается Ликона, обиженного Тридцатью тиранами, то его с Сократом вообще ничего не связывало. В нем не было ни единой примечательной черты, кроме разве что женоподобного вида, который стал причиной шутливых предположений, что вместо него на свидания ходит его сестра.

За три дня до суда ученики Сократа буквально вынудили его вместе с ними обдумать, какой оборот может принять дело. По их просьбе Лисий, в то время талантливый оратор, чья проза являла собой непревзойденный образец чистоты и очарования, сочинил и принес Сократу защитительную речь. Обыкновенно в Афинах обвиняемый или обвинитель нанимал профессионала, чтобы тот написал текст, составленный по законам этого искусства, а потом зачитывал его перед судьями. Лисий был нарасхват, он зарабатывал головокружительные суммы, однако, прочтя его речь, Сократ, которому он предложил свои услуги бесплатно, сказал:

– Прекрасно. Великолепно. Блистательный текст, изобилует удачными формулировками и отборной, умело упорядоченной терминологией. Но я им не воспользуюсь.

– Что?

– Я буду изъясняться по-своему.

– Разумеется… Ты подготовил свою защиту?

– Я занимаюсь этим всю жизнь.

– Как именно?

– Живу, не допуская никакой несправедливости.

– Я говорю о твоей защитительной речи. Если хочешь, я ее прочту.

– Я буду импровизировать.

– Что?

– Благодарю тебя, Лисий. Мне лестно твое внимание. Однако я не принадлежу к обществу риторов, подобных тебе, прочно обосновавшемуся на вершине этого искусства, и сейчас я объясню почему: ты ищешь победу, я же ищу истину. Слова служат тебе, чтобы побеждать, а мне – чтобы мыслить. Ты работаешь на результат, я действую на ощупь.

– Сократ, присяжных надо взволновать, потрясти! Побольше патетики! Пафос твоей речи – вот ключ к оправданию! Они должны заплакать. Я горжусь тем, что заставил всхлипывать самых очерствевших.

– Изворотливому нет нужды быть честным. Честному нет нужды быть изворотливым.

Лисий решил игнорировать оскорбление и продолжал:

– Не ошибись по наивности, Сократ. Речь идет о судебном разбирательстве, а не о философском споре. Мелет потребовал смертной казни!

– А почему бы тогда не изгнания на луну? Какая бессмыслица! Решу по обстоятельствам. Я всегда был чужд судебной риторике – останусь ей чужд и теперь.

Лисию совсем не понравилось высокомерие, с каким философ высказался о его ремесле, и он удалился. А ученикам Сократа пришлось биться за его согласие поделить предназначенное для защитительной речи время хотя бы с ними. В конце концов он смирился с тем, что Платон и Креонт окажут ему помощь, взяв слово после него.

Начался суд.

В то утро на Акрополе царил такой покой, что я позволил себе пойти полюбоваться нежными и размытыми оттенками окрестных холмов. Прозрачное бледно-голубое небо казалось безмятежным, и это незамутненное, не нарушаемое даже ветром спокойствие обещало день без неприятностей.

Мне не было дозволено занять место среди присяжных, но я мог стоять сбоку, за барьером. Гелиэйя, народный суд, заседал у подножия храма Гефеста, под открытым небом, как указывало его название, происходящее от солнца. За каждый день простоя члены суда, ежегодно избираемые путем жеребьевки – к сожалению, случайный выбор не пал на меня, – получали по три обола. В тот день пятьсот один присяжный – нечетное количество, чтобы гарантировать большинство хотя бы в один голос, – разместились на пяти расположенных амфитеатром, непомерно длинных мраморных скамьях.

Судья поднялся на возвышение, объявил начало слушаний, перечислил пункты обвинения, назвал имена заявивших возражение и дал слово истцу. Теперь он больше не вмешается – участие высшей судебной или политической администрации на этом заканчивается. Город никто не представлял. Речь шла исключительно о том, чтобы обнародовать столкновение двух людей – обвинителя и обвиняемого, – перед которыми присяжным понадобятся только их уши и способность логически мыслить, поскольку никакая наука или компетенция в вопросах права не требовалась.

Начал Мелет. Он кое-как зачитал текст, подготовленный для него логографом. Боясь надоесть, он надоел: хотя ему посоветовали отчеканивать значимые слова, дабы избежать монотонности, он впал в противоположную крайность, энергично выделяя каждый слог, что вызывало такую же скуку, как вялая речь. По сути, он не изложил ни одного пункта обвинения, кроме последнего. Он изобличил систему обучения Сократа как практику, ведущую к пустословию, лени, казуистике, сомнительной деятельности среди молодежи и ниспровержению семейных ценностей. Таким образом, философ якобы ставил под угрозу родителей. Это напомнило мне критические замечания в комедиях Аристофана, – в частности, он критиковал Сократа в «Облаках». Погрязший в долгах, глупый и бесчестный крестьянин отправляет своего сына к Сократу в надежде, что уроки позволят наследнику понять, как избежать разорения; к сожалению, наставник учит юнца, только как вести праздную жизнь, все высмеивать, а главное – не доверять авторитету и даже избить собственного отца. Короче говоря, речь Мелета оказалась столь же поверхностной, как пьеса Аристофана, но гораздо менее забавной.

Настроение аудитории изменилось, когда заговорил Анит, которому его напористость придала некое подобие таланта. Хлесткие формулировки следовали одна за другой, его обвинительная речь обжигала подобно раскаленным угольям. В какой-то момент, вопреки всякому ожиданию, многие присяжные поднялись со своих скамей и покинули заседание. Озадаченный оратор продолжил. К концу его диатрибы половина ассамблеи отсутствовала; магистрат объявил перерыв. Оказалось, что на соседнюю площадь, где находился главный городской рынок, прибыла партия свежей рыбы, и многие не захотели упустить удачу.

Это происшествие ободрило меня. Суд не придает особого значения бредовым обвинениям, можно рассчитывать на афинский здравый смысл.

Слушания продолжились. Произнес свою речь последний из трех обвинителей, Ликон. Непривычный обращаться к широкой публике, он так надрывался, что почти орал. Пятьсот один присяжный слушал его рассеянно, некоторые даже стали переговариваться между собой. Неожиданно Сократ вскочил и набросился на них:

– Замолчите! Свобода говорить – ничто, если нет свободы быть услышанным.

Устыдившись, присяжные повесили голову, и Ликон проблеял свою обвинительную речь до конца.

Пришел черед Сократа. На Гелиэйю обрушилась тишина. Сократ – афинская знаменитость, спорная личность, столь же восхваляемая, сколь и порицаемая, – обладал аурой, которая притягивала всеобщее внимание.

Вопреки традиции он не повел себя ни авторитарно, ни высокопарно, ни напыщенно – он выражался в своей обычной манере, странной и увлекательной: наступая, перебивая самого себя, размышляя, откатываясь назад, колеблясь, призывая людей к ответу, вопрошая и возражая против их ответа, который он якобы получил.

Сократ накинулся на сущность обвинения:

– Я всегда почитал афинских богов и придерживаюсь высокого мнения о них – такого высокого, что считаю их неподкупными. Их невозможно соблазнить дарами. Зачем богам опускаться до этого с горы Олимп, где они пребывают? Чтобы обменять исцеление на воскурение? Победу на статуэтку? Какую пользу они из этого извлекут? Давайте серьезно: они не вступают в наш торг. Они остаются столь же далекими, сколь и беспристрастными.

Тут Сократ, на мой взгляд, заблуждался. Вместо того чтобы доказать, что его суждение совпадает с точкой зрения сограждан, он настаивал на своей исключительности и обрушивался на общие верования. Какой промах!

– Обвинение в том, что я якобы измышляю чуждые нам божества, безосновательно. Кое-кто удивляется, что я порой обращаюсь к своему «даймониону», но я подразумеваю под этим божество вообще. Иначе говоря, я с благоговением прислушиваюсь к богам, чтобы прийти к пониманию.

Уфф, он вновь на верном пути. Я расслабился.

– Что же касается обвинения в том, что я развращаю молодежь, я с удовольствием отвечу. Не все зависит от природы. И то, чего не сделала природа, восполняет, исправляет и развивает обучение. Нет ничего важнее образования, и я отдавал ему все силы. В отличие от софистов, я делал это добровольно, никогда не требуя вознаграждения и чаще всего отвергая подношения. Я щедро делился своим знанием; наука не конвертируется в деньги, истина – тоже; мы передаем сокровище, которое не имеет цены. Я жил, оказывая бескорыстную помощь. Принимая решение, вспомните об истине, которая руководила каждым моим поступком, а не о воображаемом человеке, которого описывают мои обвинители. Тогда вашему правосудию потребуется лишь признать правду.

На свое место Сократ возвращался в полной тишине.

После него на трибуну взошел молодой Платон, который выступил в защиту своего учителя. Его речь была столь глубока, что тугодумы в ней потонули. От избытка ума, предполагая, что слушатели не уступают ему в проницательности, Платон описал сократическое обучение в таких выражениях, что оно предстало равно возвышенным и презренным, хотя, когда он умолк, учитель горячо поблагодарил своего ученика, отчего недоумевавшие слушатели почувствовали себя полными кретинами.

А вот Креонт, по счастью менее блистательный, обратился к аудитории с блеклыми терминами и заурядными соображениями. Понизив уровень, он высоко поднял планку.

Выслушав доводы обеих сторон, магистрат предложил перейти к голосованию. Каждый из пятисот одного присяжного прошел к урне и бросил в нее жетон, на котором написал «виновен» или «невиновен». Магистрат начал подсчет голосов.

Мягкая погода, ясный день, добродушие присутствующих, которые вдобавок покинули свои скамьи, когда появилась рыба, – все склоняло меня уверенно рассчитывать на счастливый исход дела.

Магистрат объявил результат: двести восемьдесят голосующих из пятисот одного объявили Сократа виновным.

Я побледнел. Как это возможно? Какая связь между этим необоснованным обвинением и подобным решением?

Сидящий рядом человек не смог удержаться от смеха и воскликнул:

– То-то же! За все надо платить…

Я мгновенно парировал:

– И за что же платит Сократ?

– За свои знакомства. Алкивиад, Критий, Хармид, те, кто… – Тут он понял, что вляпался. – Нет, я ничего не говорил.

И тотчас исчез с моих глаз.

Мой трусливый сосед только что разоблачил мне маскарад, каковым был этот суд: он осуждал близость – Сократом не скрываемую – с теми, кто, подобно Алкивиаду и Критию, усомнился в демократии и разрушил ее, чтобы ввести тиранию. Однако благодаря закону об амнистии этот довод не выдвигали. «Под страхом смерти кто бы то ни было не будет иметь права упоминать о прошлом, предшествующем Тридцати тиранам и бывшим правителям Пирея после сведения с ними счетов». Едва обнародовав, этот закон исполняли неукоснительно. В первый же месяц один торговец глиняной посудой, обладатель скверного характера, молвил что-то против своего коллеги, который извлек пользу из режима Тридцати; торговца приговорили к смерти и казнили на месте. После столь устрашающего события никто уже не осмеливался поднимать эту тему.

Как амнистия могла спровоцировать амнезию? Распри продолжались, страдания, жаркая ненависть и алчность никуда не делись. Счеты сводились по ложным мотивам. Вот и Сократ вдруг сделался сообщником Тридцати! Его уличал сам факт, что он остался в Афинах. Но я-то знал, что он не покинул город, чтобы в эпоху террора защищать гражданские принципы. Людей оценивали по тому, какие знакомства они водили, а Сократ ужинал со многими из тех, кто дискредитировал себя. Кроме того, Сократ учил Алкивиада, перешедшего на сторону олигархии, а также Крити и Хармида – двоих из Тридцати тиранов, монстров столь же обольстительных, сколь и коварных, которые были убиты во время гражданской войны.

В действительности же процесс над Сократом, обвинение его в нечестивости представляли собой политический суд, который мешало затеять принятие закона об амнистии. А значит, Сократ не мог защитить себя от того, что ему на самом деле инкриминировали.

Возражал ли Сократ против демократии? Насколько мне известно, он критиковал ее, но никогда не ставил под сомнение и не помышлял о ее свержении. Подобно человеку, демократия поддавалась совершенствованию и была восприимчива к улучшению: Сократ всегда говорил как воспитатель. Он изобличал демократию такой, какова она была, во имя иного способа ее реализации. К демократии восходило само его искусство задавать вопросы. В то время как Алкивиад назвал ее «властью невежд», Сократ, жаждущий реформировать демократию, резко критиковал мнение большинства: «Для того чтобы выбор был верным, следует руководствоваться знанием, а не количеством». По той же причине он не одобрял жеребьевку. «Может ли случай избрать достойного правителя?» Он надеялся, что на выборах будут побеждать компетентные, образованные и знающие люди.

Магистрат потребовал тишины. Первое голосование признало Сократа виновным, второе утвердило наказание. Истец объявит, какую кару предпочитает он, а затем свое пожелание выскажет осужденный.

Все должно было произойти сейчас же. Сократ мог бы договориться о чем-то приемлемом и выйти из этой передряги.

Мелет поднялся на трибуну и, верный своей тупой озлобленности, потребовал смертной казни.

Сократ и глазом не моргнул. Стоявшие по обе стороны от него Платон и Креонт побуждали учителя выйти на трибуну и предложить другую кару. Очевидно, хватило бы и штрафа. У Сократа было чем его оплатить, и даже если бы он не располагал необходимой суммой, многие из нас были бы только рады ссудить ему, сколько потребуется.

Буквально вытолкнутый на трибуну, Сократ молчал. Среди присутствующих послышался ропот. Присяжные теряли терпение.

Вмешался магистрат:

– Сократ, какого наказания просишь ты?

Сократ развернулся к нему:

– Попросив о наказании, я признал бы, что вел себя дурно. Я же остаюсь невиновным.

На скамьях зароптали громче: дело решенное, обжалованию не подлежит. Да как он смеет?

– Сократ, какого наказания ты просишь?

Сократ вздохнул. У меня сложилось впечатление, будто только он не понимает, что на кону его жизнь. Лицо у него дергалось, он потер лоб, и это, похоже, вызвало у него улыбку.

– За знание, которое я распространял, за то, что я поступался своими интересами ради воспитания моих сограждан, я могу считать себя благодетелем этого города. А посему в качестве наказания желаю, чтобы меня поселили и кормили в Пританее, где наш город принимает своих почетных гостей.

Его слова были встречены с изумлением. Я задрожал. Даже если не учитывать его вызывающей дерзости, Сократ сильно перегнул палку.

Ответ не заставил себя ждать: за смертный приговор проголосовали триста шестьдесят человек, то есть на восемьдесят больше – восемьдесят граждан, которые поначалу сочли его невиновным, теперь приняли решение покончить с ним.

Сократ оскорбил весь город…

* * *

– Бежать! Немедленно!

Ксантиппа взяла все в свои руки, мы с Эвридикой помогали. Втроем мы разработали план эвакуации Сократа.

Обстоятельства благоприятствовали нам. Отравление цикутой отсрочили из-за религиозного праздника в честь Аполлона и Артемиды, во время которого смертная казнь была запрещена. Сократ томился в маленькой тюрьме неподалеку от агоры. Там не подвергались казни – там ожидали приведения приговора в исполнение.

Мы сколотили отряд из десяти крепких мужчин, которым я хорошо заплатил.

Каждый день они прогуливались к тюрьме; один пробирался к задней стене и рашпилем перепиливал прутья решетки в окне камеры, которую занимал Сократ, а остальные его прикрывали. Медленная, кропотливая работа, однако наша команда упрямо трудилась.

Между тем Ксантиппа собрала средства, чтобы нанять судно, на котором мы бежим, и наладила контакты на острове Тира[68], где мы укроемся.

Эвридика тоже, несмотря на опасность, настояла на том, чтобы участвовать в дядином спасении: в назначенный вечер она отправится к тюрьме и, пользуясь своими чарами, подпоит стражников нагоняющим сон вином. Кстати, она и сама упрочила наш план: каждый день, одевшись скромно, но кокетливо, она после визита к Сократу оставалась в пределах тюремной ограды, якобы желая поболтать с четырьмя мужланами, преграждавшими вход туда. Поигрывая бедрами, расточая улыбки и завлекая их своим чарующим голосом, она наливала им превосходный мускат с Наксоса, так что развеселившиеся парни, придя в возбуждение, утратили бдительность и ни в чем не подозревали ни ее, ни то, чем она их потчевала; в нужный момент они безропотно выхлебают снотворное зелье.

Один из наших наемников сообщил, что решетки наконец дрогнули, так что, привязав к ним веревку и резко дернув, их можно вырвать и освободить проход.

Это известие подоспело как раз вовремя. На следующий день праздник Таргелий завершался, а значит, Сократа могли казнить в любой момент.

Мы с Ксантиппой бросились в тюрьму. Закованный в цепи Сократ, по обыкновению, с рассвета принимал в своей камере, ставшей нынче модным заведением, самую престижную школу, куда устремилась вся золотая молодежь Афин. Непринужденно беседуя, его окружали Федон, Критобул, Симмий, Кеб, Гермоген, Эпиген и Ктессип, а самым говорливым и жизнерадостным посреди толпы этих прекрасных юношей был сам Сократ, безмятежный и добродушный.

Я шепнул, что должен передать ему что-то очень важное. Он кивнул и улыбнулся мне, однако разглагольствований своих не прервал.

Ксантиппа проворчала мне на ухо:

– Беру это на себя.

И тотчас набросилась на Сократа, вопя, что, возможно, лучше бы ему было не устраивать любовных свиданий в камере, что она по горло сыта тем, что он ценит ее меньше, чем последнего хлыща, выставляющего напоказ свои ладные ляжки, что Сократ обещал ей найти время, чтобы поразмыслить о будущем их сына и семьи, да видит Зевс, и, если он немедленно не одумается, она запустит ночной горшок вместе с испражнениями прямо в голову ему или, поскольку она плохо целится, кому-нибудь из его любовничков.

– Так что они станут навозными мухами.

Перепуганные началом бури, эфебы простились с Сократом и назначили ему встречу на завтра.

Едва они вышли, на лицо Ксантиппы вернулась улыбка.

– Похоже, несмотря на возраст, я еще вполне могу сойти за мегеру. Вот и славно.

– Да что ты? – вздохнул Сократ.

Мы изложили ему план бегства: нынче же вечером Эвридика усыпит стражей, наши люди вытащат узника через проем между заранее выломанными прутьями, после чего незамедлительно отправятся к нам в Пирей, откуда с первыми лучами зари мы выйдем в море.

– И где же затем пришвартуется корабль? – спросил Сократ.

– У Тиры.

Заметив гримасу Сократа, я вмешался:

– Не опасайся изгнания. Куда бы ты ни прибыл, тебя ждет добрый прием.

Он пригладил бороду и, по своему обыкновению, послал нам мяч в виде вопроса:

– Неужели за пределами Афин вам известно место, недоступное смерти?

– Умерь свою иронию! – бросила Ксантиппа. – Мы поселимся на Тире. Точка. Я уже все устроила.

Сократ с нежностью обвел нас повлажневшими глазами:

– Даже не знаю, как вас благодарить за ваши труды.

– Труды ради блага! – воскликнул я. – Мы думали лишь о том, как тебя спасти.

– Тогда оставьте меня здесь.

Мне показалось, что я ослышался. Ксантиппе тоже.

– Оставьте меня здесь, – звучно повторил он. – Теперь это уже ненадолго, завтра я наверняка приму яд.

Оглушенная его словами, Ксантиппа с пунцовым лицом оперлась о стену. Переведя дух, она в ужасе жалобно простонала:

– Как, Сократ, ты хочешь умереть?

Он обволок ее нежным взглядом:

– В моем возрасте было бы нелепо возмущаться тем, что я умру.

– Нелепо? – Она поцокала языком. – Кто угодно возмущается, даже те, кто постарше тебя!

Взволнованная, растерянно озираясь, она бродила по камере.

– Реальность, Сократ, в том, что ты хочешь умереть! Если бы на процессе ты предложил, чтобы тебя приговорили просто к изгнанию, твоя жизнь была бы спасена. Ты мог договориться о штрафе в восемьдесят мин, и твоя жизнь была бы спасена! Но ты непременно хочешь умереть! Меня не обманешь: это ты загнал Афины в угол, ты сам вынудил город поднести тебе чашу с цикутой.

– Нет, Ксантиппа, я лишь остался верен своим принципам. Поскольку я не согрешил, я не могу быть наказан.

Ксантиппа бросилась к нему, упала на колени, с несвойственной ей нежностью схватила его за руки и принялась их гладить:

– Если ты думаешь, Сократ, что отжил свое, ты ошибаешься. Несмотря на свои семьдесят лет, ты крепок, силен и здоров телом и духом. Не отчаивайся. На Тире мы еще будем счастливы.

Он ладонями накрыл ее руки, остановил ее ласки, словно хотел сохранить их навсегда.

– Я не хочу умереть, дорогая моя Ксантиппа, я хочу быть последовательным, даже ценой жизни. Я придерживаюсь принципов, которые сам же проповедовал. Прежде всего я почитаю город.

– На суде город поддался соблазну.

– Не важно. Если его суждения законны, я склоняюсь перед ними.

– Этот приговор несправедлив.

– Не отвечают ни несправедливостью на несправедливость, ни злом на зло. Толпа решила уничтожить меня – ну что же… Но я подчиняюсь не толпе, а закону. И не пойду против него. Город меня принял, вскормил, просветил. Если бы он мне не нравился, я бы не упорствовал, как никакой другой афинянин, в своем желании оставаться в этом городе – никогда не покидать его даже ради праздников, разве что ради Истмийских или Олимпийских игр. Кроме военных походов, я никогда не путешествовал; я свободно развился здесь, следуя нашим максимам; здесь я узнал свою жену и сына, встретил своих друзей и учеников. Так неужели теперь я, не краснея, соглашусь разрушить все это, бежать, презрев все связи, которыми всегда дорожил, которые делают меня гражданином? В моем возрасте, когда время мое подходит к концу, возникнет ли у меня настойчивое желание существовать любой ценой, вопреки законам? Нет. Никто и никогда не был так привязан к этому городу и его законам, как я. Я бы счел себя как никто виновным, если бы нарушил обязательства всей своей жизни, – я стал бы презренным посмешищем повсюду, куда бы ни пришел. Я старался жить мудро и мудро постараюсь умереть. Бесчестье пугает меня больше, чем могила.

Сократ оказывал нам сопротивление. Неколебимая стена.

– Жизнь сохраняет свою ценность. Я не хочу жизни любой ценой.

Сократ потер покрасневшие от цепей запястья и щиколотки, а затем поднял глаза на меня:

– Прощай, Аргус, один из лучших людей, которых мне довелось знать.

И он протянул руки, чтобы меня обнять. К моему великому удивлению, я не испытал жалости, до того он был лучезарен, до того в согласии со своим решением. Я не заметил в нем ни бесстрашия, ни чрезмерной отваги, а лишь беспредельную безмятежность.

– Мы должны были предложить тебе решение, Сократ. Выбор за тобой.

– Спасибо. Я прислушиваюсь только к одному голосу – голосу своего разума.

Необычно резкий, сдавленный крик Ксантиппы нарушил повисшую тишину:

– А мой голос? Мой, да видит Зевс, – это разве не голос разума?

Сократ улыбнулся и прошептал:

– Это голос любви.

После этих его слов Ксантиппа взорвалась. Покачнувшись, она в ярости ткнула в него дрожащим пальцем:

– Это я-то тебя люблю? Да я тебя ненавижу! Ты мне отвратителен! Меня от тебя тошнит! Никакая критика не достигает высот твоего самодовольства – тебя распирает от высокомерия, ты поглощен только собственной персоной, репутацией и славой. На протяжении всего суда, пока сограждане судили тебя, ты судил их. Знаешь, что у тебя в душе? Плачевный порок: гордыня. Твоя гордыня толкнула тебя бросить вызов суду, потребовать, чтобы тебя поселили в Пританее. Гордыня заставляет отвернуться от спасения, поданного тебе на блюде. Ты всю жизнь поступаешь, как подсказывает тебе гордыня! Из гордыни ты живешь в прекраснейшем городе мира. Из гордыни, чтобы не уподобиться софистам, обучаешь бесплатно. Из гордыни утверждаешь, что твоя наука стоит в тысячу раз дороже, чем тебе могли бы заплатить. Из гордыни сам отбираешь себе учеников. Из гордыни очаровываешь их и отрываешь от родных. Из гордыни идешь через агору в сопровождении великолепных эфебов. Я убеждена, что ты называешь Афины своей мыслильней исключительно ради фанфаронства, чтобы покрасоваться в городе. Из гордыни ты отказал Алкивиаду, Критию и Хармиду, которых не отверг бы ни один нормальный человек. Ты и на мне женился из гордыни! Не потому, что я лучшая, – нет, потому, что худшая… Ты бахвалишься этим, мне рассказывали. Ты кичишься тем, что взял замуж самую отталкивающую женщину всех времен, ибо если с таким чудовищем сможешь ужиться ты, то и все человечество сможет. Кретин! Давай, проглоти завтра свою цикуту, только пей до дна. Это станет твоим апофеозом. Твои повадки трагического актера, твоя последняя величественная поза дадут тебе возможность избежать злословия и оставить по себе память. Какое дерьмо! А твоя супруга? Твой сын? Они что, ничего для тебя не значат? Они недостойны того, чтобы ты остался с ними? Да плевать на все! Ты верен себе, Афинам – но только не своей жене! Это было бы так заурядно! Господин работает на свою легенду, надеется, что при воспоминании о его героической и патетической жертве будет пролито море слез! Неблагодарный! Подлец! Мерзавец!

Сократ положил руку ей на плечо и нежно произнес:

– Все так, ты права: я тоже тебя люблю.

И они бросились друг другу в объятия.

Назавтра мы с Эвридикой и Лампроклом собрались у Ксантиппы. Нам подтвердили близость казни, и Ксантиппа отказалась увидеться с Сократом в последний раз. Он с нами уже попрощался. Ни к чему приносить ему дополнительные страдания. А что мы сами испытали бы, глядя, как он умирает под действием яда? Ксантиппа предпочла избавить нас от этой сцены.

День все не заканчивался. Длинный. Долгий. Как повисшая капля, что никак не решается оторваться и упасть.

Неожиданно к нам ворвался Критон, давнишний друг Сократа, великодушный и бесхитростный старик, который относился к философу как к младшему брату. По пути он много плакал, и омытое слезами лицо его застыло, опустело.

– Сократ не стал ждать конца дня, хотя имел право. Как только стражник подал ему чашу, Сократ поднес ее к губам. «К чему длить эту пытку. Цепляясь за жизнь, в то время как она мне уже не принадлежит, я стану смешон в собственных глазах». Спокойно и смиренно он испил чашу до последней капли. Потом прилег и, перебирая волосы окруживших его юношей, насмехался над ними, потому что скоро в знак траура им придется остричься. Умирающий утешал тех, кто оставался жить. Яд уже разливался по телу, парализуя его от ног до головы, однако Сократа столь мало тревожило приближение кончины, что он даже напомнил мне о долге, связанном с петухом[69]. После чего, исполненный доверия и надежды, ушел в мир иной.

Утомленный своим рассказом, Критон упал. Свернувшись калачиком, как пес, плакал Лампрокл – он утратил отца, который дарил ему любовь, хоть и не смог поделиться с ним мудростью. Эвридика до прихода Критона удерживалась от рыданий, но сейчас в слезах убежала к себе. Я, признаюсь, думая о друге, которого ныне лишился, оплакивал участь не гордого Сократа, но свою собственную. А Ксантиппа, прежде не проронившая ни слезинки, вдруг завыла, и ее стенания, вырвавшись из патио, пронзили сердца всей округи.

Спустя несколько дней мы покидали Афины на корабле, который зафрахтовали для бегства на Тиру. От чего мы бежали? Разумеется, от беды. От залитых кровью афинских улиц. Возможно, от демократии, которая, поначалу воодушевив меня, теперь вызывала лишь тревожное недоверие; да, эта прямая демократия, где даже правосудие отправлялось народом, в свою очередь тоже оказалась преступным режимом; подобно любому тирану, она уничтожала выдающихся людей, таких как Алкивиад и Сократ, а также знаменитых стратегов и государственных деятелей.

Судно уходило все дальше в море, город уменьшался, и я испытывал безграничное облегчение.

* * *

Ненависть жестоко истерзала нас. Нам предстояло залечивать свои раны.

Свет на Тире был какой-то особенно резкий. Он делал очертания искристыми, вспарывал тени. Мне сразу понравились красные скалы, вгрызающиеся в синеву вод; я с первого дня наслаждался контрастом между нашей белой фермой и пастбищем, где среди луговой зелени козы соединялись в созвездия, словно выскочившие из нашего жилища.

Мы бежали из города, оставили позади себя деревни и выбрали уединение. Нам хотелось жить на лоне природы, перенять ее ритм, циклический и сезонный, решительно отдалившись от темпа людей, бестолкового, прерывистого, своевольного и беспощадного.

Ксантиппа восторгалась этой безмятежной жизнью. Я тоже. Лампрокл, по своему обыкновению, не высказывал никакого мнения и пассивно подлаживался под нас. Зато Эвридика очень скоро возненавидела эту глушь.

Она взяла в привычку уходить от нас и отваживалась посещать более населенные районы Тиры. Вначале говорила, что хочет набрать кусочков пемзы, что качались на волнах, словно водоплавки, а потом и без всяких объяснений. Мы с Ксантиппой вздыхали, глядя ей вслед и понимая, какие неосознанные порывы превращают ее в молодую женщину. Через год она стала часто ночевать вне дома. Когда она возвращалась после своих прогулок, я лишь осведомлялся о ее здоровье, хотя спрашивать и не требовалось: ее сияющие глаза, торжествующая улыбка и упругое, налитое соками тело свидетельствовали о том, что она познаёт науку наслаждения.

Ксантиппа порой упрекала меня за широту взглядов:

– Кончится тем, что она станет гетерой, как моя тетка Лампито! Она не отличает свободу от распутства.

– Пока не отличает – потом научится.

– Почему ты терпишь, что она ведет себя как хочет?

– Она в любом случае будет так поступать, но за моей спиной, не ставя меня в известность, даже если у нее возникнет проблема. Пусть лучше не прячется от меня и при необходимости советуется.

– Ты отказываешься ее приструнить?

– Не забывай, что в ней течет кровь Алкивиада.

Я как в воду глядел. Однажды Эвридика поставила нас перед свершившимся фактом: она уезжает, чтобы жить с мужчиной, которого любит, неким Аймением. Мы не общались с островитянами, поэтому никто из нас троих никогда не слышал о ее счастливом избраннике.

– Чем он занимается?

– Он пират.

В те времена это слово не имело отрицательного значения. Что может быть естественнее, чем захватить добычу? Этим жили герои Гомера – Менелай и Одиссей. Разве не было обычным делом для победивших армий воровать и грабить? Отличить пиратство от морской войны невозможно. Слава победителю, позор неудачнику! Морской разбойник обладал отвагой и удалью того, кто дерзает вступить в бой.

– Какой именно пират?

– У Аймения легкая быстроходная лодка с десятком крепких парней. Они нападают на большие торговые суда.

– И где он прячется после своих операций?

– Аймений не скрывается! На Тире и богатые, и бедные пользуются тем, чем он их снабжает.

– Значит, ты собираешься жить у него и ждать из каждой отлучки? – вмешалась Ксантиппа.

– Да ни за что, тетушка! Я буду участвовать. Я это обожаю: каботировать вдоль побережья, прятаться в проливах архипелага, выслеживать судно, оценивать силы и – хоп! – стремительно нападать!

Ксантиппа чуть не задохнулась.

– Ты… ты сражаешься? – взвизгнула она.

– Ну конечно! У меня есть меч, аркан и кинжал. И вовсе не для красоты.

Ксантиппа перевела взгляд на меня. В ее глазах я прочел ту же мысль, что возникла у меня: Алкивиад! Эвридика оживилась, щеки у нее порозовели.

– Мы перекидываем мостки, набрасываемся на противника, приканчиваем тех, кто сопротивляется, и берем в плен тех, кто сдается.

– А потом?

– Приводим их на невольничий рынок.

– Эвридика, – прорычал я, – ты превращаешь свободных людей в рабов!

– Сегодня это случится с ними, а завтра, может, и со мной. Таков наш общий удел: или пират, или жертва.

– Ты отнимаешь у них свободу!

– Послушай, папа, или я отнимаю у них жизнь, или я отнимаю у них свободу. Что бы ты предпочел? Чтобы я их всех перебила?

Я дожил до того момента, с которым сталкивается каждый родитель, – до момента, когда перед ним уже не его ребенок, а незнакомец. Пусть я воспитал Эвридику, передал ей все свои ценности, правила и законы, она думала и поступала по-своему, в соответствии со своим нравом.

– Папа, – возмутилась она, – ты врач, ты вбивал мне в голову, что жизнь надо уважать. Мы продаем наших пленников как рабов.

Довольная своим аргументом, она побежала в дом за какими-то вещами, которые оставила у нас. В тот день я отчетливо понял, что теряю если не Эвридику, то свою дочь. А Ксантиппа еще целый час твердила:

– Кончится тем… кончится тем… кончится тем…

Она, которая всю свою жизнь предсказывала молодым людям, чем они кончат, не могла найти слов, дабы описать судьбу Эвридики.

Шли годы.

Ксантиппа постепенно смягчалась. Мы с ней хорошо ладили, избегая стычек и испытывая друг к другу искреннюю привязанность.

– Постарайся хоть немного состариться, Аргус! – время от времени ворчала она. – Когда мы сюда прибыли, тебя принимали за моего сына. А теперь уже считают моим внуком.

Лампрокл умер. Упал в расщелину с не слишком опасной скалы. Лампрокл никогда не искал опасностей – они сами находили его…

Во время погребения, глядя на это худое тело, вмещавшее простоватую, не слишком привлекательную душу, которая никогда не приносила нам ни радости, ни удовлетворения, мы с Ксантиппой не знали, что и думать. Всю свою жизнь он нас разочаровывал, мы холили и лелеяли его, ничего не получая взамен, поскольку все наше внимание он, со своими куриными мозгами, расценивал как само собой разумеющееся. Что он совершил за время своего пребывания на земле? Зачем прошел сквозь время? Пока его пожирал погребальный костер, я понял, что мы оплакиваем смерть, а не мертвого.

В тот же вечер, пребывая в меланхолическом настроении, Ксантиппа рассказала, почему не захотела пойти в тюрьму, когда ее муж принял цикуту.

– Сократ был двоеженец.

– То есть как?

– У него была вторая супруга, Мирто. Она подарила Сократу двоих сыновей, Софрониска и Менексена, оба младше Лампрокла. Я-то производила одних мертворожденных. Он сблизился с ней, когда бигамия была разрешена и даже одобрялась в Афинах, чтобы, совокупляясь, граждане поставляли городу больше солдат. Она была бедной вдовой. Сократ спас ее от нищеты. Хорошая женщина, мне кажется.

– Ты ее приняла?

– Несколько месяцев мы даже вместе жили: Мирто, Сократ и я. Поначалу мы с ней, конечно, грызлись, но потом очень скоро объединились против него. Тогда Сократ нашел ей жилье… Потому-то я и предпочла, чтобы в день казни мы остались дома. Я дала Мирто и ее сыновьям возможность попрощаться с Сократом. Мы же смогли попрощаться накануне.

– За это я еще больше преклоняюсь перед тобой, Ксантиппа.

– Не надо… Я ведь любила его, моего прекрасного Сократа…

– Неужели прекрасного? – ласково улыбаясь, переспросил я.

– О да!.. Как земноводное он был симпатичный. Если рассматривать его как человека, он был уродлив, но если считать, что это жаба, – очень даже хорошенький.

Тиру потрясла новая смерть – гибель пирата Аймения. Жениха Эвридики убили в сражении. Его похороны представляли собой величественное зрелище. За два дня погребальный кортеж в сопровождении оркестра и хористов пронес его тело на носилках через весь остров, двигаясь по тропе вдоль обрывистого берега. В воздухе витал запах ароматических масел, а юные девы разбрасывали по пути следования носильщиков цветочные лепестки. Эвридика шла за покойником, прекрасная, как никогда. Она не проронила ни слезинки. Ее глаза полыхали яростью. Эта неукротимая женщина отринула все остальные чувства и была преисполнена лишь гнева.

Дальнейшее принадлежит легенде Кикладских островов. Эвридика унаследовала дело Аймения, взяла на себя командование его отрядами и стала знаменитой пираткой. Необузданная и в то же время справедливая, она бесстыдно завладевала огромными кораблями, затем поровну распределяла добычу между пиратами, не забывая даже тех, что оставались на суше, а также родственников погибших. Как и Алкивиаду, ей не слишком нравились законы, кроме тех, которые издавала она сама. Все вокруг судачили о женщине, проявляющей исключительно мужские качества. Она поражала, возбуждала любопытство и завораживала. Ее сравнивали с Артемисией, правительницей Галикарнаса, столетием раньше победившей персов в битве при Саламине.

Должен признаться, хотя перемена, произошедшая в моей дочери, сбивала меня с толку и пугала, я не мог не преклоняться перед ее феноменальной отвагой. Я же видел, до какой степени женщины были низведены до второстепенного, подчиненного положения в Афинах. Сама мысль о том, что одна из них бросила вызов условностям, взяла на себя командование сбирами, которые без колебаний выказывали ей свою преданность, и соперничала в дерзости и жестокости с самыми ужасными флибустьерами того времени, ошеломляла меня.

Между прочим, я догадывался, что Ксантиппа, хотя тревожилась не меньше моего и каждодневно молила Зевса защитить Эвридику, все-таки тайно восхищалась племянницей. В сознании вдовы Сократа моя дочь подхватывала факел ее борьбы за то, чтобы женщины наконец заняли свое достойное место рядом с мужчинами и считались равными им.

Ксантиппа слабела. Она никогда не жаловалась на упадок сил и ухитрялась забавлять и даже удивлять меня. Никогда еще я не имел столь приятного и ненавязчивого общества.

Когда Ксантиппа спала – она все чаще и чаще проваливалась в сон, – я спешил в луга, к старым масличным деревьям, чьи покрытые трещинами стволы служили убежищем пчелам. Поначалу меня интересовал мед, но с каждым разом все больше увлекали подробности их сложно устроенной жизни.

Иногда вдруг появлялась Эвридика. Она приносила тетушке драгоценные подарки, осыпала ее поцелуями, а затем внимательно оглядывала меня и восклицала:

– Да ты прямо молодец! Вообще не стареешь!

Из принципа я возражал. Она перебивала меня:

– Да ладно! К счастью, ты мой отец. Иначе я бы набросилась на тебя.

– К счастью, я твой отец…

Ксантиппа возводила глаза к небу. Со временем Алкивиад полностью завладел духом и внешностью своей дочери, а всякое сходство с Дафной странным образом исчезло.

Настало утро, когда Ксантиппа угасла у меня на руках.

– Кто ты такой? – выдохнула она.

Сказать ли ей правду? В конце концов, она имеет право знать. Там, куда она направляется, ей вряд ли доведется предать меня.

И тогда я начал свою исповедь. Рождение на берегу озера, разочарование в отце, его патологическая порочность, мой единокровный брат Дерек, мой дядя Барак, потоп… Она зачарованно слушала, как будто я рассказывал ей самую прекрасную сказку. Потом я вспомнил молнию, которая ударила меня, Бавель, Страну Кротких вод и царицу Кубабу. Я почувствовал, что мой рассказ удерживает в Ксантиппе жизнь. Нимрод и Авраам тоже заинтересовали ее. Описывая Нуру, ее очарование, любовь, ее хитрости и капризы, я почувствовал, что Ксантиппе хотелось бы прокомментировать мой рассказ. Наконец, я поведал ей о своем прибытии на берег Нила, знакомстве с Египтом, фараоном и…

Она испустила последний вздох.

Я закрыл ей глаза и долгие часы неподвижно предавался размышлениям. Когда тело Ксантиппы остыло настолько, что показалось мне чужим, я осторожно перенес ее на ложе.

И стал молиться.

Я просил сам не знаю кого, благодарил за то, что мне выпала возможность встретить Ксантиппу, умолял хорошо принять эту женщину в ином мире, где ее уродство никого не ужаснет, не скроет больше ее прекрасной души и не заставит ее страдать.

* * *

Я увлекся пчелами.

Эвридика навещала меня все реже. Если бы ей и хотелось проводить со мной больше времени, она лишилась такой возможности с тех пор, как у нее появился большой флот, а ее отряд превратился в войско. Она даже основала в Иллирии деревню, где впоследствии сможет разместить своих людей и сокровища.

– Когда владеешь лишь одним суденышком, тебя называют пиратом. Если у тебя сотня кораблей, тебя называют завоевателем. Поехали со мной в Иллирию, папа.

– Я остаюсь со своими пчелами.

Мое бытие упростилось. Много солнца. Ветра. Ульев. Я любовался неутомимыми труженицами, которые жили, разнося пыльцу, делали мир прекраснее, украшая его цветами и расцвечивая наш остров множеством красок. Соседство с пчелами представляет собой рискованный поединок, ведь человек не приручает их – разве что эксплуатирует. Я научился находиться рядом, не вызывая у них тревоги.

Однажды вечером мне сообщили, что судно Эвридики, которая не появлялась на Тире уже несколько лет, атаковали афиняне. Оно потерпело кораблекрушение. Ни один член экипажа не выжил.

Эта новость поразила меня, однако теперь я понемногу вспоминал время, проведенное с Эвридикой, смог мысленно увидеть ее в далеком детстве, когда она больше походила на Дафну, чем на Алкивиада; когда ее еще не заботили преуспеяние, власть и слава. Смерть возвращает нас в юность наших ушедших.

Я вернулся к пчелам.

Они стали единственными моими спутницами на долгие годы, когда я вел себя не менее целомудренно. Чтобы обмануть свою потребность в женщине, я удовлетворял сексуальное влечение по примеру пастухов: вместо того чтобы орошать землю вином, я время от времени изливал на нее семя, не нанося вреда ни траве, ни своему здоровью[70].

Каждое утро, едва разомкнув веки, я тотчас видел перед собой роскошный пейзаж, заключенный между ослепительным Эгейским морем и антрацитовыми наслоениями лавы. А затем шел к своим ульям. Я сливался с вселенной пчел – ведь хотя бы они не покинули рай земной. Тысячелетиями для них ничего не менялось. Время было не властно над ними. В их фасетчатых глазах века длились не больше, чем дни. Их общество, неуязвимое для бунтов, невзгод и потрясений, существовало само по себе, стабильное, организованное, со своей иерархией. Ни одна пчела не стремилась ни к свободе, ни к выгоде. Ни одна пчела не проявляла ни честолюбия, ни досады.

Рядом с этими существами, живущими в бесконфликтном обществе, я излечивался от людей, от их государств, режимов, правительств… и их спеси. Чем больше я узнавал людей, тем больше ценил насекомых. Чем глубже познавал Историю, тем глубже проникался Природой. В сущности, боги сделали людям странный подарок, предоставив нам свободу. Какая удача – быть запрограммированным! Удавка инстинкта лучше сомнительной авантюры.

Глядя на этих покорных пчел после десятилетий жизни в Афинах, я пришел к мысли, что свобода ведет только к деспотизму.

* * *

Движемся ли мы наугад?

Я задал себе этот вопрос, вновь ступив на пристань Пирея, уверенный, что прибыл сюда ненадолго, только чтобы сделать необходимые покупки, и сразу вернусь на остров. Впрочем, напомнил я себе, продираясь сквозь праздношатающуюся толпу, не предсказала ли мне дельфийская пифия, что часть меня умрет в Афинах? Моя исключительная привязанность к Нуре заметно ослабела в этом городе, и без нее я был счастлив. Да, вопреки всякому ожиданию Афины подарили мне истинное блаженство. А потом всего лишили. Принесшие столько в мою жизнь Дафна, Алкивиад, Сократ, Ксантиппа и Эвридика оставили меня печальным, оглушенным, обескровленным; новых встреч я больше не искал. Только восхищение природой и красота мира каждодневно поддерживали меня, когда я оказался взаперти на своем острове: я втягивал в легкие свежий рассветный воздух, следовал за огнем космоса, подставлял лицо полуденному свету, насыщался солнцем, водой и землей, плавал, бегал, валялся в траве, наблюдал за пчелами, лакомился медом и вгрызался в спелые плоды.

Однако, едва ступив на пристань, я ощутил укол в сердце: все здесь было мне знакомо. Различать шум города сквозь звуки постоянной работы порта, улавливать ту энергию, что не дает грузчикам и торговцам остановиться, слышать этот тягучий аттический диалект греков с хрустящими на зубах согласными, вдыхать этот воздух, где смешиваются испарения водорослей, морской соли, простокваши, подгнившей дыни, корабельной смазки и жареного мяса, – все настолько пленило меня, что я удивился, как мог так надолго этого лишиться.

Мне понравилось плутать по афинским улочкам, таким горячим и сухим, что они распространяли зловоние. Я купил нужные инструменты, но не вернулся прямой дорогой в порт. Что еще поразительнее, я точно сомнамбула зашел на постоялый двор и снял комнату в твердой уверенности, что завтра снова взойду на корабль. Осмотр этого с виду очень посредственного обиталища, ветхие дощатые стены которого позволяли любому вору просунуть сквозь щель ловкую руку, погрузили меня в ностальгические воспоминания о нашем с Дафной прибытии сюда из Дельф, где с первого взгляда нас молнией поразила любовь.

И тогда я осознал, что выздоровел: я мог без грусти думать о своих ушедших. Наоборот, воспоминания о них стали радостью. Вместо того чтобы стенать об их утрате, я наслаждался тем, что когда-то встретил их. Завершился ли мрачный период скорби? Наконец-то реальность представлялась мне роскошной тканью, чья наружная поверхность являла настоящее, в то время как на исподе возникало прошлое, и его померкнувшим моментам память возвращала четкость.

Я бросился на улицы и двинулся по городу вслед за красной нитью своих воспоминаний. У меня вдруг появилось желание остаться здесь. Остров, который прежде казался прибежищем, неожиданно представился мне тюрьмой. Не отдавая себе отчета, я бежал из нее, по ничтожной причине взойдя на корабль до Афин.

Почему у меня вновь появилось желание?

Не нужно оправдывать свою волю к жизни – она сама все оправдывает.

Чего мне хотелось?

К часу сиесты улицы понемногу опустели. В редкие моменты, когда афиняне оказывались дома, жилища служили им прохладным и тенистым укрытием. Однако время от времени мне навстречу попадались одетые с изысканной скромностью, без излишеств, молодые мужчины и женщины с аристократическими манерами. Миновав несколько присыпанных легкой пылью и окаймленных чахлыми деревцами дорожек, я стал подниматься на холм Ликавитос. Тропу, пересекавшую редкую сосновую рощицу, не прерывала ни одна постройка. В прохладной тени среди смолистых запахов я не ощущал жары и двигался энергично, словно вершина манила меня. Оглушительно звенели цикады, чей хор напоминал звук атаки смычка на струну.

Когда я взобрался наверх, передо мной распахнулась панорама города. Прямо передо мной высился Акрополь, а вокруг раскинулись многочисленные городские кварталы. Здесь, на высоте, воздух вновь повстречался с дыханием моря. Словно ориентир среди всего, что располагалось по четырем сторонам города, подобно вулкану в центре острова, сиял Акрополь, не столь величественный, каким казался, когда я прогуливался у его подножия, но более безмятежный, открытый, снисходительный и наставительный. Он освещал, подчинял себе, держал под контролем и один представлял собой весь город.

Хотя на равнине отчетливо вырисовывались храмы, они не отделялись от каменистой почвы, на которой стояли. Их присутствие казалось навсегда установившейся здесь очевидностью. Обладающий непреложным влиянием Пантеон, строгий и грандиозный, добавлял священному величию необходимый штрих роскоши. Идеал равновесия вписывался в камень, мечта о гармонии читалась в небесной лазури.

Отныне я лучше понимал, что привлекло и продолжало привлекать меня сюда. Эта цивилизация сопротивлялась упадку, которому подвержено все: она стремилась увековечить красоту и мгновение. Она воспевала великолепие и удерживала его, чтобы сохранить в камне. В этом чувствовалось некое упоение вечностью. Иными словами, Афины – город столь же мудрый, сколь и сумасшедший – были сродни человеку. Вглядываясь в Акрополь, я ощущал тот внутренний порыв, что заставлял одновременно наслаждаться и вопрошать. Трагедия, философия и демократия размышляли над нашим положением, приветствуя его, доказывая благородство сомнения, двойственность всякого поступка, спорность любого решения. Этот город представлял собой сгусток жизни и вымысла. Под его воздействием я вновь захотел присоединиться к Истории. Оглянувшись назад, я осознал, что на Тире испытывал апатию, скуку провинциальной жизни – вялость, которую смягчает приятная и тоскливая истома.

И вдруг какой-то голос во мне выкрикнул, что в стенах Акрополя меня что-то ожидает.

Я слышал зов.

Вот почему я сюда вернулся…

Однако, понимая, что не смогу спуститься с Ликавитоса и в срок подняться к пропилеям, я не шелохнулся.

Когда солнце померкло, город сделался лиловым, и в теплом воздухе, от которого кружилась голова, я вспомнил про Сапфо. Она тоже была там, в Афинах, и я внезапно понял, почему фиолетовый, лиловый, пурпурный по-гречески означает «прекрасный».

Я долго еще стоял, черпая силы в городе, который расправил под луной свои высокие молчаливые колонны.

Завтра я иду на свидание.

На рассвете я выскочил с постоялого двора и бросился к Акрополю. Я не успел полюбоваться прекрасными скульптурами, чьи натертые воском обнаженные тела покрывала шелковистая патина, которая придавала известняку иллюзию кожи. Я стремительно пересек агору, с ее гомоном, болтовней, взрывами смеха, неистовыми перебранками и рынком, куда приманивали покупателей пирамиды зеленых овощей, горы золотистых фруктов, грозди белого и фиолетового винограда и груды яблок, и поднялся на Акрополь, это совершенное место из безупречного мрамора.

Когда-то, перед бегством, я принес в храм письмо. В этом послании, написанном после кончины Сократа, я сообщал Нуре о своем намерении на долгие годы укрыться на Тире. Прочла ли она? Ответила ли?

Я топтался перед статуей Афины, подкарауливая момент, когда храм совершенно опустеет, потом сдвинул светильник и открыл лючок. На дне нашего тайника лежал папирус.

Послание получено. Когда снова поселишься в Афинах, дай мне знать.

Очень похоже на Нуру: она хотела знать обо мне, не сообщая ничего о себе. Я закрыл ящик и вернулся в подходящий квартал, где можно было раздобыть принадлежности для письма. Спустя два часа я снова опустился на колени перед статуей Афины, чтобы положить в тайник свой ответ.

Вот я и вернулся. Поступаю в Академию Платона. Где ты?

Прежде чем задать этот вопрос, я долго колебался. Он казался мне чересчур лобовым. Не сочтет ли Нура, что так я выражаю желание увидеться с ней? Или возобновить отношения? Я опасался сделать неверный шаг. Хотя, по правде говоря, кто на этой земле, кроме Нуры, еще будил во мне чувства? На сей раз, в отличие от моего пребывания в Дельфах, не она стала причиной моего приступа мизантропии – он был вызван печалью от утраты незаменимых для меня людей. В поддержке я не нуждался, поскольку давно превозмог потребность в утешении. Но мне хотелось узнать, как живет женщина, которую я беспрерывно любил всю свою жизнь.

Спускаясь с Акрополя, я был настолько поглощен своими мыслями, что не заметил одной сцены.

Какой-то скульптор реставрировал статуи портика – некоторые из них разбил ураган. Когда я сбегал по ступеням, одна статуя не выдержала напора зубила и рухнула. Я как раз находился внизу, и она пробила мне голову.

Никогда не забуду своего пробуждения после этого происшествия. Я лежал на костре, который при помощи хвороста пытался запалить какой-то человек с фитилем. Меня сжигали. Наверняка меня сочли мертвым. А может, я и умер?

Я взвыл.

Перепуганная похоронная команда тоже завопила от ужаса.

Неспособный пошевелиться, я крикнул:

– Вытащите меня отсюда!

Но они словно оцепенели. Тот, что помоложе, догадался, что случилось, и выплеснул на разгорающееся пламя ведро воды. Другой схватил одеяло. На помощь прибежали их товарищи. Наконец им удалось укротить и потушить пылающий огонь. Как же обрадовались эти славные парни! Они смеялись и плясали вокруг меня. Еще бы: они, наемники смерти, спасли жизнь! Теперь до конца своих дней они будут рассказывать эту историю…

Меня на носилках доставили на постоялый двор. Чудесным образом воришки не растащили мои пожитки, и я смог вознаградить своих благодетелей несколькими серебряными монетами. Прежде чем покинуть меня, они пригласили ко мне лекарей, каковые, по своему обыкновению, чередовали здравомыслие и несуразности.

Мне потребовалось три месяца, чтобы восстановиться: рана на голове зарубцевалась, волосы отросли, заметные шрамы на лице начали разглаживаться.

И я наконец явился в Академию.

Платон или, скорее, претендующий на это имя старик, который направился мне навстречу, мгновенно узнал меня:

– Аргус! Ты родственник Аргуса, не иначе! Как твой отец? Он ведь удалился на Тиру, верно?

Я без зазрения совести наплел ему историю о кончине отца – то есть своей собственной. Я чуть было не разозлился, когда он упомянул «безобразную Ксантиппу», однако сдержал свое возмущение, поскольку Платон сказал о ней всего лишь то, что было принято не задумываясь повторять на все лады.

– Твой отец присутствовал при кончине Сократа?

– Вот уж не знаю.

– Прочтешь, что я об этом написал[71].

В последовавшие за нашим разговором часы я узнал, что Сократ не просто не забыт – он только больше прославился. Мало того что возле агоры возвышается его статуя – его имя передается из уст в уста. Став после смерти более великим, чем при жизни, он стал олицетворением философии. Его кончина выделила его среди софистов: ни один учитель риторики или чего бы то ни было не бросал вызова своим обвинителям, все спасали свою шкуру, полагая себя в основном носителями умения извернуться, а не знания. Ставший мучеником истины Сократ придал мышлению благородства.

– Присоединимся к твоим будущим товарищам.

Два десятка учащихся поприветствовали меня. Перед одним из них Платон шепнул мне на ухо:

– Этот – лучший. Я прозвал его Мозг.

Я пожал руку увешанному украшениями приземистому коротышке со странно тонкими ногами и маленькими, глубоко посаженными глазами. Родом он был с полуострова Халкидики, и звали его Аристотель.

– И наконец, самый младший – он записался последним и прибыл месяц назад, Никомах.

И тут произошло нечто неожиданное. Меня охватил озноб, на спине выступили капли пота, а низ живота заполыхал огнем: вид этого мальчика разжег во мне желание. Я мгновенно почувствовал его притягательность. Мне требовалось немедленно познакомиться с ним, подружиться, прикоснуться к нему…

Никомах улыбнулся мне. Сияние его лица лишило меня дара речи. Таинственным образом все вокруг нас замерло. Он обратился ко мне с какими-то словами, которых я не понял. Он повторил. Я покачал головой. Все прыснули.

Застигнутый врасплох, я не смог скрыть волнения, что не осталось незамеченным. Ученики подшучивали надо мной, однако не насмехались, поскольку многие здесь были связаны любовными узами с мужчинами.

День продолжался. Я испытывал мучительное раздвоение: с одной стороны, меня захватили лекции Платона и мое сознание взволновалось, с другой – тело мое тоже волновалось, стоило мне повернуться к Никомаху.

Что было в нем, чем не обладали его товарищи? Ничего. Что его от них отличало? Многое. Худой, проворный, тонкокостный, он не походил на атлета, борца. Если бы мне пришлось описывать его физические достоинства, я выбрал бы те, что присущи акробату или танцору. Его лодыжки и запястья были столь хрупкими, что, несмотря на кожаные браслеты, завораживали меня. Он мог бы сойти за совсем юного подростка, если бы его лицо не обрамляла ухоженная, постриженная клинышком борода. Каштановые волосы с оттенком красного дерева вились, хотя и были короткими. Картину завершали зеленые глаза с золотистым отливом. Когда он обращал их на меня, я загорался огнем. А кожа его была столь ровного цвета обожженной глины, что казалось, будто Никомах целиком медленно прожарен на вертеле. Я пытался представить, что у него под туникой, и впадал в грезы, узрев малейший участок голой кожи. Да, крошечная полоска неприкрытого тела, не длиннее пальца, уводила меня далеко за горизонт и погружала в упоение морского простора.

Ночь хорошего сна очистит меня от этого вожделения.

Увы! На следующий день неудержимое влечение терзало меня еще сильнее.

Я принял решение избавиться от похоти, прибегнув к помощи проституток. Возможно, годы почти полного целомудрия спровоцировали задержку жидкостей, а то и нарушение их баланса? Наверняка именно такое заключение сделал бы Гиппократ: переизбыток крови, а значит, горячности в ущерб черной и желтой желчи и лимфе. Гармоничное равновесие моих жидкостей было нарушено. Но напрасно старался я избавиться от своих соков: появление Никомаха снова распаляло меня. Хуже того, его запах, тепло, нежность его кожи, таящаяся в его теле энергия – все меня привлекало.

Сменив методику, я, чтобы удалить лишнюю кровь – красную, а не белую, сперму, – стал раз в день делать себе кровопускание. Тщетно!

Такая ситуация не просто приводила меня в растерянность, но и раздражала. Никогда прежде я не испытывал сексуального влечения к человеку своего пола. Если я и мог порой восхищаться красотой мужчины, например Алкивиада, если я тепло прижимал к груди своих друзей, это не имело ничего общего с порывом, который толкал меня обнимать женщин, ласкать их кожу, груди, бедра и стараться подарить им наслаждение, получая взамен свое.

Моя привязанность превращалась в манию. Порой, не в силах совладать с собой, я лихорадочно искал общества Никомаха, пытаясь отделаться от других, а бывало, что грубо отталкивал его. Видя мои затруднения, Аристотель заговорил со мной об этом с характерной для него прямотой:

– Стань любовником Никомаха.

– Но…

– Ты ведешь себя с ним по настроению: сегодня привечаешь, назавтра отталкиваешь. Усмири свой темперамент. Выбери золотую середину. Стань на время его любовником.

– Я обычно не…

– Что «не»?

– Я считаю себя мужчиной для женщин, а не для мальчиков.

– Что за глупость! Люди так себя не определяют. Нельзя быть «для женщин» или «для мальчиков». Каждый предается своим делам то с мужчиной, то с женщиной, то с обоими. Ты же не станешь конем, если сядешь на коня, или ослом, если оседлаешь осла.

Ничто не мешало мне вступить в связь с Никомахом – скорее противилось что-то во мне: нерешительность, внутренний запрет, интуитивное опасение пойти по ложному пути и сделать ошибку.

Как-то утром, прежде чем отправиться в Академию, я поднялся на Акрополь, чтобы проверить тайник. Мой предыдущий папирус исчез, а это означало, что Нура не покинула Грецию. После короткого колебания я оставил в тайнике заранее заготовленное послание:

Пожалуйста, скорее приезжай в Афины. Мне надо с тобой посоветоваться.

Меня воротило от того, что придется умолять Нуру, очутиться в положении просителя! Эта ситуация унижала меня, однако мое смятение было сильнее неловкости.

День за днем я приходил к храму. На четвертый день моего письма в тайнике не оказалось, что меня успокоило: Нура забрала его или поручила забрать, а значит, наверняка скоро объявится.

За время ожидания мое помешательство усилилось. В течение одного дня я, слушая Платона, проявлял трезвость ума и тут же утопал в жидкой грязи своего желания к Никомаху.

Стоило мне ненароком коснуться его, взглянуть на него, побеседовать с ним или ощутить на себе взгляд его нефритовых глаз, и мое горло сжималось, будто я умирал от жажды.

К счастью, меня отвлекало интеллектуальное брожение Академии. Например, я постиг, насколько фигура Сократа изменила мир. Его кончина значительно умерила восторженное отношение философов к демократии.

Еще недавно полагали – и сам Сократ тоже, – что философия и демократия – сестры-близнецы, одновременно порожденные человеческим духом, и что они помогают друг другу развиваться. Разве не прибегают они обе к использованию речи, искусству совместных размышлений, к необходимости аргументировать, не заботятся о том, чтобы обсудить мнения, прежде чем принять правильное решение? Но философия, которая сопутствовала демократическому процессу, споткнулась на суде над Сократом. Его уничтожили не за то, что он делал, а за то, что думал. В обществе, которое поддерживало свободу высказывания граждан, Сократ умер во имя своих идей. Отныне философ олицетворял интеллектуала, ставшего искупительной жертвой политики.

На следующий день после исполнения приговора потрясенный Платон порвал с демократией. Он категорически отверг институты, на которых вырос, ибо они нарушали стабильность. Теперь он боялся народа как огня – порой слишком пылкого огня, который невозможно потушить, но зачастую слишком смирного перед лицом угрозы. Последующие десятилетия Платон посвятил размышлениям о системе, которую следует создать взамен той, что убила его учителя. В своих книгах, скрываясь под маской Сократа, он описывал новый строй – идеальный, поскольку естественный, соответствующий природе людей, из которых одни созданы, чтобы приказывать, другие – чтобы служить, третьи – чтобы молиться, кто-то – чтобы сражаться, а еще кто-то – чтобы обрабатывать землю. Одним словом, Платон, как я на Тире, подвергся искушению пчелой. Улей представляет собой совершенное общество. Каждая пчела занимает свое место: царица, которая приносит потомство; оплодотворяющие ее трутни; пчелы, которые работают и, в зависимости от своего возраста, занимаются уборкой, добывают пропитание, наводят порядок, строят, разносят пыльцу, охраняют улей или собирают мед.

Выдвигая подобные теории, Платон, подобно другим учителям философской школы, оторвался от большинства, ибо безумная жестокость Тридцати тиранов сделала всех афинян демократами.

Однажды Никомах отважился возразить Платону. Глупо, но от его бархатного и чувственного голоса я залился краской. Мне стоило немалых усилий сосредоточиться, чтобы оценить обоснованность его суждений.

– Порядок, четкость и незыблемость улья зависят от пчел. Однако как можешь ты, Платон, сравнивать человека с пчелой? Пчелы несвободны. Они несвободны требовать то или иное. Несвободны выбрать ту или иную роль или работу. Несвободны стремиться к власти, противостоять ей или от нее бежать. Ты хочешь реорганизовать общество, но главное, Платон, ты мечтаешь переделать человечество. Ты надеешься, что мы другие.

– Я хочу избежать беспорядка. Я размышляю над созданием общества без кризиса.

– Общества без личностей! Не бывает общества без кризиса! А политика разве не сводится всего лишь к искусству управлять кризисами?

У Сократа Платон научился получать удовольствие, рассматривая суждения, которые ставят под сомнение его собственные, и теперь с наслаждением затеял с Никомахом жаркий спор. Я же едва мог за ними уследить, поскольку, когда юноша взмахнул рукой, я на мгновение увидел его подмышку, обтягивающую его ребра кожу, и это зрелище буквально ослепило меня.

Между уроками Аристотель и Никомах любили вести диалоги, что разжигало мою ревность. Никомах, с его гладким лбом, воинственно выставленным подбородком и пронзительным взором, казался мне еще обольстительнее, когда спорил. Аристотель тоже склонялся к мысли, что Платон заблуждается: человек есть животное политическое, для решения конфликтов обладающее речью. Никомах утверждал, что Платону, вместо того чтобы бесконечно изобличать кризис афинской демократии, следовало бы рассматривать демократию как вечное стремление уравновесить линии напряжения. Если пытаться покончить с кризисами, одержимо навязывая покой и застой, государство скатится к тирании и олигархии[72].

Никомах завладел моим существованием. Если днем, повсюду следуя за ним по пятам, мне еще удавалось сдержаться и не признаться ему в своей страсти, то пространство ночных сновидений давало мне полную свободу, и нередко я, равно счастливый и потрясенный, пробуждался от сладострастных сцен и воображаемых объятий, казавшихся мне реальными. Я был уязвлен тем, до какой степени образ этого юноши преследует меня.

Накануне Тесмофорий я поднялся на Акрополь, чтобы проверить наш почтовый ящик. И обнаружил папирус. У меня сильно забилось сердце – я уже говорил себе, что Нура вот-вот появится, разъяснит мне, что происходит, и придумает, как мне избавиться от Никомаха.

Послание сводилось к одной лаконичной фразе.

Невозможно прибыть в ближайшее время.

Оглушенный, я не нашел ничего лучше, чем спуститься в Академию. Думать не получалось. Я мгновенно решал проблемы абстрактного и общего свойства, однако оказался решительно не способен обуздать свое влечение, эмоции и чувства.

В тот день Никомах, и без того зачаровавший меня, вел себя особенно обольстительно: он бросал на меня томные взгляды, принимал непристойные позы и позволял себе мальчишеские выходки. В Греции не было ничего банальнее, чем любовная связь мужчины и эфеба. Можно сказать, это входит в обучение. Так почему же я сопротивляюсь? В голову мне пришла максима Алкивиада: «Если ты не делаешь всего, что хочешь, ты не отваживаешься на все, что можешь».

Ближе к вечеру, едва ученики разошлись, я, скрестив руки на груди, встал перед Никомахом:

– Никомах, я убью себя, если не скажу кое-что.

– Что?

– Я испытываю к тебе желание!

Возведя глаза к небу, он улыбнулся:

– Наконец-то!

И рассмеялся. А я вдруг расслабился.

– Я уж думал, ты никогда мне этого не скажешь, – шепнул он.

– Это представляется тебе… возможным?

– Во всяком случае, я множество раз это себе представлял, – ответил он и бросил на меня заговорщицкий и одновременно вызывающий взгляд.

Все неожиданно упрощалось…

– Согласишься ли ты завтра поужинать со мной? – спросил я. – А потом пойдем… ко мне.

– А у тебя хорошо? Красиво, роскошно, уютно?

– Ну, скажем…

– Я хочу, чтобы там было прекрасно. Иначе не пойду.

Да как он вообще осмелился, дерзкий? Наглее женщины. Я был пленен. Его заносчивость электризовала меня.

Однако его замечание попало в цель. Моя холостяцкая каморка на постоялом дворе стала бы мерзкими декорациями для нашей любви. Мне следовало отыскать обрамление получше.

На следующий день я вступил во владение виллой со множеством комнат вокруг патио и с купальней, где можно было окунуться в мраморную ванну. За врученную мною хозяину кругленькую сумму тот предоставил мне штат прислуги, которая нагреет воду, застелет ложе и приготовит возбуждающие блюда.

Почти осознавая, насколько смешон, я сравнивал себя со сладострастными афинянами определенного возраста, возбужденными предстоящей встречей с юным любовником. Но было уже слишком поздно: я преодолел последнюю границу стыда, мое нарастающее желание мешало мне отступить. А какое упоение – слушать свое сердце, что ускоряет ритм в предчувствии любовного свидания!

В сумерках я пришел за Никомахом к дверям Академии. При виде меня он просиял. Мое отсутствие в течение дня встревожило юношу – он даже предположил, что я отказался от нашей встречи наедине. Голос Никомаха выдавал его волнение, по коже пробегал озноб – чтобы объяснить свою дрожь, он сослался на вечернюю прохладу.

Когда мы прибыли на виллу и заперли дверь, я больше не мог медлить: приблизившись к Никомаху и молча прося дозволения, дал понять, что хочу поцеловать его. Он сам прильнул губами к моему рту.

Это было незабываемо. Меня охватило упоительное оцепенение. По правде сказать, ничто не казалось мне странным или неуместным, разве что я не имел привычки целовать губы, обрамленные бородой.

Он отстранился и попросил проводить его в спальню. Там он указал на ложе:

– Это произойдет здесь?

Я кивнул, прилег и поманил его.

– Позволь мне прежде заглянуть в твою купальню.

– Разумеется. Если хочешь, есть горячая ванна.

– Потерпи. Не двигайся.

И он проскользнул в купальню.

Как же я хотел броситься за ним! Словно догадавшись об этом, он время от времени восклицал:

– Нет, подожди!

До меня доносился приятный плеск. Никомах не торопился, но его кокетливая властность не раздражала меня. Мне нравилось, когда испытывают мое терпение, умеряют мой пыл: от этого он только сильнее разгорается.

Из купальни раздался голос:

– А теперь я хочу, чтобы ты лег под простыню! И закрыл глаза. И не смотрел.

Эта возбуждающая деталь позабавила меня. Может, он хочет, чтобы мы исследовали тела друг друга в темноте?

Когда я повиновался и, закутавшись в льняное белье, прикрыл глаза рукой, послышались его легкие шаги, и он нырнул под простыню.

Его руки вцепились в мои запястья, губы впились в мои, язык проник мне в рот. Опьянев от сладострастия, я обхватил ладонями его лицо…

– Но…

Мои пальцы ощутили, что его борода исчезла.

Проворным движением откинув простыню, передо мной возникла совершенно нагая, улыбающаяся, насмешливая и радостная Нура:

– Здравствуй, Ноам, рада снова видеть тебя.

Благодарности

Я благодарю Элен Монсакре, эллинистку, издателя, автора великолепного эссе «Слезы Ахилла» (Monsacré H. Les larmes d’Achille. Albin Michel, 1984), которая великодушно делилась со мной своими познаниями, пока я работал над этой книгой, а также Кристину Вюйяр, преподавательницу классической литературы, за ее внимательное чтение и за многое другое.

Сноски

1

Предвосхищение Суэцкого канала последовательно носило имена правителей, участвовавших в его строительстве, укреплении и расширении. Нехо II прокладку канала не закончил, хотя весьма ее продвинул: пыл этого воинственного правителя угас, когда некий оракул предсказал, что такая артерия будет полезна не только жителям Египта, но и его врагам. Так, когда работы возобновились во времена персидского владычества, канал Нехо стал каналом Дария. Затем, в ходе работ по восстановлению и углублению, он переименовывался в канал Птолемея и реку Траяна.

К несчастью, в XV веке в силу климатических изменений восточный рукав Нила, куда впадал канал, сместился к западу, промежуточные озера постепенно пересохли, канал стал несудоходным и был заброшен, его занесло песками. С тех пор суда, которые направлялись в Азию, огибали всю Африку, минуя мыс Доброй Надежды.

Как ни странно, желание восстановить канал, который вновь связал бы два моря, в течение следующих веков стало навязчивой идеей французских деятелей, особенно министров Генриха IV и Людовика XIV, которых привлекала перспектива не только прокладки торговых путей, но и присоединения к деяниям великих фараонов. Наполеон Бонапарт изучил этот вопрос во время Египетской кампании, и в итоге во времена правления его племянника Наполеона III дипломат и предприниматель Фердинанд Лессепс проложил бесшлюзовый канал между Порт-Саидом на Средиземном море и Суэцем на Красном; канал открыли для судоходства в 1869 году. В самом начале XXI века правительство Египта углубило канал и проложило параллельный, что позволило организовать двустороннее движение. – Здесь и далее примеч. автора, кроме отмеченных особо.

2

Многие оригинальные тексты Сапфо известны в виде фрагментов, в разное время найденных на обрывках папируса и затем пронумерованных. Французский текст, в качестве автора которого упоминается Робер Бразийаш (Robert Brasillach), представляет собой соединение двух таких фрагментов и концовки стихотворения «Гонгиле».

Эрос вновь меня мучит истомчивый —

Горько-сладостный, необоримый змей.

(Фрагмент 130, перев. В. Вересаева)

Словно ветер, с горы на дубы налетающий,

Эрос душу потряс мне…

(Фрагмент 47, перев. В. Вересаева)

…Смерти темным томленьем

Я объята,

Жаждой – берег росистый, весь

В бледных лотосах, видеть

Ахерона,

В мир подземный сойти,

В дома Аида».

(«Гонгиле», перев. Я. Голосовкера)

Французские переводчики вводят рифмы; однако у Сапфо, по всей видимости, рифм не было. Русская традиция переводов античной поэзии, как правило, воспроизводит структуру оригинала. – Примеч. перев.

3

Перев. В. Вересаева.

4

Цитируются начало «Илиады» Гомера в переводе Н. Гнедича и «К музам» Солона в переводе Г. Церетели. – Примеч. перев.

5

Сапфо никогда не стала бы представляться лесбиянкой – разве в том смысле, что она уроженка Лесбоса. Понятия гомосексуальности, гетеросексуальности, бисексуальности, введенные в XIX веке (два первых – венгром Карлом Марией Кертбени, третий – австрияком Зигмундом Фрейдом), были абсолютно неуместны в Греции того времени. В то время сексуальность не давала основания для идентичности. Можно было поддерживать отношения с одним или другим полом или даже с обоими, но никому бы и в голову не пришло приписывать человеку ту или иную категорию, неизменную сущность, тем более сводить его натуру к гетеросексуальности, гомосексуальности или бисексуальности. Мне важно это подчеркнуть, чтобы оспорить современный взгляд на эти вещи. Для греков любовь была вмешательством богов; они понимали сексуальность как неизбежность. И эта неизбежность парадоксальным образом влекла за собой некую текучесть, легкость бытия. Все имело значение, но ничто не застывало, не давило своей тяжестью. Влюбленному не приходилось оправдывать свои наклонности. Желание и чувственность не противостояли норме. Сегодня мы столкнулись с проблемами, которых раньше не было, поскольку духовность, на которую опирался греческий мир, не считала проблематичными определенные типы поведения. Если боги проявляли непостоянство, то именно потому, что ими двигало желание; а рассказы об их приключениях служили ориентиром для юных умов. Верховный бог и блюститель порядка Зевс, супруг Геры и любитель смертных девиц, околдовал юного Ганимеда. Бог морей Посейдон, несмотря на любовь к своей супруге Амфитрите, поддерживал связь с Пелопом. Аполлон был лаком и до девушек, и до юношей, среди которых были Гиацинт и Кипарис. Все они были бы весьма сурово осуждены Богом трех монотеистических религий, которому вскоре суждено было восторжествовать. Не говоря уже о священниках и представителях монашеских орденов этих религий…

Я тут говорил о мужчинах, потому что женщинам, увы, не дозволялось иной сексуальности, кроме как в качестве производительницы – или же в услужении мужчинам, в роли гетеры или проститутки. Сапфо была исключением, подтверждавшим правило.

6

Фиолетовый цвет, который связывают с моей дорогой Сапфо, стал символизировать лесбиянство, а в XXI веке литературу, повествующую о влечении между женщинами, стали называть «фиолетовой литературой» или «литературой фиолетовых чернил». Но путь, который привел к этой ассоциативной связи, оказался очень неровным. Сапфо, с чарующей улыбкой на устах и увенчанная фиалками, осталась важнейшей поэтессой греческого национального достояния. Ее цитировали такие великие философы, как Платон и Аристотель, а их ученики наизусть читали ее стихи. Однако христианство сыграло тут роковую роль. Множественная любовь и воспеваемые Сапфо удовольствия были забыты, намеренно или по небрежности: ее стихи в Средние века исчезли. Возродил их Данте, хотя и не мог извлечь ее творчество из-под слоя пепла. Позднее Сапфо вновь заняла свое место, служа как женскому движению, так и лесбиянству. Сначала Сапфо была феминистской фигурой, знаменем таких писательниц, как Мадлена де Скюдери в XVII веке или Жермена де Сталь в XIX веке: обе считали ее своей предшественницей. И наконец на рубеже XIX–XX веков она превратилась в икону лесбийской любви благодаря двум поэтессам, Рене Вивьен и Натали Барни, которые сделали ее образцом манеры письма, посвященного женскому желанию, так что грациозная и воздушная Рене Вивьен была удостоена титула «Сапфо 1900». Ну а я в те годы очень веселился, сознавая контраст между высокой и утонченной Рене Вивьен, бледной, как лилия, и едва не падающей в обморок от худобы, и моей земной и пышущей здоровьем Сапфо, загорелой и крепкой. «Сапфо 1900» не имела ничего общего с настоящей, жившей двумя с половиной тысячелетиями раньше.

Однако в Нью-Йорке в 1970 году связанный с Сапфо фиолетовый цвет стал очень важным элементом в ходе протестов радикальных феминисток-лесбиянок «Лавандовая угроза», боровшихся за свое место в обществе. Признаюсь ли? Я очень горжусь, что знал, любил и восхищался Сапфо, я с волнением отмечаю, что она прошла через века, хотя вовсе о том не заботилась и полностью отдавалась чарам мгновения. Сапфо увековечила кое-что, о чем позднейшие цивилизации предпочли умолчать. Но, даже оставаясь невидимой и неслышимой, она вернулась! Она вышла за пределы литературы и общества и снова светит, сильная и непобедимая, как вечное солнце.

7

Увы, звуки исчезают вместе с мирами. Для меня Греция того времени сохранила чистый, вибрирующий и чуть меланхолический звук авлоса – инструмента, сопровождавшего многие минуты жизни: танцы, празднества, шествия, церемонии, похороны, спортивные состязания, театральные представления и выступление армии в поход. Этот духовой инструмент обычно состоял из двух не соединенных между собой труб, которые музыкант зажимал губами одновременно, а в мундштуке, куда устремлялся воздух, помещался вибрирующий язычок, трость – простая, как у кларнета, или же двойная, как у гобоя. На низких тонах авлос давал торжественную глубину, а на более высоких его энергичный тембр начинал стрекотать, едва звук набирал силу, вызывая в памяти и яркую зелень тростника, и утку, что плещется меж его стеблей, и твердый козий рог, который вскидывается с появлением пастуха, и, наконец, бескрайний простор небес и полей, куда звук улетает.

Резко вскрикнув, авлос умел и смириться; ему удавалось даже задрапироваться чувственным бархатом. Обычно его вырезали из тростника или самшита, но величайшие виртуозы играли на инструменте, выделанном из ослиной кости в Афинах или даже из слонового бивня. У него не было ничего общего с флейтой, чей звук в сравнении с ним плоский и ломкий. Играть на авлосе учили в семьях определенного статуса, как и на лире, поскольку в Греции признаком свободного человека было полученное в детстве хорошее музыкальное образование. Неумение ни музицировать, ни петь воспринималось как подозрительный пробел. Профессиональные музыканты и преподавали игру на авлосе, и выступали сами, в силу своей увлеченности.

Этот инструмент исчез в V веке н. э., уничтоженный двумя вещами: снижением уровня общей культуры после крушения Римской империи и ненавистью, которую питало к авлосу окрепшее христианство, отождествлявшее его с языческим культом. Как я был взволнован, когда через много веков после угасания Античности я снова услышал его голос в Армении! Кавказский дудук с его мягким, низким и гнусавым голосом – брат родной авлоса. Когда его трепещущая жалоба разлилась в золотистых сумерках по берегам озера Севан, обрамленного высокими горами, он одолел время, зачеркнув бесчисленные человеческие жертвы и с нежной жестокостью вернув меня в прошлое…

8

Греческий термин «демократия» (δηµοκρατία) состоит из двух слов: «народ» (δῆµος/dêmos) и «власть» (ϰράτος/kratos). Он определяет правление, при котором верховную власть осуществляет народ.

9

Мысленно (ит.).

10

Дафна по-гречески означает «лавр».

11

Головные уборы – широкополые шляпы – носили только в путешествиях, поскольку бытовало поверье, будто от образующейся влажности волосы седеют.

12

Боюсь, что гражданин XXI века под словом «демократия» понимает несколько иное, чем афинянин V века до н. э. Афинская демократия не мечтала о равенстве прав, как демократия сегодняшняя, и никоим образом не воплощала равенства людей. Она означала систему, которую общими усилиями построила некая группа белых мужчин, объединив поселки и небольшие города и решив обойтись без монарха. За век до моего появления тираны лишились власти. Законодатели Солон и Клисфен расширили гражданство. В связи с этим Клисфен основал учредительную систему на разделении земель в Аттике, выделив десять родовых общин и сотню демов и указав для каждой общины три вида зон – прибрежную, сельскохозяйственную и городскую, – дабы сделать власть полномочной, но пресечь поползновения местных правителей. Нападение персов на Афины парадоксальным образом способствовало развитию афинской демократии (хотя они ее ненавидели): тот факт, что персы проиграли войну, доказал эффективность демократии, хотя нельзя недооценивать и вклада Спарты.

Сегодняшний человек упрекнет Афины в том, что они не построили образцовой демократии. Ведь избирательный корпус не охватывал всего населения, он не включал ни женщин, ни метеков, ни рабов, тем самым граждане составляли меньшинство – хоть и многочисленное, но все же меньшинство. Ни в одном городе того времени не было столь значительного сообщества граждан, как в Афинах, однако оно все же оставалось незначительным по сравнению и с современными демократиями.

Эту систему не определяла никакая философия изначального равенства и прав личности. Сегодня отталкиваются от нужд всего населения и думают, как построить систему для такого количества граждан. В Афинах же таким вопросом не задавались; полноправный гражданин непременно был сыном гражданина, и лишь в исключительных случаях гражданство присваивалось человеку, не отвечавшему этому условию. Афиняне стремились построить надежное общество, а не соблюсти потребности каждого. Права являлись милостью, подарком. Они никоим образом не были безусловной данностью, которую следовало уважать. Напротив, всегда бытовало опасение, как бы граждан не оказалось слишком много.

Такой концепции демократии был чужд универсализм. В этом плане древние Афины и сегодняшний мир оказались антиподами: современники, строя общество, исходят из универсальности, тогда как афиняне исходили из надежности общественного устройства.

13

Идея Дафны вдохновила Аристофана, который будет развлекать греков в следующие десятилетия, на создание комедии «Лисистрата». В Афинах, изнуренных войной на Пелопоннесском полуострове, прекрасная разгневанная Лисистрата собирает на площади афинянок, спартанок, беотиек и женщин из других городов Эллады. Все они были сильно раздражены глупостью и безрассудством мужчин, которые, несмотря на попытки примирения и согласия, продолжали воевать. И вот Лисистрата призывает женщин начать сексуальную забастовку, чтобы вынудить мужчин к заключению мира. «Дабы войну остановить, решительно мужьям вы откажите. Мы, женщины, несем двойное бремя войны. Как матери солдат, отправленных на битву… затем как женщины. Мы в одиночестве проводим наши ночи, когда могли бы предаваться наслажденьям! Ну ладно мы, а то и юные девицы в своих покоях сохнут, вот печаль. Когда свой шанс красавица упустит, она не нужной будет никому. Останется ни с чем и понапрасну заладит к прорицателям взывать».

Вскоре спартанцы, афиняне и жители других греческих городов оказались в критическом положении. Один из них воскликнул: «Мой баловник, ты с голоду помрешь!» И вот был заключен мир, комедия кончается пиршеством и песнопениями. Хотя пьеса появилась в контексте

Аттики и Пелопоннеса, она до сих пор вдохновляет женщин. В XXI веке вспыхивают сексуальные забастовки женщин, например в Либерии, в порыве «Движения за мир» под предводительством Леймы Гбови (2002), в Кении (2008) и в Южном Судане (2014), также в ходе борьбы за мир, а в Колумбии – чтобы добиться ремонта дороги к почти недоступному городку Санта-Мария-дель-Пуэрто-де-Толедо-де-лас-Барбакоас на берегу Тихого океана (2012).

В другой комедии, «Женщины в народном собрании», Аристофан представляет афинянок, которые вместо мужчин берут на себя управление политикой. Занимаясь несвойственным им делом, они создают и неурядицы. Аристофан, в отличие от Дафны и Ксантиппы, не ратовал ни за права женщин, ни за равенство полов – он просто хотел побудить мужчин лучше делать свое дело.

14

На опыте (лат.).

15

«Кто хочет взять слово?» Этим вопросом начинались афинские собрания, когда глашатай спрашивал, кто желает обратиться к гражданам. Демократия не собиралась устанавливать царство равенства или свободы, как она пыталась сделать позднее, – она учреждала царство слова. Слово могло наилучшим образом дать отпор насилию и отчеканить закон. Управлять означало говорить. Судить означало слушать. Важные решения собрания граждан, принятие декретов, вердикты судей, представленные трибуналу после заслушивания обеих сторон, воззвания командующих к солдатам-гражданам, надгробное слово на кладбище Керамик в честь павших воинов – во всех ключевых моментах прибегали к ораторскому искусству, и оно определяло умонастроения. Эту цивилизацию слова определяли два понятия: isêgoria и parrhêsia. Первое означало равное право для граждан на публичное высказывание – в том числе и право возражать тирану; второе означало свободу говорить о чем угодно.

16

Экклесия (ἐκκλησία) – народное собрание, высший орган власти. Во времена христианства этим же словом, перешедшим в латынь, станут обозначать церковь как собрание верующих. – Примеч. перев.

17

Традиция размышлений в движении подтолкнула Аристотеля, жившего почти век спустя, назвать свою школу перипатетической, что по-гречески подразумевает связь с ходьбой, прогулкой. Проходя галереями своего Ликея и аллеями сада, кругами обходя палестру, где юноши тренировались в борьбе, Аристотель преподавал философию, риторику и математику. Его многочисленных последователей называли перипатетиками. Может, поэтому много веков спустя один насмешливый студент назвал проституток, тоже любительниц долгих прогулок, «перипатетичками».

18

Хореги – наиболее состоятельные граждане, обязанные содержать музыкальные и хоровые состязания и предоставлять хоры для общественных празднеств; такая повинность называлась хорегией. – Примеч. перев.

19

Что составляло один стадий, величина которого варьировалась от 165 метров в Коринфе до 192 метров в Олимпии.

20

Олимпийские игры просуществовали двенадцать веков – исключительное долголетие в истории человечества. В 394 году н. э. византийский император Феодосий запретил их декретом, направленным на упразднение торжеств, связанных с языческими культами. Христианизация, часто враждебная ко всему телесному и плотскому, пресекла эту многовековую спортивную традицию. Лишь когда влияние христианства ослабело, француз Пьер де Кубертен в 1896 году возродил в Афинах Олимпийские игры.

В то время подумывали восстановить античные дисциплины, но два вида прыжков в длину, которым отдали предпочтение, мало похожи на тот, что я практиковал в Олимпии. Первый состоит из разбега по 40-метровой дорожке, отталкивание от специального бруска, прыжок и приземление в яму с песком. Второй же, названный тройным прыжком и предложенный ирландцами, тоже начинается разбегом по 29-метровой дорожке, затем следуют три прыжка, причем первые два – с одной и той же ноги. А наш изначальный тройной прыжок, с двух соединенных ног и с гантелями в руках, так и не был восстановлен в качестве олимпийской дисциплины.

21

14–15 метров.

22

Нагота не носила сексуального характера. Когда мужчина расхаживал обнаженным, он, разумеется, выставлял свое тело на общее обозрение, но притом его половой член не наделялся особым статусом. Вся фигура представляла собой единство, а детородный орган был лишь его элементом, подчас таким крошечным, что сегодняшние зрители удивляются античным статуям с их микропенисами. Изумление объясняется тем, что современный человек понимает мужественность иначе, нежели древний грек.

Мужественность не сводилась к детородному органу. Она была более рассредоточенной и определялась скорее гармоничной анатомией, развитой мускулатурой и моральными качествами. Она проявлялась вовсе не внушительными размерами полового члена, но больше связывалась с гибкостью, силой и самообладанием. Когда греческий скульптор изображал фавна или сатира с эрегированным фаллосом толщиной в руку, он показывал не образцового мужчину, а антигероя, звероподобное существо, лишенное самоконтроля, некую особь, не только смешную, но и достойную презрения. Эрекция не была ни воплощением мужественности, ни ее триумфом. Можно было созерцать половой орган на отдыхе – такой сегодня назвали бы «вялым», а в те времена сказали бы «нежный», «мягкий» и даже «бархатистый». Впрочем, даже выражение «фаллос на отдыхе» указывает на идеал активности, сверхактивности и успеха, а отождествление мужественности с мощной эрекцией отнюдь не принадлежало к греческой эпохе, когда маскулинность не измерялась несколькими сантиметрами вздувшейся плоти.

23

Привычный нам лавровый венок служил наградой победителю в Пифийских играх, в Олимпии же священным деревом была олива. – Примеч. перев.

24

Алькасар – крепость, замок или дворец в Испании периода арабского владычества. – Примеч. перев.

25

Гигиея и Панакея – две дочери Асклепия, героического целителя. Гигиея воплощает собой богиню здоровья и чистоты: ее имя дало миру термин «гигиена». Панакея же, или Панацея, – богиня лечения, великая травница: ее имя, означающее «универсальное средство», и сегодня употребляется именно в таком смысле.

26

Здесь и далее клятва Гиппократа приводится в перев. В. Руднева. – Примеч. перев.

27

Клятва Гиппократа, основополагающий текст медицинской деонтологии, существует и сейчас в качестве ядра, непрестанно изменяемого временем, несмотря на то что по-прежнему не имеет юридической силы. С веками сострадание и эмпатия смягчили первоначальную суровость клятвы Гиппократа. Однако иудеохристианский монотеизм, выступающий за жизнь любой ценой, согласился с ценностями Гиппократа, запретив аборты, детоубийство и самоубийство, так что аборт по-прежнему находится под запретом, с исключениями, связанными с состоянием здоровья матери.

Первоначально клятва состояла из двух частей: первая касалась обязательств перед наставником, вторая – перед больными. Позже была присоединена третья часть. Клятва Асафа, составленная еврейским лекарем Асафом ха-Рофе в VI веке н. э., предлагала соглашение между учеником, наставником и Богом и подчеркивала, что целитель – это всего лишь орудие в руках Господа. В мусульманском мире подобное деление на три части было подхвачено, хотя до XVIII века клятва Гиппократа служила образцом, и мусульмане приняли ее, исключив отсылки к языческим богам и упоминание о стремлении к славе.

Елизаветинская Англия также воспроизвела клятву, добавив в нее социальные параметры, в частности обязательство бесплатно лечить неимущих. Затем клятва Гиппократа стала обычаем в университетах, несмотря на появление таких новых понятий, как «этика» и «деонтология».

Перемены XIX века значительно видоизменили клятву, приведя ее в соответствие с прогрессом в медицине. В XX столетии некоторые ее элементы, как, например, обязательство не практиковать аборты, стали предметом споров и получили иные трактовки.

По мере того как профессиональный и академический мир продвигался вперед, клятва Гиппократа свелась к одному из атрибутов символического ритуала, хотя и авторитетному. Сегодня многие врачи приносят осовремененную клятву, обязуясь трудиться во имя качественной медицины, ставить на первое место здоровье и благополучие пациента, грамотно информировать людей, уважать независимость и достоинство больного и превыше всего почитать человеческую жизнь. Клятва также включает в себя аспекты, связанные с уважением прав пациентов и медицинской независимостью, а помимо этого – ответственное использование средств, данных в их распоряжение обществом. Врачи также обязуются следить за собственным здоровьем и благополучием, совершенствовать свое образование и даже под принуждением не использовать своих профессиональных знаний, чтобы обходить права человека и гражданские свободы. Эти клятвы даются в торжественной обстановке, добровольно и являются делом чести.

28

Расстояние в 230 км.

29

432 год до н. э.

30

Внезапное появление Дафны на стадионе привело к изменениям в олимпийском регламенте. После ее маскарада тренерам было предписано являться обнаженными и оставаться в таком виде, дабы избежать повторения подобной несообразности.

31

Сократа воспринимали скорее как философа, нежели как софиста. Различать очень важно.

С самого начала софисты были главными действующими лицами интеллектуального, политического и социального потрясения в Афинах V века. Будучи странствующими наставниками, зачастую уроженцами других городов, они просвещали отпрысков знатных семейств. Поскольку, в противоположность Спарте, Афины не обеспечивали молодежь образованием, обучение строилось на частных уроках, оплачиваемых родителями и состоявших в занятиях письмом, счетом, музыкой и спортом. Так что, как свидетельствует дружба между софистом Протагором и стратегом Периклом, софисты были тесно связаны с развитием демократии. Мастерский ход Афин состоял в том, чтобы отделить город от грубой силы, от природы. Политика сделалась вопросом речи (λόγος/logos) и договоренностей (ὅµολογia/homologia). Таким образом, конституция и законы проистекали из обсуждений и сознательных соглашений между людьми. Общество не было ни неизменным пространством, вроде улья, ни божественным, но пространством искусственным, целиком созданным людьми. Общественный строй был задуман без физической или метафизической основы – отсюда утилитарность речи и необходимость постигать искусство аргументации, спора и убеждения. Речи порождали реальность: правительство, основные законы, политическое поле. Говорить означало делать. Софисты, греческие мэтры во всех смыслах этого слова, распространяли свои знания и способствовали развитию демократических городов. Благодаря им появилась новая культура, дополнившая культуру мифов, создаваемых аэдами, рапсодами и поэтами.

История пренебрегла софистами, отдав предпочтение лагерю философов. Однако сперва различие представляется ничтожным, и Сократ в Афинах, каким я его узнал сначала, казался софистом среди прочих софистов. Этимологически «софист» означает «тот, кто знает», тогда как «философ» – «тот, кто любит мудрость». Гордый своей мудростью софист делится ею; философ продолжает копать еще глубже. В терминах XXI века софист олицетворяет эксперта, а философ – исследователя.

Когда Сократ твердил: «Я знаю, что я ничего не знаю», он, разумеется, говорил не о том, что не знает ничего, а о своей постоянной готовности производить переоценку своего знания, подвергать его сомнению, различать в нем то, что восходит к мнению, к a priori и даже к иллюзии. Прежде чем утверждать, его сознание переспрашивало. Следовательно, философия, «любовь к мудрости», определяется как желание, стремление, цель – но никак не состояние! Философ – ни в коем случае не мудрец, он пытается приблизиться к мудрости. Главное, что характеризует его, – это полное отсутствие притязаний. Но также и удовлетворения…

Поскольку Сократ оставил яркий след, его ученик Платон изобразил философа как противоположность софисту, а культурная традиция многие века придерживалась этого описания, в истории сохранился лишь отрицательный образ софистов. Тем более что второе поколение софистов, например Критий и Антифон, разоблачили относительность и условность любого закона и увидели в этом маскировку силы – вопрос, который по-прежнему заслуживает обсуждения.

От чего мы отказываемся, пренебрегая софистами? От убедительной власти слов и рекомендательной власти договоренностей. По-моему, это мы зря. История – пусть даже только на примере афинской демократии – как раз продемонстрировала их влияние. Например, совсем недавно, в 1995 году, после отмены режима апартеида в Южной Африке, противопоставлявшего черных и белых, англиканский архиепископ Десмонд Туту доказал, что речь может создать новую реальность. Учредив вместе с Нельсоном Манделой Комиссию истины и примирения, он дал возможность жертвам свидетельствовать на публичных слушаниях, а затем дал тем, кто совершал насилие, возможность подать прошение об амнистии при условии, что они тоже дадут показания. «Свобода в обмен на истину». Речь шла одновременно о том, чтобы раскрыть всю правду об ужасах прошлого и вместе выковать возможное общее будущее. Таким образом, новый народ Южной Африки создал себя в переплетении речей.

Власть слов и соглашений… Наследие софистов.

32

«Любовь» по-гречески «эрос», и, следовательно, бог Эрот – это бог Амур.

33

Сократ поведал нам о том, что повторится спустя столетие со Священным отрядом из Фив, прославленным элитным подразделением. Батальон состоял из ста пятидесяти пар, и я полагал, что тактическое искусство многим обязано им, поскольку они являли собой боевых соратников. Эти солдаты были скреплены между собой священными обетами, данными над гробницей Иолая, любовника Геракла. Долгие десятилетия Священный батальон способствовал многочисленным победам, но был разгромлен Филиппом II Македонским в битве при Херонее в 338 году до н. э. Спустя два тысячелетия, в 1880 году, в Херонее, под головой гигантского мраморного льва, было обнаружено общее захоронение – 254 мужчины, погребенные семью шеренгами. Раны, трещины и переломы костей свидетельствовали об ударах копьем и мечом, а некоторые скелеты несли следы мучительной смерти. Двести пятьдесят четыре человека? Не триста? Кое-кто берет на себя право сомневаться, что речь действительно идет о Священном отряде из Фив. Двести пятьдесят четыре? Выжившие сорок шесть умудрились обеспечить своим товарищам достойную усыпальницу: они не только расположили их подобно фаланге пехотинцев в боевом порядке, но сделали так, что некоторые из них лежат обнявшись, держась под руки, – в положении навеки прильнувших друг к другу любовников.

34

Несколько десятков лет спустя Платон упомянул этот вечер в одном из лучших своих текстов, «Пир». Тем не менее позволю себе отметить, что он описал реальность художественным образом, то есть взяв на себя смелость допустить некоторые вольности. Разумеется, он тотчас уточняет, что о том вечере ему поведал некий Аполлодор, а тот основывался на воспоминаниях человека по имени Аристодем Кидафинеец. То есть Платон предлагает нам пересказ пересказа пересказа, уповая на прощение за возможные неточности. Так вот, я мог бы подтвердить: комический поэт, изложивший историю о разрубленных надвое людях, – это Гермипп Одноглазый, а не Аристофан, в ту пору еще слишком юный. Почему? Я думаю, что Платон предпочел действенность и захотел обратиться к публике своего времени: поскольку, когда он писал свой «Пир», никто уже не знал, кто такой Гермипп Одноглазый, он вложил этот комический и поэтический рассказ в уста своего знаменитого соперника и последователя Аристофана, каковой затмил его на греческих сценах и совсем недавно угас.

35

В конце концов (лат.).

36

Традиция «пустого ложа» угасла более двух тысячелетий назад и вновь возродилась, когда были реформированы армии горожан. В 1920 году, после Первой мировой войны, в которой погибли 10 миллионов солдат и 8 миллионов гражданских лиц, во многих странах возникли могилы Неизвестного солдата. Туда помещали тело, выбранное среди останков павших на поле брани солдат, чей труп не был идентифицирован. Такие могилы были устроены в престижных местах: под Триумфальными арками в Париже и Брюсселе, перед Национальным военным мемориалом в Оттаве, на американском военном кладбище в пригороде Вашингтона Арлингтоне, перед военным монументом «Ворота Индии» в Нью-Дели и во многих других местах. Там проводятся памятные мероприятия, символизирующие уважение и благодарность по отношению к тем, кто пожертвовал жизнью ради своей страны. Однако я улавливаю различие между двумя цивилизациями. Анонимность нынешнего солдата имеет иной смысл: бессилие и ничтожность низведенных до пушечного мяса людей против разрушительного оружия. Теперь всякое человеческое тело сметено современной огневой мощью пулеметов, мин, газа и бомб. Нет больше веры в героизм. Если во времена Античности воин был героем, отныне он стал достойной уважения жертвой.

37

Это понятие «военные сироты» было забыто с веками, когда сироты стали бродягами, бездомными или обитателями губительных для них приютов. Забота о таких детях, которых отныне называют «дети, находящиеся на попечении государства», возродилась лишь после Первой мировой войны 1914–1918 годов. Как и в Афинах, это понятие было связано с положением граждан-солдат, однако оказалось менее великодушным, чем то, что было введено Периклом…

38

Сегодня, когда я пишу это повествование, основываясь на наблюдениях за недавними эпидемиями, я могу утверждать, что речь шла о каком-то вирусе, а не о бактерии, как в случае тифа или чумы. Полагаю, то мог быть вирус Эбола. Он ведь наверняка был занесен в Пирей судами, перевозившими рабов из Эфиопии – так называли регионы Африки, расположенные ниже Сахары.

39

В 451 году до н. э.

40

Будучи человеком жестким и резким, Фукидид раздражал всех своей манией делать заметки, расспрашивать многих очевидцев об одном и том же, постоянно проверять цифры, относящиеся к расходам, численности армии, смертям, продовольствию и т. д. В нем видели приверженца точности, любителя сложных ситуаций, человека серьезного – чересчур серьезного для того, чтобы быть приятным в компании. И он действительно был не из тех, о ком в первую голову вспоминали, когда думали, кого пригласить. Однако его светлый ум принес ему достаточное количество голосов, и вскоре он был избран стратегом. Его решения в этой должности не имели большого успеха против тактики спартанца Брасида. Его даже заподозрили в предательстве – настолько неумелым он себя проявил, так что подвергли остракизму и изгнали. После двадцатилетней ссылки Фукидид вернулся умирать в Афины. Каково же было мое удивление, когда позже я обнаружил, что во время своего изгнания он сжато, а порой не совсем понятно написал гигантский труд, «Историю Пелопоннесской войны»! Впоследствии историки сочли его первым из своих коллег, поскольку, в отличие от своего предшественника Геродота, который уступал удовольствию писать и учитывал все, что ему рассказывали,

Фукидид предпочитал метод. Без какого-либо религиозного уклона, без поэтических повествований, призванных заворожить читателя, а также без излишней предвзятости Фукидид описывал факты, анализировал трактаты и абстрагировался от своего текста, превращая его в хронику того, что произошло в действительности. После него и благодаря ему мы станем внимательно относиться к достоверности событий, и наша бдительность в результате приведет к возникновению исторической науки. «И все же не ошибется тот, кто рассмотренные мною события признает, скорее всего, в том виде, в каком я сообщил их на основании упомянутых свидетельств, кто в своем доверии не отдаст предпочтения ни поэтам, воспевшим эти события с преувеличениями и прикрасами, ни прозаикам, сложившим свои рассказы в заботе не столько об истине, сколько о приятном впечатлении для слуха». Тем не менее я, знавший то время так же, как он, вижу его предубеждения, например против Клеона, и не могу не обнаружить в нем характерную для той эпохи черту, о чем вскоре расскажу, – склонность к трагическому.

(Цитата из «Истории Пелопоннесской войны» Фукидида приводится в перев. Ф. Мищенко под ред. С. Жебелева. – Примеч. перев.)

41

В 1730 году в Лондоне после масонского собрания я познакомился с одним французом и провел с ним задушевный вечер, сдобренный распитием бордо – вина, несколько бочонков которого он привез с собой, чтобы угостить английских друзей. Под воздействием выпитого я разговорился больше обычного. Освещенное доброжелательным взглядом лицо этого аристократа, костистое и одухотворенное, с высокими скулами и длинным носом, внушало доверие. Одна произнесенная им фраза привлекла мое внимание: «Человеком я стал благодаря природе, а французом – благодаря случаю». Эти его слова, да еще подкрепленные вином, развязали мне язык. Я безудержно и беспорядочно принялся делиться с ним почерпнутыми на протяжении столетий наблюдениями. Каждому известно, начал я, что системы защиты определяет топография. Но она также влияет на развитие экономики, поскольку, чтобы приумножить ее богатства, мы нуждаемся в воде и торговых путях, как показывают Персия со своими каналами, Египет – нильское чудо или город Афины, благодаря Пирею имеющий выход к морю. К тому же рельеф местности диктует государственный строй. Политическое сообщество сводится к разделенному пространству; определяющими становятся размер и специфика этой общей территории. В деревне или небольшом городке можно объединить всех жителей, вовлечь их и, как в Афинах или швейцарских кантонах, установить прямую, субординационную демократию. Зато на больших территориях демократия вынуждена стать репрезентативной, а граждане должны выбирать своих представителей, которые будут принимать решения от их имени. Что же до огромных территорий, они, несомненно, требуют сильной власти, по образу Персии, Китая или России. Я упомянул о своем ощущении, когда обнаружил в Исландии Тингведлир, «долину парламента», где с 930 года в скалистом ущелье, рельеф которого усиливал отдающиеся от застывшей лавы голоса, собирались вожди рассеянных по огромной территории племен, пришедших в предыдущем столетии из Норвегии, Шотландии и Ирландии, зачастую разного происхождения и культуры, и смогли организовать старейший парламент в мире. В тот вечер, поскольку я был в ударе, а мои слова не были случайны, я даже признался, что ощущаю влияние климата на человека. Я, например, отметил, что жители регионов с умеренным климатом обладают более уравновешенным характером, благоприятным для жизни в обществе, тогда как обитатели более жарких или более холодных стран демонстрируют невоздержанность в поведении. В странах с умеренным климатом люди стремятся к демократии, тогда как в предельных климатических условиях зачастую придерживаются монархического или даже тиранического строя. Окончания вечера я не помню: слишком много выпил. Однако позже я узнал, что болтовня моя не пропала втуне. Спустя восемнадцать лет мне стало известно, что мой любезный собеседник, барон де Монтескьё, облек мои разглагольствования в серьезную и глубокую форму и издал книгу, над которой до сих пор не перестают размышлять, – «О духе законов».

42

По-гречески «драма» и есть действие.

43

Как же я злюсь на себя за свою дрянную память! Почему я не выучил наизусть эти прекраснейшие тексты! Я всегда буду укорять себя за это упущение, поскольку бо́льшая их часть теперь безвозвратно утрачена. Еврипид написал 92 пьесы, из которых сохранилось лишь 19. Софокл – 123, но нам осталось только семь. Что же касается гениального Филокла, то он написал 100 пьес, но ни одна из них не дошла до нашего времени.

Я не знал – да и никто из нас не знал, – что мы присутствуем при золотом веке греческой трагедии. На наш восторженный взгляд, мы тогда переживали детство этого искусства; а разве не свойственно ребенку верить, что все находящееся вокруг него навеки таким и останется? Впрочем, авторы и в последующие столетия будут создавать свои произведения, но без прежней напряженности. Возможно, уже иссякли в них и в их соперниках, что ограничиваются продолжением этого жанра, необходимые для него созидательная энергия и духовный порыв. Впрочем, с конца V века до н. э. снова стали исполнять на сцене шедевры исчезнувших драматических поэтов, особенно трех великих: Эсхила, Софокла и Еврипида. Чуть позже афинский политический деятель Ликург повелел зафиксировать официальный текст их творений, дабы избежать искажающих его поправок и изменений, которые вносили актеры.

Позднее христианская эра отвергла театр и способствовала уничтожению античного репертуара. Точно так же в III веке сожгли раннехристианские сочинения, а когда христианство заняло главенствующие позиции, в ответ были преданы огню языческие произведения. После чего Великое переселение народов, упадок культуры и отсутствие связанной с прошлым элиты лишили Европу этого достояния. А вот Византийская империя сумела сохранить богатейшие библиотеки до падения Константинополя в 1453 году, когда новые костры разжег ислам.

К религиозной нетерпимости прибавилась материальная проблема: в IV веке сменили носитель. Папирус сохранялся в среднем четыреста лет и, если не был скопирован, превращал в пыль написанное на нем произведение. Человечество перешло от имеющего растительное происхождение папируса к пергаменту – материалу животного происхождения, и от volumen (свитков) к codex (тетрадям с прошитыми листами). Иными словами, для определенной части литературы изобретение книги стало фатальным. Что же касается трагедии, она с былой силой возродилась в елизаветинской Англии, во Франции эпохи Возрождения и века классицизма, в Германии эпохи романтизма. С появлением Шекспира, Гарнье, Корнеля, Расина, Гёте и Шиллера трагедия обрела свои глубинные права на существование и вновь заняла место выразительницы проблем человечества.

44

Декабрь.

45

Драма упрощает, а трагедия усложняет. В драме хорошие и плохие персонажи сосуществуют, что подразумевает ясное, непоколебимое и неоспоримое понятие добра и зла. В трагедии персонаж одновременно поступает хорошо и плохо, поскольку в нем и вне его сталкиваются разнообразные представления о добре и зле. Драма пишет лишь черным и белым. Трагедия использует все многообразие красок.

Когда герой драмы сталкивается с препятствиями, он либо преодолевает их, либо гибнет. Движется вперед или терпит поражение. Философию драмы орошают оптимизм и пессимизм: в оптимистичной версии герой научается справляться с трудностями и все хорошо кончается; в пессимистической трудности сокрушают героя и все кончается плохо. А вот в трагедии ничего не кончается… По завершении спектакля проблема остается открытой, еще более разросшейся, кровоточащей и зияющей. Когда Антигона восстает против Креонта, она хочет похоронить брата по обрядам, коих достоин любой человек, тогда как Креонт желает покарать этого парию, преступившего законы города, оставив его гнить под солнцем. Антигона защищает закон сердца, а Креонт – закон государства. Каждый считает, что правда за ним, а не на стороне противника. Две силы сталкиваются непоправимым образом, и уже в самом этом факте нам явлено трагическое: существование двух противоречивых законностей. Если у пьесы есть конец – Антигона похоронена заживо, – то конфликт остается нерешенным. Креонт просто воспользовался своей властью, однако сила не делает его правым. Драма – это жанр разрешимого конфликта, трагедия – неразрешимого. Премудрость трагедии в ту пору, когда с ней познакомился я, давала одно из наиполезнейших знаний: действительность соткана из конфликтов. Наша нравственность так же, как и политическая ориентированность, должна заключаться в умении находить равновесие, не снижая напряженности, а уж тем более не устраняя полюса этой напряженности. Против этого острого чувства равновесия во все времена выступают продавцы драмы, утверждающие, будто знают простое решение сложной проблемы. Это живодеры реальности. Они стремительно размножаются в политике. Так, например, в XXI веке некоторые политики предлагают построить стены, чтобы покончить с мигрантами, климатические скептики отрицают глобальное потепление, фундаменталисты хотели бы, чтобы одна из двух стран, Палестина или Израиль, уничтожила другую. Вот демагог: тот, кто отрицает сложность, навязывая единственное решение; тот, кто отказывается взглянуть в лицо трагедии и подменяет его бинарным видением драмы.

Даже если трагическое нам не нравится или наводит на нас страх, мы должны свыкнуться с ним. Отмахнувшись от лжецов, предающих его забвению, распознать и оценить его. Разумеется, в том, чтобы проявить свою прозорливость, есть дискомфорт, однако комфорт не содержит решения. Наш ужас перед трагедиями заливает мир кровью обильнее, чем сами трагедии. Нам необходимо культивировать значение трагедии. Мудрость порой заключается в способности признать, что существуют неразрешимые проблемы.

46

Дерек против Сократа – это Ницше против Сократа. Спустя более чем два тысячелетия это сходство стало для меня очевидным, когда в 1877 году я проживал в Базеле. Хозяин, у которого я поселился, увлекался одним молодым филологом, любителем Вагнера, изумлявшим и шокировавшим своим представлением о мире и об интеллектуальной истории человечества. Однажды мы с хозяином отправились на одну из его лекций, которую многократно переносили из-за слабого здоровья преподавателя. Фридриха Ницше украшали напомнившие мне намордник усы: их экстравагантный размер увеличивал лицо оратора с выступающими челюстями, превращая его в морду; к тому же, когда он говорил, старательно артикулируя каждое слово и выплевывая согласные, казалось, будто он кусает, а в его голосе будто слышалось напряжение какой-то воинственной силы. Вдобавок по мере продолжения своей нудной речи он изо всех сил старался разнести в пух и прах «вечные кумиры» и не оставить камня на камне от стереотипов. По его мнению, Сократ был «причиной порчи» в плоде Запада и под личиной логики запустил процесс рокового упадка, за которым последовало христианство. Сократ у каждого спрашивал: «Зачем?» Оказывается, в большинстве случаев мы затрудняемся ответить на этот вопрос, потому что действуем инстинктивно. Сократ же, с целью заставить своего собеседника задуматься и загоняя его в тупик, настаивал на ответе: «Зачем?» Подло, с точки зрения Ницше! Как если бы существование сводилось исключительно к рациональному началу! В этом состояло заблуждение Сократа: его глаз циклопа видел лишь одну сторону реальности и он размещал человечество в ее разумных пределах. Однако мир создан не для нас и не нами. По мнению Ницше, с Сократа начался упадок нашей цивилизации, поскольку тот отрекся от инстинкта, желания и жизненной силы и противопоставил им принцип рациональности – действиям следовало находить объяснения. Рационалистический и моралистический, сократический метод постановки вопроса и поиска истины привел к отрицанию созидательных порывов и подавлению трагического элемента. Представляя дух тяжести, противоположный духу танца, который царил прежде, Сократ превратил разум в тирана, который подавляет инстинкты своим «моралином» и чрезмерным пристрастием к морали. «Уничтожать страсти и вожделения только для того, чтобы предотвратить их глупость и неприятные последствия этой глупости, кажется нам нынче, в свою очередь, только острой формой глупости. Мы уже не превозносим тех зубных врачей, которые вырывают зубы, чтобы они больше не болели…» После чего Ницше довольно неприятным способом принимается за внешность Сократа, у которого «были приплюснутый и вздернутый нос, толстые губы и рачьи глаза». Поскольку его лицо, уродливое и расплывчатое, отражало хаос, подлинную гражданскую войну инстинктов, ум давал ему возможность удерживать этот хаос на расстоянии. Преобладание в нем интеллектуального начала скрывало вялость, слабость и разрушение тела. Его диалектический метод – оружие слабого, стремящегося приручить сильных, – выражал агрессию недужного, его озлобленность, отчаяние и бессильную жажду мести. Рационалистическая философия и мораль оказывались руководством для немощных, больных и вырожденцев.

Что смутило нас в этом заявлении? Молодой преподаватель и сам не отличался крепким телосложением, и было общеизвестно, что он страдает от многочисленных проблем со здоровьем. А что, если повернуть все его аргументы против него самого и усмотреть в его культе силы порывы, инстинкты и ответный выпад задетого за живое человека? В этот момент его сходство с Дереком показалось мне очевидным. Особенно когда он добавил: «Оскопление, искоренение инстинктивно выбирают в борьбе с каким-нибудь вожделением те, кто слишком слабоволен, слишком выродился, чтобы знать в нем меру». По-настоящему сильные не отправляют культ силы. Само слово «вожделение» не восходит ли к понятию недостаточности чего-либо?

(Два фрагмента из трактата Фридриха Ницше «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом» цитируются в перев. Н. Полилова. Описание внешности Сократа позаимствовано, по всей видимости, из «Спора о красоте между Критобулом и Сократом», входящего в диалог Ксенофонта «Пир». – Примеч. перев.)

47

Старше 40 лет. – Примеч. перев.

48

В словах об этом очищении я узнал влияние теорий, которые в то время разрабатывал Гиппократ. Он понимал человеческий организм как комплекс жидкостей. В случае недомоганий этот врач предписывал отведение плохих или излишних соков для восстановления их равновесия. Несколько десятилетий спустя в своем трактате «Поэтика» Аристотель подхватил это понятие очищения и внедрил его в область театрального опыта: «Трагедия есть воспроизведение действия серьезного и законченного … – воспроизведение действием, а не рассказом, совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных чувств». Этот термин, catharsis, описывающий процесс освобождения от нездоровых соков, на мой взгляд, имеет двойной смысл. Физиологическое значение: мы довольны, что избавляемся от некоторых состояний, избыток которых нас тревожит, – здесь сострадание, теплое чувство, компенсирует холодное чувство страха, восстанавливая гуморальный баланс, что разгружает организм. И метафорическое значение: видя, как на сцене представляют невыносимые чувства в очищенной, условной форме, и переживая их на расстоянии, зритель наслаждается тем, что сам этих ощущений избежал. Он испытывает счастье, внушенное мимесисом. «Мы с удовольствием смотрим на самые точные изображения того, на что в действительности смотреть неприятно, например на изображения отвратительнейших зверей и трупов». Сила трагедии объясняется тем, что она имитирует ужасное и делает его прекрасным. Даже испытывая ужас и сострадание, я замираю и внимаю. Спектакль делает шум времени внятным и приятным для меня. Предлагая мне вразумительность и красоту, он дает мне возможность сублимировать, возвысить человека, а значит, устанавливает или восстанавливает физическое равновесие. Аристо-тель добавляет, что в трагедии больше правды, чем в истории. Ибо история повествует о том, что было, в границах единичного и случайного, тогда как трагедия указывает на всеобщий и абсолютный порядок. Кроме того, театр обладает достоинством быть доступным для всех, а не только для осведомленных и образованных людей. Трагедия способствует чувственному восприятию высокодуховных проблем.

(Цитаты из «Поэтики» Аристотеля приводятся в перев. Н. Новосадского. – Примеч. перев.)

49

Что и было сделано в 412 году до н. э.

50

Остракон – множественное число «острака» – по-гречески означает «раковина» или «черепок». В качестве материала для голосования использовали отходы гончарных мастерских, а именно осколки разбитых кувшинов и других глиняных емкостей. Обычай пропал, но о нем напоминает термин «остракизм».

51

Это были Олимпийские игры 416 года до н. э.

52

Май-июнь.

53

Выражение «ахиллесова пята» интересует меня скорее из-за Фетиды, а не из-за Ахиллеса. Вспомним легенду: Фетида, мать Ахилла, окунула своего сына в реку Стикс – считалось, что воды Стикса дают неуязвимость; однако, поскольку во время этой процедуры она держала младенца за пятку, эта часть его тела осталась уязвимой. Поэтому во время Троянской войны доблестный и могучий Ахилл был убит стрелой, выпущенной троянцем Парисом и направляемой Аполлоном, – стрела попала ему в пятку. Какой вывод мы из этого делаем? Во-первых, даже самая сильная любовь не может защитить от всего: мать, дающая жизнь, в то же время дает смерть; ткань существования имеет лицевую сторону – жизнь и изнанку – смерть, и одно неотделимо от другого. Во-вторых, непомерная любовь может навредить: слишком любимый, слишком опекаемый Ахилл был ослеплен, недостаточно осведомлен о своих слабостях. Лучше зная пределы своих возможностей, он, возможно, оберегал бы свою пятку. В общем, любовь не спасает от смерти. А переизбыток любви порой убивает.

54

«Америка прежде всего!» (англ.)

55

Если хочешь участвовать в появлении книги, лучше самому ничего не писать. Сократ, Будда и Иисус вдохновили множество томов – и не оставили нам ни одной записи. У них были только свидетели и никогда – читатели. Тем не менее представляется, что писать они умели. В платоновском диалоге «Менон» Сократ палкой рисует на песке квадрат, чтобы пробудить врожденные представления молодого раба и доказать нам, что знать означает вспомнить. Иисус же в Евангелии от Иоанна, присев на корточки, пишет пальцем на песке – что именно, мы уже никогда не узнаем, – а затем поднимает голову, чтобы спасти совершившую прелюбодеяние женщину, которую люди хотят побить камнями. Будда же оставил нам исключительно устное учение.

Совершенно очевидно, что для преобразования человечества больше подойдет слово устное, нежели письменное. Хотя речь менее осязаема, она длится и остается в сознании. Обязана ли она этим своей недолговечности, своему не поддающемуся проверке отпечатку? Как если бы нечеткость высказывания придавала речи определенную прочность… Слова, которые могут быть присвоены, сколько угодно переформулированы и изменены, принадлежат больше тому, кто их подхватывает, нежели тому, кто их произнес. С ними можно делать все, что угодно. Разумеется, они остаются, однако они текучи и переменчивы…

Сократ, Будда и Иисус стали центрами, от которых люди отталкивались, развивая свои взгляды. Когда центр утрачен, остаются лишь эти взгляды. Нет ничего плодотворнее, чем центр, который невозможно найти: он обязывает искать. Вопрос существует помимо ответов.

Так после смерти Сократ стал эталоном для всех греческих философов, сколь угодно разных. Идеализм Платона стремился отыскать истину, почитал это своим долгом, как и скептицизм, отрицавший достижение истины: собственно говоря, Аркесилай, Карнеад и другие подхватили тезис «Я знаю, что я ничего не знаю», а равно традицию ничего не записывать, дабы не оставлять догматических следов.

Не правда ли, вечно вдохновлять – это самая прекрасная жизнь? Или самое прекрасное бессмертие?

56

Алкивиад был прав. Сколько исполнителей на авлосе, играя плавно и грациозно, подчеркивали мелодию движением бровей и были обезображены прилагаемым усилием. Раздутые щеки, побагровевшее лицо, неподвижные выпученные глаза, покрытый каплями пота лоб… Впрочем, многие из них носили нечто вроде намордника, чтобы обуздать выражение своей физиономии. Форбея состояла из кожаного ремешка с двумя отверстиями – ее прикладывали ко рту, стягивали скулы музыканта и застегивали на затылке и на макушке. Она не позволяла губам дрожать, уменьшала напряжение щек, способствовала управлению потоком воздуха, давая таким образом музыканту возможность отрегулировать уровень звука и увеличить палитру нюансов. Кроме того, она помогала избежать полной деформации лица или скрыть ее, если оно уже повреждено.

57

Да и прекращалась ли она? Позже, читая труд Фукидида «История Пелопоннесской войны», я обнаружил, что, по его мнению, она никогда не прерывалась, а растянулась на двадцать семь лет, с 431 до 407 года до н. э.

58

В 464 г. до н. э.

59

У меня такое впечатление, что подобное соотношение сил сложилось во время Второй мировой войны, в 1939–1945 годах. Было коллаборационистское французское правительство под руководством маршала Петена – оно сотрудничало с нацизмом и поддерживало его антиеврейские законы – и возглавляемое генералом де Голлем правительство Франции в Лондоне, противостоявшее нацизму.

60

Здесь и далее цитаты из «Финикиянок» Еврипида приводятся в перев. И. Анненского. – Примеч. перев.

61

Столетия спустя древнеримский поэт Овидий обессмертил эту легенду. В пятнадцатом послании своих «Героид» он блистательно воссоздает лиризм Сапфо на своем родном языке. Воспылавшая любовью к некоему Фаону и подавленная его утратой, Сапфо рыдает и сетует, а затем кладет конец своей жизни, бросившись в море с Левкадской скалы. Основания для поддержания этой легенды наверняка связаны с тем, что пылкий Овидий идентифицировал себя с Сапфо, поэтессой, влюбленной и изгнанницей – он и сам разделял три этих состояния.

62

3 километра.

63

Определенно существуют места, требующие крови… Там, где развернулось сражение при Эгоспотамах, поверхность моря должны была окраситься красным, а берега – приобрести гранатовый цвет, ибо на том же полуострове произошло и другое знаменитое столкновение – Дарданелльская операция, также известная под именем битвы при Галлиполи во время Первой мировой войны. С февраля 1915 по январь 1916 года недавно вступившие в конфликт оттоманские войска сражались с союзнической армией, в основном состоявшей из британских, австралийских, новозеландских и французских отрядов. Важнейшей целью союзников было взятие Константинополя – нынешнего Стамбула – и открытие морского пути к Черному морю. Однако силам Османской империи под командованием военачальника Мустафы Кемаля, будущего Ататюрка, удалось отразить атаки Антанты. Обе стороны понесли огромные человеческие потери. Это крупное поражение союзников имело решающее значение, так как способствовало возвышению Мустафы Кемаля в Турции, где он стал одним из важнейших действующих лиц войны за независимость, а затем и первым президентом страны.

64

Сегодня мы знаем, что бесплодие бывает как мужским, так и женским. Греки, которые устанавливали иерархию мужских и женских ролей, были другого мнения. Они признавали всемогущество мужчин, а женщинам оcтавляли второстепенную функцию. В их представлении производитель активен, а производительница пассивна. В сперме содержатся все необходимые компоненты, которым матка служит лишь хранилищем. Откуда у них взялось такое убеждение? Будучи продуктом общества, характеризующегося мужским господством, оно также поддерживалось основополагающей метафорой из каждодневного опыта: зерно, помещенное в землю. Зерно несет в себе принцип жизни, тогда как земля принимает его, согревает и питает. Потому-то женщина рассматривалась как обыкновенный сосуд, печь, чугунок, вместилище без содержимого, состоящее на службе зарождения. В пьесе Эсхила «Эвмениды» Аполлон говорит: «Дитя родит отнюдь не та, что матерью зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано. Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод хранит, когда вреда не причинит ей бог». В качестве доказательства он приводит тот факт, что Зевс сам родил Афину из своей головы, не прибегая к услугам женщины, – правда, он забыл, что сначала тот возлег с богиней Метидой, прежде чем ее проглотить. При такой точке зрения от качества спермы зависел пол ребенка; хорошая сперма производила мальчика, посредственная порождала девочку. Через сто лет Аристотель первым отметил это неравенство. Он установил связь между спермой и менструациями, признав наконец за женщиной участие в произведении потомства. Тем не менее сохранилась мачистская схема, которая приписывает женщине пассивную роль как в сексуальном, биологическом и физическом, так и в социальном плане; научная мысль еще несколько столетий ориентировалась на нее. Даже в XXI веке некоторые ученые придерживаются этой патриархальной модели, описывая сперматозоид как спортсмена, вместе с другими участвующего в забеге к яйцеклетке: только гамета-победитель войдет в яйцеклетку, а та, инертная, будет лениво ждать проникновения лучшего из них. Подобное ви́дение игнорирует реальность: сперматозоиды ведут себя эрратически, а яйцеклетка осуществляет селекцию.

(Цитата из «Эвменид» Эсхила приводится в перев. С. Апта. – Примеч. перев.)

65

Перев. Р. Галанина.

66

Исполнитель на авлосе влачил жалкое существование: если благодаря конкурсам ему не удавалось достигнуть положения звезды, его жизнь зависела от других. Например, в качестве вознаграждения музыканты, нанятые на церемонию жертвоприношения, традиционно получали часть жертвенного животного. Все общество с большим презрением относилось к их профессии, несправедливо считая ее позорной, находящейся на низшей ступени общества, вроде гладиатора во времена Римской империи, средневекового жонглера, актера или актрисы в XIX веке, дорожного рабочего в XX веке или мусорщика в XXI веке. В этих случаях подобную неудачу объясняют отсутствием достоинств. В Афинах доходили до того, что утверждали, будто, пока музыкант играет на авлосе, вместе с дыханием вылетает его разум.

67

В Древнем мире рабство было связано со случайной, а не с необходимой реальностью. Угроза рабства являлась всеобщей, касалась всего мира и сопутствовала конфликтам между городами. Во время войны прежде всего боялись смерти, затем ран и, наконец, обращения в рабство вследствие пленения. Человек оставался свободным или становился рабом по воле обстоятельств. Каждый понимал, что он не раб от природы и только невезение однажды делает из него раба. Такие мысли побуждали не оспаривать рабство, а лишь опасаться.

Например, в Афинах никто не строил теорий относительно присутствия в городе множества рабов. Отношение к рабству не нуждалось в оправдании – не требовалось ни цепляться за богов, ни ссылаться на природу. Сила рабства проявлялась в количестве рабов и бестрепетно подразумевала, что в основе его лежит насилие.

А вот Аристотель задумывался над его законностью. Полагая, что силы достаточно, дабы навязывать свою волю другим, он испытывал угрызения совести. Его замешательство, критический ум и размышления привели к тому, что он разработал чудовищную теорию, которая веками будет служить матрицей любой рабовладельческой идеи, включая завоевание Америки и торговлю людьми в Африке. Аристотель отверг произвол силы и, чтобы аргументировать рабство, на котором зиждились афинская экономика и могущество, нашел ему естественное оправдание. Некоторые двуногие полностью лишены способности мыслить, а значит, предназначены к подчинению, тогда как другие, более разумные, – к властвованию. Есть существа высшие и низшие. Среди людей существует иерархия, созданная не ими и не историей, но самой природой. Рабовладельческое общество просто почитает биологическую шкалу. «Одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно, и справедливо». Действительно, если человек рожден, чтобы смиряться, какое счастье и какое преимущество – подчиняться!

Как в подобной обстановке оправдать предоставление свободы? Как объяснить расширение или сокращение афинского электората? Об этом философ не задумался. Озабоченный целесообразностью, Аристотель деполитизировал рабовладельческий строй и, обозначив его как естественный, вырвал его из истории. К сожалению, после него эта эссенциалистская парадигма просуществовала многие тысячелетия… Вот куда порой заводят угрызения совести философа: к худшему!

(Фрагмент из «Политики» Аристотеля цитируется в перев. Н. Скворцова. – Примеч. перев.)

68

Он же Санторини.

69

Как пишет Платон в диалоге «Федон», последними словами Сократа были: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте» (перев. С. Маркиша); обычно такую жертву приносили в благодарность за выздоровление. – Примеч. перев.

70

В те времена мастурбация не порождала ни религиозного запрета, ни медицинского осуждения, как случилось позже. Того, кто к этому прибегал, просто жалели, что ему приходится довольствоваться столь малым. Считалось, что он обладает более низким положением в том, что должна представлять собой жизнь гражданина. И желали ему не оставаться одиноким всю жизнь.

71

Несколькими годами ранее Сократ одержал верх над своими обвинителями: его бронзовая статуя встречала посетителей афинского квартала Керамик, сократический диалог стал жанром на всем Средиземноморье и был прославлен Платоном, который сочинял все свои философские трактаты, давая слово Сократу, а также десятками других литераторов того времени, так что можно насчитать не менее трехсот текстов, где Сократ выведен на сцену.

Почему кончина Сократа стала столь значимой как для того столетия, так и для последующих поколений? Прежде всего, смирившись с наказанием, Сократ выделился из всех софистов, этих торговцев красноречием, не почитавших героизм достоинством и ставивших на первое место частную жизнь. Кроме того, кончина Сократа знаменовала рождение философии: Сократ был согласен принять преждевременную смерть во имя продуманной концепции, гласившей, что цена жизни зависит от ее ценностей. И наконец, себе самому вопреки он сделался зерцалом интеллектуала – жертвы режима. Разумеется, он, всегда ставивший решение города выше собственных интересов или даже истины, ни к чему подобному не стремился – и, однако же, результат таков. Платон и сменившие его философы остерегались политического поля, кое-кто из них – демократии, а остальные – власти вообще.

Что до смерти Сократа, то она стала литературным топосом, общим местом, так что я задаюсь вопросом, не отсутствовало ли в тот день само условие sine qua non – «то, без чего нельзя», – потребное для ее достоверного описания… Не забудем про Ксенофонта и Платона: один отсутствовал тогда в Афинах, другой слег больным, и, однако, из всех учеников первые заметные свидетельства о смерти Сократа оставили именно эти двое. Впоследствии, с течением веков, образ Сократа – человека, который за всю жизнь ничего не написал, – продолжал в изобилии вдохновлять и порождать комментарии.

Так, был Сократ христианский, иллюстрация к раннему христианству, добровольный мученик, который, подобно Иисусу, сражался против старой и ложной веры и несправедливой власти. Дошло даже до того, что его почитали образцом «естественного христианства» – христианства до Иисуса, затронувшего добродетельных язычников, которым не посчастливилось родиться до Откровения.

В эпоху Ренессанса был Сократ-гуманист, вышедший из возрожденного христианства. Марсилио Фичино, Эразм и Монтень видели в нем мудреца, наставника, естественного философа и гражданина – то есть объект для размышления.

В XVIII столетии был Сократ эпохи Просвещения – человек критического склада, личность, которая мыслит по-своему, без оглядки на любые суеверия. Он воплощал разум против фанатизма, и его смерть, по мнению Кондорсе, «стала первым преступлением в войне между философией и суеверием». Короче говоря, Сократ превратился в мессию интеллектуалов-атеистов – в того, кому следовало подражать. Сократ, знамя свободы выражения в мире запретов, навел Вольтера и Дидро на мысль, что они оба суть французские Сократы, а в Германии его аналогами почитали Канта и Моисея Мендельсона.

В XXI веке Сократ перестает быть образцом, но по-прежнему вызывает вопросы. Ошибался ли он? Был ли прав? Вопреки его позиции законность не порождает справедливости. Не лучше ли восстать против чрезмерной или заблуждающейся власти? Разве нет у нас долга неповиновения? Соглашательскому образу Сократа противопоставляют теперь мятежные фигуры тех, кто противится нацизму в Германии, режиму Виши во Франции, установлению границ и экологической безответственности.

72

Мне кажется, политические теории представляют собой разный отклик на одну и ту же реальность: кризис. Слово «застой» (по-гречески στάση/stasis) подразумевает понятие кризиса, конфликта и беспорядка. Выделяются две реакции на неминуемо пугающий кризис: устранить его или признать, что он сущностно значим. Платона кризисы, которые он наблюдал, вгоняли в острую тревогу. Ассамблея избрала Алкивиада стратегом, затем изгнала, приговорила к смертной казни и, наконец, переизбрала. Победоносных полководцев убили по решению ассамблеи после морского сражения при Аргинусских островах. Тридцать тиранов подстрекали бедных убивать богатых, а трибунал постановил умертвить Сократа. Хотя Платон питал отвращение к тирании, опыт подсказывал ему, что демократия порождает больше кризисов, нежели режим олигархического типа. Так что он стремился к созданию государства, преодолевающего кризисы, и в своих сочинениях набрасывал образ «республики», где каждый займет свое естественное место и будет выполнять биологически предназначенную ему роль. С этого момента, воодушевленная моделью улья, его философия учреждала тоталитаризм, который сдерживал общественную жизнь и уничтожал всякую антагонистическую борьбу.

По мнению других мыслителей, общественная жизнь содержит в себе структурный конфликт в силу того факта, что мы живем в обществе. Таким образом, политика становится искусством управления конфликтами, а не их искоренения. Конфликты не устраняются – скорее интегрируются. И мало того что кризис считается благотворным – агонистическое искусство войны тоже надлежит сохранять.

Для первых, платоников, противоречия разъединяют, тогда как для вторых конфликт сплачивает. Демократия берет на себя риск постоянных сомнений и не пытается ни изменить человека, ни обуздать, а те, кто, подобно Платону, желает преодолеть конфликт как явление, погрязают в тоталитаризме. Лучше управление злом, нежели утопическое, насильственное его искоренение. Существуют такие формы мира, о которых мечтать опасно…

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Путь через века
Книга 4 «Свет счастья»

Часть первая. Розовоперстая Эос

1

Интермеццо

2

Интермеццо

Часть вторая. Солнце Олимпии

1

Интермеццо

2

Интермеццо

Часть третья. Пора затмений

1

Интермеццо

2

Интермеццо

Часть четвертая. Неоднозначный свет разума

1

Интермеццо

2

Благодарности

Сноски